Российский колокол № 7-8 2016

Слово редактора

Анастасия Лямина. Журналист, публицист, кандидат в члены Интернационального Союза писателей.

Наш вечный двигатель – читатель, наш верный друг – писатель и поэт

Рада приветствовать авторов и читателей очередного, последнего в уходящем году, номера литературного журнала «Российский колокол», 7-8 выпуск.

Для каждого из нас год был по своему разнообразным: кому-то он запомнился яркими событиями и творческим взлетом, кого-то баловал белыми полосами в жизни и работе. Но, а мы, в свою очередь, на протяжении этого года продолжали знакомить вас с талантливыми писателями современности. Авторы, с которыми вы всегда встречаетесь в нашем издании, это не только люди знаменитые, как говорят – «из первых рядов современной литературы», но и только набирающие литературный вес писатели, творчество которых из номера в номер находит свое достойное место на страницах журнала.

Вот уже 20 лет «Российский колокол» являет собой своеобразную выставку достижений литературы современности.

В новом выпуске мы представляем вашему вниманию высококачественную художественную литературу, объединив произведения рубриками, что дает возможность выбрать по вкусу и верно сориентироваться в наиболее интересных для вас публикациях в каждой отдельно взятой рубрике. Раздел «Русское зарубежье» объединило творчество писателей-эмигрантов, живущих в Соединенных Штатах Америки, современные прозаики и поэты делятся своими произведениями в разделах «Современная проза» и «Современная поэзия», «Голоса провинции» представляют творческий состав писателей из Астрахани, а в рубрике «Рецензии» вы найдете обзор последних новинок из серии «Современники и классики». И да, чуть не забыла! В журнале «РК» мы публикуем не только признанных мастеров, но и творчество молодых писателей, которых критика давно окрестила «будущим русской литературы». Их пьесы, новеллы, сказки и стихи вы также найдете в разделах свежего выпуска журнала «Российский колокол».

Приятного чтения.

Современная поэзия

Евгений В. Харитоновъ

Харитонов Евгений Викторович (лит. псевдоним: Евгений В. Харитоновъ; 09.12.1969, Москва), московский поэт, музыкант, историк литературы и кино, куратор литературных и музыкальных проектов.

Печатается с 1984 года. Окончил филфак и аспирантуру МПГУ (бывш. МГПИ им. В.И. Ленина). Работал в периодике, в школе, редактором в издательствах, в 1999-2011 гг. – зав. отделом критики журнала «Если»; в 2008-2010 гг. – главный соредактор журнала «Знание – сила: Фантастика»; в 2011-2013 гг. – старший научный сотрудник Российской книжной палаты. В настоящее время – руководитель литературных программ Российской государственной библиотеки для молодежи, руководитель литературного салона «Современники-XXI». Куратор фестиваля литературного и художественного авангарда «Лапа Азора», главный редактор литературного журнала «Другое полушарие». Автор 10 поэтических книг и 15 историко-литературных изданий, многочисленных публикаций в России и за рубежом. Член ИСП, Союза писателей России, Русского ПЕН-клуба и Союза литераторов РФ.

Авторский сайт: http://academia-f.blogspot.ru/

Две стороны медали

«Как невозможно быть…»

Как невозможно быть

как невозможно вне быть

невозможно как-то

вне политики возможно

быть

нельзя

10.07.2016 г. Переделкино

«Корпоративная интеллигенция…»

Корпоративная интеллигенция

Любовь к революциям

Представь,

что ты палач…

Поплачь.

Смысловая фонетика

(Неточные палиндромы)

Дару раб рад

не рад лишь раб рабу.

Рад ад

и Рада аду рада

Так и жили

Падали, падали

В ножки всякой падали

«В принципе…»

В принципе

оно конечно:

Ленин

Сталин

но

с другой стороны

так уж получилось

Утопия для людей

Сбежать

на самый дальний,

забытый самый,

стороной

обходимый всеми

кораблями всеми –

остров

и создать

новую цивилизацию с нуля.

Махонькую, немноголюдную,

чтоб кислорода было побольше,

а точек зрения поменьше.

Я назову это место

Утопией Для Людей.

Пистолетик

В «Детском мире»

в детство впал:

невоздержимо

захотелось купить

пластмассовый

пистолетик из тех

что стреляются водой

я хотел такой

в детстве

но они были жутким

дефицитом

теперь я счастлив –

и у меня есть

пис

толетик

стреляющий водой

есть у меня свой

личный пистолетик

писто

летик

peace

peace!

сто

сто!

лет

лет!

лети

лети!

лети!!

к…

иду

стреляю в прохожих

мокрый террорист

из-за меня

не умирают люди

+30° в тени

Первое тасманийское стихотворение

Вода отражает глаза

вода ласкает глаза

вода забирает глаза

вода делает тебя

морем

вода стекает в оду

в оде спит вода

вода перетекает в камень

вода засыпает и

просыпается Жуковским

ода засыпает уши

уши засыпает щебень

оглушенных гласных

гласных без гласа немых

ода засыпает и

просыпается

водой

вода говорит не бывает много

ода говорит не бывает много

Державин говорит не бывает и

выпивает воду и

выливает воду в оду

оду в воду выливает

до самого песка

и камень съедает воду

после

камень падает вверх

и под него

втекает вода

которой не

бывает много

Державин с Жуковским выпивают

тасманийский закат

каменное небо непрочно.

Из стихо к Ирине

1. Доверие

Любви

не учимся красть

учимся красться

друг

к другу

осторожно

проверять

доверять

как

друг другу

на цып

на цып-цып-цып

на цыпочках

я да ты

ты да я

да мы

друг

к другу

по кругу

наис –

косо –

к

2. «Выкрасить…»

Выкрасить

потолок в черный

и засеять звездами

не мыть

не скоблить

не белить

звезды этого не терпят

тебя любить

под звездным небом

хрущевки

3. «Она…»

она

белокожа без белья

была бела

как чистый лист как страх

как первый грех

как соул Simply Red

и без белья без «нет» без бед

на теле как

младенец только

дикарка как клеопатра как

в ночь последней любви

белокожа без белья

белобебель я

смотрел на нее и любил

и смотрел

и любил

и смотрел

как она

«Подозрительно легко…»

Подозрительно легко

дышат чужие птицы

убедительно, веско

держат русские цепи

дыши! молчи! люби!

Леся Яровова

Леся Яровова (Яровова Елена Сергеевна) родилась в 1973 году в городе Ростове-на-Дону, где и проживает по сей день. Училась на психологическом факультете, закончила юридический. Писать стихи начала в 2007 году, после рождения детей-погодков, дочери и сына. С 2012 года пишет фантастическую прозу.

Кто-то способен выть,

Кто-то, быть может, рад боли,

Кто-то готов убить,

А я остаюсь собою.

Зелёный трамвайчик

В этом замке нет окон. Зачем? Здесь они не нужны. Нет запретов и правил. Нет пошлости определений. Здесь осколки погасшей печальной луны Вальс танцуют под музыку звездных знамений. Здесь нет места слезам. Да и радость, увы, не в чести. Она здесь ни к чему, мы оставим ее у порога. Сюда ходит разбитый зеленый трамвайчик… Прости, Ты не знаешь случайно, как выйти на эту дорогу?

Ведьма

Скажи, ну чем пленил мою больную душу

Твой огнеликий бог, что горд и нелюдим?

Зачем который год, обеты все нарушив,

Иду вслед за тобой, мой милый паладин?

Невидна, неслышна, по краешку дороги

Под чей-то сиплый вой ступаю, холодна,

Живая лишь мечтой унять свои тревоги.

Ласкает нежно тень погасшая луна.

Мой милый паладин, страшусь тебе присниться.

Готова пожалеть, ослепшая, о том,

Что мне суровый бог опустошил глазницы,

Лизнув их языка раздвоенным клинком.

Дети Гекаты

Слишком много родительской крови

Влилось в наши гибкие вены.

Мы – роботы отчею волей,

Мы – псы на охране вселенной.

Слишком много сказок и красок

Втерто в наши незрячие очи.

Мы – наездники огненной стаи,

Мы – вертлявые прихвостни ночи.

Слишком многое нам очевидно,

Ешё большее мы позабыли.

Мы – дети Гекаты. Нам проще.

Мы воем на вашей могиле.

«Вы летали вдвоём до рассвета…»

Вы летали вдвоём до рассвета

В полусонном медлительном небе,

Хохотали, как малые дети,

И прохожий завидовал: «Мне бы!»

Вы швыряли вниз песни и крики,

Стоя рядом на призрачном мостике,

Разноцветные плавили блики,

Пририсовывали звукам хвостики.

А с утра на прокуренной кухне

Слушал ты, как она рассуждала,

Что «Огни Эльма» снова потухли,

Ариадна ладони разжала,

И проходит наш мир, как ветрянка.

Демиург утомлённый в печали:

Ваш «Голландец» – консервная банка,

Наш Летучий корабль – на причале…»

Рифмоплёт

Неврастеник, поэт и истерик,

Прокаженный, не знающий меры,

Отказавшись от власти и денег,

Снова грезит в объятьях химеры.

Он не плачет от света и боли –

Он, слова оживляя, рифмует

Водопад вожделеемой воли

С ветром, что в голове его дует.

«Остывший микрофон, остывшие ладони…»

Остывший микрофон, остывшие ладони…

Да что ж мы о тоске? Поговорим о том,

Как сладко бьет в виски весенний ветер томный,

Как будоражит кровь зарытое в пески

Заката моего бездумное свеченье.

Распластан новый день поверхностью доски.

Здесь будет все для нас – занозы и томленье,

Прохладный поцелуй, страданье, вдохновенье,

Стремленье нежное, зажатое в тиски…

Да что ж мы о тоске? Куда нам без тоски…

Старый корабел

Простите, я очень стар, господин –

Плохо хожу и не слышат уши.

Да, он остался только один,

Но в этот корабль я вкладывал душу.

Он легок, изящны нос и корма,

Фигура Паллады в простой рубашке.

Красива? Позировала жена,

Да не дожила повидать, бедняжка.

Смотрите, обширен и сух его трюм –

Обогатитесь на ввозе перца.

Да, господин мой, и душу, и ум

Я вкладывал в это корыто. И сердце.

Когда-то, красуясь, ловил он ветра

В просоленный парус, тертый, бывалый,

Который, признаться, уж сгнил дотла.

Но я еще помню, что он был алый.

«Замолчу и на стол деревянный…»

(Геннадию)

Замолчу и на стол деревянный

Лягу с колом-усмешкой в груди.

Не рыдай надо мной,

Гость нежданный.

Поцелуй меня, и уходи.

Выпей водки на старом перроне,

Злое горе не тронь, не буди,

Сядь к окну в горьком

Стылом вагоне,

Песню спой мою, и уходи.

Колет время век тонкие ставни,

С колоколенки вечность гудит.

Это наше прощенье.

Прощанье.

Вспомни голос мой. И уходи.

Чайка

Разве может быть чайка такой одинокой?

Так стоять сиротливо с нахохленным боком

И ловить блики звезд в синей лужице рядом?

Провожать облака замороженным взглядом?

Разве твари крикливой, веселой, пернатой

Не дана неба синяя теплая вата,

Тяжесть солнца и ветра живого прохлада,

Крыльев песня и радости лёта отрава?

Крылья

Заберите мечты и пророчества,

Встречи, слезы, победы, волнения,

Яркость неба, печаль одиночества,

В дар примите моё вдохновение.

К ним возьмите дороги подлунные,

Все равно в них одно невезение,

Ну, а я свои очи безумные

Утоплю в черной чаше терпения.

Доживу, не боясь и не сетуя,

Не прося ни любви, ни улыбок,

Не танцуя с туманом и не храня

В глаз озерах пленительных рыбок.

На потеху забвенью-проказнику

Вы оставьте пустым надмогилье,

Помяните ни плачем, ни праздником.

А вот крылья… Не трогайте крылья!

Детектив

Как водится, все исподволь начинается –

Скажем, со скрипа ветвистой акации.

Дальше сюжет, не спеша, развивается

На фоне сверхсенсорной субдепривации.

Героя – пожившего, жизнью помятого,

Случайно попавшего под подозрение,

Берет в оборот суета еле внятная,

Детекто-романная, с продолжением.

Сюжета сплетение, тайна ужасная –

Жертва – маньяк, он убийца прохожих,

Подруга его, как лисица, опасная,

Дама, прекрасная рожей и кожей.

Герой бьется с грузом подделок и фальши,

Вдрызг впечатляется рыжей стервозой,

Влюбляется, мается… «Что будет дальше?» –

Читатель кричит. Дальше – смерти угроза

Позорной, на стуле, искрящем, воняющем

Болью, озоном, страхом и криками.

И вот наш герой наконец просыпается,

Вступает в борьбу с роковыми уликами,

Находит своё нерушимое алиби,

Ловит убийцу, маньяка жестокого,

Сажает в машину стервозную кралю и

Уносится вдаль к горизонту глубокому,

Чтоб вновь возникнуть от скрипа древесного,

К жизни рожденного новым читателем

Книги, наполненной верой в чудесное,

Очкастым написанной горе-мечтателем.

На пляже

Серьезная девочка в плащике синем

Шагает по берегу вдоль прибоя.

Кепочка сбилась набок красиво,

Под козырьком плещется голубое.

Бабушка в шарфике в желтую клетку

Неподалеку судачит с соседкой,

Жестикулируя чашечкой чая,

Девочку будто бы не замечая.

Ветром уносит возгласы птичьи,

Плащик уж мокрый до неприличья,

Море свинцовое, крабики рыщут,

А девочка ходит и все что-то ищет.

Отодвигает «капусту морскую»

И замирает. Нашла! Вот такую!

Ракушку гладкую, с перламутром,

Цвета июньского теплого утра!

Девочка прячет находку в кармане –

Не потеряет! Это же – маме! –

Несется стремглав к желто-клетчатой бабушке,

Цепляется ножкой за вычурный камушек,

Падает… Кривит лицо недовольно…

Маленьким можно реветь, если больно.

Он и она

Он по жизни был деепричастием,

Она – сущностью отречения.

У них было присутствие счастья

При отсутствии приключения.

Она зрила в очах его бога,

Впрочем, как и в любых глазах,

Он сутулился зябко, убого

Заносился на тормозах.

За заносчивость эту жалкую

Она, не сомневаясь, прощала,

Встреч их редких, случайных подарков

Ожидала. Безумно скучала.

Все закончилось тривиально,

Так и не соизволив начаться

В том затертом году нереальном,

Когда было им по восемнадцать.

Танцорка

Под взглядом фрейлин замерла в мгновений борозде,

Решилась. Разворот, прыжок и пируэт в воде.

Прозрачный кринолин, корсет, восторг, слеза, канкан,

Поклон, улыбка, фуэте, аллегро, гонорар, стакан.

Проспоренный заклад, провал, подвал, глаза пусты,

сердечный твист, попытка, ночь, облава, бег, кусты.

Сеть шрамов по лицу, косяк, нездешняя тоска

И восхищения волна – лишь горсточка песка.

Звезда

Вчера на утренней заре

На покрывало

Листвы, опавшей в ноябре,

Звезда упала:

Лучами впуталась в туман,

Перевернулась

И провалилась, как в карман,

В объятья улиц.

Поднял прохожий.

«Бирюза?

Товар, пустышка? Бесконечность?»

Глядит в усталые глаза

Потерянная кем-то вечность…

Цена победы

В истоках ли, на гребне ль бытия

победу одержавший вдруг прознает,

что никому не ведома цена,

заплаченная за свершенья духа.

И человеческие существа

так просто камушки швыряют

в живот, открытый всем ветрам,

ухмылкой щеря рот до уха.

И вот выбрасывает стяг

белее снега победивший,

и ждет, зажмуривши глаза,

признанья, как последний нищий…

Современная проза

Дмитрий Лазарев

Лазарев Дмитрий Владимирович родился в Свердловске 30 мая 1976 года. Получил высшее техническое образование (механико-машиностроительный факультет УПИ). С 1999 по февраль 2007 года работал инженером-конструктором на Уральском оптико-механическом заводе. После этого сменил еще пару мест работы по той же технической стезе. Тягу к фантастике испытывает с детства. К фантастике самых разных жанров – от юмористической до литературы ужасов. Некоторое предпочтение отдает фэнтези и мистике. Писать сам пытался еще в старших классах школы, но всерьез занимается этим только с 2003 года. Его романы, в основном, относящиеся к жанру «городской фэнтези», публиковались в издательстве «Альфа-книга». Рассказы и повести разных жанров появлялись в журналах и различных сборниках. Последнее время печатается в издательстве «АСТ».

Вальс с тенью (рассказ)

Опять все тот же сон…

Скалы Семь Братьев, которые он посещал прошедшей весной. Дикая красота, хмурое, нависшее, кажется, почти над самыми вершинами небо и свирепый, не по-майски холодный ветер. Арсений Болотников лезет наверх. Две трети высоты можно преодолеть без особого труда, но вот верхняя треть – это уже задачка для скалолаза. Снаряжения Арсений с собой не взял – он уверен в себе: недаром был лучшим в лазании на скорость в соревнованиях на первенство УПИ. Но недавний дождь добавляет к процессу приличную дозу адреналина – камни довольно скользкие. Скалолазы – не адреналиновые наркоманы и по-глупому жизнью не рискуют, но сегодня Арсений отбросил свои обычные правила: настроение у него отвратительное, а лазание без страховки позволяет справляться с такой напастью эффективнее чего бы то ни было еще. До вершины самой высокой скалы гряды остаются считанные метры, когда из-под ноги выворачивается коварный камень. Пальцы отчаянно пытаются уцепиться, но скала слишком скользкая… 70 метров – короткий полет, но Арсений просыпается за мгновение до удара о камни.

Уфф! Снова… Сколько можно? Он хорошо помнит тот поход на Семь Братьев. Все обошлось без эксцессов. Так почему подсознание снова и снова прокручивает перед ним во сне эту печальную альтернативную версию?

Болотников трясет головой, словно собака после купания, и смотрит на электронные часы. 6:30. Рановато, конечно, хотя… Ладно, надо вставать – много работы. Наскоро сделав зарядку, он садится за комп. Тот не выключен со вчерашнего дня. Мда, рассеянность… Надо быть внимательнее! Арсений тянется к мыши и останавливается в самый последний момент. Что-то он забыл… Ну, конечно! Танец! Распорядок нарушать нельзя, иначе все полетит к черту.

Арсений касается пальцем сенсорного экрана смартфона и запускает плеер. Вальсы. Mecano «Hijo de la Luna», его любимая мелодия, под которую он так бы хотел потанцевать с ней. Аня… Аня Кречетова, такая далекая, а иногда, благодаря сети, столь близкая… и недоступная. Они, фрэнды со стажем в «ВКонтакте» и в «Фейсбуке», всего раз виделись в реале, больше года назад, там, у нее, в далекой Рязани… Столько всего хотелось сказать, а нельзя. Она несвободна… И непонятно, как Аня относится к нему, Арсению. Друзья? Да, конечно! Что-то большее? Не факт. Объясниться случая не было – все время присутствовал кто-то третий. Целомудренные объятия на прощание, приглашение «Приезжай еще» с ее стороны и ответное «И ты ко мне» с его. Вот и все. Дальше только сеть, «лайки» под записями, комменты под фотографиями, а иногда личные сообщения…

Она занимается танцами, Арсений узнал это по общению в сети. Он и сам стал ходить на курсы вальса, дабы, если что, соответствовать. Занимался с индивидуальным тренером. Бедная девушка Катя! Намучилась она с ним, косолапым, пока научила, с грехом пополам, вальсировать. С тех пор индивидуальные тренировки, чтобы не потерять квалификацию, в своей квартире. Один, с задернутыми шторами, чтобы никто не видел. А партнерши нет, вернее, она виртуальная. Вальс с тенью. В качестве оной выступает ее образ. Ани.

Мелодия играет. Привычные движения… раз-два-три, раз-два-три. Вперед, пауза, назад, пауза, поворот, снова вперед… Кружение… Левая рука словно ощущает ее пальцы, правая – ее спину, а плечо – ее ладонь… Раз-два-три, раз-два-три. Снова кружение, «квадрат», встречные шаги, поменяться местами… Поднять руку, и тень Ани делает красивый пируэт вокруг Арсения, чтобы снова прийти в его объятия… Мелодия длится и длится, почти пять минут. Кружение, кружение… осторожно, тут не бальный зал в Зимнем дворце, а комната в 15 квадратных метров. Так что шаги поменьше, на мебель не натыкаемся, не натыкаемся… Раз-два-три, раз-два-три. Рука в сторону, она делает пируэт вправо, затем перехват, быстрое вращение и то же самое влево… В процессе Арсений уже почти чувствует восхитительный запах ее волос…И тут волшебство заканчивается, мелодия умолкает.

Все. Пока хватит. Вечером повторить. Этим он и живет. А еще виртуальным общением. И работой, конечно. Кстати, пора за нее браться – скоро уже дедлайн по этому переводу. И страшно хочется зайти сейчас в соцсети, чтобы проверить, не ответила ли она что-нибудь на его вчерашние комментарии и сообщения… Да нет, он вчера засиделся за полночь, и ничего не было, а сейчас там, в Рязани, еще слишком рано. Она, поди, и проснуться не успела. Ничего, он потерпит. Посмотрит потом. А сейчас – работать! Арсений открывает pdf файл с оригиналом и Ворд с переводом, погружается в процесс…

* * *

Вот и вечер. За окном темнеет. Надо же, он и не заметил, как прошло время. Слишком погрузился в работу. Есть не хочется. Совсем. Обедал… наверное. В памяти этот момент как-то не отложился, равно как и другие бытовые или же физиологические нюансы. Запоминается главное – работа, а еще те моменты, когда он танцует или общается с Аней по сети. Остальное – неважно. В конце концов, жизнь – это не сумма часов твоего пребывания на Земле, а только те из них, что запоминаются.

А поработал он сегодня изрядно: перевод семимильными шагами движется к финишу. Теперь же – заслуженный бонус: открыть «ВКонтакте» и поговорить с ней – она наверняка в сети. Только сначала танец. Обязательно. Почему? Потому что ритуал, и отклоняться от него – табу!

Привычный алгоритм выбора мелодии на смартфоне, и звучит Mecano. Их песня. Точнее, она могла бы стать их песней, если бы… Хм, вечное «если бы». Она далеко от него – через полстраны, и у нее кто-то есть. Более чем достаточно препятствий для счастья. Но все же, мечтать ему никто не запретит.

Арсений плывет по волнам любимой мелодии и двигается в такт… Раз-два-три, раз-два-три. Знакомые до мелочей шаги и повороты, движения рук, разворот плеч и осанка – все, как учила его Катя. С тех пор он так и не сподобился станцевать вальс с какой-нибудь другой партнершей. Катя – это Катя. Она тренер, а потому не в счет. Но этот танец – для Ани и только для нее. И если не удастся станцевать его с нею, что же, будет танцевать с ее тенью. Никто не видит, никто не знает, иначе бы сочли его помешанным. Сумасшедший переводчик-затворник, в одиночку кружащийся по комнате в туре вальса.

Но вот и все – мелодия в очередной раз умолкает, и ничто больше не мешает Арсению поговорить с Аней… Он садится за комп и щелкает мышью, запуская браузер. Вот она, «ВКонтакте», ввести пароль… Только надо точно и акцентированно по клавишам попадать, а то клавиатура дохлая совсем – буквы в сообщениях часто пропускаются. Надо бы новую купить (все-таки, рабочий инструмент), но нет денег. Сначала надо получить гонорар за перевод. И потом это ж надо идти в магазин, в большой и шумный мир, от которого сразу начинает раскалываться голова… Как-нибудь потом – работает же пока и ладно.

Итак, сначала проверить ответы на его комменты. Только один и довольно нейтральный. Остальные проигнорировала. А сообщения? Нет ответов. Черт! За что она так с ним? Обиделась на что-то? Или намекает, что внимание Арсения слишком назойливо, и она от него устала? Или что тот, кто рядом с ней, ревнует, и она, от греха подальше, решила «завязать»? Это плохо, печально… Ужасно, если честно. Арсений уже нуждается в ней, как в наркотике. Читать ее непосредственные и веселые рассуждения обо всем, изобилующие скобочками и смайликами, видеть ее фотографии, где она лучезарно улыбается, а глаза ее сияют радостью. Этакое солнышко в его мрачной жизни, которая без этой девушки утратит значительную часть смысла. Он перестанет писать ей, комментировать фотографии, затаив дыхание ждать ответов… А к чему навязываться, если тебе ясно дают понять, что ты не нужен и не интересен?

Вот сейчас только проверит, в сети ли она, а если да, напишет еще одно сообщение. Последнее. И если уж на него она не ответит, то все. Уже окончательно. Хватит страдать!

Так, она в сети, хорошо… Арсений печатает медленно, тщательно нажимая на каждую клавишу: «Аня, привет! Как дела?». А теперь свернуть страничку и отойти куда-нибудь. Чаю выпить что ли, хоть и не хочется, с книжкой полежать, только бы не смотреть на эту жестоко-неизменную страницу диалогов соцсети, на которой его безответное сообщение кажется безнадежным криком в пустоту. И ведь каждая секунда, когда ничего не происходит, словно ножом по сердцу!

Курсор, повинуясь его руке, ползет в правый верхний угол, чтобы свернуть окно браузера, как вдруг внизу высвечивается: «Анна печатает вам сообщение». Ох! Сердце рушится куда-то в пропасть, а затем снова взмывает в небо. Неужели же наконец?! Только что она пишет? Может, холодное «Прощай, не пиши мне больше! Нам лучше перестать общаться!» Да хоть бы и так! Все лучше, чем мучительная тишина и неизвестность.

«Арсений, привет! Давно хотела тебе написать, но все не получалось. А ты-то куда пропал? Я даже беспокоиться начала».

Пропал? То есть как? Только вчера, вроде, писал и фотки комментировал… Арсений проверяет дату своего последнего сообщения, и ему вдруг становится холодно: три дня назад! Что за ерунда?! Куда время девается?! И что у него с памятью? Нет, надо точно к врачу обратиться. И он это сделает, как только добьет перевод.

«Прости. Тоже замотался, видимо. Работы много», – печатает он.

«Как я тебя понимаю! Это затягивает – работа, домашние дела… И не вырвешься никуда».

«А надо вырываться! Хоть иногда! Это очень важно, иначе ты просто утонешь в рутине!»

«Да я понимаю…»

«Когда у тебя уже просвет появится? Ты все обещаешь приехать. Очень хочу увидеться!»

«А я-то как хочу! Только далеко не все от меня зависит. У нас сейчас просто завал на работе: часть сотрудников в отпусках, и на меня их работу перевалили (((».

«Ты ведь знаешь, кто везет, на том и едут. Может, пора уже начать брыкаться?»

«Я и брыкаюсь, только, кажется, слишком вяло))). Впрочем, знаешь, тут может одно дело наклюнуться… Я не хотела бы заранее говорить, чтобы не сглазить. Но, на всякий случай, держи за меня кулаки».

Это сообщение она сопровождает подмигивающим смайлом.

«Само собой! Удачи тебе!)))»

Короткая пауза…

«Слушай, тут ко мне пришли. Завтра спишемся, ладно? Не пропадай!»

«Не пропаду. До связи! Хорошего вечера!)»

«И тебе)»

Вот и весь разговор. Как же мало! Ведь так долго молчала, и всего несколько фраз… Но даже и от них все равно становится теплее. Хотя он все равно постоянно мерзнет. А еще ее намек… На что? Что там может наклюнуться? Вот бы… Впрочем, нет. Не стоит пока раскатывать губу. Будем просто держать кулаки, чтобы у нее все получилось.

Завтра… Он никому не позволит украсть у себя завтрашний день, как были украдены три предыдущих! И памяти своей тоже, пусть она последнее время и начинает шутить с ним самым скверным образом. Но не завтра! Завтра он будет в форме, обязательно! Хотя бы затем, чтобы сказать то, что давно должно быть произнесено: «Я тебя люблю!» Три коротких слова, которые, казалось бы, так легко произнести… Легко и, в то же время невыразимо трудно, так как они – словно мост между двумя статусами отношений. Исходный – «просто друзья», с их веселой и непринужденной болтовней с хохмами, подколками и кучей смайлов. Новый… тут есть два варианта. Первый, оптимистичный – это пара, настоящая, не только с поцелуями, цветами, свиданиями и романтическими беседами, но и с ответственностью, разговорами о будущем, а в частности – о сокращении расстояния между ними. До нуля. Лично он готов бросить все и уехать из Екатеринбурга к ней, в Рязань. Да ему-то много ли бросать? Переводить Арсений может откуда угодно. Друзей, благодаря нелюдимому характеру, у него почти нет. Родители умерли. Осталась только сестра, замужняя, вся в своей семье, порой месяцами не вспоминающая о брате. Вот и все. А вот Аня… у нее там вся жизнь: друзья, родители, работа… А еще тот, благодаря кому она «несвободна». Сможет ли Арсений жить с ней там, где он будет чужим? Непросто сделать выбор. И выбор этот становится еще тяжелее из-за большой вероятности второго варианта – не пара, но уже и не друзья. Это, если Аня испугается его признания и не захочет больше иметь с ним дело. Такой вариант Арсений уже продумывал…

Что хуже? Рискнуть и потерять то общение, которое есть сейчас, или продолжать терзаться неизвестностью и быть в плену своей призрачной мечты? Но нынешнее состояние – это стагнация. А жизнь – это дорога, которую, как известно, осилит лишь идущий. Кто знает, что там, за следующим поворотом? Может быть, провал, потеря, а быть может, и счастье. Но этого никогда не узнаешь, если не сделаешь шаг. Арсений же хочет жить и жить счастливо. А сейчас… живет ли он или только существует, переминается с ноги на ногу перед поворотом, скованный страхом потери малого? Хороший вопрос! Что же, завтра Арсений даст на него ответ.

Да, решение принято. Он скажет Ане все, и будь что будет! По крайней мере, ему уже не в чем будет себя упрекнуть. Лучше уж сожалеть о сделанном, чем о несделанном. Только бы память опять не подвела! Лучше подстраховаться.

Арсений Болотников склоняется над лежащим на тумбочке смартфоном и в очередной раз находит нужный музыкальный файл. По комнате вновь разносится мелодия Mecano, а в объятиях Арсения возникает почти реальная Аня…

* * *

Все традиционно – по устоявшемуся распорядку. Привычный ночной кошмар про падение со скалы, пробуждение в последний момент, зарядка, утренний вальс с тенью, и только потом, наконец-то, можно запустить заветную соцсеть.

Невыразимое облегчение охватывает Арсения, когда его тревожный взгляд находит возле своего последнего сообщения Ане пометку «вчера». Облегчение и ликование. Сработало! Значит, нет очередного провала, и обещанный ею разговор состоится. Но это вечером, а сейчас – перевод. Арсений одновременно и любит его, и ненавидит. Работа, которая дает ему возможность существовать, и, при этом, еще достаточно интересна. Но сколько же она отнимает времени и душевных сил, которые можно было бы потратить на… что? А чем он, в самом деле, сейчас занимается, кроме как работает и сохнет по Ане? Ну, танцует еще, но это тоже можно отнести к категории «сохнет по Ане». Все остальное ускользает, скрадываемое изменчивой памятью, провалы в которой становятся все чаще и длительнее, а тревожат все больше. А если, не дай Бог, после сегодняшнего разговора исчезнет из его жизни Аня… что тогда? С чем он останется? Нет, нельзя, чтобы вся жизнь была сосредоточена вокруг одного полюса, одного центра притяжения. Вопрос выживания. С другой стороны, нужна ли ему будет такая жизнь, без Ани?

Нет, он должен держаться, быть сильным. Он же мужчина, в конце-то концов! И женщин, главным образом, привлекает в мужчинах именно сила. Не обязательно физическая, но обязательно внутренняя. Гордость, стойкость, мужество, надежность, обязательность. И Ане нужен не влюбленный щенок, а тот, кто способен завоевать ее, увезти ото всех на своей могучей спине и защитить, если понадобится. Да, любовь нужна ей, но Аня должна понимать, что кроме нее в его жизни есть и другое… Только тогда в их отношениях (если они, конечно, продолжатся) будет взаимное уважение и равноправие.

А значит, вот он – второй полюс его мира. Его работа, переводы. То единственное, что он приносит в этот мир, и что оправдывает его пребывание в нем. Любовь любовью, но если она останется безответной, не приведет к семье и появлению детей, то это – лишь бесполезный выброс эмоциональной энергии в пустоту. А вот дело его жизни не канет в Лету безо всякого толка, уж в этом можно быть уверенным! То, что он делает, нужно людям, а раз так, имеет ли он право пренебрегать этим? Нет, нет и нет!

И вот снова открыты Ворд и Акробат, а сознание Болотникова погружается в хитросплетения английской грамматики, чужие сравнения и метафоры, красочные фразы, понятные лишь носителям языка, да таким посвященным, как он, знающим его в совершенстве. Тоже своеобразная магия. Его труд дает книге крылья, которые могут перенести ее через границы и языковые барьеры, дать ей миллионы читателей на огромных пространствах от Балтики до Японского моря, обогатив и их, в свою очередь, тем, что в ней содержится. Арсений старался браться лишь за стоящие книги, которые реально позволяли ему ощутить важность своего труда. Конечно, попадался и заказной мусор, работу с которым оправдывали только приличные суммы, пополнявшие банковский счет, но эта была не такова. Каждая ее страница стоила затраченного времени и усилий. И погружаясь в нее, Арсений временно забывал обо всем на свете. Даже об Ане.

Работа приближается к концу. От этого одновременно и радостно, и, почему-то, тревожно. Но разбираться в собственных эмоциях сейчас недосуг. Программа на остаток дня жесткая: работа, ритуал и решающий разговор с Аней.

* * *

«Аня, привет!»

«Привет! Как твои дела?»

«Да у меня все нормально – пашу, как проклятый. Хочу на следующей неделе заслать перевод в издательство».

«То есть, закончишь?)»

«Надеюсь, да».

«Очень хорошо)))»

«Ты так за меня рада, или есть какие-то особые причины?»

«И то, и другое. Хорошо, что ты развяжешься с этой работой, получишь деньги и возможность устроить себе маленькие каникулы». Это послание заканчивается смайлом, улыбающимся до ушей.

«Давай уже, колись – заинтриговала!»

«Тут такое дело – у нас командировка нарисовалась в ваши края.)) На пятницу, субботу и воскресенье. Работать будем в пятницу весь день, а в субботу и воскресенье – только до обеда. Дни будут свободные, понимаешь?)))»

У Арсения буквально обрывается сердце. Господи, неужели он не спит? Неужели все взаправду?!

«Да это же просто замечательно! (смайл – большой палец вверх) Значит, я тебя, наконец, увижу?)))»

«А я тебя)))»

«Слушай, я тебе такую культурную программу организую! У нас, конечно, не Москва и не Питер, но тоже есть, что посмотреть!»

«Давай-давай, постарайся! (подмигивающий смайл)»

«Когда тебя встречать?»

«Встречать меня не надо. Мы делегацией целой приедем, и нас будет кому встретить. Отвезут сначала в гостиницу, а потом на работу. Когда отстреляемся, я тебе кину СМС, а потом приеду. Возьму такси. Только адрес свой дай».

«Белореченская 16, квартира 42. Это третий подъезд, третий этаж».

«Отлично! Значит, в пятницу вечером будь дома!»

«Да куда я денусь? После такого-то анонса?)»

«Только знаешь, эти дни я могу появляться в сети нерегулярно – дел будет много перед поездкой. В общем, если что, не теряй. Сможешь, зато, спокойно поработать, не отвлекаясь (подмигивающий смайл)»

«Понял. Жаль, конечно… Буду ждать».

«В пятницу вечером и в выходные наговоримся, не переживай!»

«Хорошо)»

«Ладно, мне тут пора бежать. Пока-пока)»

«Счастливо!»

* * *

Музыка тихо сходит на нет. Можно возвращаться к компьютеру и зайти в «ВКонтакте». Вдруг ему повезет, и ее «нерегулярно» упадет именно на сегодняшний вечер? А нет – сядет еще работать. Сделал он сегодня много, но и остается еще прилично. Арсений вздыхает: опять длительный провал – больше двух дней. Этак можно к пятнице и перевод не успеть закончить. Непорядок! Понадобится – будет и ночами работать…

Надо же! Повезло – она в сети!

«Аня, привет! Как дела?»

«Привет. Ты куда пропал? Я вчера и позавчера в сеть заходила – тебя не было».

Куда-куда… Арсений мрачнеет и немного колеблется, прежде чем ответить:

«Прости, у меня с интернетом проблемы были. У провайдера из-за сильной грозы аппаратура вырубилась. Чинили долго».

Не любит он ей врать, но сейчас-то какая альтернатива? Рассказать Ане о провалах? Не вариант! Испугается еще, чего доброго, и встречаться с ним передумает. Нет уж, только не сейчас! А когда пройдут выходные, и она уедет, тогда он точно обратится к врачу. Честное слово!

«Надо же, как неудачно…»

«У тебя что-то случилось, Аня?»

«Случилось…»

«Со здоровьем что-то? Или с поездкой?»

«Да нет, с этим все нормально. Тут другое… Я тебе говорила про Сергея?»

«Упоминала».

Арсений мрачнеет еще больше. Вот уж о ком он сейчас меньше всего хотел бы слушать. Особенно от нее. Его счастливый соперник. Тот, кто сейчас рядом с ней. Тот, из-за кого он до сих пор медлит с признанием. Во время прошлого разговора, того, что состоялся накануне его последнего большого провала, он хотел сказать ей все. Но ее новость просто ошеломила его и поломала все планы. «Пусть приедет, – решил он тогда. – Такие вещи лучше говорить, глядя в глаза». И назначил в качестве дня «Д» и часа «Ч» вечер пятницы. Все логично, вроде бы – что может случиться за неделю? Но не было ли это очередное промедление роковой ошибкой?

«Так что с Сергеем?»

«Все плохо. Мы расстались».

«Это… из-за меня?»

«Нет, что ты! То есть… частично. В общем, я сама запуталась. Хотела с тобой еще позавчера поговорить, но гроза ваша так некстати…Если честно, все к тому шло. Мы часто ссорились последнее время. А эта поездка стала только последней каплей. Когда он о ней узнал, хотел полететь со мной. А я сказала «не надо». Вот он и взбеленился. Понимаешь, он ревнивый и в дружбу между мужчиной и женщиной не верит. Я устала ему доказывать, что между мной и тобой ничего нет… Но тут… Ну, зачем он нам там, в Екатеринбурге? Не то чтобы мне надоело его общество, просто… Черт! Сама даже не знаю, как сказать. Понимаешь, я просто хотела пообщаться с тобой. Нормально, на позитиве, без напрягов, как это у меня только с тобой получается. Два с небольшим дня. Разве это так много?»

«Совсем немного».

«Вот. А он навоображал себе всякого и психанул ((((. Таких гадостей мне наговорил! (смайл с печально опущенными уголками рта). Сказал, что больше не верит мне. Ну, а я ему в сердцах:

«Катись тогда!» А он: «С удовольствием! А ты вали в свой Екатеринбург! Чтоб твой самолет брякнулся!» И дверью хлопнул. Представляешь?» «Вот сволочь!»

«Еще какая! Слышать о нем не хочу больше!» «Очень тебя понимаю. Ему бы за такое морду набить!» «Точно! И посильнее! Поверить не могу, что так долго встречалась с этим уродом! Ну ладно, не сходимся мы, не получается ничего, но почему нельзя расстаться как нормальные люди?! Почему такое на меня выливать? Чем я заслужила? (плачущий смайл)».

«Аня не плачь! Не трать свои нервы на этого подонка! Много чести! Вот приедешь в Екатеринбург, и мы с тобой замечательно проведем время! Веришь?»

«Верю.) С тобой мне всегда весело.)) Ты такой хороший!)» «Вот. Постараюсь соответствовать.) А он… да пусть хоть там удавится! Забудь о нем!»

«Уже забыла. Я лучше о тебе буду думать, ты не против?))» «Я был бы просто счастлив.))))»

* * *

Пятница. День клонится к вечеру. Арсений лихорадочно добивает последние страницы перевода. Ночные бдения все-таки сыграли свою роль – он успевает. Совсем не спит последние дни, но организм пока держится. Ничего – отоспится потом. А если не спать, вероятность провала минимальна. Как ни странно, спать не хочется. Перед глазами пестреют строчки английского текста. Ему очень важно закончить эту работу до звонка Ани. Когда она придет, его ничто не должно от нее отвлекать. Это будет только их вечер. Поэтому он торопится, правда, при этом не забывая о качестве. Переводить Болотников умеет и любит, а работает всегда на совесть, даже когда речь идет о «мусоре», за который он берется исключительно ради денег. Обычно близость завершения очередной работы приводит его в приподнятое настроение, но сегодня все иначе. И дело не только в приезде Ани, который стягивает на себя все положительные эмоции. Нет, тут что-то еще, связанное непосредственно с этой книгой, непонятное чувство тревоги, почти страха. Иррациональное и оттого еще более противное. И откуда, спрашивается, что берется?

Сегодня работается механически, без огонька. Но это ничего, это бывает. Арсений – профессионал и способен давать результат независимо от настроения. Переводчику тоже бывает нужно вдохновение, особенно если он трудится над художественным текстом. Но приходит оно далеко не всегда, и настоящие матерые волки этого дела умеют обходиться без него. Так и Арсений сегодня. Через «не хочу» и «не могу», на морально-волевых, периодически нетерпеливо косясь на молчащий смартфон. Ну где же, где заветная СМС-ка? Одна утром уже пришла – о том, что долетела Аня успешно. Теперь близится время второй, и чем дальше, тем больше его беспокоит ее отсутствие. Тревога нарастает по экспоненте, страх накатывает из глубины существа, и ему лишь огромным усилием удается концентрировать мысли на работе. Ее надо закончить. Сейчас. Но если ее закончить, то… Дальше Арсений свои мысли не пускает, иначе просто не сможет продолжать. «Делай, что должно, и будь, что будет!» Хороший девиз, но как же иногда трудно ему следовать!

Еще… еще фразу, две, абзац… Длинный путь кажется короче, если разбить его на небольшие участки. А тут уже и дистанция, вроде, не марафонская, но каждый ее метр, выраженный в эквиваленте печатных слов, дается невероятно тяжело. Мозг работает почти на автомате. Заточенная под ремесло Арсения высококлассная лингво-машина, в работу которой иногда подпускается толика творчества. Но не сегодня. Сегодня только так, академически. Четко, правильно, но сухо. Просто по-другому не получается. И хорошо еще, что получается хоть так. Хорошо, что нет провала, не дает сбоев память, что удается пока справляться с накатывающим страхом…

Бренчит колокольчик. В первый момент это кажется галлюцинацией, но потом доходит: СМС-ка! Такой сигнал настроен на сообщения в смартфоне Арсения. С какой-то болезненной радостью он кидается к тумбочке. Сосредоточившись, касается сенсорного экрана в нужной точке…

«Привет! Заканчиваем. Буду примерно через полчаса. Жди))»

«С нетерпением», – набирает он, с трудом попадая в нужные буквы и захлебываясь от восторженного предвкушения, которое ненадолго даже отгоняет страх.

«Кстати, – проносится в голове у Болотникова. – Полчаса осталось. Полчаса на одну страницу. Успею. Правда без танца… Хотя, какого черта?! Кому нужен вальс с тенью, когда оригинал практически на пороге?!»

Арсений быстро возвращается к компьютеру и, пользуясь отступлением страха, лихорадочно продолжает работать. Последней странице везет: переводчика посещает вдохновение, и текст получается красивым. Может быть, даже лучше, чем оригинальный, английский. Это компенсация за некоторую бесцветность страниц предыдущих. Вперед, вперед, к завершению! Вот они – последние строки! С наслаждением, к которому, однако, примешивается немалая доля возвращающегося страха, Арсений печатает слово «КОНЕЦ» и несколько секунд, не веря, смотрит на экран компьютера. Затем сохраняет файл. Неужели все?

И в этот момент звучит дверной звонок. Аня! Болотников на подгибающихся ногах идет к двери. Вот оно! То, чего он так долго ждал, о чем мечтал каждую ночь, перед тем, как смежить веки и провалиться в объятия очередного кошмара про собственную смерть. Эта встреча и эта девушка постоянно грезились ему, и сейчас, наконец, он ее увидит! Арсений на ходу поправляет волосы и одежду. Последнюю, конечно, можно было бы и погладить, но что возьмешь с холостяка? Поздно спохватился. Но, в принципе, ничего страшного – выглядит он более-менее. Аня, поди, тоже не в вечернем платье с работы явится.

Дверь, замок. Рука Арсения тянется к запорам. Она дрожит, перед глазами все расплывается и слабость… Нет! Только не сейчас! Пальцы ощущают холод ручки замка. Щелчок, еще один и… Хлынувшая потоком тьма стирает для Арсения реальность, и он проваливается в небытие…

* * *

Аня Кречетова стояла у двери, только что надавив кнопку звонка, и сама удивлялась своему волнению. Как перед первым свиданием в самом деле! Это же Арсений – ее добрый друг, с которым она всегда чувствовала себя спокойно и раскованно как раз потому, что в их отношениях не было никакого романтического подтекста. Правда, временами ее посещала мысль, что с его стороны все не столь однозначно, но девушка всегда гнала ее от себя. Они же просто прикалывались, общаясь друг с другом, и все их этакие фразочки, подколки, двусмысленности, чуть-чуть флирта – четко отмеренная доза, учитывая, что Аня была несвободна, – просто дружеская трепотня. Так она всегда себя уговаривала, и сама находила собственную аргументацию железной и чрезвычайно убедительной. Но сейчас, когда ее собственный статус вдруг резко поменялся, она уже ни в чем не была уверена. И в собственных желаниях в том числе. Хочет ли она, к примеру, чтобы верным объяснением слов Арсения в их сетевых беседах оказались не приколы, а его к ней чувства? Желает ли она верить, что их объятия там, в Рязани, когда они прощались на вокзале, со стороны Арсения были более чем дружескими, и будь они там одни, он бы, возможно, даже решился на поцелуй? И почему сейчас она переминается в нетерпении, ожидая, когда он откроет, и прикидывает как его обнимет?

Наконец раздался щелчок замка, второй, но дверь не открылась.

– Арсений, это я, – произнесла она, упираясь ладонью в дверь, и та неожиданно распахнулась.

В небольшой сумрачной прихожей было пусто.

– Арсений? – она сделала шаг через порог, вглядываясь в полумрак. – Ты что, решил в прятки поиграть?

Никакого ответа.

– Арсений, если ты задумал меня напугать, то уверяю тебя, это совсем не смешная шутка!

Опять тишина. Что за черт? По спине Ани пробежала нервная дрожь. Что-то не так. Сколько раз она видела в ужастиках, когда герой или героиня в подобных моментах совались, куда не просят, и для них это заканчивалось самым печальным образом! В лучшем случае, они находили труп хозяина квартиры… Брр! Что за чушь?! Тут не кино, в конце концов! И все же, первым ее побуждением было выбежать на лестницу и захлопнуть за собой дверь, но Аня с ним справилась. Левой рукой почти вслепую она нашарила на стене выключатель и щелкнула им. В первый момент яркий свет ослепил ее, и она даже рукой прикрылась.

Пусто и тихо. И пыль на тумбочке у зеркала. Толстый слой. Конечно, мужчины, особенно холостяки, в большинстве своем, – редкостные неряхи, но не настолько же! Эта пыль вызывала у Ани ощущение заброшенности квартиры. Но этого просто не могло быть! Кто-то же открыл ей дверь – она явственно слышала, как щелкнул замок! Девушке стало страшно.

– Арсений? – звук собственного голоса прибавил ей смелости, и она двинулась вглубь квартиры.

Кухня. Пусто. Ванная. Пусто. Комната. Единственная. Тоже с открытой дверью. Он или там, или… Резко вдохнув, и не давая себе шанса передумать, девушка шагнула в комнату. И тут пусто. Та же нетронутая пыль на мебели, словно хозяин тут месяцами не появлялся. Вот только в диссонанс с этой версией вступал светящийся экран монитора. На нем какой-то текст, открытый в ворде. Аня пробежала его глазами вплоть до слова «КОНЕЦ» внизу страницы. Его работа, перевод? Он таки закончил его? Щелкнув по иконке «акробата» в панели задач, она вызвала на экран окно pdf файла на английском языке. Да, перевод. Полное ощущение, что Арсений буквально только что встал из-за компьютера. Но тогда откуда эта нетронутая пыль? Даже если ты патологически ненавидишь уборку, если ты ходишь по квартире, берешься за предметы, передвигаешь их, следы все равно должны оставаться. А тут ощущение, что из всех вещей хозяин прикасался только к компьютеру…

Стоп, а только ли? Смартфон, лежавший на тумбочке у кровати. Она ведь буквально только что отправила Арсению СМС-ку, и он на нее ответил! Ну-ка, ну-ка! Девушка взяла в руки смартфон. Верно – на экране пыли нет. Им точно недавно пользовались. Коснувшись экрана пальцем, Аня увидела меню. Так, сообщения, отправленные… Вот оно – то, что она прочитала полчаса назад! «С нетерпением». Вот! Это Арсений его послал! Тогда куда он делся, черт возьми?!

И тут за спиной раздался удивленный и гневный женский голос:

– Эй! Кто вы такая и что тут делаете?!

* * *

В коридоре стояла блондинка лет тридцати пяти. В руках она сжимала миниатюрный электрошокер, а решительное выражение лица говорило о том, что, в случае чего, она пустит его в ход, не задумываясь.

Пауза затянулась.

– Мне повторить вопрос или сразу звонить в полицию? – глаза блондинки просто искры метали.

Оправившись от первого испуга и смущения, Аня решила, что нападение – лучшая защита, и с вызовом осведомилась.

– А вы кто такая? Это же не ваша квартира!

– Моего брата. Последний раз спрашиваю, кто вы, и какого черта тут забыли?!

– Я подруга Арсения. Мы с ним по сети переписывались. Меня зовут Аня. Я в Рязани живу. Может, он обо мне упоминал…

Блондинка отрицательно мотнула головой.

– Это не объясняет вашего тут присутствия!

– Он меня в гости приглашал. И вот я, наконец, смогла приехать.

– Долго ехали? Когда приглашал?

– Он давно меня звал. Но мы с ним постоянно «в контакте» беседовали, и сегодня даже СМС-ками обменивались…

– Ложь!

– Что?

Лицо блондинки исказилось, губы дрожали, а на глазах даже слезы выступили.

– Я не знаю, кто ты, – резко сменила обращение она, – и откуда знаешь моего брата, но сейчас ты нагло врешь!

– Да это правда! – возмутилась Аня. – Вы в его телефоне посмотрите!

– Не буду я ничего смотреть! То, о чем ты сейчас говоришь, – чушь собачья! Сегодня тело Арсения нашли в скалах Семь Братьев. Оно провалилось в расщелину, и поэтому на него наткнулись только сейчас. В морге сказали, что, судя по состоянию тела, он мертв уже не меньше трех месяцев, и поэтому… Эй! Что с тобой такое?!

Последнего Аня уже не слышала. Ее колени подкосились, и она рухнула на пол в глубоком обмороке.

* * *

Рязань. Три недели спустя.

– Конечно, я осталась на похороны. Не могла же я не проводить Арсения в последний путь, – завершала свой рассказ Аня. Предательская влага снова выступила на ее глазах. – Он был так одинок! Родители умерли, а родная сестра с ним месяцами даже по телефону не разговаривала! Как так можно?! Ни друзей, никого! Человек исчез, а его три месяца никто не хватился! Безумие какое-то! У него, похоже, была только я… Хотя у него ли… Я уж и сама не знаю, с кем общалась последние месяцы…

– Послушайте меня, Анна, – мягко заговорила сидевшая напротив девушки женщина лет пятидесяти, – и постарайтесь понять и поверить, отринув скептицизм. Я занимаюсь подобными вещами уже более двадцати лет, и кое-что в этом понимаю. Вы столкнулись с неупокоенным духом вашего друга. Такое случается, когда молодые гибнут не своей смертью. Убийство или несчастный случай, как было с Арсением. У них, как правило, остается на земле некоторое незаконченное дело, не дающее им уйти в мир иной. Хорошо, что его незаконченным делом были не вы, иначе эта история могла для вас закончиться куда хуже. Да, он любил вас и хотел быть с вами, но держало его на этом свете что-то другое…

– Книга! – воскликнула Аня. – Он книгу переводил. Закончил, видимо, буквально перед моим приходом.

– Скорее всего, вы правы. Он не осознавал, что мертв, и продолжал свою работу, одновременно желая и боясь ее завершения, словно предчувствуя, что оно окончательно разорвет его связь с этим миром.

– Откуда вы знаете?

– Опыт, Анна. Я умею общаться с теми, кто еще не ушел туда, за грань. Вам очень повезло, что он успел завершить свой труд до вашего прихода…Условие неупокоенности исчезло, и мир иной властно позвал его. Арсений еще сумел открыть вам дверь, но дальше… он не смог противиться этому зову. Кто знает, что случилось бы с вами, войди вы в квартиру раньше, чем он исчез?

– Но как?! Как мог призрак открывать дверь, нажимать на кнопки компьютерной клавиатуры, набирать сообщения и текст своего перевода?! Он же бесплотный!

– Тут все несколько сложнее. Духи – существа энергетические, и сильные эмоции дают им возможность воздействовать на материальные предметы. В случае Арсения, очевидно, источником сильных эмоций выступали вы, а якорем – его работа. Постоянное общение с вами придавало ему сил, и он смог закончить то, что не успел при жизни. Благодаря вам. Так что, вы оказали ему большую услугу – помогли упокоиться.

– Вы говорите, Арсений ушел. Почему же он продолжает мне сниться?

– Возможно, остаточные явления вашей с ним связи, возникшей на энергетическом уровне… – Женщина бросила на Аню острый взгляд. – Ну, а кроме этого, осмелюсь предположить, что не только он был в вас влюблен, но и вы испытывали к нему аналогичные чувства, пусть даже не отдавая себе в этом отчета.

– Я не… – импульсивно начала, было, возражать девушка, но потом осеклась и потупилась. – Не знаю. Возможно. Это плохо?

– С человеческой точки зрения – нет. Но в подобных случаях это может стать источником проблем.

– Каких?

– Видите ли, Анна, наши чувства к ушедшим за грань подобны кинжалу с двумя лезвиями. Они ранят нас, нам больно и плохо, но то же самое из-за нашей скорби испытывают и ушедшие. Как бы сильно мы ни любили, звать их обратно – последнее дело!

Аня задохнулась:

– А разве оттуда… можно вернуться?

Женщина помолчала, а потом нехотя проронила:

– Такие случаи весьма редки, но иногда подобное происходит. И поверьте мне, ничем хорошим для призвавшего такое приглашение не кончается. Дело в том, что оттуда возвращается уже совсем не тот, кого вы знали и любили. Переход через грань меняет его и не в лучшую сторону. Стираются человеческие понятия о добре и зле, жизни и смерти. Да, любить вас он будет по-прежнему… Хотя, нет – сильнее. Точнее – испытывать болезненную страсть. Это как быть предметом вожделения безумца. Любовь мертвых к живым… она несколько эгоистичного свойства. Ревнивая и жестокая. Вернувшийся из-за грани дух будет стремиться оградить предмет своей страсти от всего его окружения, а потом и от самой жизни. Ему в нашем мире не слишком комфортно, но он никуда не уйдет, покуда жив призвавший, ибо теперь уже этот человек становится его якорем, и разорвать связь между ними практически невозможно. И когда он уйдет снова, то заберет с собой и призвавшего.

Аня была слегка шокирована услышанным.

– Но… есть же обряды изгнания духов.

– Мистики начитались? – усмехнулась оккультистка. – Или насмотрелись голливудских фильмов? Так вот, к вашему сведению, из десяти обрядов экзорцизма успешным бывает лишь один. Печальная статистика, но, к сожалению, верная. В остальных случаях все заканчивается смертью. Либо человека-якоря, либо изгоняющего, а иногда и обоих. Нет уж, до этого лучше не доводить!

– Я понимаю…

– Очень на это надеюсь, – испытующий взгляд оккультистки словно рентгеном просвечивал, – как и на то, что в вашей истории там, в Екатеринбурге, была поставлена точка.

* * *

Закрыв за собой дверь своей квартиры, Аня обессиленно прислонилась к ней изнутри. В этом месяце у нее все с самого начала наперекосяк! После той безобразной сцены, что устроил ей Сергей на прощание, она думала, что хуже уже быть не может. Но жестоко ошиблась. Боже, как она устала! Аня не привыкла ощущать себя такой изнуренной и апатичной. Ее, всегда энергичную и жизнерадостную, этот чудовищный август просто высосал досуха.

Что ж так дышать-то трудно? Духотища! Она прошла в комнату и распахнула балконную дверь. Ветер в Рязани сегодня был весьма бодрящий, особенно для августа. Обычно Аня, натура теплолюбивая, такой не жаловала, но на сей раз он был даже кстати. Пусть выдует и унесет прочь из ее жизни все беды и несчастья последнего месяца! Нет, ну какая же, все-таки, жестокая ирония судьбы! Почему, когда Аня только осознала, как ей нужен Арсений, он был уже три месяца мертв?!

Ладно, об этом лучше не думать, а то действительно можно накликать беду. Еще одну. А с нее уже хватит. Она попрощалась с Арсением там, в Екатеринбурге. А теперь надо попрощаться с ним в своей душе.

Внезапно заиграла музыка. Точнее, песня. Сперва Аня не поняла, откуда она доносится, но потом сообразила – из-за распахнутой балконной двери. Девушка невольно улыбнулась: а музыка-то красивая и, более того, в ритме вальса! Сами собой пришли воспоминания о периоде, когда она осваивала этот танец. И песня эта там тоже звучала. Только Аня никак не могла вспомнить, как она называется, и кто поет. Зато условный рефлекс сработал: ей захотелось танцевать.

От желания до реализации – один шаг. Она встала в исходную позицию: правая рука в сторону, ладонь утонула в кисти невидимого партнера, а левая – на его плече. Пусть этим партнером будет Арсений. В первый и последний раз. Пусть им не суждено было станцевать друг с другом в реале, она подарит ему этот танец посмертно, на прощание. Перед глазами девушки встало его лицо, такое, каким она его запомнила при встрече в Рязани год назад. Вальс с тенью.

И… раз-два-три, раз-два-три… Вперед, пауза, назад, пауза, поворот, снова вперед… Кружение… Правая рука словно ощущает его пальцы, левая – его плечо, а лопатка – его ладонь… Раз-два-три, раз-два-три. Снова кружение, «квадрат», встречные шаги, поменяться местами… Поднять руку и сделать красивый пируэт, чтобы снова прийти в его объятия…

В этот миг в памяти возникло, наконец, название этой песни (она, кажется, играла в фильме про Гарри Поттера): Mecano «Hijo de la Luna». И почему-то ей стало холодно, причем вовсе не от дующего в балконную дверь ветра.

Юрий Лунин

Лунин Юрий Игоревич. Родился в 1984 году в г. Партизанске (Приморский край). Первая публикация состоялась в 2007 году в сборнике «Facultet: новая литература нового поколения». Лауреат литературного конкурса «Facultet» (2009, 2010 гг.). Лауреат российско-итальянской литературной премии для молодых авторов «Радуга» (2012 г.). В 2014 году вошел в лонг-лист премии «Дебют» в номинации «Малая проза». Публиковался в журналах «Волга», «Наш современник», «Лиterraтура». Живет в Ногинском районе Московской области. Работает таксистом в г. Ногинске, а также редактором в звуковом журнале для слепых «Диалог». Женат, трое детей.

Под звёздами

Моему дорогому другу Сергею Чегре

1

В субботу днём заехал Олег. Обедать отказался.

– Правильно, – сказал отец, закинул в рот кусочек вкусной маминой стряпни и пошутил в своём стиле: – Все, кто кушают, говорят, помирают.

Мама взглянула на него с лёгким, не осуждающим вздохом. Поспрашивала Олега о детях, о невестке. И с детьми, и с Оксаной всё было в порядке.

– Как там Михайло? – спросил Олег о том, для чего и приехал.

В разговоре с родственниками он привык в шутку называть младшего брата этим внушительным именем, которое, по его мнению, меньше всего подходило настоящему Мише. Он не изменил своей привычке даже теперь, зная обо всём, что не так давно случилось с братом; может быть, он думал таким образом подбодрить родителей, показать им, что ничего не изменилось.

Мама вручила ему поднос с едой.

– Вот. Отнесёшь ему, заодно и поговорите.

– Привет, братик, – появился Олег с подносом в комнате, которая когда-то была их общей, потом принадлежала одному Мише, потом долго пустовала, а теперь вроде как снова стала Мишиной.

Ему привычно бросилась в глаза Мишина грамота за победу в районном забеге среди учащихся шестых классов. Время смело со стены десятки других грамот, вымпелов, плакатов, рисунков, журнальных вырезок, но этот клееный-переклеенный, похожий на древнеегипетский папирус документ оно почему-то пощадило.

В нескольких местах грамота была запачкана бледно-коричневыми пятнами. Олегу хорошо было известно, что это за пятна.

Во время одной из ссор, причины которой никто теперь не помнил, он сдёрнул эту грамоту со стены и изорвал её в клочья на глазах у Миши. Миша бросился на брата с кулаками. Олег догадывался, что это может случится, но он был старше на пять лет и не сомневался, что легко справится с шестиклашкой. Он рассчитывал поймать Мишину руку, заломить её так, чтоб Миша согнулся пополам и оказался носом у самого пола, и держать его в этом унизительном положении, пока тот не попросит прощения и пощады. Но ярость, которую он увидел в глазах «мелкого», на секунду парализовала его, и этой секунды как раз хватило, чтоб Миша подпрыгнул и достал его кулаком в челюсть. Удар вышел на удивление крепкий, Олег взбесился сам, замахал сильными кулаками во все стороны и удачно попал «мелкому» в нос. Настала тишина. Было слышно, как кровь капает на ковёр и обрывки грамоты. Олег надеялся, что этим всё кончится, и уже готов был предложить Мише платок. Но Миша утёр нос кулаком и расписанный собственной кровью, как индеец, полетел на Олега с удесятерённым, последним остервенением. Он издавал сквозь зубы полурёв-полуплач, который, наверное, был бы очень смешным, если бы не был в то же время таким страшным. В его глазах читалось одно: убить врага любой ценой.

Слава Богу, отец был дома. Он вбежал в комнату, кое-как отодрал младшего от старшего и всыпал, несмотря на очевидную Мишину кровопотерю, обоим, пообещав, что всыплет сильнее, если такое повторится.

Братья разбрелись по углам комнаты. Миша положил на стол альбомный лист и стал приклеивать на него окровавленные обрывки, восстанавливая грамоту.

– Сейчас ты склеишь, а я возьму и снова порву, – не удержался Олег. Он почему-то чувствовал себя проигравшим и не хотел признавать поражение.

Не прерывая своего занятия и даже не повернувшись к брату, Миша спокойно отвечал:

– А ночью, когда ты будешь спать, я возьму на кухне нож, приду и зарежу тебя.

Услышав последние слова, Олег настолько растерялся, что невольно пошёл на шаг, унизительный для него как для старшего.

– Хочешь, – сказал он, – чтобы я пошёл и рассказал отцу, что ты сейчас сказал?

Миша продолжал клеить, иногда шмыгая распухшим носом.

– Иди. Но я тебе сказал: тронешь грамоту – зарежу.

Олег только и смог, что хмыкнуть, но это не избавило его от чувства поражения.

Отреставрировав грамоту, «мелкий» щедро обмазал её сзади «Моментом» и намертво приклеил к обоям…

Сейчас тридцатилетний Миша лежал под этой самой грамотой на неразложенном диване, одетый в клетчатую байковую рубашку и накрытый до пояса клетчатым одеялом. Услышав Олегов голос, он опустил на колени книжку «Маленький принц», и Олег увидел его лицо.

Олег не видел брата с полгода, если не больше. А до этого не видел ещё с полгода. А до этого ещё, и ещё. И каждый раз он обнаруживал его в каком-то новом облике. Это касалось и внешности, и манеры поведения. То Миша был тощим, как заключённый концлагеря, и злым на язык; то представал пополневшим, румяным, стыдливым, как девушка, и во всём соглашался с собеседником; то он напоминал пьющего лесника своей окладистой бородой, усами, за которыми не видно было рта, и немытыми волосами до плеч; то искоренял на голове и на лице всю растительность, не исключая бровей и ресниц. Олег неизменно удивлялся этим перевоплощениям, но никогда не пробовал дознаться, с чем они связаны. Он вообще редко говорил с Мишей по душам и считал, что проявляет таким образом уважение к его личной жизни. По большому счёту, он действительно уважал эту жизнь.

Миша и на этот раз был новым. Но, видимо, время пошло на какой-то более крупный виток, и Олег заметил нечто новое уже в самой этой новизне: в ней не было привычных признаков метания из края в край; это была какая-то неестественная для Миши середина, среднее арифметическое всех прежних Миш. Волосы ни короткие, ни длинные, слегка вздыбленные на затылке от постоянного Мишиного лежания, но в целом создающие впечатление опрятной шапки. Густые, но не запущенные усы. Бородка, явно облагороженная отцовским триммером. Не толстый, но и не худой. Глаза не бросают вызова, но и не теплятся приветом; они смотрят устало и тускло, и тени под ними – нехорошие, с желтизной.

Олег поставил поднос на стол и сел на табурет около брата.

– Как тебе? – шутливо кивнул он на Экзюпери, не сомневаясь, что брат читает эту книгу не впервые.

Миша откинул одеяло, сел и потёр основаниями ладоней глаза. Олег увидел на его ногах шерстяные носки – ещё один странный сюрприз.

– Тоска лютая, – сказал Миша. – Как я это в детстве читал? – И, подумав, сам ответил на свой вопрос: – Вот так и читал…

– А зачем тогда перечитываешь? – поинтересовался брат.

– Да… – Миша как-то искусственно зевнул. – Мои все книги на съёмной хате остались. А тут… Ильфа и Петрова уже три раза прогнал. Конан Дойла с Жюль Верном, «Мушкетёров» со всеми прилагаемыми «годами спустя». Не Драйзера же теперь штудировать – двенадцатитомник. А шелестеть чем-нибудь нужно. Вот и приходится…

Братья помолчали.

– Нормально ты выглядишь, – сказал Олег таким тоном, будто все вокруг утверждали, что Миша выглядит плохо.

Миша помял шею под затылком, два раза с лёгким хрустом качнул головой от плеча к плечу.

– Как тут ещё будешь выглядеть? Матушка и кормит на убой, и укутывает, как пупсика, и таблетку подносит по будильнику. Хорошо ещё, до туалета разрешает самому доходить.

– Ясно, – сказал Олег и, выдержав паузу, спросил: – Хреново было?

– А ты как думаешь? – не сразу ответил Миша. – Приятного мало.

– Страшно?

Брат снова подумал.

– Страшно», в данном случае, не совсем подходящее слово. Там как-то не до страха уже. Барахтаешься просто непонятно где, ни хрена не понимаешь, а когда удаётся вынырнуть на секунду, то только и думаешь: скорей бы уж куда-нибудь – туда или сюда.

– Понятно. Что теперь делать собираешься?

– А хрен его знает. Пока вот так.

Олег от нечего делать взял книжку. Она была раскрыта на изображении планеты алкоголика. Олег положил книжку на место.

– С выпивоном, с куревом – всё? На веки вечные?

– Сказали, что да.

– Грустно?

Вместо ответа Миша едва заметно махнул рукой. Он взял с пола литровую банку с водой, отпил из неё немного и поставил на место. Потом посмотрел на свою подушку, стукнул по ней по-старчески пару раз, медленно оторвал от пола ноги и перенёс их на диван, одновременно уронив на подушку голову; затем натянул на себя одеяло и повернулся на бок, лицом к брату, подложив под щёку ладонь.

– Ты извини. Что-то я в последнее время частенько стал подмерзать. Ты лучше о себе что-нибудь расскажи. У меня новости сам видишь какие.

– Да что о себе… – сказал Олег. – Вот через месяц снова поеду на звёзды глазеть. Как это ты говорил? Телескопами меряться.

Миша едва заметно хмыкнул.

– Куда на этот раз? Опять в Португалию? Или теперь в какую-нибудь Гватемалу?

– Нет, – ответил Олег бодро. – Ты знаешь, на этот раз всего лишь под Рязань.

– Никак и над родиной зажглись приличные светила? – спросил Миша, и лицо его на мгновение осветила хорошая, юношески чистая улыбка. Олег вообще заметил, что на фоне общего упадка в брате странным образом стало проглядывать что-то детское, давно забытое.

– Да, нет, – сказал Олег, – светила везде одни и те же. Просто зашуганные все какие-то стали. Порют горячку насчёт инфляции, опасаются лишних расходов. Короче, решили на этот раз без фанатизма, поближе к дому.

– Какие предусмотрительные. Звёздное, значит, небо над головой…

– Да-да, и бухгалтер внутри нас, – закончил Олег Мишину шутку. Как собирался её закончить сам Миша, осталось неизвестным.

– Ты это… – замялся немного Олег. – Через месяц-то оклемаешься более-менее? А то поехали со мной, если хочешь. Грустно на тебя такого смотреть. Долбанутым ты мне больше нравился.

Миша долго глядел застывшим взглядом куда-то в Олегово колено, а потом обратил этот взгляд прямо на него. Олег знал и очень не любил этот взгляд. В этом взгляде Мишины глаза, казалось, переставали служить тем отображением человеческих мыслей и чувств, за которое их прозвали «зеркалом души», и становились просто белыми шарами, торчащими из своих углублений. Весь мир Олега – мир выверенный и прочный – пошатывался при взгляде этих безумных шаров. Всё привычное, само собой разумеющееся, являлось в их присутствии безнадёжно странным, и Олег бессознательно стремился поскорее прервать это наваждение.

– Эй, ты чего? – произнёс он те слова, которые и всегда произносил в таких случаях. Они всегда помогали, помогли и теперь.

– Прости, – будто проснулся Миша. – Я слушал тебя. Говоришь, через месяц? Посмотрим. Может, и съезжу. Правда. Если буду в форме… – Он вдруг помассировал сердце. – Слушай, ты там матушку позови. Что-то она на удивление долго таблетку не несёт.

Олег пошёл за мамой. Оказалось, таблетки лежали на подносе с едой.

2

– Ну ты как? – звонил Олег через месяц, в конце августа. – Способен составить компанию? Я про слёт, астрономический. Если ты, конечно, помнишь.

– Помню.

– В таком случае сообщаю порядок действий: выезжаем завтра – там ночуем – послезавтра возвращаемся.

– У меня денег ноль, – сказал Миша.

Видимо, Олег догадывался, что брат заговорит о деньгах.

– А-а, ну тогда ладно, – сказал он с деланным сочувствием. – Тогда оставайся дома, братишка. Всего хорошего, не болей.

– Пока, – сказал Миша, но остался на линии.

– Прекращай балаган, – произнёс Олег серьёзно. – Едешь, нет?

– Надо подумать.

– «Подумать» – это у тебя значит «нет». Ну, ладно. Думай…

Олег сообщил, когда и откуда будет отходить автобус, и братья попрощались.

Миша поднялся с дивана и направился к окну, чтобы покурить и обдумать предложение Олега, но тут он вспомнил, что не курит; он ещё довольно часто об этом забывал.

Пришлось стоять у окна просто так, без сигареты.

С высоты тринадцатого этажа открывалась довольно широкая диорама промышленной Москвы. Во всей этой диораме Миша не мог найти ни одного уголка, через который не прошла бы хоть однажды пьяная траектория его жизни. С каждым элементом пейзажа, – будь то здание, телефонная вышка, скопление зелени или пустырь, пригорок или овраг, – было связано какое-нибудь воспоминание. Более того, едва ли не каждый из этих элементов имел своё оригинальное название: благодаря Мише и его друзьям даже самые ничтожные клочки пространства удостаивались отдельных топонимов. Мишиных воспоминаний хватило бы на целую книгу, главы которой назывались бы этими топонимами: «Воронья теплотрасса», «Мармеладовский дворик», «Пенсионный пруд», «Готический детсад», «Бычья беседка» и так далее. На форзаце Миша обязательно поместил бы нарисованный от руки план местности… Хорошая бы вышла книга. Несколько раз он всерьёз собирался за неё сесть, но всегда отказывался от этой идеи, потому что в любом письменном увековечении ему виделось преступление против того мимолётного и вечно ускользающего, что составляло для него главную ценность жизни. Каждый раз, глядя из окна своей комнаты на этот пейзаж, он склонялся к тому, что самым честным и правильным поступком с его стороны будет просто выйти на улицу. Он блуждал по пейзажу глазами, как бы водя пальцем по карте, и останавливал взгляд на том месте, куда его в данную минуту влекло наиболее сильно. Чаще всего это был «Волшебный пятачок» – небольшая круглая поляна, год от года приносившая щедрые урожаи галлюциногенных грибов, которые Миша, впрочем, не любил. Издали она казалась гладкой, как бильярдное сукно, и каждый раз, выходя из дома и направляясь к ней, Миша с волнением ожидал, что она окажется такой же гладкой и вблизи. Но поляна оказывалась совсем другой: высокая трава, кочки, разноцветный мусор, насекомые. Миша мог выпить не одну бутылку вина, сидя на «Волшебном пятачке» и размышляя об этом чуде пространства и зрения.

Теперь, вспоминая о нём, он даже не мог выкурить сигарету.

– Надо что-то делать, – сказал он вслух. – Надо как-то жить.

3

Мама опустила и разгладила по Мишиным плечам вздыбленный воротник ветровки и легонько хлопнула Мишу обеими ладонями по груди.

– Я надеюсь, ты сам всё понимаешь… – сказала она вместо напутствия.

– Несомненно, – ответил Миша и поднял воротник.

– Сядешь в автобус – отзвонись, пожалуйста. Хотя… – она подумала и махнула рукой. – Не забивай себе голову, я лучше Олега попрошу. Ты всё-таки товарищ не очень надёжный.

– Но я же на верном пути, правильно? – сказал Миша и, чтобы не расстроить маму этими словами, поцеловал её.

Он вышел из дома и пошёл к метро.

После больницы ему уже доводилось бывать на улице. Мама неотступно следовала указаниям врача и, дождавшись дня, который заранее отметила в отрывном календаре, стала изредка давать Мише мелкие поручения, связанные с выходом из дома: купить хлеба, заплатить за коммунальные услуги, отнести использованные батарейки в специальный пункт приёма (недавно она узнала о страшном вреде, который наносят человечеству эти батарейки) и ещё что-нибудь в таком роде. Миша даже успел завести себе одно уличное обыкновение: выполнив мамино поручение, он заходил в один и тот же ларёк с выпечкой, покупал ватрушку и чай, удалялся в один и тот же двор, садился на одну и ту же скамейку под каштаном и там перекусывал, рассматривая упавшие с дерева экзотического вида плоды. При совершении этого ритуала он неизменно испытывал одно и то же двойственное чувство: с одной стороны, он ощущал себя лёгким и чистым, будто ему лет пятнадцать, и он только что вышел из бани, с другой – казался самому себе заключённым, которого вывели прогуляться на окружённую стальной решёткой площадку и вот-вот загонят обратно в барак.

«Взять убежать, запить снова, закурить. В последний заход…» – произносил он про себя, как заклинание, одни и те же слова, проверяя, не обнаружится ли в них на этот раз сила настоящего желания, и каждый раз убеждался, что никакого желания нет. Вряд ли он стал после реанимации сильнее бояться смерти; пожалуй, теперь он боялся её даже меньше, чем прежде. Просто там, в белокафельных стенах, в нём как будто умерла способность чего-нибудь по-настоящему желать.

Он зашёл в метро, где не был с того самого дня, когда случилось то, что случилось.

Покупка карточки, проход через турникет, шаг на эскалатор – каждое из этих, давно забытых действий, обходилось ему учащением сердцебиения, так что, спускаясь на эскалаторе, он решил выпить дополнительную таблетку. Но едва он сошёл с эскалатора и сделал несколько шагов, как в его груди зашевелилось то, против чего таблетки были бессильны.

Он остановился. Кто-то врезался ему в спину, выругался, грубо отпихнул его к металлической перегородке, и Миша остался там, куда его отпихнули.

– Вот оно, – произнёс он тихо. – Опять.

На оба перрона одновременно прибыли поезда, и сквозь решётку из гранитных колонн в зал с обеих сторон хлынула людская масса – «жиропоток», как называл её Миша. Эта картина всегда вызывала в нём непреодолимую тоску и тревогу. Когда он бывал трезв или находился в компании, это чувство можно было перетерпеть. Но несколько раз, когда он был пьян или под наркотиками, и рядом с ним не оказывалось никого из друзей, он не справлялся с собой и совершал один и тот же довольно странный поступок. Нет, он не прибегал к нему предусмотрительно, как к хорошо проверенному методу. Каждый раз он заново проходил внутренний путь, неизбежно приводивший его к этому поступку.

Миша заходил в середину набитого людьми вагона и посреди какого-нибудь длительного перегона расслаблял все свои мышцы и падал на пол как придётся. Люди испуганно расступались, кто-то возмущался: «Да от него спиртным несёт как из бочки». Но находились, конечно, и сострадающие, которые трогали Мишино запястье, почему-то никогда не обнаруживали пульса и кричали на весь вагон, требуя к месту происшествия медика или пассажира с лекарствами.

Миша лежал и слышал над собой голоса десятков незнакомых людей. Он с трудом разбирал слова, но знал наверняка, что эти люди говорят о нём, и всем теплом своей души любил их за это, и любовь вытесняла из его сердца тоску. Мише не было стыдно перед людьми: он и сам начинал верить, что упал не нарочно.

Вскоре чьи-то руки раздвигали его безвольные челюсти и сыпали ему на язык что-то горькое, а иногда сладкое, а иногда давали понюхать нашатырь. Миша, будучи не в силах скрыть своей любви, тянулся к этим рукам губами, и люди смеялись, видя, что человеку лучше. Затем его аккуратно поднимали и усаживали на специально освобождённое для него сиденье.

В предпоследний раз, когда он проделал свой номер и был водружён на сиденье, он с трудом разомкнул глаза и увидел внимательное лицо женщины, которая сидела рядом с ним и держала его руку в своих тёплых ладонях. На её груди лежала перекинутая через плечо толстая коса с пепельными прядями. Женщина была худая и стройная, в облегающих джинсах и молодёжной матерчатой курточке с капюшоном. Всё в ней было от восемнадцатилетней девушки, кроме не тронутого косметикой лица, на котором лежали честно говорящие о возрасте морщины; ей было, наверное, не меньше пятидесяти. Это несоответствие делало её облик необычным, запоминающимся; оно как бы предлагало каждому, кто глядит на женщину, выбрать, что именно в ней неестественно – лицо или всё остальное. Но Миша не ощутил неестественности ни в чём. Наоборот, он отметил, что морщины очень украшают женщину, умно собравшись на лбу, нежно обступив губы, окружая веером тонких лучей добрые, исполненные покоя глаза.

Женщина улыбнулась Мише, и он почувствовал, как тихое счастье опустилось на его сердце подобно лёгкому прохладному покрывалу.

«Как хорошо, – сказал он себе. – Ничего больше не надо».

Он подумал тогда, что, если бы рай действительно существовал и заключался в одном непрерывном взгляде этих участливых и доброжелательных глаз, он сию же минуту оставил бы эту жизнь и отправился в этот рай.

Женщина вышла на следующей же остановке.

Он часто потом вспоминал её улыбку.

А в последний раз, когда он свалился в вагоне, с ним случилось то, что случилось.

4

Миша с облегчением выбрался из метро и через пять минут ходьбы увидел примкнувший к обочине фирменный автобус.

Миша остановился, чтобы закурить, но снова вспомнил, что с сигаретами покончено, и решил просто постоять немного на месте.

Пассажиры фирменного автобуса, одетые, в основном, в милитаристском стиле, бодро укладывали в багажное отделение жёсткие лакированные кофры и над чем-то, не переставая, смеялись. Миша решил, что они смеются над контрастом между Рязанью и Португалией. Рядом с ними крутились, играя в салки, пятеро или шестеро детей; мальчики тоже были одеты в камуфляж, девочки – в спортивные костюмы. Одежда была новенькая и сидела на детях прекрасно, купленная явно не на вырост, а точно по размеру.

В небольшом отдалении от общей суеты стоял Олег, а рядом с ним – маленькая девушка с недлинными прямыми волосами, неприметным носатым лицом и очень широкими бёдрами. На общем фоне её наряд выглядел странно: варёные джинсы в обтяжку, длинная белая водолазка, натянутая на бёдра почти до колен, и лоскутный замшевый жилет, который едва доходил до уровня груди. Этот туалет могли бы, наверное, оправдать резиновые сапоги или кеды, но вместо них на девушке были красные лакированные туфли.

Девушка занималась тем, что щекотала пальцами обеих рук неподвижно висевшую Олегову ладонь. Иногда Олег сжимал ладонь в кулак, и девушка резко отдёргивала пальцы. В этом состояла их нехитрая игра, устав от которой, Олег сплёл руки на груди и отставил ногу. Его спутница постояла пару секунд в растерянности, затем натянула водолазку ещё ниже на бёдра и в точности повторила позу Олега, но не смогла пробыть в ней долго; повторив действие с водолазкой, она совместила на асфальте ступни ног и стала переступать с пяток на мыски, разглядывая свои туфли. Одного короткого взгляда Олега в её сторону было достаточно, чтобы она бросила и это невинное занятие и начала бессмысленно глядеть по сторонам, что-то делая со своими ногтями. Она явно ощущала себя не в своей тарелке.

Брат же, напротив, смотрелся солидно: уверенная, полная достоинства стойка, неброская, но дорогостоящая одежда – разумеется, не спортивная и не камуфляжная: джинсы, куртка, ботинки из коричневой кожи. Олег был на две головы выше девушки и, казалось, на столько же голов возвышался над вознёй своих товарищей по астрономическому цеху. Его можно было принять за руководителя предстоящего мероприятия, а может, за почётного гостя, – в общем, за того человека, без которого это мероприятие имело бы самый смешной и беззащитный статус.

Заметив Мишу, Олег оставил девушку и направился к брату.

– Ты чего там партизанишь? – протянул он руку. – Застеснялся, что ли? Ты молодец; я был уверен, что останешься дома прозябать. Как твой первый выход в мир?

– По-разному, – ответил Миша и кивнул в сторону девушки: – Оксана, я гляжу, сильно изменилась…

Олег дал ему шутливый подзатыльник.

– А я гляжу, что ты окончательно оклемался. – Он поглядел на брата с улыбкой, в которой пряталась маленькая просьба о понимании, и сообщил: – Это Лена. Надеюсь, у тебя хватит ума не ляпнуть ничего такого при ней. Ну и, разумеется, если что – я был один.

– Вас понял, – сказал Миша и всё-таки бросил из-за Олегова плеча ещё один изучающий взгляд на Лену. Олег смирился с тем, что без пояснений не обойтись.

– Поверь, – произнёс он убедительно и положил Мише руку на плечо, – эта девушка по ряду веских причин заслуживает того, чтобы поехать вместе со мной.

Миша посмотрел на брата пристально.

– Наверное, природа одарила её какими-то редкими способностями?

– О да. – Олег даже погрозил Мише пальцем. – Ты настоящий инженер человеческих душ! Но больше мы об этом говорить не будем. Давай ныряй в автобус.

Далеко не весь астрономический скарб уместился в багажнике. Миша довольно долго пробирался в конец салона, то и дело ожидая, пока очередной астроном-любитель закинет своё добро на полку и даст ему дорогу. Задний ряд, на котором Миша хотел расположиться, оказался уже завален рюкзаками; ему пришлось разместиться слева у окна на следующем от конца ряду. Он не стал забрасывать свой тощий рюкзачок на полку, а положил его на соседнее сиденье в качестве запрещающего знака для желающих подсесть. Минуту спустя в автобусе появились Олег и Лена. Между ними состоялось бессмысленно долгое и натянуто оживлённое совещание по поводу того, где лучше сесть. Миша со стыдом отвернулся к окну. Ему вдруг в одну секунду открылось, что между двумя этими людьми зияет бесконечная пропасть отчуждения, и они хватаются за любую возможность утаить её друг от друга. Наконец, они выбрали два места с правой стороны на втором от водителя ряду, уселись и тут же принялись нажимать на все кнопки, чтобы понять, как опускаются спинки сидений. Это занятие также сопровождалось многочисленными пустыми репликами. Но вот спинки опустились, и пара бессильно умолкла.

Неопределённого возраста коренастый мужчина в пёстром камуфляже, рассчитанном на маскировку в осеннем дубовом лесу, постучал по автобусному микрофону и, глядя в листок, начал перекличку, которую сопровождал шутками и прибаутками. Миша ещё раз подумал о загадочной внутренней силе своего брата, который легко мог бы занять роль такого вот камуфлированного активиста, самозваного лидера, но предпочитает спокойно сидеть в кресле. Во всей этой любительской астрономии Олег явно видел что-то своё, не имеющее никакого отношения к командному духу и, вероятно, даже к романтике звёздного неба. Это своё, никому не доступное, было у него всегда, и Миша ценил его за это, видя в этом едва ли не главную черту объединявшего их кровного родства. В том, что рядом с Олегом была Лена, тоже было что-то своё.

Список подошёл к концу. Довольный тем, что его имя не прозвучало (как и имя Лены), Миша прислонился лбом к оконному стеклу. Автобус тронулся. Окна были тонированные; вместе с прохладой от кондиционера это придавало окружающей обстановке что-то вечернее. Автобус вмешался в пробку и продвигался вперёд нерезкими убаюкивающими толчками. Кто-то тихо и вкрадчиво рассказывал своему соседу о главных недостатках какого-то экваториала. Миша подумал, что есть во всём этом что-то приятное, давно забытое, и сладко забылся. В полусне ему представлялось, что движущийся автобус – это сама его жизнь. Ему было очень хорошо от того, что он, наконец-то, получил в этой жизни роль неприметного пассажира, сидящего на одном из задних сидений. Отныне никто и никогда не заставит его принимать решения, не потребует совершать поступки. Его роль – тихо сидеть и ехать туда, куда везут. И так будет всегда.

5

Его разбудило всеобщее оживление. По обрывкам фраз, по доставанию вещей с верхних полок стало понятно, что почти прибыли. За окном медленно проплывало неизвестное село. В салон фирменного автобуса просачивался запах банного дымка и птичьего помёта. Один раз водителю пришлось притормозить, чтобы дать перейти дорогу быку. Бык был совершенно чёрным, что послужило поводом для вполне ожидаемой шутливой дискуссии на тему того, воспринимать ли это как дурное предзнаменование. Затем хор пассажиров под управлением коренастого активиста в дубовом камуфляже (он дирижировал, стоя в проходе) пропел от начала до конца песенку про чёрного кота, везде заменяя слово «кот» на «бык». Во время каждой такой замены по салону прокатывалась волна искреннего смеха. Миша не стал вытягиваться над спинками кресел и любопытствовать, участвует ли в этом действе Олег. Его внезапно охватила жалость ко всем присутствующим в автобусе людям. В этой жалости не было ничего надменного: он просто увидел, как люди веселятся от какой-то маленькой песни, и подумал о том, что все они умрут.

Село осталась позади, минут пятнадцать автобус преодолевал бугристую лесную дорогу. Немного закладывало уши: дорога довольно круто уходила вверх. Вдруг она выровнялась, водитель заглушил мотор, и по каким-то таинственным признакам, ещё ничего не разглядев за окном, Миша разом ощутил необычайный простор, окруживший автобус.

Выйдя на улицу, он обнаружил, что автобус остановился на ровной грунтовой площадке в паре десятков шагов от обрыва. Миша подошёл к обрыву. Вероятно, высота была не такой уж большой, но вид, который с неё открывался, придавал ей величие высоты птичьего полёта. Взгляд охватывал сразу несколько изгибов широко разлитой Оки – с вытянутыми лесными островами и многочисленными белыми плёсами. По ту сторону реки от самого берега и до самой дуги горизонта протянулась равнина: порыжевшие поля чередовались с голубоватыми полосками леса, которые местами загорались оранжевым. Время от времени по равнине с могучей скоростью прокатывалась тень одинокого облака.

Берег, на котором стоял автобус, был совершенно другим: по всей обозримой длине его усеивали холмы – гладкие и округлые, как молодые женские груди. Миша вообразил на вершине одного из этих холмов себя и вдруг действительно увидел там машущего руками человека: это был преисполненный энергии коренастый активист, который уже успел сбежать со склона и первым покорить один из холмов. Миша был крайне удивлён: человеческая фигура оказалась в несколько раз меньше, чем рисовало его воображение. Почему-то эта ошибка восприятия быстро привела его в волнение, если не в тревогу.

Овраги между холмами были заполнены берёзовым и осиновым молодняком. Деревья тоже выглядели неправдоподобно маленькими: казалось, каждое из них могло бы стоять на подоконнике в цветочном горшке. Это взволновало Мишу ещё сильнее. Он отвернулся от холмов и стал прохаживаться около автобуса, чтобы беспокойство оставило его.

Астрономы-любители ходили по площадке, разминая затекшие в дороге конечности, и иногда приближались к обрыву, чтобы сфотографировать вид. Дети снова играли в салки; величественная картина природы заняла их не сильно и ненадолго. Олег и Лена снова стояли немного в стороне от остальных. Иногда брат протягивал руку вперёд, указывая девушке на что-то вдали. Лена смотрела в направлении руки, прищуривалась, а потом с глупой улыбкой заглядывала Олегу в глаза.

«Она точно знает, что у него семья, – подумал Миша. – И согласна быть любовницей».

Поймав на себе Мишин взгляд, Олег, как и в первый раз, без предупреждения оставил свою спутницу и подошёл к брату.

– Ну? Что скажешь? – показал он на Оку.

– Видок что надо, – сказал Миша и с облегчением обнаружил, что беседа с братом лучше всего помогает ему справиться с беспокойством. Он даже решил сказать что-нибудь ещё, чтобы оно ушло окончательно: – Не Португалия, конечно, но…

– Так и знал, что ты обязательно пройдёшься по этой Португалии! – перебил Олег и коротким движением руки взлохматил Мишину голову. Затем, помолчав, сказал, как будто совсем некстати: – Ты, главное, не тоскуй. Сегодня побудем – завтра назад. У тебя сейчас какая цель: выбраться из четырёх стен, свежим воздухом подышать. Все эти ряженые – ты на них особого внимания не обращай. Ходи потихоньку на своей волне, наслаждайся красотой. Надоест – зайди вон в автобус, ляг на заднем ряду (он длинный, вытянуться можно) и тупо поспи. Я сказал водителю, он тебя пустит в любой момент. Ночевать, я думаю, будешь там же. Спальник я тебе выдам; хороший, на лебяжьем пуху. Если и в спальнике будет холодно (ты же говоришь, мерзлявый стал), то скажешь ему, чтобы печку включил. Вопросы есть?

Миша кивнул в сторону Лены:

– Ты бы спальник лебяжий для девушки приберёг. Человеку ещё детей рожать.

Олег вздохнул с шутливо-презрительной улыбкой.

– Вот стою и думаю, – сказал он, – с правой тебе двинуть или с левой?.. Змей ты ядовитый – вот ты кто. – Олег решил закруглить беседу: – Ладно. Сейчас народ разбредётся по холмам, пойдёт возня с аппаратурой. Я посмотрю: может, тоже займусь, а может, и не буду. Что-то нет настроения… – Он помолчал, видимо ожидая от Миши очередной ядовитой шутки, но не дождался и, как бы в знак благодарности за это, закончил умиротворённо: – Подыщу нормальное место, расставлю палатку, разведу костёр. Как пожрать сготовлю, наберу тебя. Будь на телефоне и не пропадай далеко…

Он вернулся к Лене, поднял с земли свой рюкзак, закинул на плечо и, дав девушке руку, не торопясь повёл её вниз по склону, огибавшему обрыв. Воспользовавшись тем, что идёт немного позади своего кавалера, Лена успела бросить короткий взгляд на Мишу.

«Наверное, – подумал Миша, – он что-нибудь рассказывал ей обо мне. А может, и нет, и ей как раз интересно, что это за человек, к которому он уже второй раз от неё отчаливает».

В Мишиной голове пробежала ещё какая-то мысль о Лене, но он на этой мысли не остановился и быстро её забыл.

6

На вершинах семи или восьми холмов копошились смешные человеческие фигурки: астрономы-любители устанавливали площадки для своих телескопов и астрографов. Из глубины оврагов сквозь древесные заросли пробивались к небу ароматные струйки дыма. Видимо, там же, в зарослях, находились и расставленные палатки.

На весь обозримый простор опускался ясный вечер.

Миша сидел на траве у обрыва. Он испытывал сразу несколько желаний: покурить, выпить, найти девушку и провести с ней целую ночь, сделать что-нибудь такое, что астрономы запомнят надолго, обойти все заросли между холмами, побывать на вершине каждого холма, оказаться на другом берегу, пойти куда глаза глядят и, возможно, никогда не вернуться, – и думал о том, почему все эти желания кажутся ему проявлениями какого-то одного, главного желания и что это за желание. Этот вопрос уже около часа не давал ему двинуться с места.

Неожиданно к нему подсел шофёр – сухопарый мужик лет пятидесяти, – который до этого занимался мелким ремонтом своей машины. Он представился, стиснул Мишину ладонь в своей, огромной, и, заметив, что сделал Мише больно, извинился и сказал в своё оправдание:

– Гайку одну всё никак не мог на болт навернуть, всей дурью налёг, еле сдюжил; теперь вот силу свою не могу правильно дозировать. – Он достал из бокового кармана куртки прямоугольную изогнутую фляжку и вытащил из неё деревяшку, которая была там вместо пробки. – Даже вон флягу, видишь, похерил. Стал её сдуру по часовой открывать. Вроде, думал, не сильно кручу, а вот – отвинтил вместе с горлышком.

Он глотнул из фляжки, удовлетворённо выдохнул и полез во внутренний карман за сигаретами. Закурил.

– Завтра, кажись, после обеда выезжаем. Так что проспаться-продышаться время есть. Чего бы не выпить, правильно? Под такую-то красоту. Ни разу здесь не был.

Видимо, ковыряясь в автобусе, он надолго забыл о сигаретах, поэтому теперь курил с особенным наслаждением.

– Да… – сказал он, махнув рукой. – Фляга – это так, для приятности. Вообще-то, у меня целая канистра под сиденьем. У жены брат на конфетном заводе работает. Конфеты с коньяком – знаешь? Вот этот самый коньяк. Хорошая вещь, я тебе скажу. И наутро, главное, как ни в чём ни бывало.

«Только бы не предложил, – подумал Миша и заслонился внутренне от чувства неудержимой свободы, которое наступало на него подобно огромной волне. – К этому ведь ведёт».

Но шофёр оказался человеком довольно деликатным и прямого предложения не сделал.

На чистом небе проступили первые звёзды. Вместе с их появлением на холмах один за одним стали зажигаться фонари скупого красного света. Астрономы перекрикивались с вершин, и Миша на секунду ревниво позавидовал им: ему показалось почему-то, что сейчас для этих людей исполняется то самое желание, которое он испытывал, не умея выразить.

– Ты-то пойдёшь? – спросил шофёр и уточнил, изобразив при помощи гигантских ладоней и прищуренного глаза глядение в телескоп: – Светила разглядывать?

– Нет, – сказал Миша. – Мне они так больше нравятся.

Шофёр уважительно пожал ему руку, снова сильно, но уже не до боли. Видимо, он снова обрёл способность дозировать свою силу.

– Молодец, – похвалил он Мишу. – Мои мысли сказал. Тоже не понимаю: зачем это всё? Ну, увидишь ты их поближе, заметишь там какое-нибудь пятнышко – и что? Легче тебе станет? Всё равно ведь ничего не понимаем: где мы находимся, зачем это всё, нужны мы кому-нибудь, видит нас кто, не видит. А так – просто небо. Русское, родное. Звёздочки смотрят. Речка течёт. Эх, хороша Ока… – сказал он мечтательно. – Лет бы двадцать пять сейчас скинуть да с какой-нибудь молодкой вон туда, на песочек, где деревце поваленное, видишь? Почему-то именно туда хочется.

– А что мешает сегодня? – спросил Миша.

– Нет, – поспешил с объяснением шофёр. – С этим-то всё в порядке. Просто… жена, дочка… внучок уже есть… Забудешься, пофестивалишь, – а потом сам себя же и съешь. И начнётся: сердечко, то, сё. Не дай Бог ещё и кто-нибудь заболеет – не ты, а кто-нибудь из твоих. Было пару раз, поэтому знаю, о чём говорю. Совесть-то – её, конечно, в телескоп на небе не увидишь, но она ведь тебя, зараза такая, отовсюду видит. Не-е… – Он снова махнул рукой. – Хорош. Сейчас на примусе ужинчик сготовлю, ещё, может, фляжечку раздавлю – и на бочок. Ты же у нас на заднем ряду вроде ночуешь? А, ну вот и хорошо. За меня не беспокойся, я в багажнике подрушляю. А что такого? Мне это не впервой. Я там даже люблю. Как в барокамере. Так-то, может, и жутковато, но если знаешь, что живой человек наверху лежит – то вполне.

Шофёр помолчал, а потом спросил:

– Ты, гляжу, не пьёшь, не куришь?

«Снова наступает», – успел подумать Миша, но выстроить оборону уже не успел.

– Почему? – сдался он сразу, и судорога пробежала по его лицу. – И то и другое делаю. Просто нет при себе ничего. Дома оставил.

– Так чего ж ты молчишь, как красна девица? – обрадовался шофёр. – Вот тебе и то и другое. А то пью, понимаешь, один, как забулдыга какой.

Он протянул ему фляжку и пачку сигарет с зажигалкой.

Мишино сердце больно заколотилось, рассудок виновато засуетился в поисках спасения, но сумел найти только оправдание.

«Выпью сейчас, покурю, – рассуждал Миша, уже запрокинув голову в большом глотке и бессмысленно глядя на звёзды, – и лягу сразу в автобус. Так даже лучше. А то всё сидел бы, маялся… Потом бы ещё вниз пошёл приключения искать…»

Он закурил и прислушался к своему организму: зреет ли там снова то страшное, которое он уже однажды испытал и из которого навряд ли получится выкарабкаться второй раз? Ему показалось, что не зреет, и он вдруг почувствовал себя удивительно прочным и уверенно заключил, что и в первый раз дело было вовсе не в алкоголе и сигаретах.

– Можно ещё? – указал он на фляжку.

– Что ты спрашиваешь! – всполошился шофёр. – Говорю же – ка-нис-тра! И с сигаретами нормально (у шофёра ведь всего должно быть с запасом, на все случаи жизни, правильно?), так что забери себе эту пачку и кури на здоровье, а я себе новую вскрою! А вот тебе и спички персональные. Во как – всё есть!

Миша выпил ещё.

– Женат? – спросил шофёр.

– Нет.

– А чем занимаешься?

Миша вспомнил, что давным-давно хотел придумать какой-нибудь ответ на этот вопрос, – не для того, разумеется, чтобы лучше понять себя, а для того, чтобы хладнокровно предъявлять этот ответ другим, как предъявляют проездной билет, и избавлять себя тем самым от лишних вопросов. Но он так и не удосужился придумать этот ответ и теперь, мешкаясь в разговоре с шофёром, как мешкался уже много раз в разговорах с другими, чувствовал себя неуютно.

– Учитель русского и литературы, – ответил он наконец не очень приветливо, наскоро выбрав наиболее благородную из тех многочисленных специальностей, в которых ему поневоле довелось себя испробовать.

Это было лет пять тому назад. Девушка, с которой он встречался, сама работала учителем-словесником и попросила директора своей школы взять Мишу на полставки, закрыв глаза на отсутствие у него педагогического, да и какого-либо другого специального образования. Директор пошёл навстречу и впоследствии не имел повода в этом раскаяться (Миша преподавал интереснее, чем его образованная девушка), однако через полгода по школам покатилась волна ужесточённых проверок, и Мишу попросили, от греха подальше, уволиться по собственному желанию. Он написал заявление без грусти, понимая, что и так вскоре покинул бы школу, потому что с девушкой всё шло к концу, да и много ещё почему…

– Учителя и врачи – самые важные люди, – сдержанно заметил шофёр, как бы стремясь загладить вину за свой неосторожный вопрос. – Цена ошибки у тех и у других одинаково велика…

Коньяк дал о себе знать – внезапно и в то же время ожидаемо, желанно. Мише представилось, что кто-то хороший зашёл в его голову, как в дом, и тихо зажёг там свечу.

Он посмотрел на своего собеседника с большой нежностью.

– Вы так замечательно обо всём рассуждаете… – сказал он шофёру. – Если вы мне ещё и сообщите, что не смотрите телевизор, вы будете моим кумиром навеки.

– Не-е, эту дрянь смотрю-ю, смотрю-ю, – с удовольствием признался шофёр. – Спорт люблю, про рыбалку люблю, сериальчики люблю, где один хороший человек всех плохих поодиночке укладывает. Смотрю-ю…

Миша вдруг понял, отчего ему так приятен этот разговор: оттого, что он точно знает, что скоро уйдёт вниз. Он ещё несколько раз выпьет, выкурит несколько сигарет, – а потом обязательно уйдёт.

«В шатающийся праздник ночи», – сказал он про себя, и всё у него внутри заново согрелось от этой только что родившейся строки. Он закурил ещё, задал шофёру какой-то интересный вопрос, и, ощутив теплый настрой собеседника, шофёр раскрылся, заговорил о чём-то очень для него важном, так что даже один раз утёр своей богатырской пятернёй слезу, но Миша уже не мог следить за его мыслью: глядя на увлечённого рассказом взрослого человека, он испытал дежавю, и это оказался тот редкий случай, когда на вопрос: «где и когда это было?» сразу нашёлся точный ответ.

Это было в родительском доме, лет пятнадцать назад, в один из дней того сумасшедшего апреля, в котором он лишился девственности и познакомился с наркотиками.

Он не ночевал дома несколько дней и вернулся домой часу в пятом вечера, вздёрнуто бодрый и не к месту радостный. Он подошёл к родителям, которые вышли в коридор встречать его, и поцеловал каждого из них в щёку. Вообще-то, они собирались его ругать, но его свежее, не пахнущее алкоголем дыхание, его поцелуи (особенная редкость для Миши) обескуражили их.

Всё же для приличия отец сказал, что ещё один такой загул – и тогда Мише придётся раз и навсегда выбирать: либо он живёт дома – либо он живёт там, где пропадал все эти дни. А телепаться где-то между и трепать этим матери нервы ему больше не позволят.

После этих слов ожидался Мишин уход в комнату: с протестом или раскаянием – не так уж важно. Но произошло другое: Миша полуигриво-полувсерьёз пал ниц и, воздев руки, простукал на коленях к родителям. Он попросил их не сердиться и признался, что по уши влюбился в одну прекрасную девушку; отчасти это было правдой.

Родителей новость заметно утешила: там, где они подозревали моральное разложение и тлетворное влияние, – оказалась всего-навсего романтика. Миша прошёл на кухню, мама и папа, как привязанные, прошли за ним: мама – якобы для того, чтоб накормить его, отец – якобы для того, чтобы самому что-нибудь съесть. Действие веществ, которые часа за три до этого употребил Миша, напрочь исключало голод, и он должен был сказать маме, что его любимая девушка познакомила его со своей мамой и та накормила его до отвала. Это уже было неправдой. Все эти дни он и девушка (которая была на три года старше его) провели в электричках, на вокзалах незнакомых городов, в подъездах чужих домов, на квартирах у довольно страшных людей.

Миша согласился только на чай без сахара. Родители стали задавать ему вопросы о девушке в соотношении приблизительно пять к одному: пять вопросов – мама и один, – как полагается, с элементами иронии, – отец. Миша рисовал им портрет, снова не имеющий ничего общего с реальностью, но в целом поразительно правдоподобный: его химическое вдохновение позволяло ему смело сыпать такими подробностями, которые, казалось бы, невозможно придумать.

Портрет очень понравился родителям. Мама размечталась, сладко затосковала по молодости и спросила отца, хоть и не надеялась на его серьёзный ответ:

– Ты вот, интересно, такой же домой пришёл, когда со мной познакомился?

Отец надул щёки и, подняв глаза к потолку, медленно выпустил воздух. Кажется, вместе с этим воздухом он выпустил из себя и всю свою обычную иронию (которая въелась в него с годами, как запах машинного масла того завода, где он руководил цехом), потому что он вдруг сказал совершенно серьёзно:

– Наверное, не такой. Всё было по-другому. Но тоже, между прочим, нетривиально.

Мама и Миша посмотрели на отца с одинаково сильным (хоть и различным по своей природе) чувством ожидания. Тогда отец медленно сел за стол (до этого он стоял, прислонившись к столешнице) и без всяких предисловий начал рассказывать о самом дорогом – так же, как теперь рассказывал шофёр. Его ирония сошла с него, как тяжёлая воинская амуниция, утратившая свой смысл в мирное время. Миша никогда прежде не видел отца таким, и ему было очень тревожно оттого, что он впервые увидел его таким именно тогда, когда сам находится под этим.

Шли важные, осторожно-исповедальные минуты воспоминаний. Отец тысячу лет не притрагивался к прошлому и очень опасался, что это предприятие может иметь для него какие-нибудь неожиданно-неприятные последствия, поэтому он то и дело находил жену и сына взглядом, ищущим поддержки: они были его единственными провожатыми в забытый мир прошлого.

Сейчас Миша уже не помнил, о чём рассказывал тогда отец. Он помнил только, что мать, красиво подперев подбородок кулаком, смотрела на отца влюблённо, и глаза её блестели от слёз. Потом отец, продолжая рассказывать, встал, открыл один из кухонных шкафчиков, достал уполовиненную бутылку дорогого коньяка, который подарили ему от завода на юбилей, достал три рюмки и наполнил каждую. Миша не мог уже отказаться, он чокнулся с родителями, выпил и почувствовал, как отвратительно одна химия смешалась с другой – и в животе, и в голове.

«Только бы не вырвало», – неожиданно для себя помолился он Богу.

Отец говорил и говорил, мать блаженно слушала, а Миша поминутно сглатывал рвотные массы, которые стояли столбом в пищеводе, и то и дело попадали в ротовую полость. То, что родители этого так и не заметили, он позже считал маленьким чудом, произошедшим по его молитве.

– Видишь, Миша, – загадочно сказала мама, – какие вещи открываются на пятом десятке. Жизнь удивительна, сынок, и у тебя она только начинается. Береги себя, береги своё…

Отец, не дав ему дослушать маму, отозвал его в коридор и заговорил взволнованным шёпотом:

– Слушай, сынок, ты можешь погулять ещё часа полтора на улице? Я хочу немного побыть наедине с нашей мамой. Вот тебе…

Он залез в карман висевшей на вешалке куртки и выдал Мише непривычно много денег.

– Купи себе, что хочешь. Можешь даже потом не отчитываться, на что потратил. Я тебе доверяю. Только прошу: на полтора часа, а не на несколько дней. Пощади мать. Всё. Давай.

Миша вышел на улицу и сразу ощутил на себе непомерно огромное давление мира. От этого давления можно было убежать, лишь видя перед собой какую-нибудь ясную цель. И Миша придумал такую цель: дойти до места, где можно будет спокойно освободить желудок.

Он намеренно неторопливо дошёл до «Пенсионного пруда», углубился в кустарник, и его там долго рвало, рвало каким-то, как ему казалось, жидким линолеумом, и Миша хотел, чтобы его рвало ещё и ещё, потому что чувствовал, что будет, когда рвота закончится.

Рвота закончилась, он вышел из кустарника и сел на скамейку у воды. Единственная цель, которую он видел перед собой, была достигнута, и ему больше некуда было убежать от давления мира. Ему не хотелось ни есть, ни спать, ни выпить, ни покурить, ни оживить в себе действие наркотика новым употреблением. Он не хотел сидеть на этом месте – и не хотел идти ни в какое другое. Он не хотел жить ни дома, ни «там, где пропадал все эти дни».

– Жизнь исключает меня, – произнёс он неожиданно для себя самого и подумал: «Вот он, отходняк, о котором рассказывают».

Он провёл у «Пенсионного пруда» шестьдесят с лишним минут, полных беспросветной, адской тоски. Он мысленно просил у кого-то заменить эту тоску на физическую боль какой угодно силы, ведь физическая боль тоже придаёт человеку цель: терпение, избавление, лекарство, – а цель помогает избежать давления мира. Но у него ничего не болело, а умышленно причинять себе боль было бесполезно: он знал, что такая боль не поможет ему.

Невероятным усилием воли он выбрался из парковой зоны к знакомой проезжей части, за которой вздымались расклеченные кафелем дома. Всё было окутано тёплым дымом безнадёжной, неспасительной весны.

– Мёртвая весна, – сказал Миша вслух и вошёл в подъезд.

Он тихо открыл дверь и, как обычно, сразу – ещё прежде, чем что-либо увидеть или услышать, – ощутил, что в квартире работает телевизор. Он взглянул на дверь родительской комнаты: дверь была приоткрыта, и в щели действительно голубел телевизионный свет. Миша направился по тёмному коридору к себе, но что-то заставило его остановиться и заглянуть к родителям.

Они сидели перед телевизором на сложенном диване – отец просто, а мать, как обычно, с ногами. Окно комнаты было настежь открыто для проветривания: апрельский ветер держал занавеску в неподвижно надутом состоянии, делая её похожей на парус.

За окном зарождался страшный праздник заката, и на фоне этого праздника крестовина оконной рамы, вздымавшаяся над родителями, чернела тоже страшно и священно – подобно распятию или мачте корабля.

Заметив Мишино появление, мать и отец одновременно повернули к нему свои лица, до этого прикованные к какому-то фильму. Это были иконописные лица. Чувствуя, что вот-вот зарыдает, Миша быстро показал родителям приветственную ладонь, закрыл дверь и ушёл к себе в комнату.

Никогда – ни до, ни после – он не был так близок к самоубийству, как в тот вечер у себя в комнате.

7

– Ты прости, Миша. Что-то разболтался я, старый дурак, – вздохнул шофёр, видимо не без усилия приостановив поток своей прорвавшейся речи. Он обнял Мишу одной рукой, но, не получив ответного объятия, не посмел задержать руку надолго и, проскользив ею по Мишиной спине, вытащил из пачки очередную сигарету и стал её, покручивая, разминать. – Хороший ты парень, вот что я тебе скажу. Жалко, что не догадался я такого сына себе родить. Вот так же вот сидел бы с ним под звёздами, о том, о другом разговаривал. Всё бабьи глупости слушал: «денег не хватит», «одного бы поднять», «нищету не плодить». Эх…

– Знаете, не такой уж я и замечательный сын, – сказал Миша, чтобы немного утешить шофёра. – Полжизни о революции мечтал.

– И правильно! – поддержал шофёр с неожиданной энергией. – Давно пора, я считаю. – Но тут же и успокоился: – Хотя, конечно, не хотелось бы…

Он встал и пошатнулся.

– Покушать нам с тобой надо, Мишуня, вот что. Пойду займусь, пока не совсем косой. Ты сиди, любуйся…

Он пошёл к автобусу. Миша быстро припал к фляжке и осушил её.

Глотая, он снова увидел небо. Звёзды стали именно тем, для чего прибыли сюда астрономы. Звёзд было невероятно много, Миша никогда столько не видел, и в первые секунды надеялся, что за счёт их небывалого количества в его голове вот-вот родится такая же небывалая, свежая мысль о небе; что, быть может, этой мысли будет достаточно, чтобы побродить с нею в одиночестве по холмам, уже без сигарет, без алкоголя, и найти какие-нибудь новые твёрдые основания для своей дальнейшей жизни.

Но надежда быстро угасла. Устремившись вглубь вселенской ночи, Мишина мысль вернулась назад с той же жалкой добычей, что и всегда: с набором стёртых эпитетов. «Огромная», «бесконечная», «холодная», «равнодушная», «загадочная», «обитаемая», «необитаемая»…

«Надоевшая, привычная. И непробиваемая, как потолок в моей комнате», – добавил он несколько свежих, но ничего не дающих ни уму, ни сердцу определений, и его пьяная мысль перешатнулась на землю, к астрономам.

Самих астрономов отсюда было уже не разглядеть. Их местоположение на холмах обозначали одни фонари, красный свет которых напоминал лаву, зловеще проглядывающую в трещинах земли.

«Как хорошо устроились, – думал Миша. – Знают, как какая звезда называется, пользуются приборами, – и им уже интереснее. Они могут о небе часами разговаривать, и всё будут говорить что-то новое. Но это то же самое, что с Тургеневым. Он почему так хорошо о природе рассказывал? Потому что он её убивал – охотник был. С «вооружённым глазом». А заставь человека просто так по лесу ходить – он и двух слов о нём не свяжет. А я всю жизнь просто так проходил».

Почему-то вслед за этим Мишина мысль перескочила на брата и почему-то перескочила с обидой.

«Захотел меня вытащить – так вытащи по-человечески. Расставь свой телескоп, подведи, дай в глазок посмотреть, расскажи интересные факты. Налей чаю горячего, кашей накорми. Покажи достоинства своей нормальной жизни. А то выехал с этой… Венерой палеолита. А мне что делать?»

Миша встал.

– Мишка! – крикнул от автобуса шофёр. – Уже скоро!

У шофёра тоже был свой огонёк – не красный, а синий, из примуса, совсем маленький.

– Да, да, спасибо, – сказал Миша. – Я сейчас. Только дойду до брата…

8

Он спускался по осыпающейся песчаной тропинке, по еле различимой серо-голубой полосе на чёрном, и чувствовал, как тяжело встряхивается кожа его опухшего лица от каждого шага вниз: казалось, на каком-нибудь шаге щёки могут просто оторваться вместе с нижними веками.

– В шатающийся праздник ночи… – вслушивался он в свой голос.

Тропинка привела к подножиям двух невысоких холмов, не занятых астрономами. Здесь она не заканчивалась, а только ныряла во тьму древесной поросли, которой, как Миша заметил ещё сверху, были заполнены все складки между холмами.

Опять его удивляло, что то, что казалось сверху таким гладким и простым, предстало вблизи таким подробным и сложным – совсем другим.

Он полез на холм. Подъём был довольно крутой, так что приходилось использовать не только ноги, но и руки – цепляться за случайные стебли, многие из которых были колючими. Очутившись на вершине, Миша упёрся ладонями в колени. Он чувствовал неприятную усталость и опустошённость.

«И зачем это я хотел побывать на каждом из этих холмов? – удивлялся он, тяжело дыша, сплёвывая и без интереса глядя по сторонам. – Вполне достаточно одного. Да и одного не надо».

Всё же он сел на траву.

Метрах в тридцати от него и метрами тремя выше располагалась одна из самодельных обсерваторий. Красный свет слабо обрисовывал фигуры двух мужчин. Раздался несильный стук стекла о стекло.

– За рязанское нёбо, – услышал Миша и усилием лёгких сделал дыхание тише.

– И мою непутёвую жизнь… – прозвучал ответ. – Ммм, действительно вещь…

– Вещь… – почти обиженно повторил первый голос. – Я пью только сухое молодое испанское вино. Ко всем остальным напиткам на этой планете, не исключая воды, я отношусь с предубеждением.

– А как же «наше всё»?

– Ты о чём?

– Ну, как «о чём»? О национальном русском напитке.

– Свят, свят, свят. Не поминай всуе. То есть к ночи. Лучше расскажи, чем порадуешь меня сегодня ты.

– Я-то? Как обычно: шишки мятные, весьма ароматные.

– Сатива, индика?

– Белла-дон-на.

– У-у-у-у… Давай обнимемся у трипа, мы не увидимся уже…

– О чём и речь…

– Ну что – банкуй. Священнодействуй.

Настала кратковременная тишина. Слышно было, как выстукивается и продувается деревянная трубочка, как шуршит бумага. Миша внимательно, затаённо слушал – и астрономов, и себя.

– Итак, – произнёс ценитель сухого молодого испанского вина, – скажи мне что-нибудь на прощанье.

– Даже не знаю, что сказать…

– Тогда скажу я: слава отцу нашему, Макаронному монстру, и святому Ктулху…

Ценитель выдохнул, как выдыхают перед употреблением водки, и, видимо, уже успел присосаться к трубочке, когда Миша сделал рупор из ладоней и громко произнёс голосом былинного старца:

– Звёзды нариков не лю-ю-юбят!..

С холма астрономов послышался кашель, затем хлопки ладони по спине. Как только наступила тишина, Миша закончил реплику с мудро опадающей интонацией:

– Космос нарику не бра-а-ат!..

– Прошу прощенья за мой французский, кто это там такой вякает до хера умный? – поинтересовался, откашлявшись, ценитель сухого молодого испанского вина.

– По-моему, это… – тихо начал его приятель, но Миша не расслышал, что было сказано дальше, потому что заговорил снова сам:

– С тобой, свинья, не вякает, а разговаривает дух покойного Тихо Браге, трагически погибшего при неизвестных обстоятельствах от разрыва мочевого пузыря по вине таких, как ты!

Ценитель негромко обратился к приятелю, не к Мише:

– Ладно, чё. В семье не без урода. Сидим, курим. Если в течение минуты не заткнётся – звоним старшему, пускай отшлёпает его по заднице.

Сказанное вывело Мишу из себя. Он встал и закричал:

– Не трогай мои звёзды своими заплывшими вооружёнными глазками! Мои звёзды ничего тебе не скажут! Ничего!

Он быстро спустился, почти сбежал с холма, пробил, сломав несколько веток, стену густых зарослей, и сразу очутился в тихом свободном пространстве, образованном двумя такими стенами. Он ощутил под ногами что-то сухое и в то же время мягкое, как будто живое, и немного испугался, но быстро понял, что это влажная земля, покрытая множеством опавших листьев. Поглядев вперёд, он увидел путь, усеянный этими листьями и посеребрённый луной, а чуть подняв глаза – увидел и саму полную луну, иссечённую ветками.

Он пошёл по этому чешуйчатому пути, огибая подножия холмов и не позволяя себе ни о чём по-настоящему задуматься; ему хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше: он, этот путь – и больше ничего.

Но вскоре путь побледнел и раздвоился, прежние стены зарослей расступились, и на распутье Миша упёрся в новую такую стену, закруглявшуюся влево и вправо подобно стене шатра. За плотной сетью ветвей светился костёр, слышались голоса мужской и детский, прерываемые смехом сразу нескольких людей разного пола и возраста.

Стараясь не быть обнаруженным, Миша подкрался вплотную к шатру и стал свидетелем всего, что в нём происходило.

Внутри шатра находилась поляна – ровная и действительно почти идеально круглая. В отдалении от огня поблёскивала палатка, в которой, возможно, кто-нибудь уже спал. Слева и справа от костра на больших брёвнах сидели люди.

На левом бревне сидели трое взрослых: грузная женщина в камуфляже, широко расставившая ноги, обутые в высокие берцы, и неторопливо подносившая ко рту сигарету, коренастый активист и уютно вжавшаяся в него небольшая женщина, одетая, как студентка семидесятых годов на фотографии «с картошки». Миша не мог припомнить, чтобы эта женщина была в автобусе, но её лицо показалось ему очень знакомым; впрочем, хорошо разглядеть её он не мог.

На правом бревне сидели трое детей: мальчик лет двенадцати, девочка лет десяти и мальчик лет семи. Старший мальчик, спортивного телосложения, по-взрослому постриженный, с берцами большего размера, чем у грузной женщины, был заметно взволнован.

– Отлично, – говорил ему активист. – Место ты подходящее нашёл. И тут – н-на тебе! – он звонко шлёпнул по одной ладони тыльной стороною другой. – Ливень! Стеной! Дрова моментально сыреют! А надо костёр разводить. А спичка всего одна. А бумаги сухой нет.

Мальчик хотел было сказать: «береста», но активист, опередив его, как бы отмёл этот вариант рукой и сразу добавил очередное условие:

– А берёз в лесу нет. Бобры всё съели, сволочи зубастые.

Все засмеялись, кроме старшего мальчика.

– Оргстекло? – попробовал он предположить, подняв глаза на активиста.

Активист с азартом отмёл и этот вариант:

– Сжёг на прошлой стоянке!

– Дядя Женя, – пожаловался мальчик, подняв плечи и разведя руками, – вы так будете про все мои варианты говорить, пока я ваш не скажу!

– Ну, если тебя эти правила не устраивают, то игра закончена. Победила дружба.

С этими словами он протянул мальчику руку для пожатия. Но дети, и мальчик в том числе, стали убирать его руку; дядю Женю уговаривали продолжить игру и сообщить ответ на последний вопрос.

– Всё очень просто, – сказал дядя Женя и, выдержав паузу, отрывисто произнёс: – Лапник. Ель, сосна – не важно. В хвое содержатся эфирные масла, которые загорятся при любом дожде.

Грузная женщина, которая до этого сидела, упершись локтями в колени, выпрямила спину, уклоняясь от дыма.

– Дальше! Дальше! – требовали дети.

– А дальше – последнее.

– Нууууу! – разочарованно протянули дети.

– Зато самое страшное! На тебя из дремучей чащи выходит – медведь! Сразу говорю: убить ты его без ружья не сможешь. Да и с ружьём, я думаю, тоже. Цель одна: спасти свою жизнь. Как?

– Застыть на месте? – предположил семилетний мальчик.

– Это ж тебе не собака, – поспешил опровергнуть двенадцатилетний, видимо, не надеясь найти правильный ответ и пытаясь хоть этим солидным опровержением набрать какие-то очки в глазах дяди Жени.

– Забраться на дерево! – сказала девочка.

– Ага, – снова заторопился старший мальчик, уже, кажется, желая незаметно перейти в дяди-Женину команду. – А он, думаешь, за тобой не полезет?

– Петь, – отрубил вдруг дядя Женя, и наступило то молчание, на которое он, несомненно, и рассчитывал. – Чтобы медведь убежал, нужно просто – петь – песню.

– А какую? – спросил маленький мальчик.

Миша, который почему-то весь покрылся холодным потом, наблюдая за этой игрой, дрожащим тихим голосом пропел:

– До свида-а-нья, наш ла-асковый ми-и-ша…

Вслед за этим наступило такое полное и жуткое молчание, о котором активист не мог и мечтать. В этом молчании вжавшаяся в него женщина вдруг спокойно и чисто допела припев песни:

– Возвраща-а-йся в свой ска-а-зочный лес…

Мгновение спустя активист уже стоял на ногах с огромной горящей дубиной в руках. Он сделал два-три стремительных шага в направлении того места, откуда изошёл неизвестный голос, – в направлении Миши, – и рубанул дубиной по веткам.

Сотни мелких углей посыпались Мише на лицо и на голову, волосы его затрещали. Он заревел, как зверь, и побежал от шатра, не видя дороги.

– Фак ю-у-у, чува-а-а-ак! Сдо-о-охни! Я смотрю на звё-о-о-о-о-зды-ы! – блаженно проорал в небо ценитель сухого молодого испанского вина, как будто он мог видеть Мишу в эту секунду.

Отпечатки искр на сетчатках Мишиных глаз долго мешали ему видеть дорогу. Когда зрение, наконец, прояснилось, он обнаружил, что идёт вдоль воды. Луна освещала приятно обтоптанные рыбацкие стоянки – с замусоренными кострищами, с рогатинами для удочек, с бутылками из-под водки и пива, с консервными банками из-под червяков. Всё говорило о хорошей, простой жизни человека.

Миша вспомнил о шофёре, и почему-то ощутил при мысли о нём короткий прилив счастья. Он посмотрел вправо и вверх, в сторону автобуса, но автобуса не увидел: вид отсюда не был, вопреки его ожиданиям, зеркальным отображением вида оттуда; заросли прибрежных ив, холмы и ночная темнота мешали разглядеть автобус.

Тут Миша услышал впереди себя человеческие голоса и бездумно нырнул в шаровидный ракитник, произраставший слева от прибрежной тропинки. В этом действии сказался не страх, а скорее какая-то отчаянная игра.

Теперь он лежал на мягком и сыром, чувствуя, как вся его одежда пропитывается влажной грязью. Голова его находилась совсем немного выше уровня реки, и широкая Ока виделась ему узкой, ртутно блестящей полоской.

– Давай здесь, – услышал он голос Олега и сразу увидел фигуры брата и Лены.

На том месте, где они остановились, луна почему-то освещала лишь светлые предметы. То, что было тёмным, виделось лишь постольку, поскольку было темнее всего остального. Показалось большое заголённое Ленино бедро. Лена опёрлась о лодку, которая качнулась, видимо погружённая большей своей частью в воду. Брат подошёл сзади, и маленький участок его оголённого тела тоже засветлел от луны. Он долго пытался соединить своё светлое со светлым Лены, но это не получалось; то и дело возникал чёрный проём, который стал раздражать Мишу.

– Давай… – сказала Лена, повернулась к брату и быстро опустилась на колени.

– Не могу, – сказал Олег. – Опять звонят. Дай отвечу.

Он поднёс руку к голове. Миша услышал следующие его фразы:

– Вы его видели?.. Нет, я не смог до него дозвониться. Он, наверное, оставил рюкзак в автобусе… Ладно, я сейчас.

Олег застегнул то, что светлело, и сказал:

– Побудь здесь, ладно? Я сейчас вернусь.

Он сразу ушёл, шаги его быстро умолкли. Лена поднялась с колен и сначала хотела закрыть своё светящееся бедро темнотой, но, постояв в раздумье, села на борт лодки, как была. Она потянулась за чем-то, и Миша услышал бульканье жидкости, заливающейся внутрь человека. Внезапно прихлынувшее тепло сразу вытолкнуло его из засады в ракитнике.

Лена вскочила.

– Не бойся, – сказал Миша. – И не кричи. Я его брат. Дай, пожалуйста.

Лена протянула ему бутылку. Миша жадно припал к горлышку и долго пил. Он не понял толком, что это был за напиток; что-то крепче вина, это точно.

– Прекрасная минута, – сказал Миша, оторвавшись от бутылки, и, отыскав шофёрские сигареты, закурил. – Давай сбежим с тобой, Лена. На этой вот лодке. Вдвоём. Со мной не пропадёшь, я ведь всё знаю: Ока впадает в Волгу, а Волга в Каспийское море. У меня там много друзей, на Каспийском море. Давай впадём туда вместе. Зачем тебе это всё?

Между Лениными палеолитическими бёдрами Миша рассмотрел тёмное – такое же, как поросль между холмами. Он сделал к девушке шаг.

– Не подходи, – отступила она и натянула джинсы. – Я умею громко кричать.

– Я понял, – сказал Миша, усмиряюще выставив ладонь. – Тогда последняя просьба: помоги мне столкнуть эту лодку в воду. Наверное, я один не смогу. Хотя посмотрим…

Миша допил, что болталось в бутылке, бросил бутылку под ноги и приступил к лодке. Она была чуть не до середины заполнена сверкающей и дрожащей, как в колодце, совсем не такой, как в реке, водой. Он упёрся в корму и налёг всем телом.

– Давай, – попросил он Лену. – Она почти идёт. Совсем чуть-чуть помоги. Да помоги же, говорю! Хочешь, чтобы я тебе всё испортил?

Лена стала рядом с Мишей, – наверное, не столько из-за его таинственной угрозы, сколько из-за того, что увидела, что ему действительно недостаёт совсем маленькой помощи.

Лодка оторвалась от земли и тяжело отошла от берега без Миши. Миша зашёл в воду и уверенно, медленно пошёл за лодкой, зная, что она не убежит от него. Поймав её, он опёрся о борт и перевалился через него из речной воды в лодочную, едва не перевернув при этом своё судно. Затем, сидя по пояс в лодочной воде, он принялся грести руками, направляя лодку к середине реки.

Через минуту он взглянул на берег и едва разглядел пятно Лениного лица.

– Лена, – сказал он. – Я особенный человек. Я дружу со звёздами и кое-что понимаю в судьбах людей. Если ты хочешь, чтобы у тебя с Олегом получилось что-нибудь серьёзное, не говори ему, что я уплыл. Иди сейчас к нему навстречу, скажи, что видела меня, и что я уехал домой, своим ходом. А главное – отдайся ему сегодня хорошенько! Как никогда! Вот тогда ты чего-нибудь от него добьёшься.

Через несколько секунд он увидел, как пятно задвигалось в темноте, и вскоре потерял его из виду, а вместе с ним и берег, и ракитник, и холмы. Теперь были почему-то видны только огни красных астрономических фонарей и маленький зеленоватый автобус, будто висящий над ними в чёрной пустоте.

Стараясь понять, насколько он близок к середине реки, Миша взглянул на другой, равнинный берег. Этот берег почему-то был виден гораздо лучше. По нему стелился пропитанный лунным светом туман. Какая-то огромная птица, видимо испугавшись лодки, ударила крыльями по воде и редкими, как дыханье спящего человека, взмахами, унесла себя куда-то.

Миша почувствовал, как могучий стремнинный поток подхватил и повёл его лодку. Тогда он улёгся в ней, как в ванной, положив руки на борта, и перед тем, как безраздельно посвятить свои глаза и мысли звёздам, вспомнил ту женщину:

– Спасёшь ты меня теперь?

Сеня

Я часто спрашиваю людей:

– Что вы себе представляете, когда слышите слово «человек»?

Люди отвечают по-разному, иногда очень оригинально, но я забываю их ответы, потому что задаю свой вопрос исключительно для того, чтобы услышать от кого-нибудь мой собственный вариант ответа. Пока я не услышал его ни разу.

Когда я слышу слово «человек», перед глазами у меня возникает рисунок тушью на белой бумаге – элементарный, в два коротких росчерка: большой треугольный нос, а над ним чубчик.

Сообщают в новостях: «Там-то пострадало пять человек», – и я сперва вижу скопление нарисованных носов и чубчиков, а потом, немного стыдясь, заученно напоминаю себе, что у каждого из этих «чубчиков» уникальная судьба и «неповторимый внутренний мир».

Что взять с человека, который, услышав слово «Россия», видит не просторы, а две толстые буквы «с»; при слове «родина» невольно воображает распростёртые объятия тёти, у которой вместо головы кремлёвская башня со звездой, а произнося слово «душа», никак не может избавиться от образа плотной подушки, сделанной из мяса?

При этом душу я стремлюсь каким-то образом спасти, родину – любить, а человека – уважать…

Таково предисловие, быть может и лишнее, к рассказу о Сене – моём навеки молодом друге, образ которого, с годами сильно обедневший на детали, но в чём-то главном незыблемый, с недавних пор возникает в моей голове следом за носом и чубчиком, когда я слышу слово «человек».

Пожалуй, мне нетрудно было бы разыскать людей, которые знали Сеню гораздо ближе, чем я, и расспросить их: о чём он мечтал? что думал о жизни? о смерти? о Боге? Но я этого не делаю. Наверное, боюсь испортить лишними штрихами картину, которая видится мне вполне законченной.

Я видел Сеню всего один раз. Вернее, видел много раз в течение нескольких часов одного дня. Было мне тогда двенадцать лет.

Я приехал с родителями на день рождения папиного приятеля. В квартире приятеля нашлась гитара, и папа попросил меня что-нибудь исполнить. Я знал, чем это грозит. Сначала я спою что-нибудь из «Бременских музыкантов», потом из русского рока, потом из «Битлз» (я их тогда обожал), а потом папа скажет: «Я знаю, ты это не любишь. Но я прошу: одну, мою любимую! (Ты знаешь, какую.) И всё! Больше я тебя ни о чём просить не буду». Я начну злиться на папу и наотрез отказываться, причём совершенно искренне, без всякого кокетства; дело в том, что, исполняя собственные песни на людях, я каждый раз испытывал такой стыд, словно присутствующая публика застала меня за каким-то непотребным занятием, для которого мне ещё и понадобилось раздеться. Но папа, услышав мой отказ, не отступит от меня, а лишь переменит тактику – заговорит со мной, как со взрослым (немного демонстративно, не без гордости за то, что я могу поддержать такой разговор). «Понимаешь, – скажет он, – раз ты пишешь песни, ты уже не совсем простой человек. Ты художник, артист. А артисту, хочет он того или нет, нужна обратная связь. Нельзя писать в стол. Это неуважение к Господу Богу, Который всем этим тебя наградил». (Тут он покажет умным указательным пальцем на потолок). Я отвечу папе, что на данный момент мне совершенно не нравится то, что я пишу; вот напишу что-нибудь, на мой взгляд, стоящее – тогда сыграю с удовольствием. На это папа скажет, что об этом уже не мне судить, что творение имеет свойство отделяться от своего творца и жить собственной жизнью. Все эти разговоры до крайности раздуют интерес аудитории к моим песням, все наперебой начнут вторить папиным уговорам, и, чтобы не показаться похожим на ломающуюся девчонку, я наконец соглашусь в очередной раз испытать позор исполнения собственных песен. Неизбежность описанного сценария почему-то вызвала во мне в тот раз особенную досаду. Я решил, что уж лучше уподоблюсь этой самой девчонке, чем снова попадусь на папины уловки. Я спел «Луч солнца золотого», «Когда твоя девушка больна» и пару песен «Битлз», а затем убедительным шахматным жестом отставил гитару, встал и ушёл на кухню якобы попить, а на самом деле – подождать, пока взрослые обо мне забудут. Я не догадывался, что моя отлучка будет папе только на руку. Пока я отсутствовал, он умудрился полушёпотом, при помощи предельно сжатых формулировок заинтриговать компанию моим творчеством, и когда я вернулся к столу – все стали дружно меня упрашивать: «Спой папину любимую». Сам папа, довольный, что сразу переложил уговоры на плечи других, старался сохранять самый невозмутимый вид. Я смерил его взглядом, в котором, наверное, извивалось нечто недалёкое от лютой ненависти. Папа только и мог, что тихо и немного укоризненно сказать: «Будет у тебя собственный сын – может, ты меня поймёшь».

Я сам не заметил, как снова оказался сидящим на стуле с гитарой в руках. Я обречённо провёл по открытым струнам – и при этом одиноком пустом аккорде словно лишился костей от жалости к себе самому. Я ссутулился, обмяк, глаза мои затуманились слезами.

Тут и появился Сеня. Точнее, появился он на дне рождения уже давно, но тут он впервые появился для меня. Насколько я помню, до этого он непрерывно ухаживал за гостями и хозяевами, стараясь предупредить все их желания: накладывал салаты, наполнял бокалы и рюмки. Он очень внимательно слушал, как я играю и пою, а в перерывах между песнями давал краткие, но при этом настолько высокие оценки моему таланту, что папа вынужден был его немного сдерживать.

– Гений, – констатировал Сеня.

– Ну уж гений… – корректировал папа. – Упаси меня Господь быть отцом гения.

– Просто нет слов, – говорил Сеня с ударением на «просто», когда я заканчивал очередную песню. – Виртуоз.

– Ну, не виртуоз, конечно, – снова поправлял отец, – но… для его возраста это весьма крепкий уровень.

Сеня заметно выделялся среди людей, бывших на празднике. Выделялся уже хотя бы возрастом. Всех нас можно было условно поделить на две возрастные группы: взрослые (кому за сорок) и дети, к которым относились я и две дочки именинника. Сене же было от двадцати до двадцати пяти (я тогда плохо определял возраст), то есть он был среди нас единственным так называемым «молодым человеком». Но ему не было с нами скучно. Когда старшие начинали говорить о чём-то совсем взрослом, что было невозможно понять ребёнку, Сеня всё понимал и полноценно участвовал в беседе. В то же время он не стеснялся сознаться, что чего-то не знает, и взрослым людям это нравилось. Высказывая умные мысли, мой папа глядел прежде всего на Сеню, и тот сосредоточенно кивал, слушая отца с неподдельным вниманием и уважением, но при этом не забывая ловить за пальцы приятелевых дочек, которые всё время пытались исподтишка пощекотать его и заглушали своим смехом папину речь.

Мне запомнилось, что у Сени были недлинные тёмные волосы, которые довольно аккуратно лежали сами собой, без помощи расчески. Он был широкоплеч, ростом выше среднего. Лицо его было по-настоящему красиво и при этом было очень простым. На этом лице не отпечаталось сознания собственной красоты, которое делает красоту подчёркнутой, требующей любования и комплимента. Поэтому я сомневаюсь, чтобы Сеня хоть раз за свою короткую жизнь услышал от кого-нибудь: «Красивый ты всё-таки парень, Сеня».

Ещё я запомнил, что на нём были чёрные наглаженные брюки и чёрная же шёлковая рубашка. Она выбивалась на боках из-под ремня небольшими облачками, и от этого его фигура казалась ещё стройнее. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Эта деталь всегда казалась мне признаком поэта (когда я замечал её, у меня в голове коротко звучало слово «Сергей», возможно из-за аналогии с портретом Есенина в моей любимой книжке); при этом было совершенно очевидно, что стихов Сеня не пишет. Даже не могу сказать, почему это было так очевидно.

Я продолжаю вспоминать: Сеня сразу понравился мне, но понравился не так, как обычно нравились люди. Обычно меня привлекали чудаки, оригиналы, люди едко ироничные. Я сразу начинал им немного завидовать и мечтал быть на них похожим: мне хотелось иметь такие же наручные часы, ремни, записные книжки, как у этих людей. Сеня не казался мне чудаком и оригиналом, я не хотел быть на него похожим, и ремень на его брюках не производил на меня никакого впечатления, и всё же этот человек понравился мне. Не так, чтобы потом думать о нём; просто – понравился.

Да, если бы я всё-таки взялся расспрашивать о Сене людей, знавших его лучше, чем я, то прежде всех моих философских вопросов я должен был бы задать такой: кем Сеня приходился имениннику? Я ведь не знаю о нём даже этого…

Итак, в моих глазах задрожали слёзы. Взрослые принялись меня успокаивать. Папа сидел растерянный. Мама глядела на него, как бы говоря: «Убила бы…»

– Ну-ка, послушай, как я умею играть, – сказал вдруг Сеня и взял у меня гитару.

Он зажал указательным пальцем самую тонкую струну на первом ладу (палец – крупный, широкий – закрыл собою почти весь лад), затем дёрнул эту струну и быстро повёл палец вверх по грифу. Звук побежал ввысь. Доведя его до самой последней высоты, Сеня звучно щёлкнул по деке – и звук оборвался.

– «Смерть клопа», – сообщил он название композиции.

Все засмеялись, и я тоже.

– Я ещё одну знаю. «Прощай, пароход».

Теперь, ничего не зажимая на грифе, Сеня просто дёрнул самую низкую басовую струну и с каменным лицом помахал в неизвестную даль рукой.

– Вот и всё, – сказал Сеня и передал мне гитару. – А больше я ничего играть не умею.

Мой отец смеялся с особенным увлечением, словно стремясь поскорее заполнить этим смехом атмосферу неудобства, возникшую из-за моих слёз. Неожиданно мне стало жалко отца, и я предложил публике послушать мои песни.

Первая же из них произвела звенящий фурор.

– Я же говорю – гений, – сказал Сеня, ударив ладонями по коленям.

Я спел ещё и ещё. Радовались и взрослые, и дочки именинника, одна из которых, моя ровесница, в какой-то момент стала смотреть на меня даже задумчиво. Но больше всех радовался Сеня.

Я уже жалел, что своих песен у меня так мало, – так приятно было их играть. Я даже отважился под конец исполнить одну недописанную песню и вынужден был на ходу придумывать к ней дурацкие слова.

Если мне не изменяет память, Сеня, как только я отложил гитару, стал совершенно серьёзно убеждать моих родителей в том, что эти песни «должны услышать миллионы». Отец, как ни странно, не стал на этот раз обрамлять его похвалы скептическими комментариями. Так же серьёзно он заговорил с Сеней о том, что помещать ребёнка в мир шоу-бизнеса, полный коварства и грязи, было бы со стороны родителей поступком негуманным.

– Вот вырастет – пускай сам сделает выбор.

Последний эпизод с участием Сени, который остался в моей памяти, был такой.

На лестничной клетке я и Сеня, больше никого. По-моему, это он сам позвал меня в подъезд. По-моему, он с сигаретой. (Думаю, впрочем, что он был из тех курильщиков, которым ничего не стоит отказаться от сигарет). Он сидит на корточках прямо передо мной, смотрит мне в глаза и просит рассказать, как я увлёкся гитарой. Я рассказываю, что услышал «Битлз» и стал подбирать аккорды с кассет. Сеня спрашивает, какую музыку я ещё люблю. Кажется, я слишком долго думаю, что ответить, больше размышляя, зачем он всё это спрашивает, и Сеня пробует мне помочь:

– Я так понял, ты вообще любишь рок-н-ролл?

Я киваю:

– В принципе, да.

– Ты потрясающе играешь, – говорит Сеня. – И поёшь просто суперски. У меня друзья тоже играют. Ну, как играют – что-то там тренькают, выучили пару мелодий и перед девчонками выпендриваются.

Последние слова Сеня говорит с тёплой задумчивой улыбкой. Кажется, он немного пьян; он вспомнил своих смешных друзей и подумал о том, как хорошо, что они есть.

– Я им теперь скажу, – продолжает Сеня, улыбаясь. – Есть у меня один знакомый парень, которому двенадцать лет, он вам так сыграет, что вам после этого стыдно будет гитару в руки брать. Дай пять, – заканчивает Сеня, жмёт мою руку, и мы идём в дом.

Как мы уходили из гостей, что сказал Сеня мне на прощанье – я уже не помню. Тот день, хоть и радостный, был всего лишь одним из многих, он не казался настолько важным, чтобы запоминать его во всех подробностях.

Кажется, в автобусе родители немного поговорили о Сене. Оба отметили, что редко сейчас встретишь человека его возраста с таким ясным и открытым взглядом, с не загаженной речью и здоровым уважением к старшим.

«Нашлась бы ещё девушка, которая всё это оценит», – сказала мама не без доли грустного сомнения в том, что такая девушка найдётся.

После этого Сеня напомнил мне о себе всего два раза.

Сначала тот самый приятель, который справлял день рожденья, зашёл к нам в гости и передал мне от него подарок. Это были две кассеты, помещённые в один необычно вытянутый подкассетник. «Rock-n-roll 50-60s». Я в тот же день прослушал эти кассеты. Музыка мне не очень понравилась: какие-то малоизвестные имена, однообразные рок-н-ролльные ходы, навязчивый танцевальный задор, мало гитары, много клавиш и духовых. Эти песни не выдерживали никакого сравнения с «Битлз». Но из уважения к внимательному Сене я прослушал кассеты ещё пару раз.

А несколько месяцев спустя я узнал, что Сеня погиб. Если не ошибаюсь, он перегонял для друга иномарку из какой-то западноевропейской страны; то ли не справился с управлением, то ли уснул за рулём.

Я не сильно переживал из-за его смерти. Естественный эгоизм благополучного юноши стоял в те дни прочной стеной между моим сердцем и чужими трагедиями. Сенина смерть показалась мне событием довольно обыкновенным, я бы даже сказал нормальным. Будто не разорвались в момент катастрофы его внутренние органы, не сокрушились кости, – а просто Сеня сделал шаг отсюда туда. Казалось, так же легко он может сделать шаг обратно.

И я забыл о нём надолго, а вспомнил лишь несколько месяцев назад, то есть не менее семнадцати лет спустя после его смерти.

Я сидел на скамейке у городской площади, наполненной людьми по случаю выходного дня. Все эти люди чем-то занимались (ели, смеялись, ударяли пластмассовым молотом по «наковальне» с электронным датчиком, показывающим силу удара) или куда-то шли, а я неподвижно наблюдал за ними.

Самозабвение, с которым большинство представителей человечества отдаётся потоку жизни, давно занимает мои мысли. Сам я утратил это самозабвение, как невинность, лет, наверное, в семнадцать. Я начал смотреть на мир и на себя самого сверху, со стороны, из засады. Долгое время это казалось мне несомненным достоинством, привилегией творческого человека. Однако постепенно данная «привилегия», кажется, выродилась в совершенное неуважение к жизни. Я перестал верить в важность поступка и необходимость труда, я перестал воспринимать красоту как простое чудо, разлитое в жизни; красота сделалась для меня предметом мучительного завоевания. Едва заплакав о чём-то, я начинаю думать о том, как я при этом выгляжу, и слёзы мои мгновенно высыхают. Я не могу забыть себя, даже когда этого требует элементарная порядочность.

Самое странное и где-то страшное, что я уже ни на что никогда не променяю свою засаду. По сути, эта засада – единственное, что у меня на сегодня есть. По сути, засада – это я сам. Выйти из неё означает для меня лишь одно: стать одним из них.

Я взглянул на кишащую массу горожан и сказал себе: «Нет. На это я не соглашусь никогда».

Мне стало страшно от того, насколько глубоко я стал презирать людей. Мне захотелось, чтобы нашёлся кто-нибудь, кто сможет наконец примирить меня с ними, и тут из темноты моей памяти неожиданно, и как будто беспричинно, вышел Сеня. Он появился в своей блестящей рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей – поэт без стихов, гений без намёка на талант.

Я так ясно осознал, что этот человек жил на земле, – брал из моих рук гитару, говорил со мной, глядя на меня своими внимательными глазами, заходил в музыкальный магазин, чтобы купить для меня кассеты, – что несколько секунд я пребывал в полной уверенности: с меня в жизни хватит и того счастья, что я его знал.

Вряд ли эта уверенность будет понятна кому-то ещё; я и сам вижу, что мой скромный рассказ о Сене не даёт для неё веских оснований, да и пребывал я в ней, как уже было сказано, всего несколько секунд. Но с этой уверенностью мне было так хорошо, словно вдруг исчезла необходимость за что-либо бороться, словно теперь я мог просто жить.

В морге

Сегодня жена уложила ребёнка спать, и мы, как обычно, пошли с ней на кухню пить чай. Настроение у обоих было лирическое, мы стали говорить о быстротечности нашей жизни, о том, что всех ожидает смерть. Разговор не был грустным и тяжёлым, ведь мы были вдвоём, рядом в комнате спал наш сын, а в животе у жены шевелился новый ребёнок. Нам казалось, что любовь, данная людям, не может так просто исчезнуть вместе с нашим телом, иначе это был бы слишком жестокий и бессмысленный подарок. В этом была надежда.

Зачем-то я открыл холодильник, и жена заметила, как у меня изменилось лицо.

– В чём дело? – спросила она встревожено и погладила себя по животу.

– Капуста, – сказал я. – По-моему, она испортилась.

– Да, кажется, её надо выкинуть. Но у тебя было такое лицо, как будто ты увидел что-то страшное.

Я не стал рассказывать ей, что запах испорченной капусты напомнил мне о ночи, проведённой в морге. После такого хорошего разговора, перед сном, да ещё и в её положении – зачем? Я пожелал ей спокойной ночи, а сам пошёл на улицу выкидывать капусту. Оказывается, все эти годы я совсем не вспоминал о морге, и только запах тлеющего растения, так странно совпадающий с запахом тлеющего человеческого тела, напомнил мне о нём.

Значила ли что-нибудь та ночь в моей жизни по-настоящему – трудно сказать, но теперь я решил о ней написать.

Это был третий или четвёртый курс института. Первое обаяние студенчества прошло. Споры о книгах давно казались пустым, далёким от реальности делом. Все немного наскучили друг другу, да и сами себе, я думаю. Всем хотелось больших перемен в жизни, но ни у кого их не происходило. Казалось, переменам просто неоткуда взяться. От беспомощности некоторые продолжали ездить автостопом в Питер или ещё куда-нибудь, но, когда они возвращались, все смотрели на них и думали одно и то же: «Они вернулись ни с чем. Ничего не произошло. И стоит тащить туда свои кости, чтобы потом несколько дней отходить от похмелья, да ещё и выслушивать в деканате угрозы за пропуски?» Один человек лет семь спустя назвал это время нашей учёбы «эпохой всепроникающего Екклесиаста» – высокопарно, конечно, но в целом верно.

И тут сокурсник сообщил нам, что его старший брат устроился работать в морг и есть возможность там побывать. Не скажу, что новость произвела эффект взорвавшейся бомбы, однако слово «морг» всё чаще стало мелькать в обиходе нашего курса, а вскоре мне уже казалось, что оно витает в самом воздухе института: «Морг… в морге… что насчёт морга? мы едем в морг… а ты едешь с нами в морг?..» – доносилось будто бы отовсюду. Незаметно общество поделилось на тех, кто уже побывал в морге, и тех, кто ещё нет.

На лекциях я рассматривал ребят, которые приехали в институт прямо оттуда (посещать морг можно было лишь по ночам). Никакой печати потрясения или нового знания на их лицах я не находил. «Ну и что, – убеждал я себя. – Может быть, внутренний переворот не всегда отражается на лице человека. К тому же, то, что не подействовало на одного, легко может подействовать на другого». Потом на переменах я подходил к «побывавшим» и задавал им вопрос в лоб: «Тебе это что-нибудь дало?» Ответ был приблизительно один и тот же: «Пока не знаю. Но побывать, наверное, стоит». Звучало скучновато, будто речь шла о какой-нибудь сомнительной выставке, и всё же в интонации ответчиков сквозила какая-то одна и та же недосказанность, словно приподнимавшая их надо мной. В общем, поколебавшись с месяц, я решил присоединиться к числу «побывавших».

Однажды в майских сумерках, звякнув бутылками, мы с тем самым сокурсником-провожатым перелезли через забор больничного городка и оказались на его территории в душистой тени берёз.

Асфальт и стены зданий освещались зелёным светом фонарей. Воздух был тёплый и мягкий, как вода, нагретая до температуры твоего тела.

– Ну, в путь, – сказал сокурсник. – Считай, что я твой Харон. А мой брательник будет Вергилий.

Наверное, не я первый слышал этот пролог. Сокурсник к тому времени переводил в морг уже с половину курса.

Мы довольно долго перемещались по городку короткими стремительными перебежками от дерева к дереву, из тени в тень. «Чтобы никто не заметил», – объяснил сокурсник, но больше было похоже на то, что это делалось для поддержания приключенческой атмосферы. Мы вбежали, наверное, в пятнадцатый по счёту островок темноты, когда сокурсник сказал, что осталась последняя перебежка, самая опасная и длинная. Он указал пальцем направление: за широкой асфальтовой площадью, залитой зелёным светом, начиналась непроглядная тьма, будто там попросту обрубили мир. «Самое подходящее место для морга», – подумал я. Мы стремглав ворвались в эту тьму, после чего сокурсник поздравил меня, пожал мне руку и сказал, что теперь осталось пройти всего метров сто. Мы зашагали спокойно. Я быстро привык к темноте и стал довольно отчётливо различать в ней приближающееся здание, в одном окошке которого тлел электрический свет.

Как и следовало ожидать, архитектура этого здания не отличалась изысканностью – это был глухой параллелепипед из красного кирпича. И всё же этот параллелепипед был наделён парой художественных элементов – тех самых, за которые архитектура слывёт «застывшей музыкой». На фасаде, похожие на два глаза, один из которых подбит, выделялись два окошка – треугольное и круглое, – а вокруг центрального входа были по-особому положены кирпичи: одни утопали в стене, а другие, наоборот, выпирали из неё. Получался узор, напоминающий шашечки такси.

Эти спартанские украшения не так бросались бы в глаза, будь это, например, здание ЗАГСа (такие ЗАГСы я встречал неоднократно). Но ведь это был морг, поэтому украшения требовали какого-то объяснения.

Мы остановились под козырьком. Сокурсник предложил сделать по глотку горячительного перед тем как войти внутрь. Мы выпили, закурили, и я заговорил про странную архитектуру здания.

– Знаешь, – сказал я, – мне представляется советский зодчий, которому дали задание спроектировать этот морг. Согласись, от всяких художественных элементов надо было сразу отказаться.

– Почему? – поинтересовался сокурсник.

– Ну, хотя бы потому, что в художественных элементах присутствует стремление к красоте, а в любой красоте неизбежно присутствует намёк на бессмертие. А о каком бессмертии может идти речь в атеистическом государстве, тем более, если мы имеем дело с моргом? Вот именно. Следовательно, архитектор должен был сосредоточиться лишь на прочности и пользе здания, – а красоту вон. Логично?

– В принципе, да.

– И всё же он берёт и проектирует эти два окошка и эту вот узорную кладку. Объясни мне, для чего?

– Разве ты видишь в этом какую-то красоту?

– Нет, но в этом есть вектор, нацеленный на красоту. Я думаю, выложить круглый или треугольный оконный проём технически сложнее, чем обычный прямоугольный. При этом никаких дополнительных удобств эти формы не дают. Они бесцельны, а значит, выдуманы только для красоты.

– Видимо, да, – согласился сокурсник, и предложил выпить ещё. Было что-то приятное в том, чтобы стоять в ласковом тепле майской ночи на пороге морга и высокопарно размышлять о подобной ерунде. Мы выпили, и снова угольки наших сигарет зажглись в темноте.

– Может быть, – предположил сокурсник, – архитектор включил сюда элементы красоты, чтобы живым людям, которые сюда приходят, было не столь тоскливо и страшно?

– Знаешь, – ответил я, – мне тоже поначалу пришла в голову такая мысль. Но, во-первых, советский человек должен был без тоски и страха глядеть в лицо смерти. А во-вторых, даже если ему всё-таки стало бы тоскливо и страшно, то вряд ли треугольник с кружочком и кладка «шашечкой» добавили бы ему оптимизма.

– Тогда зачем, действительно, всё это нужно? – проникся сокурсник моим вопросом.

– То-то и оно. Я в растерянности.

– Может, какое-то зашифрованное послание?

– Не думаю. Мне всё-таки кажется, что вера в бессмертие в Советском Союзе была. Но это было бессмертие лишь риторическое. Оно исчерпывалось фразами, которые произносились на гражданских панихидах. «Он навсегда останется в наших сердцах», «Он умер, но дело его живёт», – и тому подобное.

– Да. Сомнительное бессмертие, – сказал сокурсник. – Что есть, что нет.

– Вот-вот. А какое бессмертие, такие и украшения.

Мы помолчали и поняли, что пора заходить внутрь. Харон нажал на кнопку звонка. Это нажатие нашло отражение в слабом звуке «ссссссс» внутри здания, через минуту слегка заспанный Вергилий открыл нам дверь и пригласил войти.

Едва я вошёл в предбанник, мне в нос ударила холодная вонь формалина. Казалось, она составляла одно с равномерным гудением электричества. В этот обонятельно-звуковой поток вмешивался контрапунктом сладковатый запах; чтобы угадать его источник, двух попыток не требовалось.

– Ну, как аромат? – спросил Вергилий, ведя нас к себе в каморку, и, не дожидаясь ответа, успокоил. – Ничего, скоро принюхаешься.

Каморка освещалась одной тщедушной лампочкой. В углу, на тумбочке, стоял и работал маленький чёрно-белый телевизор, который я скорее назвал бы сине-голубым. На экране беззвучно шевелил губами ведущий какой-то непонятной передачи. Помехи антенны иногда отрезали его голову и утаскивали её вверх, а потом она вылезала снизу, и всё повторялось. На стенах висели потрёпанные плакаты с фотографиями отечественных рок-исполнителей. В проёме круглого окошка лежала распакованная пачка презервативов. На единственной кровати сидела, поджав колени, черноволосая и белолицая девушка Женя, наша сокурсница, и читала книжку. Я не знал, что встречу её здесь.

Братья вышли из комнатки, и мы с Женей остались вдвоём. Я поинтересовался, что она читает. Вместо ответа она неохотно развернула книгу обложкой ко мне – автора я не знал, книга называлась «Психология ужаса» или что-то в этом духе. Женя вернулась к чтению.

– Ты, я так понимаю, здесь уже не первый раз, – сказал я.

– Правильно понимаешь, – ответила она через полминуты, не отрывая взгляда от книжки.

– Тебе что – нравится здесь?

Она медленно подняла на меня глаза, как бы прижгла меня ими и также медленно опустила их обратно в книжку. Видимо, я задал какой-то вопрос, который не имел никакого отношения к её миру, находившемуся выше пошлых категорий «нравится – не нравится».

Я прошёлся по каморке. Помню, я ощущал какое-то брезгливое недоверие ко всему, что попадалось мне на глаза: к электрическому чайнику с захватанной ручкой и воде, которая в нём клокотала, поднимая пар к облупленному потолку; к плакатам, на которых лица Башлачёва, Цоя и Летова стали от времени какими-то изумрудными; к стенам, окрашенным в лейкоцитный цвет (мне казалось, что они обязательно должны быть липкими).

Мне захотелось поскорее сделаться пьяным, чтобы обстановка предстала передо мной в более приветливом свете. Мне ведь предстояло провести здесь целую ночь.

Братья вернулись с банкой спирта, который, говорят, не переводится в морге. Мы сели за столик, покрытый клеёнкой с налипшими на неё заскорузлыми червячками лапши. Развели спирт, выпили, закурили. Старший брат рассказал мне о своей работе: он принимает тела и помещает их в морозилку, отвечает на звонки людей, у которых кто-то пропал без вести, а в последнее время ещё и практикует обмывание тел, переодевание их в погребальную одежду и даже косметические работы, за что получает отдельные, и весьма приличные, деньги.

Я слушал его задумчиво. Мне было интересно, какие особенные события в биографии или специфические черты характера приводят человека к тому, что он соглашается на такую работу. В себе я не чувствовал ни малейшей готовности её выполнять.

– Гляди, да на нём лица нет, – сказал Вергилий брату, кивая на меня, а потом подмигнул мне. – Что, жуть берёт?

Жуть меня не брала, но, чтобы не разочаровать его, я сказал:

– Есть немного.

Ответ заметно порадовал Вергилия. Да и Женя взглянула на меня с тихой благосклонностью. Видимо, ей было приятно, что среда, для неё вполне естественная, в ком-то вызывает жуть.

– Ничего, – успокоил меня Вергилий, а затем произнёс какую-то афористичную фразу, которая показалась мне совершенным штампом, а для него, наверное, была прочувствованной истиной. «Страх живёт только в тебе. Вне тебя его нет», – кажется, так он сказал.

После того, как мы выпили ещё несколько раз, я почти освоился на новом месте. Верным признаком этого было то, что я стал много шутить, и не про морг, а так, о жизни. Шутил я настолько удачно, что сокурсник чуть не падал со стула, и даже Женя несколько раз улыбнулась, а один раз и вовсе хихикнула. Я видел, с каким напряжением она старалась игнорировать мой юмор и как после каждой своей улыбки становилась подчёркнуто угрюмой и словно просила у Вергилия взглядом прощения. По-моему, её ужасно огорчало, что жалкое и суетное шутовство случайного человека имеет на неё воздействие, ведь это шутовство низводило место, священное для неё, до уровня свободной хаты для пьяных посиделок. Вергилий, впрочем, тоже улыбался, когда я шутил, но его улыбку можно было трактовать иначе: будто смешны ему не мои шутки, а я сам. Наконец, он смерил меня внушительным взглядом и, оборвав мою очередную шутку на середине, сказал:

– Пойдём освежимся?

– Ты о чём? – спросил я.

– О чём, о чём? О том. Побывать в морге и не сходить туда (он едва заметно кивнул на дверь) – какой тогда смысл сюда приезжать? Разве что поржать.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Надо так надо.

Мы с Вергилием поднялись со стульев, глядя друг другу в глаза. Сокурсник, наскоро закинув в себя длинную гроздь лапши быстрого приготовления, вытер руки о штаны и встал, чтобы составить нам компанию. А Женя странным образом уже стояла у двери, по-собачьи преданно глядя на Вергилия. Кажется, ей не терпелось загладить перед ним вину за смех над моими шутками.

Мы вышли в коридор, где электричество звенело уже так, как звенят тысячи насекомых в жаркую южную ночь. При этом свет выбивался из плафонов лишь жалкими нервными плевками. Вдоль стен валялось множество тряпок, но это не создавало впечатления, что здесь уделяют особое внимание чистоте. Казалось, тряпки нужны лишь для того, чтобы впитывать какую-то влагу, вечно сочащуюся из-под стен.

Вергилий остановил нас около двустворчатой дощатой двери.

– Вот мы и пришли, – сказал он и посмотрел на меня испытующе. Я отвечал ему спокойным взглядом.

Затем мы минут с десять молча стояли перед этой дверью. Зачем это было нужно – не знаю. Наверное, для нагнетания страха во мне и создания медитативного настроя в Жене. От нечего делать я стал рассматривать дверь. На ней шелушилась серая краска, из-под которой выглядывала зелёная. Из-под зелёной кое-где показывалась жёлтая, а там, где шелушилась и жёлтая, можно было видеть пятнышки первичной, грязно-розовой, краски. Наконец, Вергилий, словно поймав за хвост подходящее мгновение, быстро открыл ключом замок. Створки раскрылись. Мы увидели ещё одну дверь, тоже двустворчатую, но уже железную. Её нам, слава Богу, не пришлось разглядывать так долго, Вергилий сразу щёлкнул засовом и довольно резко, с привычным расчетом силы, толкнул створки. Эти железные звуки на секунду напомнили мне о железной дороге, о товарняках, которые едут неизвестно куда, останавливаются в каких-нибудь тихих маленьких городах, и снова едут неизвестно куда. Глядя на них, особенно по весне, чувствуешь необъяснимую зависть и жадность к жизни. Много, много раз хотел я запрыгнуть в какой-нибудь из вагонов только что отчалившего состава и, заручившись одним лишь слепым и безграничным доверием к жизни, уехать навстречу новому. Что меня каждый раз останавливало? «Эпоха всепроникающего Екклесиаста»? Не знаю. Об этом можно начать отдельный рассказ.

Железные створки распахнулись, и мы вошли в тёмную морозилку. Вергилий не спешил включать свет. Коридорные лампочки выхватывали из темноты какие-то неясные фрагменты, которые мой мозг отказывался раньше времени дорисовывать до целой картины. Сладковатый тлетворный дух перекрывал здесь формалиновую вонь, достигнув той насыщенности, на которой он уже переходил в горечь, ощущаемую языком.

– Включать? – испытующе вопросил из тьмы Вергилий. Вопрос явно относился ко мне.

– Включай, включай, – сказал я.

– А не боишься?

– Да боюсь, боюсь, – ответил я уже нетерпеливо. – Включай давай.

Раздался щелчок выключателя. Свет поморгал и установился. Мы увидели семь или восемь лежащих на каталках тел, как мужских, так и женских. Одежда была только на одном из них, мужском: брюки, пиджак, сорочка, войлочные тапки. Руки лежали на груди, одна на другой, как положено для погребения, а лицо казалось более похожим на живое, чем у остальных.

– Над этим я сегодня днём поработал. Красавчик, правда? – сказал Вергилий и, глядя мне прямо в глаза, похлопал покойника по щеке, а потом погладил по волосам, которые пошевеливались от каждого поглаживания, как шевелятся они и у живого.

У меня вздрогнули глаза – это я переборол короткое, но сильное желание зажмурить их или отвести в сторону. Вергилий убедился в моём намерении смотреть дальше и тогда склонился над покойником и поцеловал его в лоб, а затем и в губы, над которыми топорщилась щётка усов. После этого он снова посмотрел на меня и таинственно, почти шёпотом, произнёс:

– У него изо рта дует холодный ветер. Хочешь попробовать?

Я утомлённо вздохнул и скрестил руки на груди.

– Ладно, больше не буду, – заулыбался Вергилий, отошёл от тела и стал скучающе прохаживаться между каталок, по-свойски похлопывая ладонью по трупам. Звук был такой, будто он хлопал по кожаному мячу или проверял арбузы.

Я обратился к сокурснику, так, чтобы его брат тоже слышал мои слова:

– Он всегда эти номера проделывает перед новенькими?

– Да нет, – ответил сокурсник. – Ты не думай, что это он на публику. Просто по-другому здесь сойдёшь с ума.

– Сойдёшь с ума, если не будешь с ними целоваться и похлопывать? Интересно.

– Нет, если не переборешь отвращение. Это такое же тело, как у тебя и как у меня.

Тут Вергилий подошёл ко мне и перехватил реплику брата:

– Тебе же не противно, например, поцеловаться с живым человеком?..

С этими словами он схватил меня за уши, притянул к себе мою голову, довольно крепко поцеловал меня в губы и рассмеялся.

– Дурак, – сказал я, вытирая рот рукавом. Мне хотелось поскорее сплюнуть.

– Ладно, не надо больше, – сказал сокурсник брату, сдерживая улыбку. А Женя взглянула на Вергилия с выражением тихой, почти религиозной преданности и счастья.

Его пьяные выкрутасы на этом не кончились. Он сказал, что сходит в каморку за сигаретами и пивом, а сам, выйдя из морозилки, пожелал нам спокойной ночи и потянул на себя железные створки. Дверь громыхнула, щёлкнул засов, и в замке второй, деревянной двери звякнул ключ.

– Ты, конечно, извини, но он правда ведёт себя, как придурок, – сказал я сокурснику.

Тот положил руку мне на плечо.

– Да ладно тебе, не волнуйся. Неужели ты правда думаешь, что он решил нас здесь оставить?

Конечно, я так не думал. Раздражало меня другое, но я не стал ничего объяснять. В наступившей тишине, подрагивая от искусственного мороза, я начал всматриваться в то, ради чего я сюда, собственно, приехал.

Мысль не хотела выстраиваться в цепочку, она мельтешила между мной и телами, как шарик в пинг-понге. «Это неживое, – а я живой, а оно неживое, – а я живой, неживое – живой, неживое – живой», – вот и всё, что я мог ощутить. Никаких глубоких мыслей. Никакого внезапно открывшегося понимания.

Впрочем, теперь, годы спустя, я могу сказать об этом ещё кое-что. Мне кажется, нет на земле ничего более далёкого от человека, чем человеческий труп. Несмотря на сближающее их наличие рук, ног, волос, гениталий и прочего, в человеке больше общего с деревом, кружкой, снегом, веником, – да с чем угодно, нежели с человеческим же трупом. Ничего нет на свете нелепее человеческого трупа.

Сейчас я вспоминаю одну картину, которую наблюдал однажды в парке. Человек бросил на асфальт раскрошенный батон, и стая голубей тут же собралась около хлеба. Один голубь вдруг начал умирать.

Он как-то торжественно хлопал по асфальту крыльями, надвигаясь то на одного, то на другого своего сородича, но сородичи все отпрыгивали от него и продолжали осторожно клевать свои крошки. Наконец, птица распластала по земле крылья и, ударив клювом в асфальт, затихла, будто в ней кончился завод. Окружающие голуби склонили головки набок, и во всём их обществе воцарилась тишина, которая длилась около десяти секунд. В эти секунды глаза голубей, обычно такие тупые и бессмысленные, казалось, даже выражали какую-то зачарованность произошедшим, недоумение, изумление. Потом одна из птиц несмело клюнула крошку, и все остальные, словно пробуждённые её движением, принялись кормиться дальше. Мертвец, кажется, перестал существовать для них как птица, однако ближе чем на полметра к нему никто не подходил, хоть рядом с ним и было больше всего хлеба. Вокруг тела образовался геометрически ровный неприкасаемый круг. Вскоре голуби улетели, так и оставив батон недоеденным. Этих прожорливых птиц, кормящихся на помойках и, казалось бы, напрочь лишённых чувства брезгливости, смогло остановить лишь одно – труп сородича…

Так я и стоял перед трупами, пока сокурсник не прервал тишину:

– Когда-то, – сказал он, – в них тоже была жизнь.

Я кивнул, но по-настоящему проникнуться этой мыслью, – без сомнения, верной, но ничего не дающей ни уму, ни сердцу, – не мог. Я вдруг ощутил нелепость и убожество нашего пребывания здесь. Три человека загнали себя в холодную комнату с трупами, рассчитывая в ней что-то понять о своей жизни, раскрыть какие-то новые глубины в своей душе. Трупы лежат и лежат – жутковатые бездушные мешки, использованные чехлы для жизни, – мы смотрим и смотрим на них, в то время как за стенами этого здания – целый просторный мир, которого нам почему-то оказалось мало, от которого мы, ещё молодые люди, уже не ждём никаких чудес, а ждём их от этой холодной комнаты, как члены какой-то порочной секты.

Вряд ли мы понимали тайну смерти намного лучше, чем те голуби из парка. Мы отличались от них только тем, что нарочно слетелись к мёртвым, чтобы глядеть на них, склонив набок недоумевающие головки.

– Ну что? Может, открыть? – глухо раздалось за дверьми.

– Открывай давай. Холодно, – сказал Вергилию сокурсник.

– А может, не надо? – испытывал Вергилий. – Ну, не хотите, как хотите.

– Хорош придуриваться. Тут, вообще-то, твоя девушка мёрзнет, маньяк. Подумай хотя бы о ней.

Глядя на Женю, я не сказал бы, что она мёрзнет или испытывает ещё какие-нибудь неудобства. Она стояла посреди комнаты без движения, ссутулив спину и опустив расслабленные руки, как на молитве. Она всецело углубилась в созерцание. Казалось, то, что она видела, было для неё неисчерпаемым источником познания и глубоких переживаний.

Однако слова сокурсника подействовали на Вергилия.

– Ладно, ладно, – протянул он и стукнул замком. Потом громыхнул железный засов и двери отворились.

Увидев меня, Вергилий один раз опрокинул голову в беззвучном хохоте и показал на меня пальцем.

– Блин, такой ты смешной! – сказал он. – Серди-итый.

Потом он обнял меня.

– Ладно, прости. Я правда больше не буду. Пошли пить.

Я совсем уже не обижался на него. Я только сходил в уборную и помыл руки и рот с мылом.

После морозилки комнатка Вергилия показалась мне окончательно родной и уютной. Как-то особенно хорошо пошёл спирт, запиваемый уже целыми стаканами пива.

Наконец всем захотелось спать. За исключением кровати, которая была в каморке, порядочного спального места в морге не было. Сокурсник привёл меня в так называемую ритуальную комнату, где к обычному для морга запаху добавлялся слабый аромат ладана. Поблёскивали с полок иконы, а у стены стояли два отверстых гроба с крышками.

Один гроб был сделан из какого-то очень благородного дерева. Он играл бликами, как хороший рояль. Золочёные ручки сверкали ярче, чем оклады икон, крышку украшало по-католически роскошное выпуклое распятие. Внутреннее убранство этого гроба напоминало салон современного автомобиля: стенки обиты серебристым бархатом, белоснежная, с блёстками, подушка с ямкой для головы, на дне пухлый матрасик, видимо, набитый натуральным пухом, – всё, как принято говорить, эргономично. На бортике болтался ценник – 60 000 рублей.

Другой гроб по сравнению с первым выглядел детской поделкой: тряпичная бордовая обивочка, пристреленная к доске строительным пистолетом, голое, некрашеное и даже не лакированное дно, по бортам – дешёвые занавесочные рюши, тощая подушечка, набитая поролоном. Зато и цена – всего 1800 рублей.

Сокурсник рассказал мне, что эти два гроба давно здесь стоят, потому что их никто не хочет приобретать, первый за дороговизну, а второй за дешевизну. Мы же будем их использовать в качестве кроватей, и нужно решить при помощи игры «камень-ножницы-бумага», кто ляжет в фирменном, а кто в дешёвом, «для бабушек».

Завернув в «бумагу» мой бессильный «камень», сокурсник развёл руками.

– Ну, извини. В принципе, если хочешь, я могу тебе его уступить, – кивнул он на шестидесятитысячный. – Как гостю, м?

– Не надо, – сказал я. – Если человек опустился до того, что согласен спать в гробу, то какая разница, в каком именно?

– Ну, смотри… – проговорил сокурсник из кофты, которую уже стягивал с себя. – Разница вообще-то есть, я спал в обоих и знаю.

Он осторожно опустил своё дорогостоящее ложе на пол, постелил кофту на подушку. То же самое проделал и я со своим дешёвеньким лежбищем. Затем сокурсник выключил свет, и мы улеглись каждый в своём гробу. У меня в голове сама собой завертелась шутка по поводу фразы «я тебя в гробу видал». Но я не стал озвучивать эту шутку, потому что она лежала на поверхности и, скорее всего, звучала в этой комнатке уже не раз. К тому же, я обнаруживал, что во мне нет никакой весёлости. Строить из себя персонажа «Декамерона», который без тени уныния шастает по мертвецким и в обнимку с трупами ночует в склепах, воспевая солнечные идеалы Ренессанса, у меня не было никакого желания. Я просто-напросто не был таким героем. Немая грусть от прожитого дня накрывала меня, словно желая стать крышкой того гроба, в котором я лежал. Мой курс, мой институт, моё поколение, моё время – всё это в одну минуту показалось мне таким же чужим и тесным, как моё теперешнее ложе. Душа рвалась куда-то.

Сокурсник, зевая, говорил что-то о завтрашних лекциях. Мысль быстро запуталась и растворилась в его крепком молодом теле: не договорив очередной фразы, он засопел. А я ещё долго не мог заснуть: холодный запах древесной свежести, исходивший от моего гроба, напоминал о похоронах – тех, на которых я уже был, и тех, на которых, видимо, ещё придётся побывать, и о моих собственных. Но алкоголь взял своё: в конце концов забылся и я.

Проснулся я от слабого света, который просочился в ритуальную комнату сквозь маленькое треугольное окно. Сокурсник ещё крепко спал, лёжа на боку с согнутыми коленями. (Спросонья мне на секунду подумалось, что возможность принять такую позу является одним из преимуществ, из которых складывается дороговизна этого гроба).

Надо было выбираться отсюда. Я дошёл до каморки Вергилия и тихо постучался. Через полминуты он открыл – заспанный, оплывший, держащий Женину книгу о природе ужасного в качестве фигового листка.

– А, тебя надо выпустить… – догадался он. – Щас…

Через минуту он вышел в тапках и трусах, проводил меня до выхода, выпустил меня и закрыл за мной дверь, даже не попытавшись напутствовать меня каким-нибудь афоризмом. Он хотел спать.

Пройдя с десяток шагов, я оглянулся, чтобы увидеть морг при утреннем свете. Что я мог теперь сказать о нём такого, чего не мог бы сказать вчера? Разве что это: «Сейчас там спят трое живых людей, а в морозилке лежит восемь или девять трупов».

Было свежее, целомудренно тихое летнее утро, часов около семи. В сыроватой траве шныряли воробьи. Бледно-жёлтая пыльца лежала ободками вокруг подсыхавших луж. Такие же бледно-жёлтые, порхали по пьяноватой траектории бабочки, видимо, лишь несколько минут назад узнавшие, что такое полёт. А я вот ночевал в морге.

Я перемахнул через забор и пошёл дворами к метро.

Я шёл уже довольно долго, но всё ещё не встретил ни одного живого человека, и мне, наконец, стало очень интересно, каким же он будет – первый живой человек, которого я увижу в это утро. Запах морга ещё преследовал меня, видимо успев впитаться в мои волосы и одежду; кафель, покрывавший бетонные блоки домов, также напоминал о морге, – поэтому желание увидеть себе подобного вскоре переросло в настоящую жажду: мне не терпелось удостовериться, что люди не вымерли за эту ночь, что живой просторный мир, пока я ночевал в морге, не успел и сам превратиться в хранилище трупов. Но человека всё не было.

Я вышел к шоссе. По нему ездили машины, но этого свидетельства жизни мне было недостаточно, нужен был человек – идущий навстречу, стоящий на месте, жестикулирующий, вертящий головой.

И тут я увидел его.

Это был регулировщик на перекрёстке. В фуражке, надетой на маленькую бритую голову с оттопыренными ушами, в смешной салатовой безрукавке, он самозабвенно повелевал потоком машин. Потоком это можно было назвать с натяжкой, те пять-шесть автомобилей, что проезжали мимо него за минуту, легко разъехались бы и без его помощи, но это не смущало парня: жезл так и гулял в его руках, и там, где можно было ограничиться лишь лёгким движением кисти, он работал от всего плеча, с особой молодцеватостью, по которой легко определить новичка, ещё не без гордости глядящего на свою профессию.

Я стоял на обочине прямо напротив него и с нескрываемым восхищением смотрел на него, забыв, что это может выглядеть странно. «Как прекрасен живой человек», – говорил я себе, ощущая, как меня переполняют благодарность и любовь к регулировщику. Когда-нибудь его повысят в звании, у него, вероятно, подрастёт живот, и стоять он будет не на перекрёстке, а где-нибудь в кустах, прикрыв машину ДПС ветками, – но и тогда он ещё будет живой, потому что таинственное дыхание жизни всё ещё будет обитать в его теле, повелевая движением крови в его драгоценных жилах.

Парень заметил моё восхищение и, кажется, был этим немало польщён. Он даже некстати остановил какую-то машину и уважительно дал мне понять, что я могу перейти дорогу, что интересы простого пешего человека для него важнее интересов машины. Я поблагодарил его, прижав руку к сердцу, и перешёл.

Видимо, этот ликующий гимн жизни звучал во мне очень недолго, иначе связанные с моргом приключения не пролежали бы столько лет без надобности на задворках моей памяти, чтобы зачем-то ожить много лет спустя от запаха испорченной капусты.

Александра Окатова

Александра Окатова окончила институт инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии.

Член Союза писателей России и член Интернационального Союза писателей.

В 2014 году в серии «Современники и классики» вышла её книга «Дом на границе миров», а в 2015 году Александра Окатова стала лауреатом Московской премии имени Михаила Булгакова в номинации «Фантастика». Награждена медалью Московской литературной премии и медалью имени Адама Мицкевича. Победитель Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике» в номинации «Фаворит». Обладатель Гран-при серии «Сергей Лукьяненко представляет автора» за книгу «Королева ночи» и Гран-при музыкально-литературного фестиваля «Ялос-2016» в номинации «Книжная серия «Таврида» за сборник рассказов «Флёр юности».

«Александра Окатова – интересный, самобытный автор. Во всех ее произведениях чувствуется свой собственный стиль, шарм и обаяние – именно так, как говорят о красивой женщине, хочется говорить о рассказах Окатовой. О чем бы она ни писала: о пьющем художнике, о деревенском мальчишке или даже об инопланетянине, Александра привносит в повествование нотки, свойственные только ей. Художественные произведения часто описывают с помощью музыкальных терминов: ритм, внутренняя мелодия, ноты (печали, радости, грусти и т. д.). То, что пишет Окатова, можно смело предложить композитору положить на нотный лист. Ей удается пером «писать музыку».

Рассказ «Лето, осень, зима, весна и опять лето» даже одним названием уже ложится на нотный стан. Попробуйте проиграть эти слова на пианино, просто перебирая пальцем клавиши: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си… и опять до». Получится незамысловатая мелодия, вся гениальность которой и состоит в изысканности простоты. Александра Окатова написала рассказ на конкурс имени А.Н. Толстого, проводившийся на берегу Черного моря, в Крыму, на фестивале фантастики «Аю-Даг». Интернациональный Союз писателей, объявив конкурс не стал ограничивать участников жанром НФ и правильно сделал. Сразу же, опередив всех, вперед вырвался рассказ Окатовой о деревенской жизни шестилетнего мальчишки. Нет, там хватило места фантастике – разве в жизни маленького ребенка может отсутствовать вымысел, сказка, чудо? В ежедневных приключениях российского Тома Сойера отсутствовали кладбище и убийство, зато сколько других захватывающих мальчонку событий готовила ему жизнь!

Каждое время года в рассказе – словно новая вкуснейшая конфета с иной начинкой, другой формы, по-другому упакованная. На самом деле, Петя ест с аппетитом! Правда, лопает он, после целого дня проказ на свежем воздухе, обычный суп с мясом, картошкой и луком, заячье мясо из печи, что принес с охоты отец, высушенную рябину, запеканку из овечьей крови так, что слюнки текут. Хочется взять тут же и что-нибудь подобное срочно съесть, хоть суп, который вроде ел не раз, хоть запеканку, которую ни разу.

Критики рассказ на конкурсе не избежал. Некоторым участникам показался он слишком «от сохи», с большим количеством странных, неупотребляемых горожанином слов, неотягощенным ни любовными перипетиями, ни стрельбой с убийствами, ни жесткими конфликтами. Однако слова не вызывают сложности в понимании (автор удачно их вплетает в контекст, из которого ясно, что они обозначают), деревенский быт описан сочно, со знанием дела, а тревоги, радости и волнения мальчонки захватывают посильнее любого боевика. Как он мучается, выбросив приготовленную мамой еду! Как боится задиристого петуха и дядю Васю, способного за шалости голову оторвать! Стоит лишь окунуться в его детство, как вспоминаешь собственные шесть-семь лет. Когда мчишься босой вперед, в будущее – и такое оно для тебя научно-фантастическое, что никакому взрослому дяденьке фантасту не снилось…»

Виктория Балашова

Лето, осень, зима, весна и опять лето

Лето.

Маленький Петя не особо задумывался над своей жизнью. И над жизнью других людей тоже. Почему всходит солнце, почему садится? Так должно быть, и всё. Понятно, радовался, когда просыпался, а солнце светит и тебя не спрашивает. Хорошо, тепло! Ну, точно: так и должно быть! Чего тут думать? И вопросы времени его тоже не интересовали: как просыпался, так и вставал. Один в доме, в летней избе на втором этаже.

Дом большой, северный русский, построенный лет двести назад из янтарной, а теперь тёмно-серой от времени сосны. Дом из двух частей: передняя летняя изба с русской печью, одинарными окнами, без подпола на крупных утонувших в земле валунах серо-голубого цвета весом о трёх сотен килограмм, и зимняя с двойными окнами, и тоже с русской печью.

Солнце разбудило Петю. Мать и отец давно на работе, в колхозе. Он привык просыпаться один. Деда, бабки не было, матери сорок шесть было, когда она его родила, не в больнице, а в летней избе, сестра шестнадцати лет его принимала.

В это лето Пете исполнилось шесть. Старшему брату Николаю двадцать шесть, в Мурманске на судах в море ходит, сестре Анне, что его принимала, двадцать два, замуж уже вышла, в Мурманске тоже живёт, брату Ивану – двадцать, тот в райцентре работает художником, плакаты для кино пишет, и прочее, там и живёт, брату Изосиму пятнадцать, он с Петькой не особо водится.

Петя вскочил вмиг. Умывался он не всегда, а когда вспоминал, и то очень скупо: нос и щёки, не более. Дел много, не до умывания. Спал Петя в рубашке, льняной, полотно мать ткала на станке сама. Хорошая рубашка, на все случаи жизни, и спал, и гулял в ней, без штанов, маленький потому что. На этот счёт он тоже не задумывался, ну нет и нет, зачем ему штаны, только мешают!

Мать на лавке, на мосту, в сенях, оставила поесть: молока топлёного в кринке, в плетеной коробке с крышкой хлеба домашнего: пополам ржаной и пшеничной муки, на закваске, без дрожжей пекла. Круглый каравай невысокий, плотный, тяжёлый, серый, в рот не лезет. Петя выпил молока, а хлеб есть не стал и побежал на улицу. К другу Кольке.

Дорога к Кольке была опасная. У соседки Галины Ивановны петух – первый на деревне забияка, не пропускал Петю без сражения.

Каков петух, таков и хозяин, муж Галины Ивановны, Павел Викторович: в своей деревне не побезобразничаешь, так он ходил в соседнюю, чтобы подраться. Здоровый был, огромный, потом его отделали так, что рука не разгибалась, так и ходил с согнутой.

Петя мимо петуха шёл тихонько, авось не заметит! Пройдя опасный участок, он уже хотел побежать, как огромный кочет в боевой раскраске, чёрная с зелёным блеском подвижная шея, и красные и оранжевые, длинные, как серп, хвостовые перья, как коршун налетел на него, спасибо Галина выбежала с вицей, отогнала, Петя припустил, высоко закидывая пятки, чуть не лупил себя по попе. Петух, несмотря, что вицей получил, вернулся к курам гордый, важный. Петя почесал боевые раны: коленку и то место, откуда ноги растут.

Побежал по мосткам, посередине деревни деревянные мостки для людей, а то кроме лета всегда слякоть, а с мостками чисто, красиво. Увидел Кольку, тоже без штанов, тот сидел на пригорке, где была раньше часовня, а теперь подпол и четырёхугольный остов стен и колокольня, они забрались в подпол, там ничего интересного не было: всё, что могло пригодиться в хозяйстве, давно растащили. Поверху дробно застучали копытцами овцы:

– Тихо, – сказал Колька, – а теперь давай, пли! – скомандовал он: Петя бросил камешек, овца смешно оступилась, заволновалась, заблеяла, Колька тоже бросил, овца как ужаленная подскочила, они засмеялись, из амбара поблизости выскочил рыжий дядя Вася-кладовщик:

– Засранцы голожопые, чего удумали, вот отцу скажу, кто там, Петька, ты что ли! Раскатывается вологодское круглое «О» – на всю деревню Климово слышно.

– Сильно-то орёт, разозлился! – мальчишки полезли наружу – не тут-то было: лаз завален камнями, дядя Вася-кладовщик решил их проучить.

Заплакали, испугались,

– То-то же, – ворчит дядя Вася, тут же пожалев их, разбирает камни.

Пару раз за лето Дядя Вася запрёт их в амбаре на целый день, придётся отцу улаживать: пить с дядей Васей горькую.

Солнце перевалило за полдень. Жара. Мальчишки от нечего делать решили наведаться в поле, посмотреть, как матери работают. Пошли по направлению к озеру по старой дороге, вдоль межи, новая дорога прямо по полю проходит, как в колхоз загнали, так стали ездить по полям, посрать потому что стало.

Вышли на стерню. Мать смотрит: белые головки сияют, приближаются, подпрыгивая. Головы у обоих мальцов до соломенного цвета выгорели, издалека не разберёшь, который свой. Стерня-то колется, Петя не топает сверху вниз, а ставит ногу, продвигая её вперёд как на лыжах, чтобы не кололась.

Чего прибежали? Да от нечего делать. Обе матери вяжут снопы, ставят суслоны: четыре-шесть больших снопов внизу, домиком, и один сверху, как крыша, на случай дождя. Мать, чтобы не мешали, усадила под суслон, дала по картохе варёной из своего обеда и воды, поели, полезли в снопы в прятки играть, все в трухе, чешутся, а всё равно лазят, смеются, пока мать не гонит:

– Ну, будет, бегите! Мне работать надо.

Часов пять пополудни. Идут на речку. Вода холодная, но купаться всё равно хочется. Высохли и, как были голые, так и уселись на брёвнах, приваленных валунами над отводом воды на мельницу, мельницу-то давно сломали, мальчишки нашли развлечение: с досок сбрасывают валуны в воду, громкий, низкий, гулкий звук, большие потому что. Интересно!

За день так набегались, что ноги как свинцовые, едва домой добрели, поздно уже. Дома отец, мать, брат Изосим, сестра отца Юлия, все повечеряли супом, поели горячего один раз за день, Пете положили, он такой голодный, что серый тяжёлый хлеб, который он утром и есть не стал, вечером таким вкусным показался, тоже и суп с кусками мяса, картошки, с луком, за обе щёки! Заснул за столом, разгорячённый, весь наполненный солнцем и волей, с куском хлеба в замурзанном кулаке.

Отец взял его на руки, отнёс на второй этаж, осторожно положил на кровать, на высокий тюфяк, туго набитый сеном, сел рядом, подумал: счастливый, не ведаешь, что творишь! Спи, покуда, малёк, что-то тебя ждёт, – погладил по упрямому крутому, пахнущему летним солнцем, солью детского пота, лбу, вздохнул.

От нагретой за день крыши идёт тепло. На дворе светло, северные ночи – белые.

Осень.

Петя понимал, что настала осень, когда над Уфтюгой-рекой за наволоком, за поймой, в урочище Осиновке загоралась огнём на закате роща, он думал, что осень называется так из-за осины.

Мать с отцом не так, как летом работали, от зари до зари, без просвета. В войну бывало мать на лошадях пахала, так лошадей меняли два раза в день, а её нет, отец-то в плен попал, так в сорок пятом году его в Тулу отправили на угольные шахты на два года. Вернулся, в сорок девятом родился Петя.

Осенью в колхозе работы поменьше: отец подвозил сено на скотный двор, молотил зерно, мать лён очёсывала, паклю делала.

В сентябре копали картошку. Пока при Хрущове не урезали огороды, так садили картошку на пятнадцати сотках, половине огорода. Петя собирал выкопанную, её сносили в корзинах на яму в доме, рассыпали, она сохла, потом отец копал в сосновом бору над Уфтюгой яму в песке, мелком, светлом и сухом, ссыпал туда картошку, заваливал песком, закладывал досками, и она лежала там чистая, как камешки галечные гладкие и ровные, и грызуны не могли в песке прорыть ходы, лежала до весны и даже до будущего урожая.

Когда начинало подмерзать, вокруг зимней избы насыпали опилок, делали для тепла завалины, весной, по таянию снега, расчищали.

Петя плохо представлял себе будущее время, просто ждал весны и лета и терпел зиму, в осени тоже было хорошее, он её пережидал. Делал, что по силам. Пилили дрова: даже он за ручку пилу дёргал, поленницы складывали: тоже помогал, да, осень, это тебе не лето, забот больше, к зиме надо подготовиться.

Осенняя радость – черёмуха поспела. Петя ловко сначала на забор, потом на дерево перелетал как белка с ветки на ветку, пихал в рот крупные гроздья черно-фиолетовых, вяжущих ягод с круглой как дробь косточкой. Черёмуха по всей деревне стояла в тёмных кистях ягод, так он знал, где какая: где покрупнее да послаще, ещё он знал, что главное – вовремя остановиться: а то так запрёт, что в больницу повезут, как Кольку, вся деревня смеялась: повезли на телеге, так полдороги проехал, протрясся, его и раскупорило: сам просрался – повернули обратно, без больницы обошлись!

Ещё одна осенняя радость – с отцом на охоту, зайцев пострелять. Зайцу много не надо: хоть одна дробина в позвоночник попадёт, готово дело! Мать заячье мясо потом в чугунок, распарит в печи.

У отца ружьё – одностволка двадцатого калибра, лет сто, наверное, с самодельным бойком из гвоздя. У него и ящичек деревянный с патронами, порох дымный в картонной коробочке, дробь, патроны латунные. Пыжи из газеты делали. «Вот бы в этом ящичке покопаться», – мечтал Петька, так хотелось, да не разрешали, понятное дело.

Осенью полными корзинками носили грибы: рыжики, волнушки. Тогда же поспевала хохлуша (княженика), видом как малина, только у той ягодка вниз, а хохлуша приплюснутая и вверх торчит, бордовая сладкая ягода по одной-две на мелких одиночных кустиках.

На мосту с ноября стояла кадушка с капустой квашеной, с брусникой мочёной, а мать, затейница, та любила воткнуть в стену на вышке, на чердаке, то есть, прямо между брёвнами только что сломанные, тяжёлые от ягод ветки рябины, за зиму они высыхали, из терпких становились сладкими, Петька и мать грызли их как семечки, мочили и запекали начинкой в пироги.

В ноябре отец резал овец: валил на бок, левой рукой прикрывал глаза, она в ужасе замирала, он говорил, спи, голубушка, и вскрывал жилы. Спускал кровь в тазик, потом мать в огромной сковороде, присолив, ставила в печь, там кровь сворачивалась, получалось что-то вроде запеканки, по вкусу слегка напоминающей оладьи из печени, вкусно.

Деревья стоят голые, перечёркивая небо ветками. Под ногами опавшие ненужные пёстрые листья. Дни короткие становятся, лужицы покрываются тонким стеклом, белеет воздух под коркой льда, наступишь, звонко трещит, ломаясь, скоро зима!

Зима.

Жили в зимней избе, которая с двойными окнами, за летней.

Наметало горы снега. Ребятня радовалась: рыли ходы в сугробах, катались на полушубках с горок, от дыхания шапка, платок серый козьего пуха обрастали изморозным вологодским кружевом, оттуда торчал красный нос и щёки, блестели ясные глаза, рукавицы вечно терялись, и из коротких рукавов торчали руки красные, в ципках. Зимой Петя не каждый день ходил на улицу, а когда высыхала промокшая одежда.

Лютует зима, зато и отец, и мать чаще остаются дома, в колхозе зимой мало работы. Отец без дела не сидел: делал деревянные сани: в упор гнул из берёзок полозья на самодельном простом станке, потихоньку, не за один раз, постепенно, занимало несколько дней, делал в полозьях пазы, в пазы шипы, обвязывал черёмуховыми прутьями – крепкие лёгкие сани получались!

В начале зимы на лесозаготовках высекал с сосёнок без сучков слоистую кору длинными лентами, называются огонотки, и бросал в снег, там они лежали пару месяцев, замерзали, оттаивали, опять замерзали:

– Петька, поди принеси огонотков, будем корзинки плести.

Петька старательно волочил за собой охапку огонотков в сени, там отец снимал размокшие пластинки коры, разделял слои, получались гибкие ленты, их он ловко и быстро, пока не высохли, сворачивал и переплетал, выходили большие и маленькие короба, корзины, поначалу гнулись, а высыхали и больше форму не меняли, ручку отец вязал из черёмухи, с блестящей лакированной корой, крепкой, зубами не перекусишь.

Петька тоже плёл, старался, дно и стенки получались хорошо, вот завершение и ручка – нет, отец гладил его по голове, помогал, неудавшиеся бросал в печь.

Отец говорил: «Человек, как цветочек, расцвел и завял». Петька слушал и не понимал, причём тут цвет полевой, и какое имя не узнает никто…

Ужинали зимой при керосинке рано и тут же ложились спать, грелись друг другом. Ночью синее-пресинее небо чистое, прозрачное как хрусталь, от холода взлетало вверх, в нём как свечи горели яркие пронзительные северные звёзды, белые, как Полярная, мигал жёлтым Арктур, бело-голубым яростно сияла Вега. Небо к горизонту оставалось розоватым, светлым, промёрзшим, над крышами ровно вверх подымался дым, значит, ветра нет, будет ещё холодать! Скорей бы весна.

Весна.

Сначала по насту ветер гонит снег, но если появился наст, значит, днём солнце греет по-весеннему, значит, конец зиме! В марте, перед таянием снега, носилками таскали снег на первый этаж в летнюю избу, в комнату без окон, половые доски снимали и в яму, называли не подпол, а яма, ссыпали крупный, состоящий изо льда, снег, он садился, уходил водой в землю к августу, на снегу хранили просоленное мясо в берёзовых кадках, мяса было много, суп с мясом варили каждый день, посты с тех пор, как большевики разрушили часовню, не особо соблюдали. Там же на снегу стояли в кадушках пересыпанные крупной солью волнухи и рыжики. И в бочках с деревянными пробками пиво, его отец варил два раза в год: на 12 июля, на Петров день, и на 18 декабря, на Николу.

Под передом, перед летней избой притаивало, ручеёк течёт, Петька весь мокрый, делает плотины и запруды из снега. Пускает щепки-кораблики, надоест, разрушит плотину и смотрит, как хлещет вода.

Стаял снег.

Вода в реке мутная, потеплеет – мужики идут с волочагой вдоль реки рыбки набрать, подкормиться. Волочага – вроде сачка, только большого, треугольного, с сетью ячеей в сантиметр, ручка – длинная палка в вершине треугольника, его стороной ведут по дну, гребут, что ни попадя.

Бегал Петька в лес с бутылками: надрежет ветку берёзовую, наденет на неё бутылку, бутылка висит на ветке, как положено: горлышком вверх, донышком вниз, из среза сок капает.

Скворцов Петька уважал, делал скворешни: кривоватые, зато прочные!

Не терпелось лета дожидать! Листочки мелкие бледные разворачиваются, зелень прозрачная сначала, ветки и стволы разглядеть можно, а через неделю зелень становится плотная, яркая.

Холодно, а он уж босиком бегает, чтобы лето скорее пришло! Ноги-то босые колет стернёй, а он терпит, днём тепло, хорошо, а вечером опять земля холодная.

Отец купил дом своей сестре Юлии, отселил, мать сказала, – Хватит! Убирай её!

Юлия подворовывала у Марии, матери Петькиной, приданое и она, наконец, разозлилась, не рушников, вышитых красными петухами, пожалела, не книг в кожаных переплётах старинных с латунными замками, а противно стало. Юлия это добро в Мурманск своей сестре Клавдии для продажи посылала, вот Мария Фёдоровна и не стерпела.

Отец купил дом, перекрыл крышу, заготовил дров и перевёз Юлию в деревню Конец. Петька бегал помогал: поленницу сложил, тётка Юлия попросила берёзовых почек набрать.

Петька набрал и получил от неё три рубля, доволен был, не сразу потратил, бегал туда, в Конец, в магазин мимо луга, а там! Больно-то хорошо! В исаде, пойме, значит, осоки, травы, ежа, лисохвост, ближе к реке как жёлтые шары – колтышки, жёлтая с фиолетовым Иван-да-Марья, синие и бледно-голубые крупные колокольчики, цеплючий ломкий по коленцам своим мышиный горошек, стелющийся калган, прямые кустики зверобоя.

Петька мимо исады по лавинке, плахе, переброшенной через ручей, бегом в магазин, за подушечками, мелкими четырёхугольными конфетами, двух видов, гладкие, обливные, и шершавые, обсыпанные сахаром. И тем же путём возвращался в Климово, добегал обратно – ни одной конфеты в кульке не оставалось.

Вдоль по деревне всё в черёмухе, в белой пене, пахло, что голова кружилась.

А в конце мая молния ударила и расколола липу, что напротив летней избы, сверху донизу. Петька испугался. По улице во всех домах повылетали окна, вдоль дороги попадали кусты черёмухи, перегородили её, завалили всю. Как град сыпались в траву майские жуки, трещали под ногами. Пришло лето.

Опять лето.

Последнее лето перед школой. Петька теперь уже и летом ходил в штанах, чать не маленький, взрослый стал. Взрослый, семь лет будет в августе! А ума ни на копейку!

Мать напарила в чугуне большими ломтями в печке репы голландки, розовой мясистой, сладкой и ушла на работу. Петька с Изосимом поели, сколько смогли, а потом принялись кидать в стену горницы, оклеенную газетой «Правда» слоями в количестве, больше чем Петьке лет, куски голландки шмякались и разлетались фонтанами брызг. На стене остались жёлто-розовые пятна с налипшей мякотью.

Петька пробегал весь тот день, будто под тенью облака, мысли возвращались: попадёт от матери, потом опять бегал, и снова: что мать скажет? Не хлеб, конечно, хлебом он не стал бы бросаться, и опять: накажет мать!

Если бы они не кидались, то бы вечером мать выгребла сосновыми ветками под печи, положила бы куски пареной голландки на вичку, сетку из прутьев ивы, и в печь не горячую, подсушить, получалось лакомство вроде мармелада или сухофрукта, в карман положишь, в кармане, понятно, всяко говно, а ты отряхнёшь и в рот, да приятелей угостишь, вместо конфет. «Накажет мать», – опять вспомнил он.

Пошли с Колькой проверить: готова ли первая летняя ягода, жимолость на склоне к Уфтюге. Склон крутой, полосатый: глина и белая-белая – опока. Наверху растут сосны, цепляются за гребень склона, из-под них опока высыпается, и корни повисают в воздухе, тянутся вниз по склону, ловят ускользающую землю, завязываются узлами для крепости, а ствол стоит как свечка ровно вверх, борется.

Петька сверху видит кустики жимолости и потихоньку спускается по склону, берёт ягоды синие, как запотевшие, в тумане, тронешь, глянцево блестят, кисло-сладкие, сочные. Переступишь – опока из-под ног осыпается. Ягоды манят, потянулся – камешки наперегонки побежали-посыпались, и он потёк вместе с ними вниз, хватается за кустики, они остаются у него в руках, он тяжёлый, обгоняет камешки, летит вниз, а лететь двадцать метров! Внизу камни острые и река, Петька так испугался, что руками стал вгрызаться, ломая ногти до крови, расцарапал колени, грудь! Всё, решил, разобьётся насмерть! Его развернуло, и он скатился на спине донизу.

Жив! Лежит внизу и смотрит в небо. Сколько пролежал, не знает. Пока Колька не спустился и молча сел рядом.

Когда очухался, пошли за топориком и в березничек: пару хвостов для рыбалки срубить. Метра по три. Петька обрубил ветки, очистил кору с толстого конца, верх оставил серым, чтобы рыба не пугалась. Колька перевернул пару досок с мостков вдоль улицы и выбрал в банку штук восемь толстых розовых дождевых червей, присыпал сырой землёй. Можно было и коньков поймать, крупных, сочных кузнечиков, на них голавль хорошо клюёт. Конька в траве не видно, пока не шагнёшь, он выстрелит из-под ног, тогда не зевай, замечай, куда упал, не заметишь, опять надо шаг делать, чтобы его увидеть, а надо скорее, Петька решил ловить на червей, сойдёт!

Вернулись к реке, к старой мельнице.

А ноги всё подрагивали, и шагал он неуверенно, и голова немного кружилась. Всё как-то навалилось: стыд, ожидание наказания, страх смерти, когда катился на спине, как на салазках, по присыпанному острыми камешками склону, и он как-то вяло удивлялся, что ещё вчера он ни о чём не беспокоился, не переживал, а сегодня всё изменилось.

Он бросил удочки и, не отвечая Кольке, побрёл домой, спрятался в чулане и незаметно для себя заснул. Проснулся, вышел, оказалось, все уже повечеряли, сидят за столом, он робко подошёл, думал, мать ругать будет. Она усадила его, положила поесть, а ему первый раз в жизни есть не хочется. И не знает, что с ним. Почему всё изменилось? Почему вчера всё было ясно и просто, а сегодня сложно и непонятно?

Последнее беззаботное лето кончилось раньше срока, по календарю ещё месяца два, а ему кажется, что ничто не будет таким, как прежде.

Сколько лет впереди? Что с ними всеми будет?

Мать, Мария Фёдоровна, умерла через десять лет после того лета.

Отец, Александр Семёнович – через пятнадцать.

Мать приснится Пете только однажды – красивая, с толстой, ещё не поседевшей косой, он такой её и не видел, в венке из рябиновых веток с красными ягодами.

Дом (Сезон песка)

Спокойной вам ночи, приятного сна.

Желаю вам видеть козла и осла.

Козла до полночи, осла – до утра,

Спокойной вам ночи, приятного сна!

Я – Бомж

Я – бомж. Нечто французское, не правда ли? Не правда. Бомж ещё туда-сюда, но я гораздо хуже – я бомжиха. Главное, я даже не поняла, как со мной такое произошло. Сама не понимаю. Не могу понять. Прихожу однажды с работы и не могу открыть свою квартиру. Ключ не проворачивается. Скрипит, будто в личинке замка песок, и встаёт намертво.

Я вызываю мастера, был раньше похожий случай: вызвала по телефону, он проверил регистрацию – совпадает, вскрыл квартиру и тут же заменил замок, а в этот раз вызвала, а адрес в паспорте не совпал. Пока я ломала голову, как такое может быть, он говорит:

– Ты бы шла отсюда, а то полицию вызову.

Я говорю:

– Не надо полицию, давайте, я сейчас соседке позвоню, и она подтвердит, что я здесь живу.

Он скептически так на меня смотрит и говорит:

– Ну, давай, только одну соседку спросишь, мне некогда тут возиться с тобой.

Сразу гад, на «ты» перешёл!

– С Вами! Возиться с вами!

Он:

– Чего?

– Не чего, а что!

– Почему что?

– Вы должны говорить: возиться с Вами, – пояснила я.

Он:

– Я, – говорит, – тебе ничего не должен, звони соседке, поглядим.

Я звоню Тамаре Алексеевне, мы в нормальных отношениях, здороваемся, почту передаём, квартплату она бегает за пятьдесят рублей платить для меня, ну, ещё по мелочи: я в магазине для неё беру молочка там бутылочку, или пакет перловки. Именно перловки, она другую крупу не любит, если бы я сюда десять лет назад после смерти родителей не переехала, то как бы я знала все эти подробности, ну, что она именно перловку ест, потому что её от другой крупы пучит, всё это пронеслось у меня в голове со скоростью урагана.

– Сейчас, сейчас, вы убедитесь, – вслух сказала я.

Дзыыииинь, – дверь открывает мужчина, черноволосый с проседью, лет пятидесяти пяти, в майке-алкоголичке и спортивных штанах, в зубах сигарета, Тамарка, что ли гастарбайтера нашла?

Я говорю:

– Где Тамара Алексеевна, позовите, пожалуйста!

А он:

– Какая Тамара? – и с акцентом, гад говорит, с азиатским, и глаз такой у него азиатский, хитрый глаз, и губы тоже азиатские, я стою и не знаю, что сказать, заглядываю осторожно: что он с Тамарой сделал, может, она в комнате связанная лежит, а он не пускает меня, дверь захлопывает и всё.

– Ну, – говорит слесарь, – всё? Полицию вызывать будем? – и так ехидно на меня смотрит.

Я говорю:

– Не будем!

Он:

– Пятьсот рублей за ложный вызов!

Я говорю:

– Так вы же ничего не сделали.

Он:

– Не хватает ещё вскрывать чужую дверь! Я на вызов пришёл? Пришёл! Так пятьсот рублей давай или я вызываю полицию.

Я молча отдала ему бумажку и пошла к лифту. Я же не знала в тот момент, что это моя последняя пятисотка.

Я позвонила сестре на домашний – трубку не берёт, и на мобильный – абонент не абонент, но я и тогда ещё не осознала весь трагизм своего положения. Конечно, разве я могла подумать…

Некуда идти

Идти мне некуда. Друзья мои остались в далёком прошлом, после школы я забыла школьных, а после института – институтских.

Поэтому я поехала на метро на старую квартиру, мелочи хватило, – в розово-кирпичную пятиэтажку в районе ВДНХ.

Ночь я провела в подъезде, хорошо хоть дом старый и живут там такие же старики, как и сам дом, спать ложатся рано, гостей не принимают, будто никому не нужны. Я устроилась на первом этаже под лестницей. Там вёдра какие-то, стул, заляпанный давно высохшей краской, стопки газет; в углу – лопата со сломанным черенком и две метлы, и грабли, как веера на палках. Походу, дворницкая. Я устроилась на стуле, хоть спина не устанет, есть опора для неё, а ноги положила на стопки газет. Завтра на работу пойду помятая, как в песенке: пьяная помятая пионервожатая. Я не пьяная. Спокойной ночи!

Ночь была ужасна. Я прислушивалась к звукам: осторожно возилась мышка в стопках газет, шорох прекращался, стоило мне пошевелиться на скрипучем стуле. Пару раз хлопнула дверь в подъезде, я сжималась, как та мышка внизу, и, не дыша, ждала, пока пройдёт человек. Я так и не смогла заснуть, как я могла заснуть, спрашивается, если дома скучает без меня моя широкая, удобная кровать с шёлковыми простынями и лёгким пуховым одеялом в шёлковом же пододеяльнике, я не верила, что всю ночь просидела в подсобке на грязном скрипучем стуле в компании робкой мышки, голова у меня горела изнутри, будто у меня небольшая температура, от которой ломает кости и тянет мышцы. Как привести себя в порядок?

Самая большая проблема – сходить в туалет и умыться. Умыться я смогу: влажные салфетки у меня в сумке всегда, а вот облегчиться? Я нашла ржавое ведро. Боже, какое удовольствие: я будто уронила в ведро свои внутренности, со звуком, одновременно и жидкую, и мягкую фракции, горячим потоком, со звуком, боже, боже, до чего я докатилась всего за один, даже неполный день: вечер и ночь вчерашнего дня. Своё дерьмо не пахнет, боже, как воняет, если бы у меня в желудке было хоть что-нибудь, то меня бы вырвало от своего собственного запаха. Я тщательно вытерлась влажными салфетками, потом протёрла подмышки, бросая тут же промокающие жёлтым салфетки в ведро, потом последними двумя салфетками не спеша аккуратно вытерла лицо. Слава богу, я не сильно крашусь. Салфетки чуть пригасили запах из ведра.

Я не люблю каблуки, и ноги у меня не слишком отекли, но снять на работе туфли я не смогу. Господи, что со мной, я уже чувствую себя бомжихой, одна ночь в подъезде и я уже чувствую себя опустившейся, отринутой, недостойной, вынужденной притворяться нормальной, да кто мне поверит, у меня будто печать на лице, её, может, и не видно с первого взгляда, но сама я её ощущаю, как будто мне поставили на середину лба сине-фиолетовыми чернилами как на кожу свиной туши смазанную чуть – от того, что рука дрогнула ставящего, или мой лоб пытался уклониться – чуть смазанная круглая печать, и все её увидят, стоит только посмотреть мне в лицо, боже, боже, на работу надо, а я с печатью, несвежая. Я будто пролежавший, заветревший на цинковом столе, разделанный труп свиньи. Бледная желтоватая убитая свинья.

Бухнула дверь, ах, если бы я успела выйти из-под лестницы, но я не успела, ах, если бы это был просто житель дома, но как может придти под утро житель, нет, это не житель, потому что я кожей чувствую его шаги, шаркающие, неспешные – куда спешить, он здесь работает, а работа не волк, он идёт медленно, зная каждую выщербленную плитку на полу, мерзко-жёлтую, грязно-песочную, и в шахматном порядке – грязно-терракотовую, в швах – грязь от ленивого мытья грязной водой из ржавого ведра, моего ведра, внезапно поняла я, и орудия труда – лопата и швабра, и ведро, заполненное мною – это его орудия труда, я окаменела. Я не успела выйти – он войдёт и сразу поймет, что это я тут ночевала и в ведро я наделала, королева подвала. У меня стучало в висках: опоздала, опоздала.

Сверху ещё кто-то спускается, и шаги дворника приближаются, что мне делать, сделать вид, что я шла наверх и упала, растянулась? для этого я уже опоздала, если я упаду, то здесь, прямо под лестницей, тогда как объяснить, что я здесь забыла, и как объяснить ведро с дерьмом? Боже, боже, что делать? Как выпутываться? Я полезла в сумку: деньги помогают выйти из любого положения, шарю рукой в сумке, где кошелёк, блядь! Нету. Боже, боже, ну что это такое?

Человек спустился с лестницы, встал на нижней ступеньке – поджидает дворника, тот остановился, здоровается, отвечает, говоря о погоде, боже, куда мне деться, ну иди, иди куда шёл, дворник говорит, как тот, что открыл мне вместо Тамары, тоже с акцентом, узбек? таджик? ну что там перемывать, погода как погода, только солнца давно не было, а туман такой редкий в Москве – три дня уже висит над городом.

Шаги к двери на улицу, свист кодового замка, вышел, дверь медленно поехала обратно и масляно клацнула: чмок, закрылась, как я выйду? Боже, я совсем сошла с ума! Нажму на кнопку и выйду, ко мне подходит дворник, провалиться мне на этом самом месте! Он смотрит на меня молча. Я, наконец, нащупала кошелёк, тяну его, достала, смотрю в него. Один кармашек, пусто, вторая складка – пусто, Он ждёт. Я дрожащими руками дергаю за язык молнии – последняя надежда – открываю – пусто, не верю своим глазам, пусто, ах, да, я же последнюю пятисотку отдала вчера слесарю за ложный вызов, только чтобы он не вызвал полицию.

Таджик-узбек

Таджик-узбек смотрит внимательно мне в кошелёк. Переводит глаза на моё лицо, глаза как чёрный виноград, густые тёмные ресницы, зачем мужчинам такие ресницы, мне бы такие, я горю изнутри от стыда, как спичка, он ждёт, я говорю:

– Возьмите кошелёк – кожа, фирменный, подарите своей жене.

Он не протягивает рук, я кладу кошелёк на заляпанный жирный стул и наклоняюсь, берусь за мокрую дужку ведра, на поверхности нетканые салфетки жёлтые, жидкость медленно колыхается, неполное ведро, на четверть заполнено, теперь, элегантно покачивая ведром, мне следует пройти мимо узбека-таджика и на улицу, а там – за мой бывший дом, в котором прошло моё детство, где умерли родители, один за другим, сначала мама, потом папа, единственное место, где я могу почувствовать себя ребёнком, и куда я стараюсь не приходить, потому что слишком это больно, слишком много воспоминаний.

За домом гаражи, там кусты, там раньше была помойка, если её не перенесли, я поставлю несчастное ведро в бак, зелёный кубический спасительный бак, а таджик-узбек найдёт себе новое ведро, не так ли милейший. Узбек-таджик смотрит на меня с улыбкой. Не трогается с места и не даёт мне пройти, я обхожу его, иду к двери, хоть бы никто не встретился мне, боже, боже, пожалей меня, не оглядывайся, иди дальше, проходи, пять шагов, три ступеньки вниз, в тамбур подъезда, двери без замка, вторые двери, нажать надо левой, а кнопка справа, ничего, ничего, узбек-таджик прожигает взглядом мою спину, первая ступенька, вторая, блядь, я падаю, ведро, гремя, катится по дуге, опрокидывается и расплёскивает мне под ноги мои экскременты, и я с размаху падаю в растёкшиеся мочу с мягкими горками кала и промокшими жёлтыми салфетками. Сижу. Пальто быстро промокает, опираюсь руками на мокрый пол. Скользко. Сумка моя тоже в луже. Встаю на колени, сзади я вся мокрая от талии до щиколоток, теперь уже и спереди: от колен и ниже. Выпрямляюсь. Жидкость течёт по ногам, вонь такая, что мои глаза плачут. Я вся истекаю ужасом: денег нет, квартира не моя, даже помыться и постираться мне негде, на улице странная туманная, сырая, полутёмная весна. Сзади смеётся узбек-таджик. Хохочет, аж хрюкает, я бы тоже посмеялась, если бы он так упал. Да. На работу я уже не попаду. Не знаю, куда мне вообще идти, и как принять вновь человеческий вид. Я без копья. Повержена. Под щитом, так сказать. Телефон я, похоже, потеряла или оставила. Под лестницей или у моей не моей квартиры.

Господи, я что, в параллельную вселенную попала, где я, юрист крупной компании – почему-то бомж, интересно, на моём месте – кто, бомжиха отсюда, из этого мира, тогда всё просто: надо найти эту бомжиху и поменяться обратно, а если она не захочет, тогда убью её и займу своё место. Фу, какая я дура, ну право, что мне делать-то, надо что-то придумать, а я стою в подъезде дома, бывшего когда-то моим и мечтаю непонятно о чём. Таджик-узбек идёт ко мне, сейчас будет скандалить, заставит меня убирать всё это голыми руками, хотя у меня руки и так уже грязные, когда я барахталась, пытаясь встать в луже своих экскрементов. Или в морду даст. Я обречённо стою. Жду. Он хотя бы человек, который меня видит и слышит и даже, может быть, понимает. Боже, боже, он говорит: мыться хочешь, я боюсь сказать да, вдруг он скажет: а, негде! или что-то в этом роде. Он говорит: «Пойдём, не бойся». Боже, узбек-таджик говорит мне «пойдём, не бойся», и я счастлива. Кошмар. Я – вонючая, с меня льётся, но надежда помыться горит ярко, и я, как зачарованная, иду за этой надеждой. Только бы меня никто не увидел, хотя я давно здесь не была, с похорон родителей. Со времени поминок, точнее. Меня никто из старых жильцов, наверное, и не узнает, особенно в таком виде. Точно не узнает, так чего мне бояться. Когда ты в такой грязи, не хочешь ничего, как поскорее снять с себя холодную тяжёлую вонючую одежду. Каждый шаг поднимает удушливую волну пряного запаха мочи, смешанной с калом. Я оставляю зловонные следы. С меня капает, мокрые подошвы скользят по плитке, я боюсь упасть и невольно опираюсь на стену, узбек-таджик молча смотрит на меня, и я понимаю, что он хочет сказать и, опуская руку, иду как канатоходец по прямой, чтобы оставлять за собой как можно меньше грязи.

Узбек-таджик идет передо мной, изредка оглядываясь, я совсем страх потеряла, он повторяет – мыться, и я иду за ним как зомби. Обходим дом, узбек-таджик впереди, изредка оглядываясь, мыться, я так давно здесь не была.

Раньше здесь было свободное пространство, трава, кусты садово-декоративных растений, несколько одичавших яблонь, если напрячься, я вижу снесённый лет двадцать пять назад барак – одноэтажный деревянный с пахнущим едой, длинным, во всю длину дома, тёмным коридором и по обеим сторонам – двери в тёмные комнаты с одной кухней. Дом с палисадником, с золотыми шарами в нём, эти золотые шары потом вылезали на месте снесённого дома много лет, я хорошо помню их разваливающиеся по осени тяжёлые от дождей, тронутые тлением у стебля, но всё ещё сияющие шары, я здесь давно не была и не знала, что вместо травы и кустарников, одичавших яблонь и нескольких кустов смородины здесь стоит огромный, облитый тонированным серым стеклом, этажей, наверное, пятнадцать, бизнес-центр; узбек-таджик идёт, временами оборачиваясь, маня рукой и бросая короткие взгляды по сторонам, он идет вдоль дома, вспоминаю: когда я была маленькой, мы часто играли здесь, когда за домом был барак с палисадниками и потом, когда барак снесли и стала трава и кусты, я за ним. Он спускается на пять ступеней вниз, там – мы играли под козырьками, они расположены зеркально подъездам – входы в подвальные помещения, там опорожнялись мусоропроводы, мусоропроводы заколотили, когда я последний год, давно уже, жила здесь и теперь в подвале, наверное, и живёт этот таджик-узбек, он оглядывается и смотрит на меня снизу. Я стою в нерешительности – мне не хочется спускаться.

– Мыться хочешь, – повторяет он.

– Хочу, – говорю я и спускаюсь в темноту подвала.

Он без слов суёт мне в руки мятую застиранную форму, она пахнет хозяйственным мылом – зелёные брюки и куртку с надписью белым «Северо-восточный округ», я хватаюсь за одежду, как за спасательный круг. Обмылки в пластмассовой мыльнице. Я встала под душ, вода горячая, почти невозможно терпеть, кажется, запах въелся в кожу, я намылила трусы и лифчик и мылась ими как мочалкой, докрасна расцарапывая кожу, пока она не начала гореть, как ошпаренная. Век бы стояла под душем. Я вылезла из-за шторки, не вытираясь – нечем – одежду я сразу отстирала и развесила на больших горячих трубах, идущих коленом в подвале, на мокрое тело надела отжатое и всё ещё горячее мокрое бельё, запрыгала на одной ноге, цепляясь тугой мокрой ногой за внутренность брюк, и меня схватили, больно вонзая ногти в плечо, показалось, что содрала кожу, горит, шарю по запылённому цементному полу – мои туфли, туфли, туфли, туфли – как голос бога в моей голове – успела надеть. Я не хотела оборачиваться, тогда женский голос, прокуренный и пропитой, молодой под этим голос, заорал:

– Потаскуха, ты что здесь делаешь! Пошла вон!

Я попыталась вывернуться – может мне удастся вскользнуть из сильной руки, – опять он кого-то нашёл, он – это узбек-таджик, догадалась я, а рука принадлежит его женщине, она схватила меня за волосы и потащила, я рванулась – и неудачно, больно колени, висок больно. Чернота вспыхнула красным в голове. Я помню, что не смогла открыть свою дверь, что потом я спустилась в каморку под лестницей… потом не помню.

Где я?

А сейчас я лежала на спине в грязном одеяле, уставившись в серое без солнца небо, и боялась сделать резкое движение, не хотела, чтобы у меня опять закружилась голова. Я нащупала на виске гладкую, в некоторых местах с прилипшими волосами холодную корочку. Кровь, и полетела вниз. Я же помылась, в полуподвале, помылась, моё тело должно быть чистым, я точно помню, что мылась, и я должна, должна быть чистой, чистой, я люблю быть чистой…

Меня качало, будто на волнах, давно качало и очень медленно. От этого затылок противно падал, тяжело. Лечу, медленно кружась, надо открыть глаза, чтобы остановить это беззвучное падение, как полёт семечка ясеня по спирали. Я пошевелилась в полусне, полёт прервался, и я разлепила веки – они слиплись неприятно, нечисто, будто конъюнктивит разыгрался. Я подтянула руки к лицу, ведя их как под коконом – я замотана в грязное, старое, прямо-таки колом стоящее, всё в засохших пятнах одеяло, колючее, грубое, протащила руки к глазам, стерла с век похожий на песок гной. Хоть голова перестала кружиться. Я опять закрыла глаза и опять противно поплыла в холодном туманном воздухе, как в воде. Пасмурно. Ничего не видно, непонятно, где я. Сквозь какие-то ветки мёртвые, спутанные, будто на меня навалили лесной хлам: или подстригали деревья и ветки свалили на меня, они перечеркнули хаотично небо, и можно разбирать картины и письмена на сером небе. От напряжения у меня заболела голова.

Серое небо надо мной в прогалах ветвей. Туман не пропускает солнце – нет возможности понять, который час. И почему я лежу лицом вверх на улице, завёрнутая в старое, грязное, плешивое солдатское блёкло-синее с полосами в головах одеяло, от грязи оно воняет копчёной рыбой. Что это? Я с трудом выпростала руку, мышцы ноют, будто меня всю ночь били, завернув, чтобы не было следов, в одеяло. Как при гриппе, когда всё тело ломит. Температура у меня есть? Я приложила руку ко лбу, сама себя не оценишь, не с чем сравнивать, буду считать, что температуры нет, вторую руку я раздумала вытаскивать, потому что поняла, что воздух холодный. Почему я в грязном одеяле? Где я?

Боже, как хорошо, что я могу ещё поспать, поваляться. Я повернулась на другой бок и повозилась как спящая собака. Сон продолжился. Он мне не нравился. Но сны не выбирают, и мне продолжали назойливо сниться перекрещенные ветки, как, не знаю, как что – будто я лежу в чаще в буреломе, в канаве, густо заваленной ветками, и их переплетённые пальцы по-прежнему загораживают мне тусклое сумеречное небо без солнца. Я попыталась заснуть опять и поняла, что не сплю и на самом деле лежу, заваленная ветками, в канаве, завёрнутая в грязное, местами вытертое, колючее, дурно пахнущее солдатское одеяло, одетая в костюм работников городского хозяйства, хорошо, что хоть бельё своё, чистое, если это не сон, значит, я и правда мылась в подвале, упала, на виске засохшая кровь, на мне, похоже, мои туфли, это хорошо, значит я упала там, на бетонном полу, ударилась виском, они завернули меня в первое попавшееся одеяло и вывезли за город, и бросили в канаву, завалили ветками и песком, подумала я, проведя пальцами правой, выпростанной руки по бровям. И в бровях, и в ресницах мелкие песчинки. Глаза засыпаны песком. Так и есть. Я перевернулась на живот: встала на колени, коленно-локтевая, – подумала я, и как росток из земли, подняла спиною и плечами одеяло – берегу глаза – опустила голову и прикрыла веки, медленно поднялась – ветки и мусор посыпались, и встала как мертвец из могилы.

Ветер

Пока я раздумывала, взять ли мне с собой одеяло, меня принял в объятия ветер. Ветер я любила. Он казался мне романтичным: Дар Ветер Ефремова и прочая лабуда, сейчас ветер резал меня сотнями острых ножей, резал неглубоко, скорее царапал, если бы глубоко резал, я бы не почувствовала, а так мне казалось, что меня облили кипятком, и вся поверхность тела горит, саднит, как содранная об асфальт детская коленка. Я наклонилась и подняла своё (у меня уже есть что-то своё?) одеяло и накинула на плечи, как единственный оставшийся в живых индеец после бойни, устроенной белыми. И попыталась идти. Сил хватило на пять шагов – и я опять упала и лежала, собираясь с силами, потом завязала одеяло толстым узлом на шее и поползла по склону канавы вверх, хватаясь за пыльные пучки прошлогодней травы, местами прошитой пока небольшими зелёными ростками – нежные, слабые, а с лёгкостью пробиваются сквозь струпья прошедшей зимы.

Я так устала, что, когда вылезла, долго лежала, свернувшись калачиком. Сердце стучало неровно – то бежало, спотыкаясь, то застывало в раздумье. Потом я поползла, как мне казалось, в направлении невидимого солнца.

Ветер не разгонял облака, только резал мои щёки мелким острым песком, я подумала, что, если буду ползти вверх и к солнцу – обязательно выживу. Я упрямо карабкалась с кочки на кочку, скатываясь вниз, в ложбины между ними, в холодную мелкую воду. Края луж, заледенелые, кружевные, резали руки, но мне было всё равно. Руки резало не только льдом – я до крови уколола руку, схватившись за что-то сухое, с жёсткими, острыми, как проволока, стеблями, когда на вершине круглой кочки я попыталась подтянуться – и скатилась вниз, а в руке у меня остался букет или венок из бумажных, уже порядком выцветших цветов, мерзкая штука.

Из пальца сочилась кровь. Медленно, будто нехотя. По привычке сразу тащишь порезанную руку в рот, тьфу, я опомнилась и просто вытерла бледную, будто разбавленную, кровь о себя. Похоже, какие-то лесные жители молились и украшали головы кочек венками. Бумажные цветы за зиму потеряли форму и выцвели, только в туго свёрнутых чашечках цветов ясно был виден первоначальный мерзкий анилиновый яркий цвет, а по краям лепестки были совсем поблекшими. Я устала. Я устроилась в сухой седловине между двумя кочками: тут сухо, нет ветра, завернулась в моё, уже моё одеяло, хорошо, что я его не бросила, и заснула.

Когда проснулась, ночь не наступила или прошла, или несколько ночей. Надо мною всё также стояли серые облака, больше похожие на туман. Стояли жидкие сумерки.

Я упрямо карабкалась дальше – трава стала ещё грязнее, значит, близко обочина, и я вылезла на дорогу. Машин не было и идти мне стало полегче. За редкими деревьями по краю всхолмлённой поляны просвечивал сквозь чёрные голые ветки серым островом дом. Я обрадовалась. Дело пошло веселее – дом. Крыша над головой. Хотя бы войти в подъезд, хотя бы там я буду в каком-то подобии безопасности. Я обрадовалась и прибавила шагу и, перейдя через полусухую канавку по периметру дома, вошла в первый попавшийся подъезд.

Рано радовалась.

Дом

В подъезде темно и сыро, свет не горит. Дом нежилой. В темноте непонятно: то ли это заброшенная новостройка, уже изрядно повреждённая сиротством, – чтобы дом сохранился, в нём обязательно должны жить люди, или это аварийный дом, и его бросили в спешке, не знаю, трудно сказать.

Повсюду валялись пакеты, осколки бутылок и тарелок, разбитые лампочки, старые газеты, какие-то тряпки, как дохлые животные лежали, будто застыли, умирая, по ступеням лестниц без перил. Стены серые, без отделки, с отслаивающимися, как крылья летучих мышей, полосками то ли бумаги, то ли краски. Или пожар здесь был, и брандспойтами снесло, слизало краску и всю побелку. Да какая мне разница.

Я поднялась по привычке на пятый – в моём старом доме я тоже жила на пятом, и вошла в квартиру без двери. Не знаю, почему у меня было чувство, что я имею право занять эту комнату. Я осмотрела своё новое жилище. Окна целые. Но полу кучи старья и мусора: или от прежних хозяев, или бомжи натаскали. Я нашла кусок фанеры, похоже, от квадратной лопаты, какой дворники подкидывают, играя, лёгкий, из сцепившихся друг с другом острыми иголочками, пушистый невесомый снег, и расчистила себе небольшое, два на два метра пространство в самой дальней комнате. Легла лицом к двери, закутавшись в своё, точно уже моё, синее колючее солдатское грязное, но хранящее тепло моего тела одеяло и сладко заснула.

Сколько спала – непонятно. Когда проснулась, в комнате было сумрачно, чуть светлее, чем вчера? А где гарантия, что уже наступило сегодня. Я не знаю. Не поймёшь, сколько времени. Надо исследовать свой новый дом. Я уже чувствовала себя здесь как дома, быстро же человек привыкает к стенам, даже таким страшным, как эти. По швам бетонных панелей чернеет плесень, рисует разводы и головы, мне показалось, что похоже на головы: много-много голов, черепов, вроде как из них собраны облака, вот на что похоже. Из почерневших трещин по стенам сыпется черная пыльца, кучки её на полу. Некоторые кучки кто-то разрушил (крысы, мышки?), прочертили по чёрной пыльце дорожки и разнесли её вдоль стен по полу. Я старалась не наступать на эти дорожки – боюсь мышей, а крыс – ещё больше.

Я вынесла из комнаты крупный мусор: несколько пустых коробок, хотела выбросить табурет шатучий, но вовремя передумала, ещё я оставила стопку старых журналов, авось пригодиться, взяла тот кусок фанеры, которым вчера расчистила себе спальное место, и сгребла мелкий и средний мусор. Стало намного лучше. Я убрала постель, если можно так сказать – сложила одеяло. Мне было страшно оставлять свою комнату, но надо как-то понять, где я оказалась, и что делать дальше. Я пошла на разведку.

Поднялась выше на этаж. Здесь на лестничной площадке стоял холодильник. Немного обшарпанный, но целый. Я подумала, что его используют люди, живущие здесь, на шестом, на этаж выше меня, но радость моя погасла, когда я увидела болтающийся провод и вилку. Кому нужен не включённый холодильник! Я открыла дверцу – в темноте холодильной камеры я увидела продукты. Картонка с яйцами, батон колбасы, рыба копчёная, пахнет, как раздавленное насекомое, пачки масла, в прозрачном контейнере для фруктов – в белом песке картошка, морковь – кто держит в холодильнике песок? Притом в неработающем? Я протянула руку, чтобы потрогать продукты…

Лена

– По чужим холодильникам лазишь? Как не стыдно!

– Да я ничего не взяла! Только потрогать хотела!

– Ну ладно, ладно, не волнуйся, не взяла – это хорошо!

– Меня Саша зовут. А вас? Я была так рада человеку – сколько дней я не видела человеческого лица?

– Да без разницы, как меня зовут.

– Ну, всё-таки.

– Ну, Лена.

– Леночка, я так рада, что встретила вас! Мне так страшно здесь, я расскажу вам, что со мной случилось! Оказалось, что моя квартира – не моя, потом я ночевала в дворницкой, представляете?

– Не представляю!

– А потом меня, уже без сознания, вывезли и бросили, недалеко тут, думали, я умерла, и завалили ветками, а я не умерла, это такой ужас!

– Ты уверена? – она покачала головой и улыбнулась, – ужас, говоришь? Ты ужаса не видела. Не знаешь ты ужаса. Хочешь посмотреть?

И тут я струсила – какого чёрта я ей всё рассказала? Почему она так со мною разговаривает, будто я несмышлёныш какой-то.

– Ладно. Потом всё поймёшь.

Что я должна понять? Выбраться бы отсюда.

– А где ближайшее метро? Или автобус? А у вас телефон работает? А то мой разрядился. Мы вызовем такси и вернёмся.

– Вернёмся, блядь?! Ты заткнёшься или нет?

Я заплакала. Слёзы предательски щипали мне глаза. Я чихнула и едва успела поймать в ладонь сопли и слюни. Вытерла руку об себя как маленькая и стояла, давясь рыданиями.

– Всё-всё-всё, успокойся, всё хорошо, всё нормально, иди ко мне, – она приложила мою голову к своей груди. Грудь оказалась не такой, как у меня, твёрдой, а мягкой, будто я в подушку провалилась. И ей не противно? Я ведь её измажу своими соплями и слезами?

– Ну, перестань. Давай найдём для тебя что-нибудь из одежды.

Лена обняла меня за плечи и повела в квартиру, рядом с дверью в которую и стоял проклятый холодильник. Это её квартира? Но не стала спрашивать. Лена провела меня в такую же, как моя, в смысле, в этом доме, квартиру, только я устроилась на пятом, а эта квартира – на шестом. О, она сильно отличалась от «моей». Здесь Лена сотворила подобие уюта. Пол относительно чистый, плесени в углах нет, в большой комнате – длинный стол под белой, правда, в пятнах, скатертью, похоже, вчера ночью здесь было застолье. Это отсюда доносились звуки, что я ночью приняла за гул поездов метро. На одной стороне стола была свалена горками грязная посуда и накрыта большим куском полупрозрачного полиэтилена, будто грядка, – подумала я. С одной стороны длинного стола – кожаный огромный диван грязно-белого цвета с двумя креслами, с другой – ряд разномастных стульев.

– А можно мне придти к вам вечером?

Лена словно не услышала меня. Я не стала настаивать. Глупо. Значит, они не хотят меня видеть.

Она прошла в смежную комнату. Я пошла за ней, но увидев, что там спальня, остановилась на пороге. Лена поманила меня рукой, я сделала шаг и испугалась: на двуспальной кровати лежал с закрытыми глазами бледный мужчина с трёхдневной щетиной на лице, одетый и в обуви. Лена показала глазами, иди сюда. У стены шкаф, старый, трёхстворчатый, полированный, как на даче у меня. Лена растворила дверцы и стала перебирать платья, блузки. Она вытянула болотного цвета толстовку-кенгуру и бросила мне, следом полетели джинсы. Она посмотрела на меня, прикидывая размер и достала платье: чёрное, с открытыми плечами, шёлковое, ласковое, такое приятно надеть для себя, и ни для кого больше.

– Нет, – замотала я головой, – такое я не могу взять.

Лена кивнула, – значит, что-нибудь попроще: вот, бери, бери-бери!

– Спасибо! – Я приняла из её рук трикотажную юбку прямую, по колено, цвета кэмел, и такую же рубашку с планкой, пуговицы перламутровые, ткань тонкая, дорогая, хорошего состава: почти сто процентов шерсть.

– Слишком дорогой подарок, – сказала я. С одежды посыпалась земляная пыль.

– Бери. Завтра с утра я за тобой зайду, и мы постираем вещи.

– Хорошо, – сказала я тихонько.

Лена отвернулась от меня и перестала меня замечать. Я немного постояла и пошла вниз, к себе.

Я спустилась. Убирала «свою» комнату и прислушивалась. Несколько часов было тихо, потом ощущалось непостоянное присутствие людей – они приходили, уходили; звякала посуда, раздавались голоса. Ближе к ночи звуки сверху стали громче – не похожие на живые звуки города. Странные. Звуки похоронной процессии, застолья, поминок и поездов метро, гудящих в туннелях. Прошлой ночью я их уже слышала. Спала я плохо, даже во сне я ждала утра. Утром придёт Лена. Я жду её, как, как кого, не знаю, кого, в общем, жду.

Сезон песка

– Сезон песка, – сказала она.

Я не поняла.

– Сейчас сезон песка. Умывайся, – сказала она.

Я огляделась вокруг: на неровной, грубо сколоченной скамье, вдоль стены длинной полутёмной комнаты стояли вёдра. Пол, засыпанный песком, поскрипывал, постанывал под ногами при каждом шаге. Моя новая подруга, похоже, веселилась и досадовала одновременно, я продолжала стоять столбом: мне было хорошо видно, что во всех вёдрах песок.

– С вечера натаскали, – сказала она, – через несколько дней придёт наша очередь, – я кивнула. Но по-прежнему ничего не понимала.

– Ну, чего ждёшь? – она посмотрела в мои растерянные глаза и решила, видимо, что спектакль не задался и со мною неинтересно. Она махнула рукой и, не обращая на меня внимания, скинула одежду: сняла свою заляпанную вишнёвым соком кофту. «Чего она так её любит, – подумала я, – тут полно вещей – выбрала бы себе что-нибудь получше», а потом поняла, что это её кофта из её прежней жизни, не чужая, а её личная, я бы тоже ни за что не рассталась со своими туфлями из прежней жизни. Прохладно, она обернула кофту вокруг бедер, как мы в школе в лагере делали, и подошла к ближайшему ведру. Я пошла за ней и стала тупо делать, как она. Сняла свою кенгурушку, она так и пахнула бомжеватым теплом – когда долго носишь одну вещь, какой бы ты ни был чистый, вещь всё равно начинает благоухать бомжом – прогорклым человеческим салом. А уж чистой я не была – не мылась я с тех пор, как подруга законная узбека-таджика не навешала мне люлей, не надавала мне по щам, и я упала у них в подвале и разбила висок, теперь мне стало понятно, что они испугались, завернули меня в синее солдатское одеяло и вывезли на заброшенное кладбище и забросали ветками.

Я встала у соседнего ведра. Она зачерпнула песок ладошкой как воду и повернулась лицом в комнату – чтобы использованный песок не попадал обратно в ведро, а падал на пол. Я сделала то же. Песок был чуть влажный и холодный.

– А почему не водой? – на середине фразы я поняла, что это глупый вопрос.

– Сезон песка, – повторила она устало.

Злость в голосе. Ей лень тратить на меня силы, их и так немного осталось.

Я старательно кивнула и стала растирать тело острым холодным песком.

«Такой песок странный», – подумала я.

– Осторожно, – сказала подруга, – песок острый, режет не хуже бритвы. Вот пойдём за ним, сразу станет ясно.

Я опять кивнула. Похоже, мне тут и язык не нужен. Никто меня ни о чём не спрашивает, никто о себе не рассказывает, а пытаешься спрашивать о прежней жизни, делают такие лица, будто я на высоком приёме разговариваю матом.

Я набрала пригоршню и с силой, с непонятной злобой стала тереть стонущую кожу.

– Больно? Я постеснялась сказать: да, – и замотала головой, – Тогда продолжай тереть, – сказала она.

Я пожалела, что соврала из гордости – песок падал с моей груди и плеч уже бледно розовый от крови.

– Хватит, – сказала она, – а то всю кожу сдерёшь.

– Новая вырастет, – хотела сказать я, но поперхнулась словами, заметив её белый сжатый, будто плашмя закрытый горячим ножом рот.

Она помылась песком не до крови, как я. Её серая кожа порозовела, матово засияла.

Она высыпала остатки песка из ведра и поставила его на пол у двери.

– Закончишь с первым ведром, пустое поставишь в моё, – сказала она.

Я так и сделала. Она подошла к другому ведру и, раздевшись, снизу проделала тот же ритуал.

В щели барака сочился сумеречный свет. Я уже привыкла, что здесь никогда не светит в открытую солнце, никогда не бывает чётких теней.

Облака мутные какие-то, вместо них – туман клочкастый, зависший над сумеречной землёй.

Наша кожа стала розовой.

Я надела выстиранную в песке кофту-кенгурушку – теперь одежда пахла чистым речным песком. Чистая кожа приятно горела.

– Хорошо, – сказала я.

Она молча кивнула. Мы поставили пустые вёдра одно в другое у двери.

– Пошли, – сказала она. – Завтрак. Если еда не пойдёт – не ешь.

«Как в пансионате», – подумала я, стараясь идти в ногу с ней, но немного приотстав, потому что мне хотелось быть вежливой с ней, не выглядеть выскочкой, я сама не люблю, да и кто любит выскочек.

Река

«Если еда не пойдёт – не ешь», – сказала Лена. «Куда она должна пойти», – хмыкнула я про себя. Что за ерунда. Но когда я посмотрела на «еду» – я поняла – такая еда точно не пойдёт. Я просто сидела рядом с Леной, пока она ела. После завтрака, где я так ничего и не съела, я уже чувствовала себя совсем хорошо. Что я как маленькая хожу хвостом за своей новой подругой. Почему они моются песком? Неужели рядом нет воды? Я решила пойти на разведку, посмотреть, что вокруг. Я хорошо ориентируюсь на местности, то есть ориентировалась. В школе и институте любила ходить в походы. Я найду реку, я была в этом уверена!

Я вышла из дома, перескочила канавку, пошла по дороге, справа – то самое кочковатое поле, по которому я ползла к дому, после того, как очнулась, заваленная ветками. Поле потихоньку начинает спускаться вниз, идти мне легко, лужи между головами кочек высохли, и я легко прыгаю с одной кочки на другую. Чувствую по рельефу местности, что река должна быть там, за полем, в низине.

О, счастье! Внизу показалась река, она прячется в зарослях травы, в кустарниках, в огромных, высоких, как дерево, зарослях сухого репейника, в круглых, облетевших под ветром ивах, и блестит серебром.

Я принесу нашим настоящей воды – я крепко обнимаю голубую пятилитровую бутыль с наклейкой «Шишкин лес». Принесу целую бутыль – представляю, как они радостно удивятся, обрадуются, будут хвалить меня: молодец, нашла воду, если бы не ты, мы так бы и умывались песком, вот как они скажут!

Я прибавила шагу – пологий спуск, коварный – так и хочется побежать, я не удержалась и побежала, земля бросалась мне под ноги, я испугалась, что не смогу затормозить – до воды несколько метров. Мне не удалось сбавить скорость, тогда я с размаху оттолкнулась от берега, на секунду мне показалось, что сумерки немного разредились: ещё чуть-чуть и ослепительно блеснёт солнце, и полетела над серебряной блестящей водой – сейчас я погружусь в плотную, но подвижную, легко раздвинувшуюся подо мной воду, – и больно ударяюсь пятками, будто спрыгнула с пятого этажа.

Песок. Я покатилась по песку. Не сломала ли я ноги. Я перевернулась несколько раз. Ощупала себя. Цела.

То, что я приняла за воду, оказалось песком, лежащим меандрами, как русло любой реки в средней полосе.

Я лежала на песчаной чистой реке, как опавший лист, как щепка, как дохлый кузнечик, и глядела сухими, как песок, глазами в сумеречное небо.

Так вот где они берут песок. Не пускали меня, чтобы я не расстраивалась, чтобы, как и раньше думала, что есть где-то река, не брали меня с собой за песком, а Ленка даже выдумала сезон песка, чтобы я надеялась, что будет сезон дождей.

По моим ресницам гулял ветер, а серое небо надо мной тоже, как и я, не могло плакать, просто мы молча смотрели друг на друга, напрасно ожидая перемен.

Я перевернулась на живот, тяжело встала на колени и набрала, режа ладони, всё-таки он острый, полную пятилитровку песка. И пошла к дому.

К несчастью, я теперь знаю, почему они умываются песком, лучше бы я по-прежнему мечтала о сезоне дождей. И к сумеречному серому туманному небу я привыкаю.

После неудачи с рекой Лена стала относиться ко мне с долей уважения, а не только с жалостью. Терпеть не могу жалость. Я целый день ходила, если не королевой, то хотя бы человеком, и очень устала от напряжения.

Алекс

И всё равно меня тянуло к реке. Обида и разочарование, что река оказалась песчаной, прошли, и мне опять захотелось туда – пусть на сумеречном небе нет солнца, пусть птицы не поют над кочковатой низиной, пусть, но даже песчаная река и тусклый свет в прогалах облаков и жухлая трава, и голые, без листьев, ивы по берегам – всё лучше, чем холодный и осыпающийся, пахнущий затхлостью, тленом, протухшим мясом и раздавленными насекомыми странный дом.

Лена не разрешала мне две вещи – есть их продукты, да мне и не хотелось – сколько дней я не ела – не помню, и ходить за реку. Конечно, при первом удобном случае я пошла. До реки я дошла быстро – видимо, я окрепла, отдохнула, выспалась – я спокойно спустилась по пологому «нашему» берегу, перешла реку и встала у крутого противоположного берега. Хрен заберёшься. Я подпрыгнула. Без толку. Я пошла вдоль берега – может найду не такой крутой участок или дерево, хоть за что-нибудь уцепиться. Через пятьдесят метров я нашла устье ручья, когда-то впадавшего в реку, – и полезла, цепляясь за жухлую траву вдоль русла; я взбиралась выше и выше и, когда уже оставался буквально последний рывок, схватилась за кустарничек и попыталась подтянуться – на меня упало что-то тяжёлое – это тело молодого мужчины и я в обнимку с ним опять скатилась в ложе песчаной реки. Мужчина будто спал – редкое дыхание и практически неслышное сердцебиение.

Я хорошо помню, как сама ползла по полю с искусственными цветами на кочках, и решила помочь парню. Я положила его на чистый песок и растёрла лицо до слабо розового цвета, какой он красивый – волосы волнистые, брови густые, низко расположенные над глазами – будто он всё время хмурится, длинные ресницы и ужасно красивые губы, мне даже захотелось его поцеловать. Я принялась массировать его холодные руки, красивые, белые, он что компьютерщик, что ли? Потом я растёрла его ноги – это почти бесполезно – джинсы плотные. Я подумала, что если я притащу его к дому – то наши помогут ему.

Я боец по натуре – как мама моя была, тоже боец, и я помнила её рассказы, как она в юности на соревнованиях тащила на себе подругу тяжелее себя, и не только её, но и обе винтовки – и свою и подруги, и я была, как бы сказать – готова сделать то же самое. Повторить её подвиг. Если мамина подруга была так же, как этот парень, в бессознательном состоянии – то я понимаю, как трудно это было.

Он лежит на спине – такой беззащитный и красивый, такой далёкий.

Если у него не укорочен ремень, то я справлюсь. Я расстегнула и вытащила конец ремня – длинный, может, и получится. Вынула его из шлиц, оставив только по бокам, и устроила парня на боку, ремень и руки его положила на песок перпендикулярно телу, легла рядом с ним, как ложки в коробке, повторила все его изгибы и застегнула ремень, затянув как можно туже. Получилось. Потом я положила свою голову на его руку и сверху положила на свою шею его вторую руку. Будто он меня обнимает за шею или положил руки мне на плечи, но всё это, лёжа на боку. Потом я перевязала его руки его же шарфом, крепко, перевив шарф вокруг предплечий несколько раз – будто я в кольце его рук – и полежала ещё, наслаждаясь близостью, чувствуя своей спиной его грудь и попой его живот. Мы лежали, будто спящие молодожёны. Ну, хватит. Я прижала к себе его непослушные руки-плети и перевернулась на живот. Парень пристёгнут и теперь лежит на мне сверху. Хорошо. Теперь самое трудное. Я отжалась, встала на руки. Отлично. Почти «планка» вдвоём, теперь надо встать на колени. Я подтянула сначала одно, потом второе, теперь я стою на четвереньках с парнем на спине. Интересно, как это выглядит со стороны. Теперь потихоньку, потихоньку, не спеша, я поползла в сторону дома.

Мне показалось, что Лена чуть не грохнулась в обморок, когда увидела Алекса. Откуда я знаю, что его зовут Алекс – да тут всё просто – в кармане у него нашлись права. Александр. Я вообще люблю людей с таким же как у меня именем, – а Алекс такой душка.

Я ходила за Алексом, как медсестра за раненым. Умывала песком, выносила из дома на улицу. Лена скептически наблюдала за моими тщетными стараниями поднять его на ноги – с улыбкой всезнайки – или она сама пробовала кого-то выходить, боже, меня, меня она пытается выходить, только другими, не моими методами. Но Алекс всё равно умер. Почему-то мне показалось, что Лена обрадовалась, когда он умер.

– Что ты плачешь, может, для него так лучше? – резонно спросила она.

Я пожала плечами.

Мужчины отнесли тело Алекса в поле, где кочки с букетами искусственных цветов, – и когда на следующий день я пошла положить Алексу цветы – тела там уже не было.

Я плакала целый день. И решила лечь спать пораньше. Какое-то время я лежала в своей комнате и слушала, как в доме ходят люди, слушала, как этажом выше гремят тарелками, поют песни, говорят речи, поднимают, не чокаясь, тосты, как принято в этом доме. Как на поминках. Здесь все трапезы проходят как поминки. Я задремала. Перед глазами неслись картинки, переходящие друг в друга, я перестала следить за ними, и они рассыпались.

Мне приснилось, что мне навстречу идут родители. Очень высокий отец и маленькая, ему по подмышку, мама. Нарядные. Она в чёрном платье с белой манишкой, платье обтягивает миниатюрную фигурку, её светлые волосы, завитые кудряшками, стоят вокруг головы как платиновый нимб, мама в туфельках на каблучках, в тонких чулочках со швом. Настоящая Золушка, чем-то напоминает Янину Жеймо. Мама окончила авиационный институт. Вышла замуж за инженера и работает с ним в одном конструкторском бюро. Отец – в голубой рубашке с воротником апаш, в тёмном костюме. Отец в нём такой стройный и высокий, и движется плавно, как жираф – будто слегка замедленно.

Мне приснилось, как они идут вдоль нашего старого розоватого кирпича дома с маленькими, в две комнаты квартирками, а я стою и от радости не могу двинуться с места и просто жду, когда они подойдут ко мне. Они молодые, а я уже взрослая. Я делаю шаг навстречу, и они тут же поворачиваются и уходят быстрым шагом, я слышу, как мать одёргивает отца: не ходи, – и они убегают. Почему, почему они убегают? Я всегда просыпаюсь в слезах, когда они снятся мне. И в этот раз я проснулась в слезах. Я завернулась поплотнее в своё колючее солдатское одеяло и попыталась насладиться ощущением ото сна и хоть ненадолго сохранить ускользающее сонное тепло.

Но надо вставать.

Умываться песком.

Жить. Существовать дальше.

Непонятно зачем. Непонятно для чего.

Сезон песка. Постоянный дождь из мелкого-мелкого песка тоненько шуршит по трубам. Песок собирают для умывания. Наполняются вёдра. Речной, что притащила я, хранится у Лены, когда надо постирать что-то ценное – шёлковые вещи, например, или почистить её золотые украшения, они здесь почему-то быстро чернеют. Лена иногда странно посматривает на меня, будто жалеет или слегка завидует, но я не спрашиваю у неё, почему. Боюсь ответов.

Опавший лист

Сколько времени я живу в этом странном доме? Почти каждую ночь мне снятся родители. Иногда я вижу их так близко, что могу потрогать, но и во сне я помню, что они ушли, как говорится, в мир иной. И я не могу побороть страх перед мертвецами и обнять их во сне. И ещё во сне я чувствую вину за то, что боюсь их, боюсь перейти в их мир. После сегодняшнего сна я ходила как пьяная. Не могла ни на чём сосредоточиться. Я слонялась по дому в поисках чего? Не знаю. Что-то хотела найти. Что-то хотела понять, но мне это никак не давалось. Пришла Лена. Она будто взяла надо мной шефство – с тех пор, как водила меня в первый день умываться песком.

– Сегодня я поведу тебя на праздник.

– Я поведу тебя в музей, – сказала мне сестра», – засмеялась я.

Она посмотрела на меня как на расшалившегося ребёнка.

– Ты слушай меня внимательно, я говорю тебе важные вещи, если ты хочешь вернуться туда – она махнула как-то неопределённо в сторону реки, то ничего не ешь на празднике, – она горько улыбнулась. Задумалась. И вдруг спохватилась:

– А ты ничего не ела с тех пор, как попала сюда?

– Нет, – помотала я головой.

– А не хочешь?

– Нет. Не хочу.

– Это хорошо, – загадочно сказала она. – Не забудь, вечером на празднике ничего не ешь. И вообще, нигде ничего не ешь в этом доме. Поняла?!

– Хорошо, – сказала я, – не буду.

Я обрадовалась – мне скучно, я хочу к людям. Мне надоело с завистью слушать звуки застолья выше этажом, когда я безуспешно пытаюсь уснуть.

Наконец-то, сегодня меня примут в общество, я вроде как дебютантка на балу. Я стала думать, в чём пойти? На мне подаренный Леной костюм. Я сама выстирала его чистым песком, это было трудно, потому что он застревает в тонком джерси. Но стирать песком – замечательно, потому что вещи не садятся. Даже не хочу думать, откуда здесь эти вещи и почему они пропитаны мелкой как пыль землёй…

Я очень чутко прислушивалась, чтобы не пропустить начало вечера. Прошелестели по лестнице шаги – я выглянула, но никого не увидела. Потом я услышала, как звякают тарелки, когда их ставят на стол, звон приборов, ровный гул светских разговоров. «Пора», – решила я. Поднялась на этаж, вошла и скромно встала, прислонясь к стене.

Лена была будто раненый солдат, выполняющий свой долг радушной хозяйки через силу, на одной только стальной воле; гости бесшумно перемещались и казались бестелесными, полупрозрачными. Я чувствовала себя невидимкой – никто не обращал на меня внимания. Для меня всё равно не нашлось места и, помня, что Лена велела мне ничего не есть, я после пяти минут наблюдения за гостями так же тихо и незаметно слиняла оттуда. Что я почувствовала? Что они не приняли меня. Пока. И что я не знаю, хочу ли я этого. Я почувствовала себя как опавший лист на пустой дороге, будто ветер унёс меня, жалкий опавший лист, закутав облаком серого мелкого пепла. Никому не нужный, сухой, он никогда не… я не смогла додумать эту мысль, побоялась.

На следующий «день» многие, что не замечали меня на вечеринке, кивали мне, некоторые даже слегка улыбались. А Лена опять преподнесла мне сюрприз: вместе со своим парнем притащила очень высокий, узкий и глубокий книжный шкаф, старый, такие делали ещё до моего рождения, с дверцей толстого зеркального стекла с фаской по краям. Как они только его допёрли?

– Зачем? – спросила я.

– Ты будешь в нём спать.

Час от часу не легче.

«Как Белоснежка в гробу со стеклянной крышкой», – подумала я.

– Ага, точно, – сказала Лена.

Тени

Не знаю, сколько я прожила в доме, прежде чем мне стали попадаться тени, даже не скажешь, что на пути, нет, они никогда не встречались со мной лицом к лицу. Наоборот, они изредка мелькали на периферии зрительного поля, и тут же, будто заметив моё внимание, исчезали. Чтобы не вспугнуть, я даже стала делать вид, что не вижу их. Я старалась не фокусировать на них взгляд, напротив, если я замечала движение тени, то нарочно смотрела в другую сторону, не поворачивая, впрочем, головы. Если я впивалась глазами в центр и гнала внимание на края, тени не успевали убежать, и мне удавалось рассмотреть манишку в вороте чёрного платья, или полу пиджака, или рубашку с воротом апаш, но тени быстро обнаруживали мою слежку и смывались. У меня слезились глаза и кружилась голова, и рассмотреть фигуры подробнее я не могла. Я решила, что обязательно должна рассмотреть их, будто от этого зависела моя жизнь. Я ложилась в свою постель – лежащий на задней стенке книжный шкаф, больше похожий на гроб, и строила планы, как мне застигнуть неуловимые тени врасплох.

Иногда мне казалось, что я совсем сошла с ума. Лежу в недостроенном или полуразрушенном доме в книжном шкафу, завернувшись в «своё» синее солдатское одеяло, – его я тоже прохлопала в сером песке, похожем на острый колючий пепел. Как раньше, когда отдать в химчистку вещь стоило ненамного дешевле, чем купить новую – выносили ковры на свежевыпавший, такой же колкий, как этот песок, снег и наметали на него веником снега и ходили, топая по нему, и сметали ставший серым снег и вновь наметали, пока снег не становился таким же белым, как на целине. Сначала это делали, не стесняясь днём в воскресенье, а потом почему-то стали делать синими зимними вечерами, когда вокруг фонаря на него, как мелкие мотыльки на жёлтый свет, летели хлопья снега.

Одеяло после чистки песком стало ярче и уже не воняло как раздавленные насекомые.

А иногда мне казалось, что лучше и быть не может.

Я открывала крышку шкафа, и в ней отражалось небо и контуры деревьев, они выглядели совершенно так же, как в окне. Как бы ни было холодно, я не занавешивала окно, мне казалось, что занавесь его – и я ослепну. Или задохнусь.

Я лежала и тренировалась не фиксировать взгляд вообще. Ни в какой точке. Будто мои глаза не линзы, а просто дыры. Я смотрела, не видя. Каждым глазом по отдельности, и картинок было две. От каждого глаза своя. Видно было не так хорошо и чётко, как при обычном способе, но зато я находилась будто в изменённом состоянии. Лёгкий туман сумерек выглядел при таком способе видения более осязаемым. Оказывается, он не был однородным: сгущался и таял независимо от меня, по своему желанию, перетекая в похожие на фигуры сгустки. Это я заметила, когда, проснувшись следующим утром, попробовала опять расфокусировать взгляд. Я не стала пользоваться нормальным зрением, а воспользовалась изменённым. Двумя глазами независимо друг от друга.

Похоже теперь, когда я так натренировалась, я наконец, поймаю эти тени. Я спустилась вниз. Удача! Я почувствовала, что кто-то бесшумно следует за мной – я поняла это по движению туманных вихрей вокруг невидимого снаряда, который разворачивал туманные струи, как волны, закрученные прошедшим катером. И – шорох, я слышала шорох, будто шорох сказал: «А ты думаешь, она нас не видит?», а другой шорох ответил: «Похоже, что видит». Тогда первый шорох обогнул меня сбоку и соединился со вторым. Я пошла за ними – идти в их фарватере было легче.

Мои расконцентрированные глаза выхватили подол чёрного шёлкового платья, о, у мамы такое же было, и полуприталенного, слегка засаленного пиджака, который тоже показался мне знакомым. Я остановилась и перевела занявшееся дыхание. Нельзя, чтобы они заметили, что я вижу их. Я расслабилась и пошла под серым, как всегда, небом вдоль дома, по обломкам бетонных плит с торчащими ржавыми костями арматуры, по пятнам побелки, спекшейся в белые лишайные корки, по щепкам и обломкам кирпичей, похожих на пористое, вечно свежее мясо. По сверкающим осколкам стекла, по слюдяно блестящим кускам целлофана, впечатанным в землю. Я знаю, куда иду. Судя по тому, как легко подавался воздух, разбитый прошедшими чуть ранее тенями – они вовлекали меня в движение, как шарик для пинг-понга прилипает к струе воды, так и меня обнял и повёл, не отпуская, туманный сумрак, разрезанный тенями, и тогда я поняла, что напала на след.

Я шла, точнее, плыла, будто у меня нет никакой цели. Я не показывала теням, что вижу их, и если бы я умела свистеть, я бы беспечно насвистывала. Шла осторожно, только поскрипывало битое стекло под моими когда-то дорогим туфлями, вот что мешает мне подойти ближе к ним – звуки. Тени не любят шума. Я скинула туфли, бросить их здесь? Нет, в чём же я буду ходить? Я взяла их в левую руку и пошла босиком. Так-то лучше – меня совсем не слышно, только ногам холодно и больно. Я тихонько шла в фарватере теней, разрезанный воздух холодил мне ноги, я поднялась на третий этаж и потеряла воздушный поток. Всё тихо, воздух не движется, я их потеряла, я села на пол и заплакала: я так надеялась, но, вероятно, это не то место, где сохранилась надежда.

«Борьба за огонь»

Мне не хотелось отсюда уходить, потому что эта квартира была последним местом, где я видела маму и папу. Я походила по комнате, она с каждым моим шагом казалась мне всё более знакомой – да это наша комната, мы называли её по московской привычке – «большой»! Двухкомнатная квартира возле метро ВДНХ. Вот проступает островами под пылью и обломками стройматериалов паркет ёлочкой. Я вижу под окном, в нём – молодой ясень – растёт прямо перед окнами, подоконник большой, деревянный, крашеный белой краской, с трещиной вдоль; под ним старая чугунная батарея. А вот круглый стол посередине комнаты под зелёной бархатной скатертью, стол – круглый, а скатерть квадратная – и висят четыре угла, бахромой касаясь пола, в окне – синие сумерки, света в комнате нет, лишь жёлтый свет фонарей – нету вокруг этого дома фонарей, это на ВДНХ фонарь наискосок светит в комнату и попадает прямо на стеклянную створку дверцы книжного шкафа, а за ней – книга «Борьба за огонь», приключения доисторического мальчика, на обложке – скала, профиль мальчика, на плече у него – шкура, небо на обложке чёрное, и багровым светит в пещере огонь. И в комнате немного таинственно и уютно, точно так, как было в детстве, и у окна стоят мама с папой, они оборачиваются ко мне и простирают руки, я стою, боюсь пошевелиться, чтобы они не исчезли, они садятся за круглый стол под зелёной скатертью и мама говорит: «Поешь с нами», на столе я вижу открытую железную большую круглую банку с халвой, своей любимой – подсолнечной, с белыми хрупкими сахарными прожилками, пастилу, варенье из лопнувших от сладости райских яблочек и чашки с дымящимся тёмным, душистым, крепким чаем, и чайник, чайник, старый, алюминиевый, я и забыла, что был такой пузатый и с крышкой с чёрным шариком на ней, чтобы руки не обжечь, я делаю шаг, ещё один и тут замечаю, что чем ближе подхожу, тем некрасивее делается стол – халва покрыта чёрной плесенью, пастила растрескалась, и из трещин бегут дорожки то ли серого песка, то ли мелких-мелких насекомых, яблоки все в синяках и червоточинах, жёлтые ровные бананы расселись и превратились в островки слизи среди чёрной слякоти шкурок, чашки с чаем расколоты, и разлившийся по ветхой скатерти чай больше похож на разведённую водой красную глину, Я не хочу есть их еду: вместо халвы, пастилы и фруктов на столе – песок, глина, мох, плесень, вода из лужи, гнилые деревяшки, восковые яблоки и чёрные бананы. Да и лица родителей изменились, когда я подошла – посерели, растрескались, волосы с их голов падают медленно на плечи, на стол, родные черты размываются, я уже не могу узнать их, только помню, что это они. Я отступаю, и они вновь выглядят как раньше, как в детстве. Они зовут: иди к нам, иди к нам, – и протягивают руки, я понимаю, что, если подойду – они рассыпятся в прах. Я плачу и кричу: я не пойду – вы умрёте, если я обниму вас, они улыбаются – чего ты кричишь? Не бойся, мы не умрём, мы же уже умерли.

Я проснулась в слезах в холодной комнате, в холодном своём шкафу, в обнимку с книгой «Борьба за огонь». Долго лежала, пытаясь понять, где я. И эта книга, откуда она у меня? Не понимаю. Надо было попить чаю с родителями, поскорее, пока они не рассыпались, вот что нужно было сделать, а может, они и не исчезли бы, вот эта книга – она же не рассыпалась.

Ничего не выходит, я будто по кругу хожу, будто близко к чему-то важному, что объяснит мне всё.

Почему песок вместо воды, почему родители убегают от меня, а когда зовут, и я пытаюсь подойти – рассыпаются?

Почему, почему?

Почему Лена не разрешает мне есть с ними, я уже не помню, когда я ела в последний раз, столько «почему» и ни одного «потому что»…

Я не стала вставать, не стала делать зарядку, не пошла умываться песком и решила вообще сегодня, а есть ли сегодня или это длится один и тот же день, ведь здесь всегда сумерки, и ночь отличается ото дня только тем, что я лежу в забытьи или притворяюсь спящей.

Райские яблочки

Пришла Лена.

– Вставай, – говорит.

Вырвала у меня книгу – откуда взяла!

– Где взяла – там уж нету, – улыбнулась я, а прозвучало какое-то мычание, но Лена всё поняла:

– Ты что-то съела здесь?

– Нет, что ты, ничего, только хотела взять одно райское яблочко из варенья.

– Какого варенья! Я же тебе говорила.

– Говорила, да, – мычу я, – ну и что? Вы же едите здесь, я тоже хочу.

– Да у тебя температура, – Лена приложила ледяную, как приятно, руку к моему лбу, – ладно, спи.

Я опять провалилась в забытье.

Когда проснулась, то поняла по разговору надо мной, что Лена привела старшего. Когда здесь кто-то заболевает, приводят старшего, я не открыла глаз и лежала слушала, что они надо мной говорят:

– Что ты от меня хочешь? Я же не маг. Я мёртвый маг. Я не могу ничего поделать – пусть всё идёт своим чередом.

– Но она же ещё может уйти отсюда?

– Боюсь, что нет. Ты её предупреждала, чтобы она ничего здесь не ела?

– Да. И что?

– Не знаю, похоже, что она не послушалась. Ну что теперь выяснять, что, когда, где? Может, она теперь будет счастливее, чем прежде. Ты сколько народу пыталась спасти?

– Много.

– Что, кто-нибудь ушёл отсюда на своих ногах?

– Да.

– Кто же?

– Ты не помнишь, разве? Алекс. Алекс-то, которого она притащила сюда и плакала, когда он здесь «умер»?

– Да.

Я пыталась лежать в своём шкафу смирно, чтобы они продолжали разговаривать. Я всё поняла. Алекс – это тот, которого я нашла у реки и притащила сюда и пыталась выходить – умывала песком, выносила на себе на улицу, а он умер. Значит, если он здесь умер – он выжил там, в дневном мире, а мы здесь, в сумеречном, ни живы, ни мертвы, и я пока ничего не ела с ними, ещё могу вернуться туда, в дневной мир. Если захочу. А вот захочу ли я? И почему столько времени здесь находятся мои родители? Потому что я так сильно их любила, пока была жива? Не отпускала? А теперь они вдвоём зависли здесь?

Я теперь знаю, что нужно делать.

Я так и пролежала без движения, пока надо мной разговаривали старший и Лена. Не обнаружила себя. Лена будет грустить или нет, когда я уйду? Она привыкла ко мне. Заботилась. И почему она не уходит – тоже кто-то там, на солнечной стороне не отпускает её своей любовью. Кто: неужели Алекс? Как он оказался на границе? Что она почувствовала, когда я приволокла его прямо к ней? И как она смогла отпустить его туда, а сама осталась здесь?

Лена и старший ушли.

Я лежала и слушала, как шуршит по стенам осыпающийся из швов бетонных плит песок. Немного похоже на течение воды, но только немного. Я как ни странно чувствовала себя хорошо и похоже знала, что мне надо сделать.

Я оставила книгу «Борьба за огонь» в своём книжном шкафу, в котором спала – для Лены как сувенир на память – там, куда я собираюсь, мне книги не нужны, хотя это единственное материальное, что я любила в прошлой жизни.

Я надела всё своё, что у меня осталось – своё бельё, застиранное песком. Оно почти не пахнет затхлостью, туфли мои, кенгурушку и джинсы, подаренные Леной, с мелким песком во швах, как ни вытряхивай – невозможно избавиться, и пошла в тот подъезд, где последний раз видела родителей. Я шла тихонько, не знаю, почему. Я поднялась на четвёртый этаж и встала у знакомой двери – она выглядела совсем как в моём детстве – коричневый дерматин, простёганный ромбами, я так хорошо помню его – и он сейчас выглядел почти как новый. Я остановилась у приоткрытой двери и прислушалась:

– Ну вот, – сказала мама, – она теперь знает, где мы.

– Ну, сколько можно прятаться, – сказал папа, – она попала сюда, и как бы мы не хотели – вряд ли она вернётся на солнце.

– А ты, я вижу, этого не хочешь.

– А ты? А тебе не надоело ждать её здесь?

– Надоело, но я могу потерпеть ради неё.

– Главное, мы с тобой вместе, – сказал папа своим добрым голосом.

Я сделала шаг.

Голоса стихли, я прошла по узкому небольшому коридору и остановилась в дверях большой комнаты – за окном синие сумерки, под потолком горит люстра – тарелка, пятиугольная, матовая белая, по ней красные линии, складывающиеся в треугольник, с другой стороны – ответный ему, между ними – ломаная золотая линия, сколько раз в детстве я изучала её, когда болела, а отец читал мне «Борьбу за огонь».

Мама смотрит на меня и качает головой из стороны в сторону – не ходи, мол, не надо, а папа наоборот, говорит:

– Ну вот и ты, наш кисёп. Кисёп – это пёсик наоборот, мы в детстве частенько так играли: переворачивали слова задом наперёд.

Я делаю ещё шаг – родители на этот раз не рассыпаются, а наоборот, становятся всё моложе, мама молчит, а папа выставляет вперёд свою крупную, красивую с длинными пальцами левую руку в жесте «отлично» – кулак с выставленным вверх большим пальцем – это наш с ним пароль – я повторяю его жест – потому что у нас с ним большой палец в суставе на левой руке гнётся и в ту, и в другую сторону – не у всех людей так.

Я сажусь на стул – это стулья моего детства – прочные, тёмного дерева, простые и удобные со спинкой, повторяющей округлость спины на уровне лопаток, и беру любимую с детства (как она здесь оказалась?) кружку с ручной росписью – веточкой клюквы с мелкими листиками и красными ягодами. Чашка тонкая, по форме похожа на тюльпан. Папа наливает мне крепкого чаю, мама не может смириться и всё мотает тихонько головой – нет, мол, не надо; папа кладёт мне на блюдечко варенье из райских яблочек – как в детстве – прозрачное, густое, их надо варить обязательно с хвостиками, чтобы брать за них яблочко – и в рот, а оно горькое как, как, не знаю, как что, как порошок от лихорадки, а родители улыбаются:

– Вот и хорошо, ешь, чижик, ешь, мы для тебя сварили, ты же обожаешь его, мама в медном тазу варила, на медленном огне, помнишь наш медный таз, в нём самое вкусное варенье получается!

После их слов оно кажется мне сахарным, сок растекается во рту, как мёд.

– Вот и хорошо, – говорит папа, – вот и хорошо.

Я ем и пью с ними. Как в библии: и она ела и пила с ними.

И мне это нравится.

И мама уже не качает головой – «нет», она смотрит на меня с любовью, как и я на них.

Мы не ходим на общие трапезы: ни на завтрак, ни на ужин. Все застолья в этом доме похожи на поминки.

Нам хватает нас троих. Мы сидим под старой люстрой и вспоминаем события нашей жизни. Я уже давно рассказала родителям всё, что они пропустили после своей смерти, они всё знают. Я привыкла к нашим спокойным посиделкам.

Иногда папа мне говорит, как говорил в детстве:

– Ласковых снов тебе, звёздных.

Когда-то наша большая комната, там, в районе ВДНХ, давно, в дневном мире, была разделена плотными коричневыми шторами на две части, создавая что-то вроде спальни, где справа вдоль стены стояла моя кровать, а слева – родителей, и папа перед сном показывал мне, маленькой, фокус – просовывал между шторами темноволосую голову – он высокий был – под два метра, и держал рукой шторы под подбородком, и под мой испуганно-восторженный визг голова папы опускалась вниз. «Пап, понизься», – кричала я. И сейчас он говорит мне, а мама улыбается, – ласковых снов тебе, звёздных.

Покойной ночи, папа, покойной ночи, мама…

Когда никто из живых уже не будет любить нас так же сильно, мы сможем окончательно успокоиться и умереть. Мы ждём того, кто нас не отпускает, здесь. Рано или поздно, мы дождёмся.

А пока мы будем жить в этом сумрачном мире и каждый день, вот чёрт, чуть не сказала каждый божий день, умываться песком.

12.08.15 – 10.06.16 гг.

Владислав Русанов

Владислав Адольфович Русанов родился 12 июня 1966 г. в Донецке. В 1983 году окончил среднюю школу и поступил в Донецкий политехнический институт. В 1988 году получил диплом по специальности «Технология и техника разведки месторождений полезных ископаемых». В августе 1988 года начал работать в отраслевой научно-исследовательской лаборатории морского бурения при Донецком политехническом институте. В составе коллектива лаборатории занимался поисково-съёмочными работами на шельфе северной части Черного моря.

В 1990 году перешел на кафедру технологии и техники геологоразведочных работ, где работает до сих пор. В 1997 году окончил очную аспирантуру при Донецком политехническом институте, а в 1999 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук по теме: «Обоснование рациональных технологических режимов ударно-вибрационного бурения подводных скважин». В 2003 году решением Аттестационной коллегии Министерства образования и науки Украины Русанову В. А. присвоено учёное звание доцента.

Свой первый рассказ Русанов написал в 1993 году. Первая публикация состоялась в ноябре 2002 года в журнале «Искатель». В 2005 году в издательстве «Крылов» (г. Санкт-Петербург) вышел роман «Рассветный шквал» – первая часть трилогии «Горячие ветры севера». В настоящий момент вышло девятнадцать книг и два десятка рассказов в периодических изданиях (таких, как «Человек и наука», «Химия и жизнь», «Порог», «Просто фантастика», «Искатель»).

По опросу газеты «Донецкие новости» в 2009 году вошел в список «100 известных донецких».

В 2013 году В.А. Русанов выдвигался на номинацию «Лучший переводчик» на Евроконе, проходившем в Киеве, от Украины.

В ноябре 2014 года стал одним из организаторов Союза писателей ДНР.

В 2015 году получил премию «Лунная радуга» в номинации «В области литературы» за трилогию «Клинки Порубежья».

В 2015 году был одним из редакторов-составителей поэтического сборника «Час мужества. Гражданская поэзия Донбасса 2014 – 2015 гг.», удостоенного специального приза в номинации «Поэзия» на Московской международной книжной ярмарке в 2015 году.

Екатеринодарский излом

Верим мы: близка развязка

С чарами врага,

Упадёт с очей повязка

У России – да!

Зазвенит колоколами

Матушка Москва.

И войдут в неё рядами

Русские войска.

Александр Кривошеев, «Марш корниловцев»

1

Весной и летом привольные степи меж Доном и Кубанью радуют людской глаз. То вспыхнут алые маки в седом колышущемся море ковыля, то отразят синь неба, подобно озерам с живой водой, заросшие льном низинки. Осенью разнотравье желтеет, вянет и вскоре топорщится старой платяной щеткой. Зимой череда сменяющих друг друга снеговых буранов да слякотных оттепелей и вовсе превращает цветущую благодать в облезлую, грязную овчину. Даже глянуть противно.

Возвращавшиеся в ранних февральских сумерках из разъезда казаки не понукали коней. Не было нужды. Умные животные и сами ощущали близость теплого овина и горячей болтушки, ускоряя рысь.

Пожилой седоусый урядник и откровенно зевающий рядом с ним атаманец-рядовой ничуть не переживали, что не повстречали ни красных, ни белых. На кой ляд надо, спрашивается?

А вот двое казачков помоложе перешептывались недовольными голосами. Горячая кровь требовала скачки, рукопашной сшибки, лихого азарта погони. Потому, заметив в бурых стеблях на склоне отлогого холма крадущуюся серую тень, один из парней приосанился и подхватил свисающую с запястья нагайку.

– Ух, знатный бирючина! Айда, Яшка, погоняем!

На строгий окрик старшего отмахнулся:

– Не боись, Кузьмич! Мы скоренько…

Урядник покачал головой, а атаманец только крякнул:

– Вот взгальной! До околицы не нагонишь – шкуру с задницы спущу.

Да кто его слушал?

Незаморенные дончаки стремительным намётом догоняли волка. От Яшкиного свиста крупный, серый с рыжиной зверь мотнулся вправо, влево, потом пошел ровным махом. Оглянулся разок через плечо, а верховые уже зажали его в клещи, замахиваясь плётками.

Волчара не стал ждать обжигающего удара поперек спины. Он крутанулся на задних лапах, клацнул зубами у самого храпа наседающего справа коня. Жеребец шарахнулся вбок натуральным козлом, запрокидывая голову с прижатыми ушами. Парень бросил плеть и, чтобы не свалиться, ухватился за переднюю луку. Он успел заметить, как волк с кошачьей грацией взлетел на грудь второго казака.

– Тимоха! – трясущаяся рука не в раз нащупала рукоять шашки.

Но Тимофей уже ничего не слышал. Его застрявшее сапогом в стремени безжизненное тело волок в степь ополоумевший от ужаса конь.

Яшка остался один на один с хищником. Дончак храпел, плясал, приседая на задние ноги, и никак не хотел идти навстречу отсвечивающим зеленью глазам.

Тогда бирюк сделал первый шаг.

Вжикнула впустую острая сталь. Перепуганный казак посунулся за шашкой, а в этот миг блестящие клыки, казалось, лишь на миг прикоснулись к яремной жиле коня. Горячая кровь брызнула в лицо летящему кувырком человеку.

Выплевывая мокрый снег, Яков поднялся на карачки, пошарил по сторонам в поисках оружия. Не нашел. Бросил затравленный взгляд на хищника и обмер. Не было волка. Прямо перед ним расправлял плечи худощавый заморенный мужичонка годков, эдак, тридцати. Крупные хлопья снега таяли на голых руках и спине, глаза отсвечивали тусклой прозеленью, а тонкие губы на заросшем светлой щетиной лице кривились в противной усмешке.

От этой самой усмешки занялся дух казачий, сердце сжалось в ледышку, да и стало совсем.

Голый, зябко поводя плечами, подошел к ничком лежащему телу, потеребил Якова за плечо. Сказал тихонько:

– Эх, казачки, казачки, не на того вы нарвались…

И принялся сноровисто раздевать не успевший остыть труп.

2

Пули, чмокая, впивались в раскисшую землю.

Цепь лежала.

Люди уткнулись носами в чернозем, исходящий дурманящим ароматом оттепели. Когда кусочки свинца, повизгивая, проносились мимо злыми черными шмелями, каждый норовил вжаться еще глубже. Втиснуться заскорузлыми шинелями между редкими бодыльями типчака и тонконога. Стать маленьким, незаметным, ненужным.

Вдалеке, едва заметный на темном фоне редеющего к станции перелеска, надрывался, ухая, бронепоезд. Весь перевитый алыми лентами «Лабинский коммунар». Предусмотрительно взорванная «железка» не давала облитому сталью, обложенному мешками с песком чудовищу подобраться вплотную к атакующим, затрудняла прицельный огонь.

Заряды шрапнели взрывались высоко над лежащими и даже где-то правее. С ухарским посвистом разлетались стальные шарики, никого не задевая, впустую. Видно, потому разрывы воспринимались весело, наподобие рождественских хлопушек – дым, грохот, град конфетти.

А вот короткие и сердитые пулемётные очереди из окон обшарпанного здания паровой мельницы по правому флангу не давали поднять головы.

Атака захлебнулась, едва начавшись.

Лежал, понеся жестокие потери, Партизанский полк Богаевского. Цепочки легкораненых тянулись в тыл. Раненые посерьёзнее шли при поддержке товарищей, а кое-кого тащили и на носилках.

Офицерский полк подошел на полверсты западнее. С ходу сунулся в штыки. Зло огрызающаяся всхрапом пулеметов мельница оставалась далеко, это давало шанс на прорыв.

И стремительная атака удалась бы, когда б не одно «но». Если бы не плоская безымянная высотка с окопавшимся расчетом. Черноморцы, судя по мелькавшим рукавам черных бушлатов и бескозыркам, косили из тупорылого «максима» весело и прицельно.

Потеряв полвзвода убитыми и ранеными, добровольцы легли.

Ротный – подполковник Петров – матерился в рукав, витиевато поминая матушку полковника Гершельмана, бросившего ночью Выселки. Конный дивизион покинул станцию без приказа, без всякой видимой причины, позволив большевикам с налета, не встретив сопротивления, занять важный стратегический пункт. Теперь об него ломали зубы бойцы Богаевского. Утром главнокомандующий бросил на подмогу партизанам Офицерский полк.

А отогревшаяся под солнечными лучами земля исходила, парила пряным духом весны.

– Николай Андреич, Николай Андреич… – говоривший быстрым шепотом подпоручик был молод, русоволос и так перемазан черной грязью, что напоминал готтентота. – Господин ротмистр!

Малорослый офицер в венгерке с заплатой на рукаве подкрутил седеющий ус. Повернулся, переложив трехлинейку на сгиб локтя.

– Опять?

– А что «опять», Николай Андреич? – зачастил подпоручик. – Нам же его достать – раз плюнуть. Давайте сейчас во-он в ту балочку. Перекинемся и быстренько…

Ротмистр посуровел лицом.

– Нет.

– Как – «нет»?!

– А вот так. Нет и все тут. И не спорьте, Сережа.

– Да как же – «не спорьте»! Мы ж как на ладошке. Сколько людей положат, пока к высотке пробьемся!

– Это война, – губы Николая Андреевича сжались в тонкую линию. – Здесь иногда убивают, Сережа. И это война людей…

– Но вы же здесь, на этой войне! На войне людей!

– Да. Но я воюю штыком и пулей, а если совсем туго придется, кулаком.

– Кулаком! Так неужели нельзя ничего сделать? – подпоручик в расстроенных чувствах вырвал прошлогоднюю травинку – желтую и суставчатую, как лапка паука.

– Почему нельзя? – пожал плечами ротмистр. – Сейчас я кого-нибудь из них выцелю.

Он прижал приклад к плечу и зажмурил левый глаз.

– Вот чего мне не хватало в Трансваале, так это винтовки Мосина. Конечно, немецкие «Маузеры» тоже ничего, а вот «Ли-энфилды» в сущности своей…

Не договорил. Задержал дыхание и нажал на курок.

– … дерьмо.

Пулемет клюнул носом землю и захлебнулся.

– Ай, ротмистр! Ай, чертяка! – привстал на одно колено Петров, готовясь бросить роту в штыковую.

Увы, рано.

«Максим» выровнял ствол, затарахтел, посылая пригоршни горячей смерти в сторону цепи.

Приободренные было метким выстрелом Николая Андреевича добровольцы вновь рухнули ничком в грязь.

– Стыдно, господа, стыдно! – раздался над головой громкий, чуть хрипловатый голос. – Вы же офицеры! Русские офицеры!

Подполковник обернулся – над ним нависала белая папаха, под которой виднелись давно небритые щеки и искаженный в презрительной гримасе рот.

– Я, Сергей Леонидович, нижние чины на германском фронте вот так вот, за здорово живешь, под пули не бросал, – голосом обреченного, но твердо отвечал Петров. – А уж офицеров тем более не брошу.

Марков перевалился с каблука на носок, привстал на цыпочки, бравируя пренебрежением к свистящим вокруг пулям.

– Что ж, господа, устали – отдыхайте. Не сыровато лежать? Глядите, не простудитесь. А я пойду, пожалуй. Скучно тут, знаете ли…

Генерал пружинистым шагом прошел между ротмистром и юношей-кадетом. Николаю Андреевичу почему-то бросились в глаза голенища хромовых сапог – правое надорвано и наспех застегано белой дратвой.

– Погодите, Сергей Леонидович, – привстал подполковник. – Положим половину людей. И так уже, – он махнул рукой, – Краснянский и Власов убиты, Лазарев ранен. Кажется, тяжело.

– Нечего годить, – отрезал Марков. – На том свете годить будем.

Сорвал папаху, закричал, срываясь на фальцет:

– Господа офицеры! За Бога, Россию и Корнилова!!! За мной! Ура!!!

И бросился вперед, переходя на трусцу.

Цепь поднялась. Офицеры дали залп с колена и пошли за командиром. Вжимали головы в плечи, опасливо провожали краем глаз горячую, пахнущую горелым порохом и металлом смерть, но пошли.

Пожилой ротмистр выстрелил еще два раза, метя в мелькающий за щитком «максима» черный бушлат, а потом побежал, до боли вцепившись в полированный приклад.

– За Корнилова! Ур-р-ра!!!

На бегу Николай Андреевич пару раз оглядывался на искаженное яростным криком лицо Сережи, потом под ноги ему свалилась фигура в долгополой кавалерийской шинели. Перепрыгивая тело, ротмистр узнал убитого – капитан Грузской, еще вчера вечером мечтавший о бане и читавший по памяти стихи Гумилёва.

Пулемет внезапно замолк.

Вот и неглубокие, с ленцой отрытые не на полный профиль, окопы красных. Перекошенные страхом лица, спины в серых солдатских шинелях, втоптанная в жирную глину бескозырка.

Далеко впереди, позади станционных построек тоже крики «ура», перестук ружейных выстрелов.

– Корниловцы в тыл зашли! – на бегу бросил подполковник. – Не выдал Неженцев, вовремя поспел.

Бой закончился быстро.

Еще мгновение назад люди кричали, стреляли, тыкали друг друга штыками, готовые, казалось, голыми руками рвать противника… И вдруг на тебе – тишина. Только одиночные выстрелы – добивают спрятавшихся большевиков, да стоны раненых. Своих раненых, потому что чужих приканчивали без малейшего сострадания. В этой войне пощады не давали и не просили.

Николай Андреевич присел, привалился плечом к пристанционному забору из крашеного в веселенький голубой цвет штакетника. Сплюнул под ноги густой тягучей слюной. Ярость и накал борьбы сменились отупляющим холодным безразличием. Что-то кричал, надрываясь, Марков. Кажется, благодарил. Подполковник осматривал личный состав, недовольно качал головой, подсчитывая потери.

Окруженный десятком текинцев прорысил вдоль станции Корнилов. Такой же усталый, как и его мышастый калмыцкий жеребец. Трехцветное полотнище флага трепетало на длинном древке в руках темноликого командира конвоя.

– Что худо, Николай Андреевич? – Петров задержался на секундочку. – Не те ваши годы, чтоб в штыки бегать.

– Пустое, Иван Карпович, – отмахнулся ротмистр, – не в таких переделках бывал. Вы Сережу не видали?

– Подпоручика Ларина? – ротный посуровел.

– Его.

– Боюсь вас огорчить. Знаю, вы к нему как к сыну относились…

– Оставьте, господин полковник, я ж не барышня кисейная. Что с ним?

– Видел, упал. Как вдоль насыпи бежали. Вроде споткнулся, а сейчас нигде не вижу.

– Спасибо, пойду поищу, – Николай Андреевич поднялся – усталости словно и не бывало.

Подпоручика он нашел, как и сказывал подполковник Петров, у подножья высокой железнодорожной насыпи. Сергей лежал лицом вниз, подтянув колени под живот, словно собирался встать. Но встать уже не мог. Никогда. Тонкая струйка крови перестала течь из простреленного виска, загустела, слиплась сосульками на русом вихре.

Ротмистр сел, где стоял – на влажный, покрытый капельками росы щебень. Прикрыл остекленевшие глаза покойного.

– Прости, Ученик. Если сможешь… Стань тем, кем всю жизнь мечтал.

Заскрипели камешки под подошвой сапог.

– Ротмистр Пашутин, – подошедший поручик дернул щекой, поправил висящую по-охотничьи – дулом вниз – винтовку, – подполковник зовет.

– Передайте подполковнику – сию минуту буду.

Поручик ушел быстрым шагом, поддерживая правой, здоровой, рукой заведенную в перевязь левую.

Пашутин наклонился над телом Ларина, расстегнул шинель и вытащил из внутреннего кармана изящный, вырезанный из желтоватой кости амулет – сжавшийся для прыжка зверь, по виду – волк, но с головой человека. Секунду, другую постоял в бездействии. Только глубокая морщина легла между насупленных бровей. Потом тонкие и обманчиво слабые пальцы сжались, напряглись. Амулет хрустнул и осыпался на едва проклюнувшуюся травку – одни верхушечки, не поймешь, какую именно – костяной крошкой.

3

Март утверждался в своих правах. Все чаще пригревало солнце, озимой пшеницей зеленели поля.

Добровольческая армия ползла волнистой кубанской степью, как раскормленная до немыслимых размеров тысяченожка-кивсяк. Огрызалась ружейным и редким артиллерийским – каждый снаряд на счету – огнем от наседающих разрозненных отрядов Автономова[1] и Сорокина[2]. Вышибала яростными штыковыми ударами из станиц и хуторов наиболее упорные группы красных, зеленых, серо-буро-малиновых…

Дружно, корниловцы, в ногу,

С нами Корнилов идет;

Спасет он, поверьте, Отчизну,

Не выдаст он русский народ…

Николай Андреевич Пашутин шагал по изувеченной тысячами сапог, вспоротой тележными колесами земле. Шагал в колонне Офицерского полка. Несмотря на пятьдесят прожитых лет не отставал от молодых и не «пас задних» в стычках. Однако смерть Ларина что-то надломила в его душе. Ротмистр ни с кем не заводил разговоров, словно немой. Только кратко, зачастую односложно, отвечал на вопросы. На привалах чистил винтовку или молчал, опять-таки, глядел в одному ему видимую даль.

После ожесточенного сопротивления под Усть-Лабинской большевики неожиданно оставили станицу Некрасовскую без боя.

Изрядно поредевшая рота Петрова набила покинутую избу на краю станицы, как петербуржцы конку в день тезоименитства государя-императора. Полыхала жаром печь, дожирая остатки брошенных неизвестными хозяевами стола и лавок. О том, чтобы прилечь, отдохнуть не шло и речи. Пашутин привалился поясницей к стенке, немало не заботясь о том, что вымазывает венгерку о затертую побелку, опустил голову на колени. Постарался хоть ненадолго забыться во сне.

– Совсем плох наш ротмистр, – долетел до его ушей приглушенный голос.

Наверное, произнесший фразу офицер надеялся, что не будет услышан. Напрасно. Николай Андреевич не только расслышал, но и узнал голос – корнет Задорожний.

– Не пора ли в обоз? – отрывисто бросил второй – капитан Алов, легко контуженный под Лежанкой, а потому злой на весь свет. – Старикам там самое место.

– Когда вы, Борис Георгиевич, стрелять научитесь, как Пашутин, – оборвал его Петров, – или хотя бы вполовину так, я обещаю поговорить с ним насчет обоза.

Несколько человек сдержанно засмеялись. Алов зашипел в усы, как завидевший терьера кот, но ума не спорить хватило.

«Моя это война? – подумал Пашутин. – Убивать одних людей, защищая других. Или не людей я защищаю, а рухнувший в одночасье порядок, уклад жизни? Или я просто мщу? За превращенный в пепелище замок Будрыса, за слипшийся от крови черный локон Агнешки, за обезображенное, истыканное штыками тело Айфрамовича? Как мне оправдаться? Не перед людьми, перед самим собой и своей совестью? Как объяснить Финну смерть молодого, перспективного члена общества, еще не прошедшего период ученичества?»

Взвизгнула несмазанными петлями дверь, впустив стылый воздух подворья, и сиплый, сорванный голос устало произнес:

– Господа, ротмистр Пашутин здесь?

– Здесь был, – откликнулся Задорожний. – Отдыхает.

– Здесь я, здесь, – Николай Андреевич одним движением поднялся. – Чем обязан?

Вошедший офицер, вопреки замученному голосу, выглядел молодцевато и, судя по совсем короткой щетине, довольно часто находил время для бритья.

– Господин ротмистр, вас полковник Неженцев просит прийти.

– Что за штука? – удивился Петров. – Зачем?

– А, ерунда, – махнул рукой посыльный, – перебежчика взяли. Сказался офицером. Нужно подтвердить.

– Ну, что, пойдете, Николай Андреевич? – подполковник повернулся к Пашутину.

– Если Митрофан Осипович просит, – ротмистр развел руками. – Вдруг, правда, знакомого увижу?

4

Полумрак штабной избы Корниловского полка ожесточенно сопротивлялся слабеньким атакам замызганной керосинки. Держал позиции, как хорошо врывшаяся в землю пехота.

Аккуратный и подтянутый Неженцев, любимец Корнилова, да и всей добровольческой армии шагнул навстречу Пашутину из-за стола. На черкеске тускло отсвечивал георгиевский крест.

– Вы уж простите, господин ротмистр, сорвали вас, понимаешь… – полковник попытался перебороть зевок, но не сумел. – Вы же в пятом гусарском служили?

– Так точно, господин полковник. Пятый гусарский. Александрийский. Эскадронный командир. Потом командовал разведкой полка, – Николай Андреевич подошел поближе и разглядел набрякшие мешки под глазами Неженцева, серую от постоянного недосыпа кожу, туго обтянувшую скулы.

– Тогда помогите нам, пожалуйста. Задержали вот, понимаешь… – Митрофан Осипович кивнул на ссутулившегося на лавке человека. – С патрулем по-французски заговорил, одежда казачья… Черт знает, что! Сказался гусаром из пятого александрийского.

В это время задержанный поднял голову и, встретившись глазами с ротмистром, встал.

– Николай!

– Саша! – удивленно воскликнул Пашутин, невольно делая шаг вперед.

Ошибки быть не могло – светлые, пускай и давно не мытые, волосы зачесаны назад, зеленые, усталые глаза, независимый разворот плеч. Шрам в уголке рта – вроде как кто-то «галочку» поставил.

– Вижу, узнали, – проговорил штабс-капитан, приведший Пашутина.

Николай Андреевич кивнул.

– Прапорщик Чистяков Александр Валерьянович. На германскую пришел вольноопределяющимся. Под моей командой с марта пятнадцатого года. За храбрость представлен к Георгию четвертой степени. Осенью шестнадцатого произведен в прапорщики.

– Так, – Неженцев побарабанил пальцами по столу. – Вы можете за него ручаться?

– Да, – Пашутин не колебался ни мгновения. – Как за самого себя.

– Так, так… Господин Чистяков, вы каким образом к нам выбрались?

– Прибыл в середине февраля в Новочеркасск. Думал, поспею, – утомленно проговорил прапорщик. – Спрашивал о Корнилове. Мне сказали, что в Ростов ехать поздно. Отправился за Дон. Догонял. От большевиков скрывался. Потому двигался медленно, но, как видите, догнал.

– Казацкое обмундирование, оружие откуда?

Чистяков нехорошо усмехнулся.

– А это меня еще под Лежанкой разъезд донцов арестовать хотел.

– И что?

– Да ничего. Я у них вовремя красные ленточки на папахах разглядел. Не дался.

– Вот так вот разъезду и не дался, понимаешь… – нахмурился Неженцев.

– Прошу прощения, Митрофан Осипович, – вмешался Пашутин. – Я прапорщика в деле видел не раз. Сколько их было?

– Казачков? Двое. Жалко их. Не на ту сторону встали, сердяги.

– Двое Чистякову не помеха, – Николай Андреевич развернулся к Неженцеву. – Верю. Сам учил.

Командир ударного полка помолчал, выстучал ногтями по столешнице увертюру к «Хованщине». По крайней мере, Пашутину, не отличавшемуся особым музыкальным слухом, так показалось.

– Ладно! Верю. Могу дать рекомендацию для Сергея Леонидовича. Зачислим прапорщика в Офицерский полк. Вы ведь не откажетесь вдвоем служить? А то переходите ко мне, господин ротмистр.

– Благодарю, Митрофан Осипович. Коней на переправе не меняют. Все равно, одно дело делаем, – пожал плечами Пашутин, – а я к своей роте привык.

– Ну, как знаете. Не смею более задерживать.

Офицеры раскланялись. Ротмистр со старым однополчанином вышли из штаба Корниловского полка.

– Ну, здравствуй, Ученик, – Николай Андреевич порывисто обнял Чистякова, коснулся щекой светлой щетины.

– Здравствуй, Наставник. Не чаял уж свидеться.

Острый серпик месяца низко навис над островерхой крышей станичного правления, словно ожидая цепких лапок Солохиного ухажера. Вдали перекликались часовые. В воздухе носился аромат весенней свежести и пробуждающейся от спячки земли.

5

И снова месили прохудившиеся сапоги липкую землю, в которой вязли колёса подвод и проваливались копыта коней. То ли по незнанию, то ли легкомыслию командования, армия угодила в край, сочувствующий большевикам. Зажиточное казачество осталось севернее, а здешняя голытьба не спешила оказывать содействие поборникам «старого режима». Хутора оставались не просто пусты, с них увозили всё, что можно было использовать как фураж или провиант. Пришлось урезать дневной рацион. Длинная, многоногая и многоголовая колонна ползла на юго-запад. Если раньше Корнилов, Деникин и Алексеев ещё колебались, не лучше ли подождать в какой-нибудь станице или в Майкопе соединения с частями кубанского краевого правительства, не так давно бросившего Екатеринодар, то после станицы Некрасовской всякие сомнения отпали. Погода портилась, начались обложные дожди. Где эти казачки? Прорываются к Майкопу? Разбиты войсками Автономова? Просто потерялись в степи и разбежались по зимникам? Нет, «промедление смерти подобно», как учил Александр Васильевич Суворов. Весной восемнадцатого года время работало против добровольческой армии. Остановишься, проявишь нерешительность, потеряешь всё. Только штурм, только победа.

Разъезды из конных дивизионов Гершельмана и Глазенапа рысили по обе стороны походного порядка. Дозоры не рисковали забираться далеко вперёд. В любой миг можно было нарваться на превосходящие силы противника – трусоватого и осторожного, не стремящегося ввязываться в открытый бой, но готового с радостью наброситься на слабого истощённого врага. Редкий день обходился без перестрелки, после которой сытые донские кони местных жителей легко уносили своих седоков от погони. Каждую ночь часовые поднимали тревогу.

Николай Андреевич, к удивлению всех офицеров отряда, воспрянул духом после встречи с Чистяковым. Теперь его задору втайне завидовали даже юные и полные сил прапорщики. Ротмистр первым бросался вытаскивать из грязи завязшую подводу, иной раз брал винтовку у валящегося с ног, уставшего однополчанина, даже если тот был лет на двадцать моложе. Прибившийся к «добровольцам» в Некрасовской прапорщик Чистяков от него не отставал. Благодаря его непоказному жизнелюбию и прибауткам, которые оказывались всегда к месту, рота Петрова подтянулась и дважды была отмечена Марковым, как лучшая в полку.

Но, чем ближе к Екатеринодару, тем тяжелее становилось идти.

Дневные дожди сменялись ночными морозами. Одежда не успевала просохнуть и покрывалась коркой льда. Бивачные костры мало спасали. Да и много ли их разожжёшь в степи? Ковыль и типчак на дрова не нарубишь.

Деникин окончательно слёг с бронхитом. Николай Андреевич видел его в кибитке, укутанного одеялом по самые глаза. Поверх папахи – башлык, покрытый инеем. Заострился нос, резче очертились скулы. Только стёклышки пенсне напоминали прежнего Антона Ивановича. Алексеев, хмурый и нахохлившийся как сыч, сидел напротив него и что-то говорил, говорил, говорил, взмахивая в такт словам правой ладонью, а левой придерживая запахнутую на горле шинель.

Полную противоположность представлял Корнилов. Ежедневно в седле от рассвета до заката. Скуластый, как печенег, посеревший от недосыпа и нервного напряжения. Но подтянутый и бодрый. Один его вид вселял уверенность и надежду на благополучный исход, казалось бы, безнадёжного дела. Позади генерала, как обычно, рысил конвой из текинцев, сухопарых, темнокожих, словно вырезаны они из дерева, а после выдублены знойными ветрами пустыни.

Под Ново-Дмитриевской офицерский полк первым форсировал быструю Шебшу, отбросив в короткой перестрелке большевистские части. Офицеры шли по грудь в ледяной воде, держась за конские хвосты. Мокрый снег бил в лицо, немели пальцы. Выбравшись на противоположный берег, люди не могли согреться – приплясывали, толкались плечами, жались друг к дружке. Мест у костров не хватало.

Вдобавок к непогоде начала работать неприятельская артиллерия. Заржали, заметались кони, обрывая постромки. На переправе опрокинулась пушка.

Гранаты ложились всё ближе и ближе, взрывая чёрными кляксами снежную целину. Одна угодила в костровище. Разметала по сторонам людей. Кто-то полз, марая кровью снег, кто-то остался лежать, не подавая признаков жизни.

Упругая волна воздуха толкнула Николая Андреевича в спину, бросила лицом в липкий снег. Упираясь руками, он через силу приподнялся. В ушах стоял колокольный звон, бегущие мимо сапоги двоились и троились. Чьи-то руки подхватили ротмистра под локти.

– Живой? – словно через вату пробился знакомый голос.

Чистяков?

– Живой, спрашиваю?!

– Живой, живой… – пробормотал Николай Андреевич, отстранённо воспринимая звуки собственного голоса, который казался чужим.

– Идти сможешь?

– А? Что?

– Нам в атаку!

Пашутин потряс головой. В правом ухе что-то щёлкнуло, булькнуло.

– Взводными колоннами! – командовал Петров. – Дистанция сорок шагов! За мной! Марш!

Сжимая трёхлинейку, ротмистр бежал вместе со всем по направлению к Ново-Дмитриевской. Точнее, делал вид, что бежит. Несмотря на все усилия, офицерам удавалось передвигаться только скорым шагом. Глубокий мокрый снег, в который ноги проваливались по середину голенища, сковывал не хуже, чем болотная жижа. По колонне расползались негромкие разговоры – отрывистые и короткие фразы, чтобы не сбивать дыхание. Из них стало ясно – Марков решил идти на штурм станицы, не дожидаясь пластунов Покровского, которым было приказано наступать с юга, и конницы, пошедшей в глубокий обход для удара с тыла.

Холодало, обмерзали усы. Ледяной изморозью покрывались шинели.

На ходу Пашутин косился на хищный профиль прапорщика, старавшегося не бросать Наставника одного. Глаза Чистякова то ли блестели от задора, то ли светились в темноте, выдавая истинную сущность.

Способность связно мыслить постепенно возвращалась к Николаю Андреевичу.

«Зачем мы здесь? – думал он, отчаянно борясь с мокрым шинельным сукном, которое так и норовило обвиться вокруг ног и опрокинуть. – Разве это наша война? Сотни лет Детей Протея волновали лишь внутренние беды. Да, мы жили бок обок с людьми, но старательно отмежовывались от их забот и хлопот. За исключением, разве что, извечного противостояния с Орденом Охотников. И вот теперь я бегу, сжимая «мосинку», а рядом со мной – один из наиболее сильных и талантливых учеников. Это при всём при том, что один из них – молодой и подающий надежды – погиб пару недель тому назад. А если ещё и этого настигнет шальная пуля или накроет шрапнельный разрыв? С кем мы останемся? На кого я смогу положиться, с кем работать на благо нашего сообщества? Нужна ли нам эта война? Люди устроили государственный переворот. И даже не один. Первый – в феврале, а за ним ещё один – в октябре семнадцатого. И теперь идут брат на брата. Сражаясь на германской, мы, по крайней мере, осознавали, что защищаем родной край. А теперь? Междоусобица. Каждый шаг, хоть большевиков, хоть добровольцев, ведёт лишь к ещё большему разрушению державы. Великая Империя катится в тартарары. И, главное, и те, и другие ищут лучшей жизни, но каждый – исключительно в своем понимании, не намереваясь выслушать доводы противоположной стороны. Нам это зачем? Дети Протея всегда встраивались в любое человеческое сообщество…»

Бросая мокрый снег из-под копыт, проскакали четверо всадников.

Впереди – ровный и невозмутимый Корнилов. Чистяков проводил его долгим пристальным взглядом. Следом за командующим ехал, ссутулившись в седле, Романовский. Начальник штаба хмурился и втягивал голову в плечи. Их сопровождали адъютанты Лавра Георгиевича – подпоручик Долинский и корнет Хаджиев. Первый белокурый, второй – чёрный, как головешка, со злыми, острыми глазами. Штабная кавалькада – пехоту и скрылась в метельной круговерти.

Ещё полчаса борьбы с непогодой, которую только сторонний наблюдатель мог назвать ходьбой, обостренным нечеловеческим слухом Николай Андреевич различил голос Маркова:

– Промедление смерти подобно, господа! Полку рассыпаться в цепь. Атаковать неприятеля! За Бога, Империю и Корнилова! Ура!

– Рота! Цепью! Дистанция три шага! В атаку! Марш! – продублировал подполковник Петров.

– Ура… Ура… Ура… – нестройно, но решительно отозвались офицеры, разворачиваясь для атаки.

Ледяное крошево летело в лицо. Смёрзшиеся дождинки секли щёки. Слезились глаза.

Николай Андреевич сжимал винтовку, как смытый волной моряк цепляется за нижнюю планку штормтрапа. Даже обострённые чувства, подаренные нечеловеческой природой, не помогали. Где станица? Там впереди, за неясной серой пеленой метели. Там враг, невидимый и неслышный до поры до времени. Где свои? Впереди первая линий цепи – призрачные тени, напоминающие сказочных существ из-за надвинутых поглубже башлыков. По бокам тоже. Справа – Чистяков, идущий упругим шагом, а слева – поручик Синцов, слегка прихрамывающий из-за старой раны. Где-то впереди генерал Марков в неизменной белой папахе. А далеко позади продолжают переправляться через Шебшу добровольцы и длинный обоз.

Внезапно белесый мрак разорвали огоньки выстрелов. Затарахтели пулемёты.

Споткнулся и неловко упал поручик Синцов.

Пашутин припал на одно колено, выстрелил, целясь на мерцающие вспышки.

Передёрнул затвор.

Страха не было. Только злость.

– Ура!!!! – пронеслось над цепью.

– За мной! Вперёд! – отчаянно, закричал ротный Петров. – Ура!

– А-а-а! – подхватили офицеры.

Николай Андреевич не помнил, как за спиной оказались те полторы-две сотни шагов, что отделяли его от околицы станицы. Свистели пули. Падали люди – иные молча, как снопы, иные кричали от боли, отчаяния и обиды – почему я, почему не сосед справа или слева? Пулемёты захлебнулись один за другим. Пришла пора рукопашной.

Первого из выскочивших ему навстречу красных ротмистр застрелил в упор, даже не целясь. Мужичок в шинели нараспашку и с нечесаной бородой жалобно ойкнул, закатил глаза и повалился, цепляясь непослушными пальцами за плетень. Второго свалил Чистяков ударом приклада. Третий – коренастый казак с лихим чубов, выбивающимся из-под папахи – успел махнуть шашкой. Пашутин вбил ему штык между рёбер. Потянул винтовку на себя, упираясь корчащемуся врагу ногой в живот…

– Psja krew![3]

Николай Андреевич сам не осознавал, почему иногда, злясь, переходил на польский. Может, сказывалось давнее знакомство с Краковским отделением Детей Протея?

Штык сломался, оставив добрые две трети в теле казака.

И какой толк теперь от винтовки в рукопашной?

Забросив трёхлинейку за спину, Пашутин наклонился и выкрутил из судорожно сжатого кулака эфес шашки. Примерился. Тяжеловата, армейского образца. Но рукоять легла в ладонь, как влитая.

Прапорщик терпеливо ждал, заряжая винтовку патронами, которые извлекал из кармана шинели.

– Побежали дальше?

– Побежали.

Бой шёл уже по всей Ново-Дмитриевской. Каждый дом, каждый лабаз, каждый хлев брали с боем. Добровольцы и красные смешались в кровавой круговерти, и уже никто не мог сказать – впереди неприятель или позади. Но ярость и отчаяние офицеров сделали своё дело. Огрызаясь и отстреливаясь, большевистские отряды откатились на противоположную околицу. Стоявшие там резервные части не ожидали такого быстрого отступления своих и не успели занять оборону – выскакивали из домов, где отогревались, растрёпанными, с незаряженными винтовками и, не слушаясь команд, побежали вместе с остальными.

Подполковник Петров, легко раненный в плечо, надсаживая горло, собрал изрядно поредевшую роту и повёл её к станичному правлению. Пашутин и Чистяков присоединились к однополчанам. По всей Ново-Дмитриевской слышались ещё выстрелы и крики. Добровольцы пленных не брали. Просто не хватало людей, чтобы охранять их, да и тратить на них провиант, которого вечно не хватало, не собирался никто. Потому комендантский отряд попросту расстреливал бросивших оружие, да и прочие офицеры не далеко от них отставали. И не из-за какой-то изощрённой жестокости, а из самых что ни на есть практических соображений – всякий, кого сегодня пожалели и отпустили на все четыре стороны, завтра мог снова взять в руки оружие.

Приземистое здание правления ещё обороняли. Из двух окон стреляли наугад. Судя по звуку – наганы и маузеры. Из третьего короткими очередями бил ручной пулемёт.

Рота легла в раскисшую грязь. Часть офицеров укрылись за ближайшими домами и заборами.

– Слюшай, полковник! – Николай Андреевич узнал голос корнета Хаджиева. – Выбивай их, да! Сейчас генерал тут будет! Все будут! Гони краснопузых, да!

– Рота! – ответил дрожащий от с трудом сдерживаемой злости голос Петрова. – Пачками! Огонь!

Пашутин знал, как их командир бережёт личный состав. Если адъютант потребует немедленной атаки, то может услышать о себе много нелицеприятного.

Затарахтели беспорядочные выстрелы.

Ротмистр высунулся из-за угла, вскинул винтовку к плечу. Пять раз подряд нажал на спусковой крючок, целясь в окно, изрыгающее пулемётные очереди. Поднявшийся рядом Чистяков добавил свои пять пуль. Кто из них оказался удачливее, сказать трудно, но «льюис» заглох, захлебнулся, выпустив последнюю очередь в истоптанный снег перед правлением.

– За мной! Вперёд! – гаркнул Петров.

Офицеры рванулись на штурм. Первые, кто взбежал на крыльцо, забарабанили прикладами в запертую дверь. Штаб-капитан Розен сунулся было к окну, но получил пулю в упор и крестом распластался в палисаднике. Корнет Задорожний, низко пригибаясь, подбежал к подоконнику и, подняв «браунинг» над головой, семь раз выстрелил в темноту. Наугад, и, скорее всего, не попал.

– Бомбой бы их… – прошипел Чистяков, привалившийся спиной к стене в шаге от Николая Андреевича.

Ротмистр молча перезаряжал винтовку. Несмотря на метель и пронизывающий до костей холод, он с наслаждением вытянул ноги, сидя на снегу, и положил шашку на колени. Хорошее оружие – добрая сталь, да и заточка отличная. Пашутин не считал себя великим мастером-фехтовальщиком, но удар ему правильно поставили ещё в прошлом веке. Сегодня старые и, казалось бы, давно забытые навыки пригодились. Самое малое троих красных он отправил в гости к Богу… Или к кому они там уходили после смерти? Может, к Карлу Марксу? «Нет бога, кроме Маркса, и Ленин пророк его…» – промелькнула внезапная мысль, которая в другое время и в ином месте могла бы вызвать улыбку. Сейчас вместо веселья сам собой возник звериный оскал. Оборотень-универсал, входивший в высшие круги сообщества Детей Протея и потративший большую часть жизни на борьбу с теми из собратьев, кто по той или иной причине нарушают старинный Закон о неубиении человека, даже слегка испугался себя такого…

В этот миг на площадь перед станичным правлением выехала кавалькада – генерал Корнилов со штабом. Пашутин разглядел усищи Эльснера, хмурого Романовского и горбатящегося в седле, куда он пересел из повозки перед началом боя, Деникина.

Рядом с главнокомандующим рысил озирающийся по сторонам Долинский.

– Куда ж они выперлись… – крякнул Петров. Бросился навстречу. – Господа! Господа! Рано ещё…

Очередь из «льюиса», грянувшая прямо над ухом у Пашутина, перерезала подполковника пополам. Пули разбросали снег в аршине от копыт мышастого генеральского жеребца.

Николай Андреевич снизу, без замаха ударил шашкой по толстому, похожему на самоварную трубу, кожуху. Следующая очередь пошла над головами штабных. Деникин прижался к гриве коня. Романовский рванул повод так, что его дончак ударил крупом ширококостного гнедого под Эльснером. Один лишь Корнилов не пошевелился. Ни единый мускул не дрогнул на лице Лавра Георгиевича. Всё это ротмистр успел заметить, поскольку время, казалось, остановилось для него. И лишь когда, схватившись за край подоконника, в черноту окна размазанной тенью влетел Чистяков, события продолжили разворачиваться с привычной скоростью.

Пулемёт заглох. Теперь уже навсегда.

Долинский справился с артачащимся конём и выскочил вперёд, прикрывая собой главнокомандующего.

Выбитая дверь упала внутрь дома и в правление ворвались «добровольцы».

Крики, выстрелы, топот ног.

Словно какая-то сила толкнула Пашутина выскочить на крыльцо:

– Первый взвод! Обходи справа! Второй взвод в дом! Пленных не брать! Третий взвод! Беглый огонь по окнам!

В считанные минуты кипевшие яростью офицеры очистили здание. Кое-как отстреливаясь, красные выкатились через чёрный ход, попали под удар первого взвода, оставляя на снегу тела убитых и раненых, побежали к северной околице.

– Ваше превосходительство! – отрапортовал Николай Андреевич, прикладывая ладонь к козырьку. – Станичное правление свободно!

Корнилов, сохраняя прежнюю невозмутимость, спешился.

– Где офицер, ворвавшийся первым?

Пашутин оглянулся.

Его ученик как раз сходил с крыльца, поправляя полуоторванный рукав шинели.

– Прапорщик Чистяков.

– Взгляните, господа, – генерал обернулся к штабным, которые передавали поводья ординарцам. – Вот на таких людях и держится Россия! Что бы мы делали без них?

В четыре шага он поравнялся с Чистяковым, порывисто обнял его.

– Благодарю вас, прапорщик, за службу! Россия-мать не забудет вас! – повернулся к Пашутину. – Вы приняли командование ротой? Почему?

– Подполковник Петров убит.

– С сего момента вы – командир роты. Так и доложите Маркову.

– Есть! – козырнул Пашутин, совершенно не понимая, зачем ему этот ворох забот?

Кроме того, ему не давало покоя обострившееся, как всегда в мгновения опасности, обоняние. Если от Лавра Георгиевича исходил твёрдый аромат решимости и спокойствия, то смрад ненависти, окружавший прапорщика, едва не сбивал с ног… Однако новое назначение совершенно не оставляло времени для неторопливых размышлений и попыток разгадать головоломку. Проводив взглядом скрывшийся в правлении штаб, Пашутин побежал тяжёлой рысцой вокруг здания собирать роту. Нравится тебе или не нравится, а приказ есть приказ.

6

Захватив Ново-Дмитриевскую, добровольцы не обрели долгожданного покоя. Два дня прошли в постоянных стычках и под артиллерийским огнём. Большевики контратаковали, пытаясь отбить обратно важный стратегический пункт. Николай Андреевич командовал измученной ротой, в которой полудню шестнадцатого марта на ногах осталось не больше сорока человек, да из тех – десяток легкораненых, не пожелавших покинуть позиции.

Горячей пищи не было, поспать или хотя бы просто отдохнуть в тепле не представлялось возможным. Резервов практически не осталось. Слава Богу, офицеры не испытывали недостатка в патронах, обнаружив несколько брошенных красными ящиков.

Днём по полку прокатилось известие, что они брали станицу без поддержки. Покровский пожалел свой отряд, решил подождать улучшения погоды, а потом уж начать наступление, а конница, отправленная Корниловым в обход, не нашла брода и вернулась к общей переправе. Офицеры матерились так, что с неба падали оглушённые вороны. Марков кусал усы и бил себя нагайкой по голенищу, но запретил кому бы то ни было высказывать недовольство за пределами общества однополчан. Именно в этот день офицеры всё чаще и чаще стали называть друг друга «марковцами», осознав в полной мере боевое братство.

К вечеру того же дня красные принялись обстреливать Ново-Дмитриевскую из всех имеющихся пушек. Целили по большей части в площадь, где в станичном правлении заседал штаб Корнилова. Прицелиться не составлял никакого труда – крест на церковной колокольне был виден за несколько вёрст. Но, то ли по счастливой случайности, то ли из-за недостатка обучения у большевистских пушкарей, ни один снаряд в цель не попал. Слегка досталось и позициям пехоты, но вполне терпимо на взгляд тех, кто ещё ночью прорывался под ураганным винтовочным и пулемётным огнём по колено в мокром снегу.

Семнадцатого марта «марковцев» сменил Партизанский полк генерала Богаевского. Николаю Андреевичу удалось занять путём получасового спора с командиром третьей роты просторную избу, где его офицеры получили возможность обсушиться, обогреться, отоспаться и поесть горячего. Печь натопили, как в бане. Огнём горели оттаивающие пальцы и уши. От мокрого шинельного сукна поднимался вонючий пар, поэтому пришлось открыть все форточки.

Корнет Задорожний пообещал накормить всех так, как не едали до войны в «Славянском базаре», нашёл самый большой казан, какой только смог, набросал туда рубленной баранины и сунул в печь. Прапорщик Рохлин и поручик Чартомский натаскали дров из поленницы, чтобы не бегать лишний раз на стужу. Хмурый и недовольный жизнью капитан Алов обнаружил кварту мутного и вонючего первача, заткнутую кукурузным початком. Николай Андреевич самогон у Алова отобрал, несмотря на возражения а-ля «а что тут пить на сорок-то человек» и приставил к бутыли штабс-капитана Сухтина, известного тем, что даже капли спиртного не брал в рот.

– Разрешаю по стопочке перед обедом! – сказал, как отрезал, командир роты. – А до того – ни-ни…

Сам вышел во двор. От тяжёлого запаха людских тел и просыхающей одежды кружилась голова. Иной раз обострённое обоняние, свойственное оборотню, мешало спокойно жить.

С неба продолжал сыпать снег, но ветер стих, и погода казалось не такой уж и мерзкой. Смахнув снег с лавки, стоявшей у кухни-летницы, Николай Андреевич присел. Задумался. На окраине станицы рвались снаряды. Музыка войны, ставшая привычной уже с четырнадцатого года. Приближающегося Чистякова он опознал по звуку шагов. Молча подвинулся, давая место ученику.

Александр опустился на лавку. Вздохнул.

– Слышал, из Кубанской армии делегация прибыла?

– Давно ждали… – лениво отозвался ротмистр. – И кто заявился?

– Полковник Филиппов, с ним Покровский Виктор Леонидович…

– Командующий?

– Он самый.

– Ну, правильно. А ещё кто?

– Султан-Шахим-Гирей, Рябовол и Быч.

– Кто?

– Быч Лука. Кажется, Лаврентьевич. Он в Екатеринодаре был вроде первого министра.

– Ясно. Теперь начнётся… Болтовня, из пустого в порожнее. Автономия, демократия…

– Это точно, – кивнул Чистяков. – Один раз уже доавтономились. Пока Автономов не явился… Теперь бегают от него по степи, как зайцы от борзой. Откуда они вылезли только со своей демократией и конституцией?

– Знаешь, мне несколько лет назад довелось с одним студентом поговорить. Анархист. Он утверждал, что любая власть – зло, и без неё лучше… Иногда мне кажется, что именно анархисты и победили в России. Не понимаю я этой демократии. Получается, голос последнего пьянчуги и университетского профессора равны? А если учесть, что испокон веков на Руси пьяниц больше, чем профессоров, то могу представить, что они наголосуют. Какая это власть, если выбирают того, за кого громче орут?

– Ну, вот и доорались. Рвут Россию на части. Чухонцам подавай независимость, малороссам – независимость. Дон и Кубань! И те автономии возжелали. А что они без России? Пустое место. Плюнуть и растереть… Ничего. Всем им хвост прищемят. Не мы, так большевики.

– Большевики?

– Конечно. Из всей сволочи, захватившей или пролезшей во власть, только они знают, чего хотят. И только они понимают, что сила России в объединении разных краёв, а не в дроблении до независимого княжества бердичевского. Так что нет у матушки России выбора, на самом деле: или белая гвардия и реставрация монархии, или большевизм. Иначе разорвут, растащат, низведут до уровня европейской содержанки, будут глумиться и ноги вытирать. А то и вовсе попытаются завоевать. Зря, что ли, немцы в Киев лыжи навострили?

– Не знаю, Саша, не знаю… У меня почему-то большевики не вызывают уверенности. Уж, если кто и спасёт Россию, то это не они.

– А кто? Корнилов?

– Да, Корнилов, – Пашутин прищурился. – А тебе он, как погляжу, не слишком нравится?

– Признаться честно, нет, – кивнул прапорщик.

– Но ты здесь, тем не менее.

– Корнилов – это ещё не всё белое движение.

– Но он – его символ.

– И что с того?

– Ты видел, как он держался под пулями и осколками?

Чистяков сверкнул глазами, оскалился.

– Я бы тоже так держался, если бы… – Скрипнул зубами и замолчал.

– О чём ты? – Повернулся к нему Николай Андреевич. – Отвечай, Ученик!

– А ты не знал, Наставник?

– Что именно? Я много чего не знаю в этой жизни. Так уж вышло.

– Ладно. – Прапорщик огляделся по сторонам. Понизил голос. – В августе четырнадцатого, в Карпатах австрияки поймали одного мольфара[4].

– Что ему дома не сиделось?

– Да уж не знаю. Может, за солью в село спустился, может, ещё по какой надобности. В австрийском батальоне был известный охотник за нечистью Карл-Фридрих Зауэрбах.

– Слышал о таком. Редкой беспринципности сволочь.

– Был.

– Да?

– Так получилось, что наши пошли в наступление. Сорок восьмая пехотная под командованием Лавра Корнилова выбила австрийцев. По какому-то стечению обстоятельств мольфар был ещё жив. Обычно герр Зауэрбах с ними не церемонился – сажал на кол или четвертовал собственноручно.

– Хотел добиться каких-то сведений?

– Вполне возможно. Во всяком случае, ноги старика он в костёр совал. Может, ещё как-то пытал… Но в короткой перестрелке с авангардом, которым командовал лично Корнилов, охотник, чьё имя наводило ужас на ведьм и колдунов в Баварии и Трансильвании, напоролся на русский штык. Вот такая незадача…

– Бывает.

– И частенько, – коротко хохотнул прапорщик. – Мольфара, имя которого я так и не выяснил, отправили в лазарет. Там случайно оказался какой-то репортёр из «Санкт-Петербургских ведомостей». Он тогда разразился заметкой о том, как издеваются над карпатскими русинами «гансы». Лавру Георгиевичу понравился образ спасителя малых народов. Он наведывался к безымянному мольфару в лазарет, вроде бы даже фотографировался с ним. Не известно, о чём они говорили, но с тех пор за генералом Корниловым закрепилась слава бесстрашного командира, который не кланяется пулям и осколкам.

– Да?

– Ты же помнишь эти истории? Бой при Такошанах, например?

– Когда он впереди солдат вышел к проволочным заграждениям?

– Да. Потом была Венгерская равнина, Варжише, Крепна… А взятие Зборо?

– Но он же был ранен.

– В руку и ногу, когда легла целая дивизия? Потом побег. Снова война.

– Февральская революция…

– Это к делу не относится. Но напомню июньский прорыв семнадцатого года. А когда большевики уничтожили Текинский полк на пути из Быхова, выжил и не получил ни одной царапины именно Лавр Корнилов. А теперь здесь мы своими глазами можем наблюдать его неуязвимость.

– Ты думаешь, карпатский мольфар провёл над ним какой-то обряд?

– Нет, полагаю всё проще. Тот мольфар был наузником…

– Откуда ты знаешь? – перебил Пашутин.

– В декабре семнадцатого я отыскал самоедского шамана Йико-илко.

– В Москве?

– Его Штернберг[5] привозил ещё в пятнадцатом. А московские медиумы вцепились – не оторвёшь…

– А… Тогда понятно. Продолжай, пожалуйста.

– По моей просьбе и за бутыль «огненной воды» он установил ментальную связь с духом покойного мольфара.

– Значит, тот всё-таки не выжил?

– Что такое не везёт и как с этим бороться. На его избушку вышла тёплая компания дезертиров…

– Ясно.

– Йико-илко узнал, что с августа четырнадцатого года Лавр Георгиевич Корнилов носит науз[6], наговоренный на защиту от пуль и осколков. Возможно, от стрел и метательных ножей тоже, но я не стал уточнять.

– Понятно. А к чему ты мне это рассказал?

– Да противно всё это. Офицеры без амулетов в атаку ходят. Вон, Марков белой папахи не снимает – цельтесь, господа-большевички, на здоровье! А этот… Разве это храбрость – грудь под пулю подставлять, когда знаешь, что она тебя обогнёт по-любому?

– Так может не так науз и защищает, как мы думаем?

– Как же не защищает. Сам вчера ночью видел. И не я один, ты тоже видел, и все вокруг видели. Только они не понимали, в чём дело. А я понимал. И от ярости хотелось грызть угол избы.

– Ладно, – Николай Андреевич поднялся. – Зачем ты мне это всё рассказал, мне, вроде бы, понятно. Просилось хоть с кем-то поделиться. А вот зачем ты провёл такое расследование? Ведь не случайно же к тебе попали сведения о мольфаре, не случайно ты искал шамана Йико-илко? Теперь ты здесь. Это тоже не случайно? Отвечай, Саша!

– Я здесь для того, чтобы приглядывать за Лавром Георгиевичем. – Чистяков последовал его примеру и выпрямился. – Нравится он мне или нет, это не волнует никого. Не я принимаю решения.

– А кто? Кто в Совете Детей Протея правомочен принимать такие решения? И имеет ли право сам Совет соваться в вопросы государственного строительства России?

– Конечно, не имеет. Бери выше, Наставник, – прапорщик оскалился, развернулся и ушёл, оставив Пашутина в недоумении.

7

Хлопоты, связанные с командованием ротой, столь неожиданно свалившиеся на голову Николая Андреевича, совершенно вытеснили из памяти разговор с учеником о странных способностях Лавра Георгиевича. Передохнув в Ново-Дмитриевской, соединившись с войском Кубанского краевого правительства и реорганизовав полки и бригады, Добровольческая армия пошла на северо-восток, к Екатеринодару. Снова марши, перестрелки, бои в авангарде и арьергарде. Под Георгие-Афипской колонна попала под кинжальный обстрел с «красного» бронепоезда. Чтобы не потерять полк в полном составе, Маркову пришлось уводить офицеров под железнодорожную насыпь.

Вот тогда-то Николай Андреевич и вспомнил слова Чистякова.

Прямо на его глазах пулемётная очередь свалила коня под Корниловым. Романовский был ранен в бедро навылет. На месте погибли офицер штаба, подполковник Теплов и ординарец генерала Алексеева. Но Лавр Георгиевич не получил ни царапины.

«Случайность? – подумалось тогда Пашутину. – Или всё-таки нет? Вот ведь задал задачку…»

И перехватил злой, но торжествующий взгляд Чистякова, лежащего на грязном снегу. К щеке прапорщика прилипли кусочки щебня, а глаза излучали волчью тоску и ненависть.

8

Шёл четвёртый день сражения за Екатеринодар.

Общий штурм начался двадцать седьмого марта с «психической» атаки. Партизанский полк под командованием Бориса Ильича Казановича без единого выстрела обратил в бегство слабые духом красные части и ворвался на окраины города, захватив здание кирпичного завода.

В тот и последующий дни бригада Маркова, в которую теперь входил Офицерский полк, оставалась в глубоком, если можно так назвать отставание на десяток вёрст от авангарда, тылу. Они прикрывали переправу и обоз под станицей Елисаветинской. Несмотря на то, что на карту было поставлено всё, Корнилов не рискнул бросить в бой сразу все дееспособные воинские подразделения. Офицеры злились и ворчали, полагая, что уж они могли бы одним ударом решить исход штурма.

– Чёрт знает, что делается! – возмущался Марков, нервно шагая вдоль настороженно прислушивавшихся к не такой уж и далёкой канонаде командиров батальонов. – Кубанский полк мой раздёргали, а меня самого приписали к инвалидной команде! – он в сердцах топнул каблуком по раскисшей земле. – Сразу надо было давить, сразу! Все бригадой навалились бы! А так Богаевский один отдувается…

А бригаде Богаевского и в самом деле приходилось несладко. Преимущество обороняющихся в огневой мощи не поддавалось даже сравнению. Николай Андреевич, побывавший в германскую в разных переделках, давно не помнил столь интенсивного артиллерийского огня. На слух, так полсотни орудий «бахали» залпами, не жалея снарядов. Что могли противопоставить им «добровольцы»? Винтовки против пушек? Только силу духа и несгибаемую волю, круто замешанную на желании победить любой ценой или умереть. Только это… И, тем не менее, штурм не ослабевал. Красные сопротивлялись отчаянно, чего не ожидали командиры Добрармии – обычно, потеряв предместья, большевики редко стояли до конца.

Напротив, конница Эрдели[7] достигла значительных успехов, проведя охват города и закрепившись на окраинах под названием «Сады». К сожалению, дальше они не смогли продвинуться из-за плотного стрелкового и артиллерийского огня.

Шрапнель рвалась над залёгшими цепями, ежеминутно унося чью-то жизнь. К вечеру второго дня штурма армия потеряла не менее тысячи человек убитыми и ранеными. Пули зацепили генерала Казановича и кубанских полковников Улагая и Писарева.

Лишь двадцать девятого числа месяца марта в бой бросили Офицерский полк.

Рота Пашутина вместе с остальными ворвалась в артиллерийские казармы и закрепились там, ведя перестрелку с красными. Уже тут их настигло известие, что в отчаянной атаке Корниловского полка погиб Митрофан Осипович Неженцев, тяжело ранены полковник Индейкин и капитан Курочкин, пытавшийся прийти на помощь «корниловцам» со своими «партизанами». Кого-то новость повергла в уныние, кто-то только разъярился и рвался отомстить. Марков с батальонными и ротными командирами сбивались с ног, сдерживая вторых и приводя в чувство первых.

Ночью офицеры почти без сопротивления продвинулись к кожевенному заводу, где и оставались весь следующий день. Красные опять не жалели снарядов и патронов. Связь между подразделениями оставалась крайне неустойчивой – посыльные зачастую просто не могли пробиться под ураганным огнём. Никто не знал, вышел ли Богаевский к Черноморскому вокзалу, как предписывалось ему приказом главнокомандующего, удерживают ли «корниловцы» курган, стоивший жизни их командиру?

В полдень Маркова вызвали в штаб, который располагался на сельскохозяйственной ферме на юго-запад от Екатеринодара.

Николай Андреевич, пользуясь временной передышкой, вытащил из кармана закаменевший сухарь, разломил его, половину сунул в рот, а вторую задумчиво крутил в пальцах.

Сгорбившись, чтобы не возвышаться над остатками полуразрушенной стены, подошёл Чистяков. Плюхнулся рядом на землю, протёр забрызганное жидкой грязью лицо рукавом шинели, но только больше размазал.

– Он всех нас положить решил, – проворчал прапорщик зло.

– Сухарь хочешь?

– Кусок в горло не лезет…

– Зря. Зачем себя голодом морить?

– Вода у тебя есть, Андреич? Я всю свою выхлебал. Сушит меня от злости. – Чистяков потряс пустой флягой.

Пашутин передал ему свою фляжку, где оставалось ещё на треть воды, набранной в кринице под Елисаветинской.

– Спасибо, – прапорщик отвинтил крышку, отпил маленький глоток, посмаковал его на языке. Потянул обратно. – Ещё раз спасибо.

– Не падай духом, Саша, прорвёмся, – улыбнулся ротмистр.

– Не знаю, не знаю… – Покачал головой прапорщик. – Мне кажется, нас на убой гонят. А остаться должен только один.

– А мне кажется, ты преувеличиваешь. Нет сомнения, Екатеринодар нам достанется большой кровью, но не до такой же степени.

– Пусть так… – Чистяков вытащил из-за голенища финский нож, с которым не расставался и очень часто играл на привалах. Потыкал кончиком клинка в подушечку большого пальца. Сморщился. – Острый.

– Не балуйся. Не хватало ещё пораниться в разгар боя. А потом грязь занести.

– К чистому грязь не липнет. А вот чёрного кобеля не отмоешь добела.

– Что-то ты загадками разговариваешь.

– Не обращай внимания. Это я просто заговариваюсь. Устал сильно. – Чистяков зевнул. – Сейчас бы вздремнуть полсуток, а?

– Не отказался бы и полные сутки.

– Ничего, в Екатеринодаре выспимся. На чистых простынях. А потом выпьем шампанского.

– Было бы неплохо.

– И коньяку!

– И коньяку, – задумчиво согласился Николай Андреевич.

– Если доживём.

– Вот ты опять за своё! Верить надо в победу. Без веры ничего не выйдет.

– А я верю. Только в Туркестане говорят – на Аллаха надейся, а верблюда привязывай. – Прапорщик спрятал нож за голенище. – Ладно. Я пойду ещё чуток постреляю.

Пашутин смотрел на его измаранную рыжей глиной не только на локтях и полах, но даже и на спине шинель, и всё больше мрачнел. И так радости мало, сплошная безысходность, а тут ещё старинный приятель вместо того, чтобы подставить плечо и подбодрить, разводит пораженческие настроения.

– Господин корнет! – Поманил он к себе Задорожнего, который лежал за грудой битого кирпича (прямое попадание из гаубицы) в трёх шагах.

– Слушаю, Николай Андреевич, – офицер перекатился поближе.

– Приглядите за прапорщиком Чистяковым, голубчик.

– А что не так с ним?

– Да не нравится мне что-то господин прапорщик. Не полез бы на рожон глупой смерти искать.

– Как скажете, Николай Андреевич. Пригляжу.

– Спасибо, Игорь Ильич, – кивнул Пашутин, отворачиваясь к позициям большевиков. Оттуда опять щедро сыпали пулемётными очередями. Большая часть пуль улетала в чисто поле, но кой-какие отклонялись от общего пути и высекали осколки в кирпичной кладке, за которой пряталась рота.

Через полчаса с небольшим вернулся Марков, который объявил: «Наступление по всему фронту запланировано на послезавтра, то бишь на первое апреля. Завтра отдых и перегруппировка. Полк Казановича отходит в резерв, а 1-я бригада, куда входил Офицерский полк, наконец-то, пойдёт на самом трудном участке, где и покроет себя бессмертной славой». Но, самое главное, что сказал Лавр Георгиевич – гибель в предстоящем бою не так страшна, как медленная смерть отступления. Отступления без патронов и снарядов, изрядно поредевшей армией, с выросшим в несколько раз обозом раненых, через недружелюбную степь и откровенно враждебные станицы.

Офицеры приободрились. В самом деле, когда смерть ждёт тебя и сзади, и спереди, лучше решительно идти прямо на неё и смело глядеть в холодные, пустые глазницы. Только Пашутин сидел задумчивый и погружённый в тяжёлые мысли.

9

Сон сморил Николая Андреевича уже перед рассветом. Перед этим он последний раз проверил – не спит ли боевое охранение, погрелся у костра, разведённого в низине, чтобы огонь не заметили из города, съел краюху чёрствого хлеба с толстым ломтем сала, запивая кипятком из жестяной кружки. Больше двадцати офицеров забились в крохотный флигель. Или, скорее, не флигель, а сараюшку для хранения строительного инвентаря. Во всяком случае, в углу отыскались лопаты, измазанные раствором, а в воздухе ещё сохранялась тонкая пыль от цемента.

За стенами погрохатывала артиллерия красных. Не так часто, как днём, но снарядов защитники Екатеринодара не жалели. Пару раз ночь прорезали пулемётные очереди. Но за время похода Пашутин уже наловчился не обращать внимания ни на стрельбу, ни на холод, ни на разговоры над ухом. Особенно, если удалось перекусить.

Сновидений не было. Только липкая темнота и беспамятство.

Разбудил его прапорщик Рохлин.

– Г-господин ротмистр, п-пора вставать, – слегка заикаясь, проговорил он, легонько тряся командира роты за рукав.

Николай Андреевич вскочил, вышел во двор. Хотелось поплескать водой в лицо, но никакой подходящей посудины вчера не нашли, хотя и искали. Пришлось просто помассировать щёки и лоб, потереть веки пальцами. Не слишком хорошая замена настоящему умыванию.

– Прапорщика Чистякова не видели? – спросил Пашутин у проходящего мимо Алова.

– Не видал! – резко бросил капитан и закусил ус. Он не любил Николая Андреевича, хотя и был вынужден подчиняться, поэтому любым способом выказывал неприязнь. Если только дело не касалось прямых боевых приказов.

– А корнета Задорожнего?

– Что я, сторож им?

Тут Пашутин вспомнил, что капитан только что сменился с поста – ему выпало охранять покой и сон соратников в самое неудачное время – перед рассветом. На флоте эти часы называли собачьими вахтами.

– Идите, вздремните, капитан. Хотя бы часок. А то, не ровён час, большевики в контратаку пойдут… – миролюбиво махнул рукой Николай Андреевич и пошёл вдоль позиций, занимаемых ротой.

Удивительно, но утром почти не стреляли. Во всяком случае, прицельно по позициям Офицерского полка. На северо-западной окраине Екатеринодара сухими щелчками кастаньет раскатывались винтовочные выстрелы. Быстрым шагом, почти не пригибаясь, Пашутин обошёл всех подчинённых, которые, проснувшись и наспех перекусив, меняли остававшихся на страже в предутренние часы. Чистякова нигде не было. Задорожнего, впрочем, тоже.

– Господин штабс-капитан, – поманил он к себе Сухнина.

– Слушаю вас, господин ротмистр, – подошёл тот, прямой и, как всегда, серьёзный.

Пашутину показалось, что даже шинель у штабс-капитана чище, чем у других офицеров, несмотря на сутки, проведенные на животе в грязи.

– Примите командование ротой. Мне нужно в ставку…

– Есть принять командование ротой. – На лице Сухнина не возникло даже тени чувств, которые напоминали бы удивление.

– Спасибо, Сергей Иванович, – не по уставу поблагодарил Пашутин, закинул винтовку за плечо, погладил через штанину «браунинг», удобно лежащий в кармане.

Первые шагов сто по направлению к ферме, где расположился штаб главнокомандующего, он проделал нарочито беспечным шагом. Но взгляд ротмистра цепко скользил по пегой шкуре степи, где снежная белизна чередовалась с проплешинами чернозёма. Чем дальше от кожевенного завода, тем меньше поверхность земли марали людские следы. Хотя их по-прежнему оставалось слишком много, чтобы обнаружить отпечаток сапога Чистякова с семью гвоздиками на правом каблуке или Задорожнего с лопнувшей напополам левой подмёткой.

Когда-то давно Николай Андреевич выполнял в обществе Дети Протея роль охотника – выслеживал оборотней, нарушивших Закон, и осуществлял правосудие в соответствии с весомостью нарушения. Вплоть до смертной казни. Иногда ему случалось изображать из себя и настоящего охотника, как например, в деревне Вешки, где мельничиха, совершенно не умевшая управлять даром оборотничества, сгубила немало жизней. Но даже там, где искать преступника приходилось в городе или, к примеру, на плывущем по Атлантике пароходе, залогом успеха становилось простое правило – охотник должен научиться думать, как добыча. Нужно вести себя так же, двигаться так же…

Что ж, попробуем.

Если, конечно, худшие предположения оправдались, и Чистяков отправился к Корнилову, то он вышел ночью, в кромешной тьме – его зрение вполне позволяло не провалиться в яму и не налететь на кочку без единого лучика луны. Двигался на юго-запад в сторону фермы – там научное общество огородников Екатеринодара исследовало урожайность новых сортов томатов и баклажанов, а теперь уже третий день располагался штаб Добровольческой армии. Именно туда ходил вчера Марков.

Пашутин, внимательно глядя под ноги, сделал шагов двести, а потом увидел неглубокую балку. Или овраг… Хотя, скорее всего, просто промоину, если быть точным. Но, как бы там ни было, это – складка местности.

Как бы поступил человек, желающий скрыть свой уход?

Николай Андреевич спустился в широкую канаву, промытую дождями. Когда-то, если никто не додумается засадить склоны кустарником, здесь может получиться настоящий, глубокий овраг… Тут же в глаза бросилась глубокая борозда – человек, прошедший немногим ранее, поскользнулся и съехал на дно с одной вытянутой вперёд ногой. Ну, а внизу, как водится, приземлился на «пятую точку». Вот и отпечаток пятерни, глубоко врезавшийся в рыжий суглинок. Вряд ли это Чистяков с его зрением и подготовкой. Значит, Задорожний. Догадка подтвердилась через десять-двенадцать шагов. Корнет до конца исполнял приказ, отданный ему Пашутиным. Сейчас он лежал на спине, запрокинув к пасмурному небу бледное лицо. Чёрные усики выделались резко и чужеродно, будто кто-то мазанул по губе пальцем, измазанным в саже. Из уголка рта сбегала коричневая струйка крови. Давно запёкшейся. Холодные пальцы с синими ногтями сжимали цевьё винтовки.

Беглый осмотр показал – корнет убит ударом ножа прямо в сердце. Николай Андреевич ни мгновения не сомневался, что видел это оружие в руках у Александра Чистякова не далее, как вчера вечером. Что ж, до сих пор прапорщик формально не нарушил Закон. Он убивал не в зверином облике, а в человеческом, а его противник имел возможность защищаться. Но, с другой стороны, использовать преимущества, полученные от природы вместе со способностями к оборотничеству, крайне нечестно. Зрение, слух, обоняние у Детей Протея превосходили чувства обычных людей в десятки раз.

«Что ж, Саша… – подумал Николай Андреевич. – Это тебе тоже зачтётся. Испрошу ответа при встрече. А она будет скорее, чем ты думаешь».

Отсюда Чистяков уже не скрывался. По дну промоины шла ровная цепочка следов с приметными гвоздиками на каблуке. Она привела Пашутина к Знаку. Конечно, хороший, опытный оборотень всегда может сменить облик с человеческого на звериный без помощи рисунков и символов. Но это требует значительных затрат Силы и если её нужно беречь, то следует воспользоваться помощью рунной магии. Это та малая толика чародейства, которая досталась Детям Протея. Не то, что вампирам или людям-волшебникам… Часто оборотни оставляли Знаки, как путь для отступления, если предполагались нелёгкие испытания и схватка. Николай Андреевич сам много раз чертил Знак, но такого ещё не видел.

Никогда раньше высший оборотень не пользовался пентаграммой.

Чистяков вырезал на дёрне звезду, соединив прямыми линиями углы правильного пятиугольника. В «голове» звезды была начертана руна «манназ», у двух «ног» – «одал» и «перт». В центре, на пересечении линий Силы», торчал черен ножа. Того самого финского ножа, которым недавно играл прапорщик. Да, в этот раз ему не понадобилось мазать клинок собственной кровью. Корнет Задорожний подвернулся как нельзя кстати.

Ротмистр потянулся, чтобы выдернуть нож. Это первейший способ разрушить Знак, превратив его из магической схемы в обычный рисунок на земле. Но едва его ладонь оказалась над линиями, образующими пентаграмму, неведомая сила свела пальцы судорогой. Боль ударила в локоть и дальше – плечо. Потемнело в глазах, рука повисла плетью. Николай Андреевич отшатнулся, припал на одно колено. Что-то ранее невиданное, незнакомое, чуждое Детям Протея.

Зеир Анлин?

Или печать Бафомета?

Если последнее, то плохо дело…

Колдовство, подвластное тамплиерам, восходило к культу Древних. С ними опасались связываться даже высшие кровные братья.

Но это не значит, что нужно сдаваться и опускать руки, как бы они ни болели и как бы ни хотелось развернуться и бежать без оглядки.

Некоторое время – мгновения или минуты, кто знает? – Николай Андреевич собирался с силами, а потом упал на живот, вытягивая вперёд руки.

Боль пронзила тело, вышибла воздух из лёгких, словно удар кувалды. Теряя сознание, чувствуя, как останавливается сердце, сжатое спазмом, ротмистр толкнул от себя рукоять ножа, выворачивая его из земли.

В тот же миг чары разрушились.

Пашутин с трудом перевернулся на спину и лежал, со свистом втягивая воздух пересохшим горлом. Он провернул опасный трюк, в успехе которого не был уверен изначально. Оказаться в чужой пентаграмме, настроенной на изменение тела, чревато необратимыми процессами. Даже сейчас, он чувствовал, как зудит кожа и ноют суставы – первый признак начинающегося обращения. Кем он мог бы стать, если бы нож не поддался сразу или рунная магия оказалась сильнее? И как потом оборачиваться в человеческое тело? В обществе Детей Протея сохранялись воспоминания о случаях, когда тот или иной из собратьев навеки оставался в зверином облике. Некоторые не выдерживали и сходили с ума, превращаясь в кровожадное чудовище. Их пришлось ликвидировать. Ротмистр никому не мог бы пожелать их участи, а тем более, самому себе.

Когда дыхание восстановилось, а сердце перестало мчаться вскачь, будто жеребец перед степным пожаром, Пашутин поднялся. Колени ещё дрожали. С каким-то непонятным остервенением и совершенно не присущим ему чувством гадливости ротмистр стёр ногами, втоптал в грязь рисунки, как самой пентаграммы, так и сопутствующих рун. Поднял нож.

После такого приключения вопрос – чертить или не чертить Знак? – даже не стоял. Сейчас на счету будет каждая крупица силы. Чистяков – чтобы он ни замыслил – без боя не сдастся.

Николай Андреевич выбрал более-менее ровную площадку на земле, слегка утоптал её, клинком финского ножа начертил громовое колесо с восемью лучами, загнутыми противосолонь. Добавил руны «Ингви» и «гебо». Проткнул подушечку большого пальца на левой руке, выдавил несколько капель на каждую руну, а остатки размазал по лезвию ножа.

Ну, что ж… Всё готово.

Только никогда раньше высший оборотень, универсал, способный принимать облик любого зверя, лишь бы вес его был близок к человеческому, уважаемый член сообщества Детей Протея, занимающий почётное место в Верховном Совете Российской Империи, не волновался так сильно, активируя Знак. Будто мальчишка, впервые обросший шерстью и напуганный неожиданным открытием.

Но, сколько не оттягивай начало, а деваться некуда.

Он выдохнул и с размаху воткнул нож в середину рисунка, туда, где у громового колеса могла быть ось.

Готово!

Осталось только раздеться. Были случаи, когда оборотни прыгали через Знак в одежде, Вспоминая о них, запутавшимися в рукавах и штанинах, собратья немало смеялись и пересказывали забавные случаи ученикам. Казачье обмундирование Чистякова валялось в нескольких шагах беспорядочной грудой. Николай Андреевич не стал уподобляться и, аккуратно расстелив шинель, сложил туда всё – от сапог и венгерки до егерского исподнего. Винтовку и браунинг пристроил сверху, прикрыв от сырости полой шинели. Теперь он стоял в чём мать родила, лишь на шее, на кожаном гайтане висел костяной амулет – выгнувший спину кот с человеческой головой. На стылом ветру тело сразу озябло, покрылось мурашками.

Вздохнув, Пашутин снял амулет, засунул в карман шинели.

Пора.

Он несколько раз взмахнул руками, разминая плечи, трижды присел, поворочал головой вправо-влево. Очень важно не получить растяжения в самом начале.

Вот теперь точно пора.

Без разбега Николай Андреевич прыгнул вперёд, через нож.

Уже в воздухе он почувствовал, как захрустели суставы, острой болью отозвались связки, заныли зубы, через кожу рванулась густая жёсткая шерсть. Оборачиваться не так-то просто, как кажется читателям книг-страшилок. Изменяются кости черепа и челюстей, вытягиваются или, наоборот, сжимаются конечности. Даже хребту достаётся, ведь у ходящего на двух ногах и на четырёх он испытывает разные нагрузки. А ещё, извините, у оборотня отрастает хвост. Даже, если он медведь. Пусть маленький, но отрастает.

Перелетев через Знак, мягко приземлился на все четыре лапы косматый пёс, похожий на кавказскую овчарку из тех, что в одиночку не побоится пойти против стаи волков. Для Николая Андреевича, как для оборотня-универсала, не составляло ни малейших трудов выбрать необходимый облик, а не полагаться на волю случая. Чистяков наверняка стал волком, значит, бороться с ним лучше всего либо волку, либо крупной собаке из туземных овчарок. Но, коль кругом множество вооружённых людей, волк может запросто схлопотать пулю, тогда как собака будет бегать сколько угодно. Мало ли с какого подворья она удрала и по каким делам спешит степью?

Окружающий мир стал для ротмистра чёрно-белым, зато через уши и ноздри обрушилась целая лавина запахов и звуков. Так случалось каждый раз, когда он оборачивался в хищника, но всегда приходилось несколько минут привыкать. Иначе не разобраться в тончайших нюансах мировосприятия. Чем отличается ветерок, дующий с юга от порыва, прилетевшего с востока? Как с закрытыми глазами определить, где сухой стебель ковыля, а где тонконога? Почему шорох крыльев жаворонка не спутаешь ни с чем другим?

Благодаря обострившемуся чутью Николай Андреевич мог теперь идти по следу прапорщика, не глядя на отпечатки сапог. Казалось, впереди проложена железнодорожная колея – справа рельс и слева рельс, если идти между ними, то никогда не заблудишься. Изначальная загадка вскоре подтвердилась – Чистяков направлялся прямиком к ферме, то есть к штабу. Дважды ротмистр натыкался на лёжку – спешащий впереди оборотень прижимался к земле и оставался так довольно долго. Должно быть, пережидал, когда пройдут вооружённые люди, не желая попадать им на глаза. Прапорщик терял время и это вселяло в Николая Андреевича надежду – он мог успеть до того, когда его вмешательство станет уже не нужным.

Вот и сама ферма. Широкий двор, почти квадратный в плане, обсажен по периметру тополями. Внутри располагались опытные участки огородов, а в глубине стоял тот самый флигель, который выбрал Лавр Георгиевич, чтобы разместить штаб.

Как назло, большевики начали очередной обстрел.

Где-то в Екатеринодаре заработала невидимая батарея. Шесть гаубичных снарядов разорвались посреди грядок. Комья земли полетели в разные стороны, засвистели осколки, срезая ветки с тополей. Оборотень припал к земле, стараясь слиться с нею. Кусочку металла всё равно в кого втыкаться, кого убивать, а среди Детей Протея бессмертных не было. Да, старели медленнее, чем обычные люди, но от пули или клинка умирали так же верно, как и они.

Очевидно, красные стреляли наобум, без корректировщика, да и артиллеристы, по всей видимости, не отличались особой выучкой. Ни один снаряд не попал в сам штаб. Когда звон в ушах слегка стих, Николай Андреевич приподнял лобастую голову и увидел серого с рыжиной волка, рванувшегося к домику от края посадки.

Пашутин побежал следом. Отставал он шагов на сто, к тому же тяжёлое сложение волкодава не позволяло набрать ту же скорость, что и Чистяков.

«Главное, успеть!» – билась назойливая мысль.

Волк с разбега сиганул в окно – стёкол там не было, должно быть вылетели при очередном артобстреле.

Пашутин поднажал.

«Только бы успеть!»

Дверь распахнулась, оттуда не вышел, а вывалился бледный как полотно Долинский. Пальцы подпоручика лихорадочно скребли кобуру, но никак не могли открыть её. Увидев лохматого кобеля, спешащего вслед за волком, он дёрнулся, ударился плечом о стену и медленно сполз, пачкая китель. Судя по закатившимся глазам, адъютант Корнилова потерял сознание.

Острый осколок стекла выдрал из бока оборотня порядочный клок шерсти и пропорол кожу, но он даже не заметил этого, переваливаясь через подоконник.

На полу маленькой комнаты, где из мебели стояли всего лишь стол и табурет, лежал, разбросав руки главнокомандующий. Над ним застыл серый с подпалом волк.

«Зачем?» – мысленно закричал Пашутин, налетая на прапорщика сбоку.

«Так надо!» – Чистяков извернулся всем телом, щёлкнул зубами, целясь псу в горло.

«Кому?»

«Тому, кто сильнее нас!»

Зубы ударили о зубы.

Из горла Николая Андреевича рвался звериный рык. Ученик его, вернее, бывший ученик отвечал тем же.

«Предатель!»

«Нет! Я служу!»

«Кому?»

«Я не имею права…»

«Кому ты служишь?»

«Не скажу!»

Волчьи клыки располосовали Пашутину ухо.

В свою очередь, ротмистр вцепился Чистякову в загривок.

Они покатились через безжизненное тело Корнилова, опрокинули стол. С треском рассыпался и без того расшатанный табурет.

«Зачем тебе амулет?»

«Амулет? Глупец! Нет никакого амулета!»

«Тогда зачем?»

«Только Корнилов мог сделать Россию прежней».

«Кому ты служишь?»

«Не скажу!»

«Масоны?»

Молчание.

«Тамплиеры?»

Нет ответа.

«Кайзер?»

«Ты смешон в своих попытках».

«Я убью тебя!» – челюсти волкодава сомкнулись на горле оборотня-прапорщика.

«Ты ничего не изменишь».

«Для тебя изменится всё».

«Ну и пусть! Зато Россия станет иной!»

«Какой?»

«Свободной, богатой, сильной!»

Чистяков уже хрипел, но не сдавался.

«Сильной для кого?» – Николай Андреевич усилил хватку.

«Для тех, кто боролся…»

Человеческие глаза волка закрылись.

Пашутин для верности подержал его ещё, тряхнул, проверяя – не притворяется.

«Свободная, богатая, сильная Россия… – мчались безумным намётом мысли. – Разве я борюсь не за неё? Разве Корнилов не за неё боролся? Так почему же мы, русские люди, ищущие процветания для своей Родины, оказались по разные стороны баррикад и убиваем друг друга? Может быть потому, что Россия Ленина и Троцкого не будет похожа на Россию Деникина и Корнилова? А через сто лет явится ещё кто-нибудь и предложит свою Россию? Тоже богатую, свободную и сильную, но совершенно не такую, за которую умирали мы и большевики… И русские люди, которые видят будущее своей державы по-иному, снова возьмутся за оружие? Снова польётся русская кровь на радость немцам, французам и англичанам. Тогда зачем всё это? Может, лучше, как у Троцкого – ни побед, ни поражений?..»

Грохнул выстрел.

Пашутин-пёс отпрянул от задушенного волка. Скосил взгляд.

В дверном проёме стоял Долинский с печатью ужаса и безумия на лице и палил из «нагана».

Две пули с чавканьем вошли в тело Чистякова, на глазах возвращавшего человеческий облик. Одна обожгла правую заднюю лапу Николая Андреевича. Остальные с глухим стуком воткнулись в глинобитную стену. Барабан разрядился, но, к счастью, подпоручик продолжал нажимать на спусковой крючок, не замечая сухих щелчков.

Путь в окно Пашутину был заказан – задняя лапа висела плетью, поэтому ротмистр проскользнул мимо адъютанта, который, казалось, и не заметил его, не отрывая взгляда от Чистякова. Побежал на трёх лапах, огибая воронки, через огороды к той промоине, где оставил одежду.

Над Екатеринодаром гремела канонада, словно прощальный залп по главнокомандующему Добровольческой армией, который столько раз проходил по лезвию, играл со смертью и уцелел, а тут нашёл свою смерть в столкновении с оборотнем – то ли троцкистом, то ли масоном, то ли тамплиером. И что теперь будет с империей? Раздёрганная на куски, погружённая в разруху и нищету Россия будет ли иметь надежду на спасение? Чистяков не сомневался, что будет, но Николай Андреевич не разделял его уверенности. Прапорщик врал о мольфаре, почему бы ему не соврать ещё раз? Или тогда он говорил правду, но сейчас предпочёл отказаться от своих слов?

Снаряды снова ложились неподалеку от фермы.

Пашутин падал в грязь и полз на брюхе, волоча простреленную лапу. Оставлял кровавый след на снегу. Скорей бы Знак, там можно вернуть человеческий облик и перевязать рану.

Нырнув в промоину, мохнатый пёс застыл, тяжело поводя боками.

Пропало всё. Одежда его и Чистякова, тело корнета Задорожнего. Не меньше десятка человек топтались здесь, поэтому от громового колеса на осталось и следа, а нож кто-то выдернул из земли и забрал с собой.

Николаю Андреевичу захотелось запрокинуть голову к небу и взвыть.

Но глупо привлекать к себе внимание.

Когда-то давно его учитель сказал – принимай жизнь такой, какая она есть. В любом, даже в самом безвыходном положении нужно уметь отыскивать свои достоинства и недостатки. Сил вернуть человеческий облик не хватит. Значит, нужно оставаться в зверином. Плохо, но не критично. Быстрее затянутся раны. А там, глядишь, и силы вернутся.

Выбрав место посуше, пёс улёгся и принялся вылизывать ляжку, чтобы остановить кровотечение.

10

Генерал Корнилов лежал на носилках, прикрытый буркой.

Врач, покачав головой, отошёл в сторону, зачерпнул пригоршню воды из ведра.

Офицеры штаба переглянулись между собой. Нелепый случай. Ведь Екатеринодар почти упал в руки Добровольческой армии.

– Господа, кто же примет командование? – звенящим от волнения голосом спросил Марков.

– Да… Я, конечно, – сдавленно проговорил Деникин, пряча в карман носовой платок, которым только что утирал повлажневшие глаза. – Я приму. Об этом было раньше распоряжение Лавра Георгиевича, еще вчера он мне это говорил…

– На два слова, Антон Иванович, – Романовский кивнул на дверь домика.

Они прошли мимо Долинского, который держал в трясущихся руках кружку с ядрёным самогоном. Краем сознания Деникин отметил, что адъютант приканчивает третью. Другой человек давно свалился бы, но подпоручик только дёргал кадыком и затравленно смотрел по сторонам.

Тело голого человека с разорванным горлом и двумя пулевыми ранениями – в грудь и в живот – накрыли заскорузлым от пота вальтрапом.

– Вы же понимаете, Антон Иванович, – без обиняков начал Романовский, – что в армии не должны узнать, что здесь произошло. Не хватало нам всякой мистики и чертовщины. Растеряем половину личного состава.

– Конечно, конечно… – торопливо закивал Деникин, потирая седоватую бороду. – Кстати, Иван Павлович, Марков опознал офицера из его полка.

– Да?

– Прапорщик Чистяков Александр Валерьянович. Прибился к отряду после Усть-Лабинской.

– Почему он голый? Что за бред несёт Долинский?

– Если бы я знал, Иван Павлович, если бы я знал. Кстати, из Офицерского полка дезертировал ротмистр Пашутин. Их одежду случайно нашли в неглубоком овраге, южнее кирпичного завода.

– Час от часу не легче.

– Там же были нарисованы прямо на земле какие-то странные знаки. Явно сатанинские. Там же найден убитый корнет Задорожний. Ножом в сердце.

– Этого тоже не должны знать в армии. Антон Иванович! Мы должны сделать всё, чтобы сохранить боевой дух. Кстати, вы намерены продолжать штурм?

– Нет, – покачал головой Деникин. – Потеряем армию – потеряем всё. На Дон, Иван Павлович, на Дон.

– Полностью поддерживаю. И знаете, что я думаю?

– Что же?

– Объявим, что Лавр Георгиевич погиб при артобстреле. Граната влетела прямо в окно. Долинский уцелел чудом, но контужен и может теперь заговариваться. Главнокомандующий погиб на месте.

– Да, – кивнул Деникин. – Это единственное разумное решение. Тело прапорщика закопать на задах. Поручите это текинцам – они и захотят, не проболтаются.

– Так и сделаем. А сейчас пойдёмте к офицерам. Следует дать чёткие инструкции и готовиться к отводу армии.

В последний раз, взглянув на тело Чистякова, генералы вышли во двор.

11

Сохраняя порядок, Добровольческая армия отступала от Екатеринодара. Не бежала, нет, а именно отходила, огрызаясь и отстреливаясь.

До самой станицы Медведовской вместе с обозом, радостно виляя хвостом в благодарность за брошенные объедки, хромал крупный лохматый пёс из породы кавказских овчарок. Сёстры милосердия жалели его и даже перевязали простреленную правую заднюю лапу.

Говорили, что последний раз кобеля видели рядом с генералом Марковым, когда тот с нагайкой и гранатой остановил бронепоезд большевиков.

А потом он пропал, будто и не было.

2016 год.

Елена Соловьева

Соловьева Елена Валерьевна (21.06.1970 г.) родилась в городе Копейске Челябинской области. Писатель, журналист. Окончила филологический факультет Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Сотрудничала с журналами «Отечественные записки», «STORY», «Большой город», «Современная драматургия». Печатается с 2001 года. Дипломант VI Международного литературного Волошинского конкурса (2008 г., Коктебель). Лауреат международной литературной премии Fellowship Hawthornden International Writers Retreat (2009 г., Лондон). Лауреат конкурса «Новая детская книга – 2011» изд-ва «РОСМЭН» в номинации «Россия, XXI век». Обладатель Гран-При национальной литературной премии «Рукопись года – 2012». В 2013 году сказочная повесть «Цветник бабушки Корицы» вошла в лонг-лист премии «Ясная поляна» в номинации «Детство. Отрочество. Юность». На примере творчества Елены Соловьевой критик Виктор Топоров обосновал и ввел в обиход термин «уральский магический реализм». Елена живет и работает в Екатеринбурге. В настоящее время – руководитель отдела культурно-массовых коммуникаций Свердловской областной научной универсальной библиотеки им. В.Г. Белинского.

Альпенгольд (повесть)

(Продолжение. Начало в журнале «Российский колокол», выпуск 5-6)

Азия

30 мая 1990.

Фергана – город ускользающий, непонятный. По утрам нет звонкости в воздухе. Уже с восходом солнца город укачивают волны тёплых запахов и дымков. Вот инвалид в коляске, он жжёт в ковшике какую-то траву, странно и непонятно – зачем. Пахнет остро пряностями, и продавцы семечек, корешков, амулетов от сглаза расстелили свои цветные одежды по асфальту. Здешним женщинам идут крупные и яркие украшения.

Есть много мест, претендующих на звание «подола вселенной», её провинциальные задворки. Фергана из их числа. Меня, жительницу индустриального центра Урала (тоже хорошей провинции), привыкшей к концентратам, автоматам и полуфабрикатам, подкупала домашняя простота чайханы, пар, струящийся из только что заваренного чайника с отбитым носом, достарханы под густой тенью.

Центр Ферганы наполнен запахами еды, которую готовят прямо на улице: вот дымок шашлычной, а вот из круглой глиняной печи на колёсах достают горячие булочки, там, вроде из такой же – манты. Ближе к обеду в разноцветное царство фруктового базара врываются горластые мальчишки с плетёными корзинами на тачках и велосипедах. Корзины до верху полны тёплыми лепёшками.

31 мая 1990.

Это лето лежит ещё неразделанное – как зелёный глянцевый арбуз на блюде. Завтра, 1 июня, я вырежу маленькое красное окошко. Фергана – удивительный город. Похож на нитку растрескавшихся от времени бирюзовых бус, которые утверждают, что здешняя яркость не экзотика, а просто другая форма жизни – тоже вечная и тоже несовершенная.

Здесь особенные нищие и особенные старики со лбами, загоревшими до блеска медных статуэток, особенные реки.

И старики, и уличные попрошайки красивее наших, уральских. То ли они естественнее, то ли до бела прокалены солнцем? Но они не выглядят отвратительными отбросами. А реки здесь – жёлтые.

1 июня 1990.

В этих днях я могу рисовать картины, называть их счастьем и долго любоваться. Слева, справа, сверху, в общем, как угодно. Горы. Никогда не искала для них эпитеты, а видимо, придётся. Я спускалась вниз, по ущелью, с промежуточного лагеря в базовый, и рассвет спускался вслед за мной. Первыми загорались золотом снежные вершины: Каль-Куш, Замок, Хомза. Извивалась закрученная ветрами арча. Формы скал удивляли прихотливостью, и голубая река пенилась. Утро было свежее. Тьма ускользала вниз по ущелью. А день обещал быть безоблачным.

Кто-то будто щедрой рукой долил красок в мою жизнь, отчего она сделалась вроде и не совсем моей, какой-то игрушечно, по-бутафорски, яркой. Серебряный плащ Гришки. Сам он похож на гнома с коричневым лицом, то пропадает, то появляется среди зарослей ярко-зелёной арчи. Цветы жёлтые и ярко-синие. Барбарис, ещё что-то. Но есть и подснежник: тёплый, пушистый, такой домашний.

Потом синий вечер с высокой голубой луной и крошечный мотылёк свечи, неспокойный от ветра. Из темноты на звук гитары выходили люди, и было так приятно их уважать, почти любить. Наши собирались на «пятёрку». Странно, что ещё приедет Сергей Ефграфович.

5 июня 1990. День рождения Сергея Ефграфовича.

У меня в окне – великолепная панорама дороги. Дорога белая, выцветшая от солнца. У края растёт одинокая круглая арча. Шум реки, и тучи, как всегда после обеда, выползающие из-за белого Комсомольца. Вся вместе картина называется «Ожидание».

Ожидание надвинулось на меня как послеобеденная непогода. Что-то (что?) внутри пришло в движение. Бьётся тонкой жилкой и не даёт покоя. Требует разрешения. Кажется, оно будет похоже на взрыв. А ведь всё произойдёт тихо: так хорошо знакомая мне фигура на белой, выцветшей от солнца, дороге.

Ожидание – мой Праздник. Чёртов праздник фантазёров и слабых людей. В предвкушении мечты искрятся так ярко. Так греют душу, стремящуюся обмануться. Как хорошо я знаю его манеру стучаться, входить, пить чай, манеру говорить, и пить, и петь.

7 июня 1990. Из письма Жанке.

«И знаешь, похоже, нет ни любви, как таковой, ни творчества. Вернее, всё это можно назвать одним словом – воплощение. Поиски фабулы. У меня толком не получается ни то, ни другое…

Как всё гладко на бумаге. А ведь это – мой вчерашний ночной бред. Бред азиатской ночи, почти стихи. Хотелось уже не слёз, а, знаешь, чего – простыню в клочья зубами. Чуть не возненавидела всё человеческое устройство за его примитивизм. Ведь чего хотелось-то? По образному графскому выражению «припасть ухом» к небезызвестной тебе груди. Но между нами всё то же «истерзанное молчание», перенесённое из Свердловска на Памиро-алайские просторы. Смена декораций, естественно, внесла коррективы, но суть та же: я с Сергеем Ефграфовичем даже не могу толком поговорить.

Хотя прогресс есть (во мне, конечно): я перешла от стадии эмоций к стадии мысли, что всегда трудно, а потому радует. Итак, Сергей Ефграфович обладает удивительной способностью будить во мне энергию. Но излить её на объект нет никакой возможности. И вот тут начинается работа. Поиск действия, воплощения. И хорошо, что под рукой есть сигареты, «Переписка Пастернака», дневник. Всей этой кучей я и заменю одного разъединственного Сергея Евграфовича».

9 июня 1990. Из письма Жанке.

«Я специально ждала событий, чтобы продолжить. Моей теории не хватает для верных шагов. Даже самые примитивные выводы я делаю из практики. А практика моя, в основном, шишки на лбу. Мозгов хватает только на то, чтобы не замыкаться на боли и понимать, что это не боль, а большое добро. Какое спасибо Сергею Ефграфовичу. Мой чёртов мир нужно перевернуть с ног на голову, если я всё-таки хочу свободы.

Всё дело в том, что слишком долго я мыслила прилагательным, но ведь мыслила, пыталась, по крайней мере, а такой путь неизбежно вызовет к жизни глагол. Только странно у меня это получалось».

11 июня 1990.

Я – амёба. Для меня сейчас нет отдельно ни людей, ни гор, ни даже дней, всё это слилось в материю, поглощая которую, я строю себя. И чутьё меня не подводило. Я искала глагол, что вызывало к жизни весьма определённые и неслучайные лица: Граф, Измоденов, Сергей Ефграфович. Это уже не глаза, ни руки, ни взгляды – это одно качество, которое упрощённо я называю – свойство глагола: другой взгляд на мир, другая логика, которой мне не доставало для ощущения целого.

И в данный момент мне не столько нужен сам Сергей Евграфович, сколько необходимо его понять, хоть чуть-чуть.

…

Есть две фразы. Сергей Ефграфович:

«Как говорит Любовь Константиновна: «Я всё понимаю, но не хочу, чтоб так было», а Гульнара Альбертовна: «С вами тяжело общаться – думать приходится».

Оленька: «С Сергеем Ефграфовичем лучше не связываться. Заразно. Самое главное, мы с Любкой остались сами собой».

Всё это об одном: можно создать себе уютный мир и жить в нём радостно. Почему же меня всегда тянет туда, куда лучше не соваться?

13 июня 1990.

Каль-Куш… Голова птицы. На русском не звучит, а по-узбекски – точно клёкот. Каль-Куш. На перевале падает мягкий снег – точно пух. Когда мы пойдём по гребню, он превратится в град. Под нами – горная страна. Я никогда не видела ничего более живого и переменчивого. Где-то внизу, под нами, стремительно рождаются туманы, доходят до нас и тают… Как можно не любить горы? Как можно, раз почувствовав их, не вернуться?

От Кавказа в памяти осталась только синь. Здесь другое. Но грандиозно не меньше. Однако то ли я привыкла, то ли что: хочется большего.

Задача решалась эмпирически. По-моему, в алгебре это называется «метод от противного». Почти без слов. Мы долго, по очереди смотрели в глаза друг другу. Не знаю, что чувствовал Сергей Ефграфович, а для меня тишина звенела, для меня «гармонией исходил», умирая, последний клочок «истерзанного молчания». И я видела: дождливое, серое утро, мокрую осеннюю дорогу с плахами столбов.

Я видела чёрную дыру какого-то безрадостного вечера на ночном вокзале. Вечера, заполненного усталым ожиданием поезда. Вечера вне времени и обычных дел, который теряется в памяти тут же, который и не берегут совсем, не замечают даже, но в котором прочно живёт неистребимая тоска человеческого духа. Сейчас, неосознанная, она – неотъемлемое состояние дороги: в огнях незнакомого вроде, но знакомого города, она создаёт особое состояние, а потом, настигнув в привычном – погонит, закрутит.

Я смотрела на Сергея Ефграфовича и чувствовала его этим. И ещё чувствовала, что загнала его в угол той просьбой, которую он уже читал в моих глазах. Ведь я-то была ранним, ещё очень солнечным от наивности, утром. Лёгким и беспечным. Ему было сложно, а я хотела этого момента, следуя очень простой своей логике: осознав слишком многое, человек перестаёт радоваться. Источник жизненной силы не в мысли. Мысль, она потом. Я знаю, почему никогда не закончу жизнь самоубийством и не погрязну надолго в беспросветной тоске.

Есть солнечные лучи, есть удивительные формы цветов и бабочек, есть необыкновенный свет луны и ветер гор, который одновременно пахнет цветами и снегом. Всё это войдёт в меня, уколет. Растормошит, вызовет к жизни. Оно убережёт меня от тоски мысли, убережёт и оградит. Почему и как – мне не объяснить. Это единственное, что, действительно, свыше, что не требует разъяснений и не раскладывается на составные части.

А Сергей Ефграфович был уставшим. Тяжёлым, угрюмым, как камень над обрывом. Он сказал: «Ты – умница. Тебе ничего и говорить не надо. Во мне нет того, что нужно тебе».

И ещё он сказал: «Если задача не решается, нужно проверить условие… А как его проверить?»

Наверное, Сергей Ефграфович прав. А мне хватит силы, чтобы победить детский эгоизм. Задача была решена. Я закрыла дверь на «палубе» (так назывался его домик). Ночь шумела рекой. Моё меня спасало.

19 июня 1990.

…

Ночной ветер тихонько колышет звёзды. Они – точно отражение в воде, до того трепетные и призрачные. А, может, это – рой голубых мотыльков, которые запутались в жёлтом свете луны. Звёзды Азии. Что сегодня с небом? Почему оно не даёт мне уснуть?

Шум реки непрестанно сопровождает меня. И, кажется, я научилась различать стук камней, влекомых потоком. Горная река – скрученная жгутами вода – бьётся о мост – скрученный жгутом ствол арчи. В ущелье Улитор – голубые ковры незабудок. Никогда не знала, что они так пахнут. А горы, прогретые солнцем, пахнут по-домашнему: коровами, лошадьми и арчой. Азия.

Азия и здесь, в горах. Когда в нашем отделении готовит Гайрат – я будто прикасаюсь к произведению искусства. В гибком, молчаливом Гайрате тихо, как-то особо, живёт непонятная мне Азия. А в нашем инструкторе Шкондине, который тоже считает себя азиатом, прочно обосновалась пошлость. Она сквозит в его панамке-горошек, блестит в золотых зубах, скалится бегемотом, вышитым на заду. И виды, открывающиеся с горных высот, он разбивает вдребезги своей зелёной каской, похахатыванием и планами, как бы «чухнуть» в Канаду. Что ж, он избавит здешнюю синеву и тишину от своей зелёно-ядовитой натуры.

20 июня 1990. Накануне двадцатилетия.

Прибой отпустил. Море высохло. Чайки улетели. Есть песок – золотистый, ещё хранящий лоскутки влажности и запах йода. Спокойствие, сошедшее на меня – глубоко. Если нет Сергея Ефграфовича – его не нарушат ни люди, ни горы. Лицо болит от слишком щедрого солнца, и обожжённая кожа уступает место новой и розовой. Во мне много, слишком много животной, жизненной силы.

21 июня 1990. Мой день рождения.

Уже не просто пляж. Уже глубокий вечер. Конец. Самолёты – на старт. Сильные, серебристые взлетают прямо с песка отлива. А меня нет. Хотя ещё будут солнце и покой, горы и люди, мгновенная, радостная страсть и месяц лета. А финал. Что ж, финал: я уткнусь в полупустое здание, где в запасной вход, открытый после ремонта, вползает жизнь, как сквозняк, перемешанный с жёлтыми листьями и прошлогодними «шпорами»; и мы вползём вслед, под вывеску «Корпус «В». И начнём опять.

А сейчас просто вечер. Просто нет сил. Просто всё кончается, и уезжает Сергей Ефграфович. И нет водки. Единственно жаль, что нет водки.

22 июня 1990. «И понял я в то утро золотое, что счастье человечества – бессмертно».

…

Пришло, пришло странное состояние, лишённое притяжения, логики, земных правил. Лёгким звоном наполнило тело и голову. Превратило всё моё существо в нерв движения, а, может быть, полёта. Страстно хотелось одного – дороги.

…

Утро поёт. Такое светлое. И солнце скоро ступит розовым на белую вершину. А вершину-то видно из моего окна. И живу я в одной из рекламных картинок, в днях, которые потом окажутся цветной россыпью под именем «счастье».

…

Где кроются мои яркие краски, которые непрестанно рисуют будущее заманчивым? Откуда не иссякающая музыка, не дающая прорасти тоске? Откуда столько покоя – почти детского и безмятежного?

…

Вся моя философия жизни сейчас – круглое красное яблоко. Здоровое и душистое на изломе. Я не уйду от этого закона. Пока пульсирует во мне нерв травы – я жива.

…

Я свободна. Рухнул последний плен глагола. Самолёт поднимется с песка отлива, где меня почему-то уже нет. Осознанное становится сутью. Однозначное и костяное. Съеденная мякоть дней. Добираешься до твёрдой сердцевины и небрежно выплевываешь косточку, если дереву, спрятанному в ней, прорасти не суждено. Вот и всё. До встречи в октябре, Сергей Ефграфович. Какое жестокое, жёсткое сегодня утро. По белой, азиатской дороге. Медленно и печально – в сторону Асана. Ему хорошо: он уходит, движется, идёт. А мне всего-то: нужно лечь спать.

Что за утро? Точно пепел. И хмурые лица. И не было водки, как жаль.

…

Благодатный вечер прохладой спускается в ущелье. Запах трав, становясь прозрачным, возвращает к жизни. Днём – тяжёлое и плодородное тепло. Сегодня заметила, что вершина Комсомольца стала серой.

25 июня 1990.

Просто ночь – это место, где кроме тебя живут насекомые. Вот и залетают на свет бабочки с тяжёлыми мохнатыми крыльями. И нет среди них голубого светящегося мотылька. Ни одного из тех, что подмигивал и лучился в ковше Большой Медведицы позавчера.

А пачка сигарет больше в день не уходит, и нутро больше не хочет водки. И ущелье между Большим и Малым Замком называется Сухой лог. Он, действительно, сухой, с бело-розовым щебнем, пропахший чабрецом. Летнее разнотравье охватило горы: жёлтый барбарис, белый шиповник, розовый шиповник и множество цветов, которых я не знаю.

На Урале, под Сухим логом есть гора Дивия. Там отрабатывают практику Измоденов, дятел-Шура и Серж.

Влад где-то под Шадринском расписывает церковь.

Сергей Ефграфович уже, наверное, добрался до Асана.

Осенью же мы все будем искать квартиры в Свердловске.

28 июня 1990. Из письма Жанке.

«Как тихо плывёт небо над миром, над выцветшими азиатскими дорогами, вершинами, теряющими снег, и фиолетовым чабрецом, покрывающим склоны. Как мирно шумит река. У меня на столе – книги и причудливые ветки арчи. Как тихо подходит мой 20 июль. Можно выплеснуть за окно остаток пьяной ночи и наполнить водой стеклянный стакан. Из сердца выплеснуть остатки старой выдержанной страсти – сложно, но наполнить водой случайного тепла – можно. Вопрос такой: нужно ли?

Но я наполняю. По привычке? Случайно? Нет, на всё, на всё есть у меня теория. И на почти мальчишку, лежащего в моей постели, на косточку его плеча, выступающую, как у тебя, и пушистый венчик русых волос. У него есть имя. Но что до имени? Оно канет в никуда вместе с этими горами, пропахшими чабрецом и снегом, и запоздалыми восходами.

Да, у него есть имя, а у меня – огромный запас животно-неистребимого тепла…»

1 июля 1990.

Просто невозможная какая-то геометрия в небе. Куда делось первоначальное восприятие хаоса звёзд? Будто небо специально разложило по слогам всю свою книгу. Протянуло серебряные нити от звезды к звезде, и я вижу созвездия, но не знаю их имён.

4 июля 1990 ANNO DOMINI.

…

Лето Господне. Как странно быть в этих днях: где за окном уютного одноместного номера горы звенят в прозрачной голубизне июльского неба, где меня любят, целуют в лоб, уходя в «косогоры», и оставляют на столе шоколадные конфеты, где нет этих вечных дискуссий и бесплодных споров.

Шумит река, играет музыка и можно купаться в желаниях окружающих тебя мужчин. Молодые, сильные, загорелые и полуголые мы шатаемся и смотрим друг на друга, до осени оставив серьёзные чувства и боли. До осени – до дома, до таблички «Корпус «В», Елена Валерьевна?

…

Что осталось то от Сергея Ефграфовича? Что осталось, когда перегорела даже неодолимая жажда дороги, и исчез лёгкий звон из воспалённой головы? Хотелось идти за ним, хоть и в другую сторону, идти, идти. Казалось, «Дугоба» станет пустой и тяжёлой, будто всё нужное ушло вслед за ним по белой, азиатской дороге. Но нет. Я утонула в солнце, запахе чабреца, щедрой голубизне июля. Утонула без мысли, без тоски, не желая отказывать ни в чём своему телу, а когда выплеснула за окно остаток вина из стакана, сказала: «Вот так, Сергей Ефграфович, вот так». Но, видно, нота боли – бордовая и тяжёлая, жива во мне, спрятавшись глубоко. Знать бы, есть в ней истина? Или истина в сегодняшнем тихо-голубом счастье? А, может быть, какая разница, где они, осколки этой истины. Да и нужна ли она мне?

5 июля 1990.

Писем нет. Как будто нет большого Свердловска. А там сейчас тополя шумят летней, пыльной листвой, и свет фонарей отражается от асфальта. Как давно я уже ничья, ничья, ничья…

18 июля 1990. 3 смена, альпинистская база «Дугоба».

– Шихимардан – город вечного праздника.

Да уж. Всплески цвета и музыки видны уже сверху. Спуск по лестнице, оккупированной продавцами чёток, сладостей, блестящих платков, и цветастое месиво этого праздника густо прилипает к телу. Я теряюсь и замолкаю среди шашлычного, пловного и прочего дыма, павлинов, дынь, арбузов, женщин в ярких платьях. Смотрю во все глаза и стараюсь понять.

– Чего веселятся?

– Они знают что-то такое, чего не знаем мы…

Ветер, тучи, дожди – всё осталось за нашими спинами, там, откуда мы спустились. В долине разлита жёлтая муть.

Азиатская луна расчертила город зелёными квадратами. Тишина… Какая-то по-особому глухая. Ночь в рабочем общежитии Ферганы. Ночь азиатская, а общежитие точно перенесли с окраины Свердловска. И меня вместе с ним. Совсем другая форма жизни наросла коркой поверх этой земли и совсем на неё не похожа.

19 июля 1990.

…

Вот так бы и валяться, почитывая, у горной речки. Феноменальное спокойствие. Ничего не надо. Кто-то скучает чуть-чуть по дому. По бабушке, коту и любимой женщине. Я не скучаю ни по кому и ни почему. Дом? Где он? Что с ним?

Свердловск. Корпус «В». С воспоминанием о той жизни гулкая боль приходит, тяжесть и усталость. Забыла всё – листок без роду и племени.

…

«Всем инструкторам и отъезжающим на спасработы собраться в учебной части». Это беда начинает управлять людьми. Бесчеловечное в своей сути обретает человеческие слова. Под пиком Ленина лавиной снесло 43 человека. Мы спускались в Шихимардан, а сверху пролетел вертолёт – тень беды, напоминание.

И прижимаясь ночью лицом к тёплой Сашкиной ладони, я думаю: «Господи, не дай бог мне когда-нибудь услышать это о тебе, или о вас. И только бы в сентябре все наши вернулись целые и невредимые под вывеску «Корпус «В».

…

Впервые мы играли в это в школе. Наши мальчишки стояли в форме, в бравурном строю, а мы лёгким разноцветным облачком чуть поодаль – провожали их на сборы. Потом был другой – корявый строй в фуфайках. Невыспавшиеся с похмелья призывники и чёрные глухие шторы на окнах военного вокзала. Жёлтый пар и измоденовское: «Живи весело, Ленка».

26 июля 1990. «В молодости на побережье так легко быть счастливыми».

Эти дни я буду вспоминать долго. Как хорошо. Старик кормил нас в чайхане лепёшками и красными яблоками. В арыках после непогоды плавали растопыренные пятиконечные листья и ранетки. Сливы свешивались с деревьев.

А в Шихимордане, куда мы спустились оформлять документы на разряд, павлины гордо поднимали венчанные головы, и амулеты от сглаза гроздьями лежали на прилавках вперемежку с гвоздикой.

Мы жили так, будто в запасе у нас десятилетия, будто мы надолго друг с другом и не ждут нас в разных городах. Я жила так, будто это – последний день. И к вечеру умирала полностью в душных закатах Ферганы. Казалось, будущего нет, вернее, я не вспоминала о нём. Оно было сладкой дыней, красным арбузом, было и всё – радостное, сочащееся теплом. Но я жила настоящим, впитывая его каждой клеточкой тела.

В моей вселенной луна расчертила город на квадраты, и кровать плыла белым кораблём. А на «пупе» смеялись: «Её видели с Сашкой, но никак не с документами».

31 июля 1990.

Неужели лето кончается? Умирает в выжженной солнцем траве. Весомостью пережитого ложится в отношения. Висит на мне «незакрытый» второй разряд, но горы стали ближе и понятней.

5 августа 1990.

Лето выцвело окончательно. Горы белые и сухие, как бороды азиатских стариков. Кончилась третья смена. В лагере «ой, мороз – мороз». Это обмываются закрытые разряды, КМСы, просто схоженные горы и значки. Лето моё кончается. Ещё будет 2-3 жарких дня в Фергане между дынями и тюбетейками. Затем поезд, залитый потом несчастных узников плацкарта, вывезет меня в мягкую женственность уральских пейзажей. Встретит пустая общага. Может быть, найду Жанну Александровну среди ремонта и ежегодной передвижки.

А сейчас медленно умирает моё 20-е лето, скоро друзья-красноярцы напьются, потом «заблажат» – запоют, закричат. Когда стихнет и этот огонь, разбредутся к женщинам, кто к своим, кто к случайным. Я спокойна, я – своя. Обласканная и любимая. Я – чудо, у меня такой забавный хохолок, и он бы на мне женился и увёз бы с собой, если бы не было: одного ветреного заката, когда к нему, сидящему в шинельке на вершине Столба, подошла светлая девочка-филолог, «хороший человек», которого нельзя обмануть.

Я спокойна. Я не ревную. Он любит меня и любит её. Он добрый, нежный, правильный человек. Он КМС по скалолазанию. Он любит уют, бабушку и кота. Он никогда не жил в общаге. Он имеет приглашение в сборную. Такие женятся.

А я сижу на рюкзаке, готовая «стать на крыло». Но полёт мой безрадостен. Хоть бы одно зёрнышко ностальгии проросло в душе, хоть бы один город или дом позвал бы мягким, вечерним светом. Я ещё не приняла решения и играю в «тепло-холодно». «Тепло» в «Артуче», где есть Сергей Ефграфович – большой и угрюмый «человек без эмоций». Но это моя самая дальняя, хотя и самая нужная станция. Тут самолёты не помогут, и я сознательно ухожу дальше, надеясь в одиночку пробить… что?

7 августа 1990.

Девчонки уехали в «Артуч», Сашка – в Красноярск. Бермуд оставил в подарок тетрадь со стихами, называется «Осколки». А вы куда, Елена Валерьевна?

Красная тетрадь

17 сентября 1990. Записка на двери комнаты в общаге архитектурного института: «Срочно требуется женщина для совместного проживания».

…

– Как ты относишься к браку по расчёту?

Я, Жанна и Светка курили неожиданно погожим днём на парапете около Архитектурного института.

– Задумаешься тут. На Восточке выселяют блок в двухдневный срок.

– В ректорат что ли? Или палаточный город около общаги?

– Нет, на военную кафедру. Вон там, за забором. Комната на 25 человек. Подъём по горну, выход на лекции строем. Успеваемость резко повышается.

А всё-таки день сегодня на редкость. Даже солнце. Легко летать вместе с листьями под аккомпанемент тёплого ветерка. Перед фильмом «Так жить нельзя» заносит в незабвенный «Корпус «В» – комната 440. Здесь даже создано подобие уюта. Решётки двухярусных кроватей застелены спальниками. По рюкзакам, стоящим у стены, определяю, кто прибыл ещё. Зелёный «Ермак» – это Измоденов, которому наплевать на любую моду, в том числе и на спортивное снаряжение. К станку рюкзака вручную приделан широкий пояс – значит, был в горах. За столом один Сергей Ефграфович, остальных носит по городу тёплым ветром. Но наш герой – «человек без эмоций». Его дневной план не может изменить внезапно появившееся солнце.

В уюте прибавилось: добыли осколок зеркала, привезена кем-то банка солёных грибов, на столе – три розы. О, цветы – свидетели нежных чувств. Я даже настораживаюсь – откуда это повеяло возвышенной сердечностью? Не Граф же Гришке их преподнёс, в конце концов. Но женское своё любопытство я сдерживаю. На подобные вопросы от Сергея Ефграфовича ничего, кроме дежурной грубости я не получу.

В фильме «Так жить нельзя» автор правдиво и жёстко показывал нам нашу повседневность. Так ярко и правдиво, что зрители понимали – да, так жить нельзя. Но по окончанию сеанса шагали именно в эту, неприспособленную для жизни, реальность. В ожидании трамвая мы с Жанной затягивались купленными за «2 рубля – пачка» сигаретами «Полёт»…

17 сентября 1990. Сказка об осени.

…

А началось всё: «Нет, Рычкова, ты не представляешь всей прелести города Михайловска! До слёз промокшие домишки с крышами, съехавшими набекрень. Ещё уцелевшие таблички с «ятями», «скобяная лавка» и горожане в резиновых сапогах двух цветов – синих и коричневых. Нет, Рычкова, ты не представляешь, как прелестен Михайловск беспросветной осенью. А здесь, в уборочном студотряде Архитектурного, на меня все смотрят с удивлением, и, опасаюсь, скоро начнут ставить градусник и щупать лоб. В их бараке обнаружили желтуху, и я одна из 150-ти человек не желаю отсюда выбраться. Хотя, впрочем, и сама не очень понимаю, чем нужно заболеть, чтобы добровольно променять Крым с морем и виноградом на картофельные поля совхоза «Красногвардеец», раскисшие от дождя. И более того, принимать как награду серость дней, уединённость среди серых стен и «тихую переступь дождя» за окнами палаты на 18 человек.

…

Я спешила. Красные серьги позвякивали на бегу. Я толкалась локтями: праздник разноцветной улицы возбуждал, как зверя запах крови. Я спешила, подавив смутное беспокойство и желание остановиться.

– Едем в Крым! Экзамены я завалила! Едем завтра же. Смысла ждать нет, так ведь, Вовка?

И Вовка сворачивает билет до дома в самокрутку, а Скрыльников клубится убаюкивающим туманом:

– Если женщина начинает жить не эмоциями, а мозгами, какая же она женщина?

И вот я спешила, толкалась локтями, пробивалась в трамвай, стараясь не вспоминать о жёстких, но справедливых словах Сергея Ефграфовича, которые, как всегда, шли вслед моим собственным мыслям. Он начал об определённости и уверенности в завтрашнем дне, но грубо. И грубость эта, обретя самоценность, отделилась от смысла слов. Их логики я не слышала, чувствуя «бежать, бежать скорее, не медля». И лихорадочно укладывала рюкзак, не забыв купальник и шорты. Но тут звякнуло окно, и словно ветер пробежал по затоптанному полу 523-ей. Кто-то тихо положил мне руки на плечи, я обернулась, разгорячённая, с красным лицом. Обернулась для того, чтобы отмахнуться, да так и застыла. На меня смотрела Осень.

Не помню лица, помню глаза, спокойные, как северная река или плывущие низко облака. Глаза впускали в себя, завораживали, втягивая весь красный бред мой, огонь обиды, искры раздражения. Я смолкала, влажное небо входило в меня и тушило пожары праздника. Слов не было. Но, почувствовав всё, я покорно побрела к двери. На автовокзале купила билет до Михайловска. Шторы и купальник из рюкзака выложила.

…

А теперь вот небо всё пытается упасть на холмы серыми тучами, и просёлочные дороги взорвали покой чахлой травы. Зато здесь так спокойно читать «Братьев Карамазовых», и не надо думать об обеде, и можно не делать бесполезных попыток «увидеть последний раз» Сергея Евграфовича. А осень шепчет: «Просто прислушайся и пойми. Кань серым камушком на самое дно моё, и я научу тебя бесстрашию умирающих листьев, терпению земли. Чтобы обрести покой – растворись в покое моём. Ведь так мало надо: просто прислушаться и понять».

…

Странное чувство и желание остановиться. Понимание того, что сумасшедшая моя дорога неожиданно и стремительно пришла в тупик. Кончилась. Оборвавшиеся рельсы, насыпь, поросшая чертополохом и репейником. Неожиданная тишина и много-много серого неба. Осень, подобрав серую ряску, хитро улыбается, сидя на заржавленной рельсе. Я подхожу и сажусь рядом. Рельсы исчезают, я – в колхозе «Красногвардеец» и читаю «Братьев Карамазовых». Я больше никогда не буду жить в мужской комнате, я хочу дома, мне нужно одиночество, и я совсем не хочу ни в Крым, ни на Кавказ.

20 сентября 1990.

Квартира Жанкиных родителей в Челябинске.

Странный дом. Проколот насквозь острыми иголками вокзальных звуков. Здесь в каждой квартире, на лестнице и даже в закутке лифта живут обрывки пронзительных паровозных гудков, отсветы семафора и сквозняки с запахом рельс. Под цветными бумажками обоев – холодный монолит цемента, а в зеркалах мелькают надменно чужие отражения. Они там живут давно, хоть дому всего четыре года. Их привезли вместе со старыми зеркалами из тишины бараков. И им чужд здешний простор, сквозняк и вокзал.

…

Я вновь живу в весьма оригинальном месте – мастерской кооператива «Блок», по соседству с палочками-телескопами и автоклавами. Комната похожа на пенал. Зато в ней есть диван, телевизор, плита и даже телефон, которым можно пользоваться после восьми вечера. Год одиночества, работы и повышенной солнечной активности.

21 сентября 1990.

…

Шурша фантиками листьев, я поднялась по железной лестни… це и открыла тремя ключами дверь с потрескавшейся табличкой «Киноаппаратная. Вход посторонним запрещён». Я посторонней не была – тут моё новое жильё.

…

Помыла стены, расставила книги. Цветаевой, Ахматовой, Пастернаку, французским экзистенциалистам и прочим – неуютно по соседству с аппаратурой, проводами и техническими журналами. Неуютно пока и мне, но надо вливаться, жить этим. Молчать и учиться – другого выхода нет.

…

В клубе преобразования. Слышу о них урывками, не интересуясь.

– А бедные новички собирают картошку, спят спокойно и не подозревают, что учиться им уже не придётся. Перед Туюк-су отборочные туры, соревнования, Северный.

– Ха-ха-ха. До Туюк-су половина умрёт, а последний выживший умрёт уже в Туюк-су.

Сергей Ефграфович делает своё дело. Я не вижу его работы, но ощущаю.

– У них будет как бы свой клуб, элитарное общество, человек 15. Все остальные – «банановая контора».

Что ж, очень мило. «Банановая контора» как раз по мне, я не спортсменка.

…

Вот так. А солнце лупит по глазам. Оно ворочается, бурлит – в висках глухой шум крови.

22 сентября 1990. Контрольная запись.

…

Что это? Неужели жизнь? Потоком неосознанным, неостановимым. Как-то мимо, мимо. Есть остров клетчатого одеяла, мы сидим на нём с Жанкой. И остров нереальный. Или это новое: белыми, крепкими льдами смыкается около меня? Оно возьмёт в свой плен – и не вырваться. Да и не надо.

…

Песня боли – песня серебристых самолётов. Спета, иссверлила душу крылатым серебром и теперь – ржавым хламом. Это мы к зиме готовимся. И душу от боли молчанием спасаем. Но молчание-то не вечное, оно – истерзанное. Оно взорвётся рано или поздно потоками слов, которые там, в тишине, теперь кристаллизуются, яблоками растут, камушками на дно памяти падают.

23 сентября 1990

– Перемычка – приборы!

– 18-ть!

– А что 18-ть?

– А что приборы?

– Свердловскому политехническому институту – ура!

– Ура-а-а-а-а-а!

– Свердловскому горному – ура!

– Ура-а-а-а-а-а-а!

– Городу Свердловску – ура!

– Ура-а-а-а-а-а-а!

Это ночной траверз. Луны нет. Звёзды будто осыпавшиеся цветы. Днём – осень. От земли – запахи корешков, прелых листьев и сухого тепла. Струйки запахов перемешиваются, листья, кружась, летят, но ловить их так трудно. Домой возвращаемся в тамбуре, сидя на рюкзаках. Я до краёв полна смехом, ощущением здоровья и солнечной, не больной осенью.

– Натаха, я знаю, почему в Горном более тесный коллектив, они все в общаге живут.

Граф, обучая меня передвижению по скалам:

– Тут меня Бельков значком учил. Мы поднимали секцию из пепла, из руин! Руины были весёлые, но в горы ездили мало…

Тут он зависает на очередном карнизе, «выходит» и кричит:

– Лена, это легко, а у тебя и по спине напряжение…

Листья вперемежку с солнечными бликами летят, вальсируя. Музыка бабьего лета.

24 сентября 1990.

Перед Констанцией появилась Миледи в красной накидке, с хозяйственной сумкой в руках. В сумке скрывалась бутылка дихлофоса и бальзам. Но Констанция этого комикса оказалась девушкой сообразительной, она оборонялась подсвечником, к тому же вовремя подоспели четыре мушкетёра…

Пронзительный сентябрьский вечер начинён острыми огнями. Они всюду. Колючие шарики висят, катятся, качаются. Часы на башне 1905 года бьют. И тёплый, округлый звон их так не похож на мокрую улицу, прошитую сквозняком.

Призрак одиночества. Оно не жжёт. Это – тиски, расписанные будни. Огня нет, и душа превращается в застиранную, линялую рубашку. Её до тошноты скребут хозяйственным мылом и штопают.

– Гришка, женщине нельзя больше 2-х лет быть одной.

– Что?

– Нельзя одной быть больше 2-х лет. В ней столько умирает.

1-3 октября 1990. Вечер абсурда.

…

Кажется, ветер стих. А может, праздник кончился? Хотя, какой уж тут праздник. Так, порыв осеннего ветра. И дни, и лица слепили глаза яркими красками, скручивались в перевернутые пирамидки смерчей и рассыпались, тихо шурша.

«Мы живём – это абсурд. Мы компостируем в транспорте та… лон – это абсурд», – режиссёр перед постановкой объясняет то, что мы должны увидеть. Но его кривящийся нервно рот, небритый подбородок и очки, ощетинившиеся отражением люстр – всего лишь преддверье. А дальше… Дальше светом, музыкой, краской били мне по нервам. Но это ли абсурд Камю? Это ли «пустыни мысли», населённые «фантастическими миражами, где репликами обмениваются надежда и смерть»?

…

А вечер абсурда продолжался. В движение пришёл слишком большой пласт неопознанной энергии. Он требовал воплощения. Я держала под руку Вадика Ложкина, что-то взволнованно говорила, нас слепила огнями ночь и увиденное недавно, мы были слабыми, увлекающимися людьми. И на гребне искусственного вдохновения мне даже померещилось рождение настоящего…

…

Действие развернулось на сцене КСП «Простор», там, за шторой, Ложкин устроил постель. Нашлись даже свежие простыни. Такой знакомый, голубой свет. Мне скучно и грустно. Я хочу, чтоб всё скорей кончилось, я снова ощущаю себя на репетиции, более того, я думаю совсем о другом человеке. Мы засыпаем, крепко обнявшись.

…

Ветер стих. Как хороши деревья и дети в кучах опавшей, бордовой листвы. Как странно ощущать себя женщиной, хранящей остаток ночного тепла в набитом людьми троллейбусе с запотевшими стёклами.

…

Дом, который сняла Паша, недалеко от общаги, в так называемом Шихане, районе деревянных домов, зажатых между автовокзалом и городком Вторчермета. Здесь грязь сократила владения пешеходов до тонких тропинок, здесь почти деревенские виды и лабиринты коротких, мало кому знакомых улиц.

А дом Пашин – ухоженный, с большой русской печью. Бедный, но чистенький и особо ласковый. Он точно качает в колыбели печного тепла, двуспальная хозяйская кровать скрипуча и мягка до безобразия, и старинный буфет пахнет деревенским детством. Тут, оказывается, прижился Серж. Он сидит за столом в расстёгнутой рубахе. Перед ним варёная картошка, сметана и сгущённое молоко. Чуть погодя, Граф констатирует: «Ну, ему надо книжку почитать, полежать. А Павлине – чё? Она замужем была. А Серж человек слабый, энергии не хватает одному». В этом году особенно суматошная, дождливая осень, без тепла и ласки бабьего лета.

…

«Энергии одному не хватает». И мне не хватает, и Ложкину. Зато Сергей Ефграфович, пока не нашёл квартиры, спит в клубе под вывеской: «Здесь живу я. Ближе полутора метров не подходить». А Ложкина я глажу за доброту, за последние деньги, потраченные женщинам на цветы, за то, что «Вечер Абсурда» в Доме актёра смотрела не одна, за то, что он любит шуршать опавшими листьями и смотреть на осенний Свердловск.

…

(Разное)

«Умозаключённый» – Наташка при игре в «Крокодила».

Сальвадор Дали. Картина «Раскрашенные удовольствия» точно ключиком открывалась – «чёрным провалом» – «прямоугольником, скошенным по диагонали», который начисто лишал изображённые на пространстве полотна объекты точек опоры.

21 октября 1990.

– Э-э-э-э, – Сергей Ефграфович искал слова перед аудиторией новичков. Шло собрание для тех, кто должен уже совсем скоро выехать на сборы в Туюк-су.

– Э-э-э-э… Здесь, в городе, вы можете играть кого угодно. Штирлица, Мюллера, а там, в горах, вы станете сами собой. И одно это уже хорошо…э-э-э…

Новички слушали человека-легенду, широко открыв глаза. И я вспомнила, как пыталась не отстать от нас на кроссе башкирка Аська. Они стараются. «Банановой конторой» быть никто не желает. Все хотят стать настоящими. Я им даже позавидовала.

24 октября 1990. О тишине.

На город опустился туман. И по вечерам, с Уктусских гор, где обычно заканчиваются наши кроссы, открывается чудесный вид. Город окутывает золотистый дым, и каждый огонёк окружён искрящимся облаком. Тишина. В ней я, как нелепый птенец Феникса, возрождаюсь вновь, собрав все разрозненные, распылённые краски и радости. И как блаженно приходящее постепенно ощущение не ущербной самости.

И странно, как-то сами собой вернулись, будто вышли из-за белой спины тишины давно забытые: дом, цель, путь. Да, я была права, когда, выбирая доктора, слушала осень.

О, святое моё одиночество – ты,

И дни просторны, светлы и чисты,

Как проснувшийся утренний сад…

Оказывается, в тишине есть белые ступени. Если только ты захочешь их.

27 октября 1990.

…

К концу близится октябрь. Жизнь костенеет, кончается летнее кочевье по комнатам пустой общаги. На зимний прикол становится жизнь. Нынче это – комната 529, «Корпус «Г» и, конечно же, альпклуб.

Аська каждый вечер возится со швейной машинкой, шьёт снаряжение для сборов в Туюк-Су – просто как Золушка перед первым балом. Маринка напевает, помахивая только что полученным письмом: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – родимый альпклуб». На двери «родимого альпклуба» красуется: «Ответственная Татьяна Борзова. к. 509». Надпись ужасно злит Флориду Георгиевну.

4 ноября 1990. Весёлое время (разное).

…

Рисунок у группы 134 проходил в аудитории с большими стеклянными дверьми. Жанна имела весьма вдохновенный вид и розовый ободок в тёмных волосах, что, несомненно, ей шло. Она уже занесла руку с отточенным карандашом над листом ватмана, но тут появилась я.

– Ну, слава богу, Смирнова, а то у меня уже нехорошее предчувствие: получу письмо откуда-нибудь из Красноярска, мол, здравствуй, это я.

– Ну, что ты, какой Красноярск, там все давно переженились, но не на мне…

Разговор мы переносим на шумную улицу. Берём два билета в «Совкино» (опять по два рубля, и чего так дерут?). Проталкиваемся сквозь очередь за табаком по госцене. Переплатив, зато без очереди, покупаем пачку «Полёта» у горластых цыган и отправляемся пить кофе в «Дебют». Кооперативное кафе курильщиков, где нет пресловуто-добродушного «у нас не курят». У них курят, с чего, я думаю, доходы кооператива возрастают раза в два.

– Человеком себя ощущаешь, – сказала Жанна, затягиваясь.

– И туалеты мыть не отправят, и 20 нарядов вне очереди не дадут, – прихлебнула я из маленькой чашечки кофе.

…

На сорок дней есть традиция – уносить с собой ложки с поминального обеда. Тётка Анна взяла в универсаме 40 штук, за ней мгновенно образовалась очередь. Настороженные люди стали очень наблюдательны, кое-кто уже радовался своей предусмотрительности. Наконец, заволновалась кассирша:

– Что, скоро и ложки пропадут?

Тётка Анна пожала плечами:

– У меня – поминки, они (кивок на толпу), не знаю, чего…

По очереди прошёл гул разочарования.

…

По радио дикторы весёлыми голосами наперебой делятся «заветными рецептами»: в меню пшено и овощи, о мясе – ни слова, впрочем, как и о яйцах.

7 ноября 1990. 73-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции.

О женщинах и рапирах.

Дни первого снега. Не так остры они в этом году. Душа моя не бледная, только что отлучённая от тепла иллюзий девочка. Я сильная. Да-да-да. Ложкин спросил как-то: –«Ленка, я – слабый человек?» Я начала уклончиво: «Понима-а-а-аешь, Вадик». И совершенно зря, по-моему. Потом был разговор с Измоденовым, в комнате 529 при внезапно отключившимся свете, и его убеждённость в слабости Сергея Ефграфовича.

И мой панический страх.

Как много дней назад я ощутила себя стоящей на краю. Я знала, слишком знала, стоит сделать шаг, поверить, и полетишь вверх тормашками. Все твои понятия и принципы развернутся на 180 градусов, и мир оцарапает другой гранью, неведомой тебе раньше. Захочется выть: «Знание не есть счастье». И под серыми холодными убеждениями Измоденова, как под ветром, обеими руками грести к себе тёплые обрывки разноцветных иллюзий. И мастерить из них крышу над своим уютным, замкнутым мирком.

Но я так же знала, что не умею этого. Что, едва почуяв что-то неординарное, похожее на истину, сама разрушу свой домик. Каким удобным бы он мне не казался. Не возьму ничего, ни одного клочка. Чтобы прикрыться, и пойду… А там получу очередную порцию дождя, сквозняка и ветра.

«Это бунт. Бунтом жить нельзя, а я жить хочу». В том-то и дело. Бог создал меня женщиной. Существом, замкнутым на маленьком пространстве, любящим свою скорлупку уюта, а Измоденов – человек, ложащийся на постель, не снимая ботинок. Он – катастрофа, сквозняк, «кошка, гуляющая сама по себе». Источник вечного моего дискомфорта, но, увы, и причина движения. А испугалась я совсем недаром: я не могу игнорировать его взгляды на жизнь, как бы мне этого не хотелось.

…

Граф разглагольствовал:

– Понимаешь, Сергей Ефграфович, болото, такое ровное, колыхающееся, всегда готовое подставить плечо, припасть к кому-нибудь. А Измоденов – грань (тут Граф поднял ладонь вертикально) – рапира.

– А нужны ли женщинам рапиры? – поинтересовалась я, но Граф только улыбнулся:

– Вокруг истины всегда парадоксы.

Дву-острота. Грань двух плоскостей. Определение «сила» где-то там же. Измоденов видит силу как производное от последовательности.

…

10 ноября 1990.

…

Клён аккуратно, до последнего листа, сложил на землю лимонную одежду. Её припорошило снегом.

– Выносите тяжелораненого, Жанна Александровна.

– Я и не знаю, чем тебе помочь, Ленка. Ну, ты же сама знаешь, что…

Я знаю, знаю сама. Слова? Что они заврачуют: честолюбие, совесть? Есть лучше слов лекарства. Деревья, например. Кривая улочка на Вознесенскую гору, брусчатка площади, печальная улыбка собора в лесах, синее видение города, оттенённое каймой заката. Есть призраки Свердловска: шпиль на площади 1905 года, сквозной купол цирка, башня. Тихие улочки, захлебнувшиеся в шуршащем прибое опавшей листвы. Я знаю, знаю сама.

…

– Надо выяснить, откуда берутся эти цветы в клубе.

– Да, их покупает Сергей Ефграфович на радость себе и другим.

…

Год повышенной солнечной активности. Солнце через прорубь окна пробралось ко мне в каморку. И в сухом тепле с золотистыми пылинками закачалась постель, на которой спала нежная девочка Танюшка. Она ещё не решила, уйти ли ей от Измоденова к Сергею Ефграфовичу, который давно и преданно за ней ухаживает. Не ребёнок – солнечное эхо. Только не золотой пылью и цветами обернулась для меня её исповедь.

13 ноября 1990. Разбор геометрической фигуры не алгебраическим методом (я, он, она, оно).

Я.

От такой тишины можно оглохнуть. Она стала осязаемой: материализовалась в белые бильярдные шары, которые, точно в лузу, всё падают и падают в мои уши. А внутри разбухают, норовя задавить. Хотя, это не тишина – одиночество. И не шары – спасительные пилюли. Так надо.

Пытаюсь уснуть в куче одеял: два общажных, одно – семейная реликвия (меня четырёхмесячную в него кутали). Но, как всегда при бессоннице, их ласковость превращается в душный, колючий плен. Пахнет пылью, вернее, старым диваном, точнее – совсем ничем. Чувствую себя насекомым, уложенным в глухую коробку с ватой. Неожиданно приходит тоска по острым запахам, и не просто острым – экзотическим.

Так летний снег в горах пахнет, солнце, въевшееся в кожу, сухие гвоздики пряностей, перемешанные со стеклом бус. А ещё море. Но не ласковость и мягкость зелёной воды, а кромка пляжа, истерзанная прибоем. Впрочем, с недавнего времени не осталась и прибоя. Уткнувшись носом в семейную реликвию, изображавшую подушку, я вижу себя на сером песке. Сыро. Низкий горизонт, простуженные чайки и острый, почти больничный, запах йода.

ОНА.

Она смотрела сквозь копну мокрых волос на меня. И я, видимо, переняв угол зрения Измоденова и Сергея Ефграфовича, впервые поняла, что голубые глаза могут быть красивыми. Гореть тёмными звёздочками, манить тёплым светом, притягивать. А изгиб шеи, а покатость и нежность плеч. Вот кто не знает о душе, мучающейся в клетке тела. Напротив, изгиб руки – душа, округлость локтя – душа, припухлость полудетской щеки… «Мудрость тела». Она будет пользоваться этим, дарить солнечным теплом, но до конца жизни не узнает имени своего дара, так как не подвержена искушению самокопания и проклятому поиску причин. Не ребёнок – солнечное эхо. Воплощение жены, уютный солнечный зайчик.

ОН.

«Проклятые горы. Они когда-нибудь схавают меня. Как хорошо, что ты не знаешь гор, и дай бог тебе их никогда не узнать», – а, это уже Сергей Ефграфович. Человек-легенда.

Мы пили с Ложкиным. И разговор тот остался в памяти тёплыми обрывками. Его сосредоточенный, подробный рассказ о злополучном восхождении на Марию, где в отделении Сергея Ефграфовича погибла связка.

– Понимаешь, Ольга, по-моему, шла к этому. Ей было 44 года, мастер спорта…

– А второй, Саша, кажется?

– Саша? Нет, что ты, ему всего 20 исполнилось.

– А как их нашли?

– Верёвка, Ольгина пуховка, каска, ну и там…

Потом уже в такси, держа меня за руку, он нёс какую-то ахинею:

– Это я, я виноват.

– Причём здесь ты? Тебя ведь не было с ними? Вы ведь шли совсем другим маршрутом.

– Понимаешь, Мария, это такая гора, это моя мечта, я не мог, не мог получить её просто так, вот с ними и случилось.

Но такому раскладу энергетических обменов вселенной я не верю, делая скидку на больную фантазию поэта и выпитую водку, зато верю другому:

– Сергей Ефграфович, в конце концов, оттуда не вернётся когда-нибудь.

И меня удивляет, что Ложкин спокойно, как с давно решённым, соглашается:

– Однозначно. Дай-то бог, чтобы попозже.

И я вспоминаю услышанное где-то: «Настоящих альпинистов горы редко отпускают живыми».

ОНО.

Каль-куш. «Дежурная» 2-Б. Ею обычно закрывают второй разряд, мы же – открываемся. Мы – это отделение третьеразрядников, под руководством Рустама. Рустам – стажёр, КМС. Идёт медленно, с непокрытой головой, и снежинки-пушинки путаются в его жёстких волосах.

Мне нравится его безграничное спокойствие, добрая улыбка, а ему – моя молодость и хрупкость. К тому же, я – единственная женщина в отделении. Потом я узнаю, что Рустам из тех, кто не смог не вернуться.

– Я не ходил в горы два года. Видела таблички на тропе? Это наши ребята. Мы шли вместе. Я чудом спасся, выскочил, их снесло лавиной на моих глазах. Потом погиб напарник по связке. У меня появился непреодолимый страх.

– Но вы всё-таки вернулись?

– Я не смог без этого…

Без чего – выспрашивать бесполезно. Рустам из тех людей, которые не имеют склонности раскладывать свои желания и рыться в ощущениях.

25 ноября 1990. «Так, как мы есть: как зелёные деревья и золото на голубом».

…

– Ну, Вадик, себя-то всякий любит.

– Да, я люблю себя, люблю тебя, люблю Шмунк, люблю Михайличенко. Как в том кино: если ты думаешь, что любишь одного, ты обманываешь себя…

– И других, – добавляю я, грустно усмехаясь.

Квартира Бельковых наполнена до краёв уютными запахами давно устоявшегося быта. Нам стелют постель на кухне: где каждая банка, вилка, чашка вот уже лет десять имеет своё постоянное место. А Ложкин рвёт расстояния телефонными звонками, и Краснодар голосом неизвестной мне Ирэн устало информирует, что «прилечу завтра, встречайте», а под Москвой, в особняке посреди фруктового сада, несравненная Оленька прыгает в спальнике к телефону.

Мы спим на кухне, и длинные ноги Ложкина вот-вот снесут плиту. Кошка Майка зло фырчит под столом. Ревнует. Я целую шею Вадика, скользкую от пота, и в который раз пытаюсь понять: почему тогда ушла от Влада, а вот этот бардак, вечный сквозняк, запах спирта, сигарет и «Консула» грею ладонями и даже, уже, люблю по-своему, немножко.

Почему-то вспомнилась надпись на блокноте, который Оленька подарила Ложкину перед тем, как «уехать в замуж»:

Если бы я мог любить,

Не требуя любви от тебя,

Если бы я не боялся и пел о своём,

Если бы я умел видеть,

Я увидел бы нас так, как мы есть,

Как зелёные деревья и золото на голубом.

А ниже его почерком: «Кого теперь любить? Кого теперь любить?»

…

Утром я выглядываю в окно. И вижу всё с высоты, отстранённо: коробки блочных домов с немыми окнами воскресного, раннего утра и себя – маленького человека, робко, будто в замочную скважину, глядящего на улицу. Голову кружат то ли похмелье, то ли чувство инопланетянина: «Я не знаю, совсем не знаю этого грубого мира, их коробок. Там, у нас, всё другое: нежное и гармоничное».

Замок щёлкнул. Ложкин так и остался спать на кухне, между столом и посудным шкафом. Он не видел утра, а трамвай, пустой тоже по-воскресному, долго возил меня по синим и розовым, звенящим от мороза улицам. Трубам, домам, домишкам, памятникам архитектуры, заборам, башням и соборам было тесно. Они налезали один на другой, топорщились и жались, как семейство опят на старом пне.

Жизнь… Наша, общажная, такая же. Там нет места зияющей пустоте. Вчера стало известно, что на сборах в Туюк – Су в лавине погибла Аська и ещё один новичок, имени которого я даже не помню. А кровать её в комнате уже не пустует вечным памятником, и даже полочки шкафа заняты. Тесно… спешно… Некогда… Чувства толкаются, лезут пучком опят: шляпка к шляпке. Из Туюк-Су Сергей Ефграфович привёз два гроба и цветы для нежно любимой своей девочки Танюшки.

…

Месяц висит над городом, превращая его в лубочную картинку. И Ложкин держит в ладонях искрящийся снег. Он показывает его Ирэн, которая всё-таки прилетела. У неё изящная фигурка и южное лицо, так похожее на лицо Влада. У них, в Краснодаре, тепло и совсем нет снега. У нас есть снег. Рычкова гордится: «А ведь ещё осень».

Ирэн – замужняя женщина, мать троих детей.

– Вадик, зачем она к нам? – спрашиваю я.

– Наверное, ностальгия по совершенно другому образу жизни.

Другому? Тесноте и бардаку пучка опят? Или «так, как мы есть»? «Как зелёные деревья и золото на голубом»?

Послесловие

Сергей Ефграфович женился на Татьяне, они родили двух сыновей, потом развелись. Сейчас Сергей Ефграфович где-то в Башкирии занимается туристическим бизнесом. У Ложкина маленькая туристическая фирма и маленькая музыкальная школа.

Флоридка вышла замуж и живёт в Ванкувере. Измоденов в Челябинске, работает геологом и растит дочь.

Граф лишился ног и осел при храме где-то на Алтае. Любка занимается недвижимостью и по-прежнему ездит в горы.

Культурология

Саша Кругосветов

Саша Кругосветов, член Интернационального Союза писателей (ИСП), куратор Петербургского отделения ИСП, член Международной ассоциации APIA (Лондон). Награды: медали им. А.С. Грибоедова, им. Адама Мицкевича, Императорская медаль «Юбилей Всенародного подвига» 1613-2013». Гран-при Крымского фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг» (2013). Лонг-листер премии «Золотой Дельвиг» (2014) Литературной газеты. Победитель Всероссийского конкурса «Бумажный ранет» (2014). Премия «Фаворит НИФа» Крымского фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг» (2014). Премия «Алиса» фестиваля фантастики «РосКон» (2014). Премия «Серебряный РосКон» (2015). Лауреат литературной Московской премии 2014 года в номинации «Публицистика имени Владимира Гиляровского». Премия «Изумрудный город» и премия «Созвездие Малой Медведицы», II место Крымского фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг» (2015). Лауреат премии «Специальный приз оргкомитета РосКон» (2016). Гран-при-лауреат в номинации «Проза» и I место в номинации «Публицистика» международного фестиваля «Ялос» (2016).

Культурная столица малых городов

25 сентября в Борисоглебском драматическом театре им. Н.Г. Чернышевского состоялось торжественное открытие 80-го театрального сезона.

Борисоглебский драматический

Борисоглебский муниципальный драматический Театр имени Н. Г. Чернышевского – гордость борисоглебцев. Он располагается в одном из самых красивых зданий города, спроектированном в 1909 году архитектором И. Ивановым «в духе неоклассицизма с элементами модерна», признан объектом историко-культурного наследия регионального значения и до сих пор считается самым значительным зданием в Борисоглебске.

Возведённый как Народный дом на средства купца и мецената Ефима Дмитриевича Мягкова он был передан в дар городу в 1915 году и с тех пор является культурным центром, украшением города и гордостью борисоглебцев. Сегодня остаётся только мечтать о возрождении подобных традиций благотворительности, примерами которых была в прошлом так богата история этого города.

В мае в 1918 году русским театроведом князем С.М. Волконским в Народном доме была открыта первая в России выставка, посвященная декабристам. Там были представлены картины, книги и личные вещи, принадлежавшие когда-то деду Сергея Михайловича, известному декабристу Сергею Григорьевичу Волконскому.

В годы революции и гражданской войны в театре ставились любительские спектакли, со сцены выступали с политическими речами как видные большевики, так и белогвардейские генералы…

В 1928 г. Народному дому было присвоено имя Н.Г. Чернышевского, 100-летие которого в тот год широко отмечалось по всей стране. В 1937 году Народный дом стал официально именоваться как «Борисоглебский колхозно-совхозный театр».

Театр долго не имел своей труппы, а лишь время от времени предоставлял свою сцену для гастролей иногородних театров. Стационарный театр с постоянной труппой начал работать в 1937 году, когда из Москвы и Сосновки приехали творческие работники: художественный руководитель и главный режиссер П.Н. Трапезников, режиссер М.В. Ковалевский, инспектор сцены Р.Ф. Ромуальдов, главный художник П.М. Киберев и 25 штатных актеров.

7 ноября 1937 года театр открыл свой первый театральный сезон. С тех пор, в течение 79 театральных сезонов на борисоглебской сцене оживает классика и переосмысливается современность.

8 январе 1943 года театр получил свое нынешнее наименование «Борисоглебский драматический театр имени Н.Г. Чернышевского». Борисоглебск искал новые актерские и режиссерские имена и таланты среди своих земляков, а также, широко привлекая деятелей театра из других областей и регионов.

Из запоминающихся культурных событий пятидесятых годов можно отметить приезд в Борисоглебск Андрея Абрикосова – народного артиста СССР, актёра театра им. Вахтангова. В феврале 1957 года он был приглашён в Борисоглебский театр на роль инженера Платонова в пьесе Алёшина «Одна». Сыграв несколько спектаклей, он одновременно проводил с актерами занятия по сценической речи, гриму и сценическому движению. Это были своеобразные курсы повышения квалификации, которые надолго запомнились борисоглебским артистам.

За годы своей истории Борисоглебский драматический театр не раз переживал периоды подъема и спада. Дважды театр стоял на грани закрытия, но всегда находились преданные служители, сохраняющие традиции театра и передававшие эстафету времени, они чудом отстаивали право Борисоглебска оставаться не просто провинцией, но культурным центром.

Начиная с 1974 года, директором театра стал Владимир Ильич Мальшин.

В 1998 году на должность главного режиссёра был приглашен Адгур Михайлович Кове. Это назначение послужило началом нового этапа в истории Борисоглебского театра, продлившегося до ухода Кове весной 2005 года. Новый главный режиссёр смог изменить творческий почерк театрального коллектива, значительно улучшилось качество спектаклей, которые ставились на театральной сцене. Ощутимые перемены в лучшую сторону произошли и в театральном репертуаре. В 2010 году директор театра В.И. Мальшин получил звание «Почетный житель города Борисоглебска».

Сегодня по-прежнему на сцене театра трудится немало уникальных творческих индивидуальностей, актеров, режиссеров, художников, гримеров, балетмейстеров. При театре действует двухгодичная театральная студия, учащиеся которой сначала пробуют свои силы на борисоглебской сцене, а затем продолжают свою учебу в театральных ВУЗах других городов. Многие из них возвращаются потом в родные пенаты, чтобы и дальше служить борисоглебскому театру. Наряду со студией в Борисоглебском драматическом театре второй год существует экспериментальная творческая площадка, результатом работы которой стал пластический спектакль «Я здесь!», получивший самые высокие оценки критиков и зрителей.

За театральный сезон драмтеатр им. Н.Г. Чернышевского выпускает около 12 премьер. Спектакли идут в Большом и Камерном залах. При формировании сезонного репертуара учитываются зрительские предпочтения различных возрастов и категорий населения города. Помимо классических постановок здесь ежегодно ставят современных авторов, а также комедийные и музыкальные спектакли. Для самых юных зрителей осенью и весной в театре проводят проект «Театр – детям и юношеству», во время которого ежедневно играются спектакли, рассчитанные на детей как младшего, так и старшего школьного возраста. Во время этой акции театр успевают посетить ребята изо всех школ города и района. А на Новый Год в хоровод вокруг елки юных борисоглебцев и их родителей приглашает сам Дед Мороз. И, конечно же, среди прочих сюрпризов, есть самым главный его подарок детям – увлекательная новогодняя сказка!

Борисоглебская сцена всегда открыта и гостеприимна для спектаклей столичных театров: на рекламных щитах перед зданием часто можно прочесть громкие имена «звезд» театра, кино и эстрады. Приезжие артисты всегда с благодарностью вспоминают аншлаги, которыми встречали своих кумиров борисоглебские поклонники.

Долгая и плодотворная деятельность театра способствовала приобретению им авторитета в профессиональной среде и привела к получению коллективом театра ряда престижных наград и призов. На счету театра участие во многих театральных фестивалях Воронежа, Смоленска и Мелихова, Самары и Москвы, награды и победы во многих номинациях. В фестивалях участвовали такие спектакли, как «Панночка», «Очень простая история» режиссера А. Кове, «До свидания, овраг» режиссера М. Потапова, «Я здесь!» режиссера И. Сухановой.

В репертуар театра в разные годы входили такие спектакли, как: А. Островский «Поздняя любовь», Ф. Дюрренматт «Визит старой дамы», Н. Садур «Панночка», Т. Уильямс «Кошка на раскаленной крыше», Ф.Г. Лорка «Дом Бернарды Альбы», А. Чехов «Медведь», Ф. Аррабаль «Пикник», В. Ольшанский «Зимы не будет».

Театр внес немалый вклад поддержке репутации Борисоглебска, как одной из культурных столиц малых городов России.

Жюри I Всероссийского конкурса «Культурная столица малых городов России – 2015», в лице оргкомитета конкурса приняло решение о том, что город Борисоглебск (Воронежская область) объявлен лауреатом среди городов с населением от 50 до 150 тыс. жителей.

Восьмидесятый сезон

В фойе театра гостей ждал сюрприз. Над всем витал дух кино. На экранах были представлены фрагменты из спектаклей театра, преподаватель Борисоглебского музыкального училища, концертмейстер картинной галереи им. Шолохова Жуков В.Н. исполнял на рояле известные мелодии 70-х годов. Кино, не случайно кино: 2016 год объявлен годом кино в России. А так как два эти вида искусства – театр и кино – очень тесно связаны, то и выбор стиля демонстрации кажется вполне оправданным. Потом учащиеся театральной студии и участники экспериментально-творческой площадки «Я здесь!» показали нам импровизированные съемки фильма, поучаствовать в которых мог каждый желающий.

А потом все прошли в зал. Сезон открылся премьерой спектакля по произведениям В.М. Шукшина «Точки зрения» в постановке приглашенного режиссера Севастьянова Германа Васильевича и художника-постановщика, заслуженного художника Российской Федерации Мелещенкова Валерия Михайловича. С первых же мгновений под звуки песни Юрия Кукина «А я еду, а я еду за туманом…» волшебник-режиссер перенес нас всех в советскую эпоху с ее колоритом, стройотрядами и непередаваемым шукшинским юмором.

В антракте зрители смогли посмотреть видеоряд, состоящий из отрывков фильмов, в которых снялись актеры театра Н. Точилин, В. Медведев, М. Кудрявцев, а также работавшие раньше в театре О. Брауэр, А. Вединяпина, Д. Шевелько и А. Шлянин. Те, кто раньше участвовал в импровизированных киносъемках, получили в подарок фотографии.

По окончании спектакля прошла ежегодная церемония вручения театральной премии им. В.И. Мальшина «Сердце актера». На церемонии присутствовали представители администрации Борисоглебска, руководители учреждений культуры, представители Общественного совета по культуре при администрации.

Почетными гостями театра были: художественный руководитель Балашовского драматического театра, заслуженный артист РФ Попов Владимир Николаевич, заведующая литературно-драматургической части Балашовского театра Самсонова Анна Юрьевна, ведущий артист Балашовского театра, дипломант международных и всероссийских театральных конкурсов и фестивалей Денис Майданюк, журналисты, члены секции театральных критиков при Воронежском отделении Союза театральных деятелей Павел Лепендин и Виктор Шаманин, руководитель исполнительного комитета местного отделения партии «Единая Россия» Шамина Надежда Юрьевна, российский писатель, публицист, член Интернационального Союза писателей Саша Кругосветов. Поздравить театр пришли и его друзья: Калужский Владислав Константинович, в прошлом художник-постановщик Борисоглебского драматического театра, преподаватель Борисоглебского музыкального училища, концертмейстер картинной галереи им. Шолохова Жуков Владимир Николаевич, представитель сети строительных магазинов «Артель» Сазонова Мария Анатольевна.

Были вручены премии в десяти номинациях:

«Лучший дебют театрального сезона» – актер Анатолий Долбилов;

«За творческий вклад в развитие театрального искусства» – главный режиссер театра, заслуженная артистка Воронежской области Анна Бондаренко;

«Лучшая сценография» – актер и художник Игорь Суханов, сценография к спектаклю «Семейка клоунов»;

«Лучшее музыкальное оформление спектаклей театрального сезона» – звукорежиссер Н.Гудков, композитор А.Марабян;

«Приз зрительских симпатий» – актер М.Кудрявцев;

«Лучшая женская роль второго плана» – актриса В.Леонтьева;

«Лучшая мужская роль второго плана» – актер В.Медведев за роли в спектаклях «Старая зайчиха», «Конек-Горбунок», «Пойти и не вернуться»;

«Лучшая главная женская роль» – актриса Т.Гущина за роль в моноспектакле «Нунча»;

«Лучшая главная мужская роль» – актер театра и кино Н.Точилин за роль в спектакле «Сватовство гусара»;

«Лучшая режиссерская работа» – пластический спектакль «Я здесь!» режиссера И.Сухановой.

В конце вечера нам показали трогательный и очень красивый фильм С. Гладыша о Борисоглебском драматическом театре. Фильм заканчивается словами «Я люблю свой город. Я люблю свой театр». Обязательно посмотрите его. https://youtu.be/KWdUHyRoIX8.

Все только начинается

Я беседую с директором театра Светланой Юрьевной Второвой. Она рассказывает, как непросто сегодня содержать театр, создавать благоприятную атмосферу для творчества и экспериментов, продумывать репертуарную политику с учетом запросов и потребностей зрительской аудитории. Радует то, что сейчас в театре полностью сформированная труппа, состоящая из актеров разных возрастных категорий. Два года назад к постоянному коллективу примкнули ребята из Северодонецкого драматического театра во главе с режиссером Ириной Сухановой. Это позволяет ставить даже самые многонаселенные пьесы и радовать зрителей яркими выступлениями.

Потом актеры и режиссеры пригласили меня на свой импровизированный фуршет. Времени до отъезда у меня оставалось совсем мало, полчаса с небольшим, но мне все равно удалось обсудить с труппой какие-то проблемы их любимого театра. Меня встретили очень тепло, как старого знакомого, который всегда жил в Борисоглебске и только недавно уехал, а теперь вот вернулся. Поговорили. Трудно им живется, заработки совсем небольшие, театр в маленьком городе не окупает себя… Но все выглядели совершенно счастливыми. Они любят свой театр, любят дело, которым занимаются.

Я подумал о том, что в их жизни меньше суеты и вечной погони за ускользающей Жар-Птицей, которые отнимают так много сил у нас, жителей столиц. У них все только начинается. Впереди огромная жизнь, жизнь в культурной столице малых городов, которые спасут Россию. Мелькнула мысль, может, и мне круто все поменять, переехать из Петербурга, культурной столицы России, в Борисоглебск, культурную столицу малых городов? Севастьянов Герман Васильевич предложил мне: «Напишите пьесу по вашим книгам – хоть детскую, хоть взрослую. Только, чур, напишите, что ставить ее вы разрешаете только мне». Что мне важнее в жизни: размах и масштаб или тепло и искренность? Думаете, у меня мало трудностей? Может, провинция и меня излечит от моих проблем? Не знаю, не знаю, но пьесу для них я обязательно напишу.

Россию спасет провинция (большой фестиваль в небольшом городе)

6-7 августа 2015 г. в дни поминовения первых русских святых Бориса и Глеба в городе Борисоглебске Воронежской области прошел V Всероссийский фестиваль русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба».

В работе фестиваля приняли участие Воронежская областная организация Союза писателей России, Интернациональный Союз писателей и более ста гостей и участников из Воронежской области, Москвы, Санкт-Петербурга, Липецка, Вологды, Саратова, Тамбова, Ярославля, Орска, Башкортостана, Украины и, даже – из Англии. Делегацию ИСП возглавлял куратор ИСП, известный писатель, драматург и продюсер Александр Николаевич Гриценко.

Прилагаю выступление А. Гриценко и видеоотчет о фестивале.

https://youtu.be/MzFSkviy6K4

На фестивале было развернуто 11 творческих площадок, программа которых была расписана по минутам – с утра и до позднего вечера в течение двух фестивальных дней.

Информационный портал «Блокнот Борисоглебска» отметил самые яркие моменты фестиваля и самые интересные отзывы его гостей и участников:

Галина Аксенова (профессор, доцент кафедры Московского государственного педагогического университета):

– В Борисоглебск приезжаю уже в пятый раз. Город очаровательный, я в него влюбилась. И на фестивале здесь всегда ощущается особенная теплота, радость общения. Пусть на нем не присутствуют тысячи людей – да и не нужно. Зато сюда приезжают те, кому действительно хочется поговорить о языке и русской культуре.

Тимофей Спивак (советский и российский актёр театра и кино, режиссёр, художественный руководитель Театра-студии «Актёры кино и театра»):

– Именно в глубинке, в маленьких городах – настоящая народная культура. Я приезжаю домой в Москву и рассказываю дочери – она у меня ведущая актриса театра «Сатирикон» – о том, какие здесь проходят фестивали, какие приезжают люди! Это просто потрясающе…

Виктор Пеленягрэ (поэт, автор популярных отечественных шлягеров, член Интернационального Союза писателей):

– Я в начале лета был в Воронеже. Они, почему-то, скрыли от меня замечательный город под названием Борисоглебск! Мне давно рассказывали о вашем Фестивале и давно звали в Борисоглебск. И вот, благодаря Интернациональному Союзу писателей, я, наконец, к вам приехал! Я сюда приехал и понял, что это – маленький Санкт-Петербург. Здесь все, что я люблю: идеально прямые улицы, замечательные люди и красивые девушки! Что можно пожелать еще для счастья?! Кстати, в рамках фестиваля я проведу здесь свой творческий вечер. Буду читать борисоглебцам стихи, петь песни и показывать карточные фокусы!

Юрий Назаров (народный артист РФ, заслуженный артист РСФСР) и Людмила Мальцева (заслуженная артистка России):

– Это так показательно, что в провинции, «на земле» проходят такие фестивали, посвященные русскому языку. Не зря ведь говорят, что «язык – душа народа»!

Провинция всегда была кормилицей. Она не охмуряет – она трудится и кормит. А если кто-то об этом забывает, то им, как моя бабушка говорила: «Намекни им поленом по голове!». А в Борисоглебске я уже бывал. В начале 90-х ваш земляк Тимофей Спивак снимал здесь фильм «Три дня вне закона».

А вот отзыв Жанны Джармин, писательницы из Англии:

– Начался фестиваль с Божественной литургии и Крестного хода. Потом после молебна состоялось торжественное открытие фестиваля в драматическом театре им. Н. Г. Чернышевского на Театральной площади. В течение двух дней предлагался большой выбор мероприятий, проходящих одновременно на различных творческих площадках: семинары и мастер-классы, встречи с писателями, музыкантами, артистами, творческими коллективами.

Я выступила в Городском сквере на площадке «Свободный микрофон». Прочитала свой рассказ «Я всегда была» из семейной книги «Яблочки». Поразило количество желающих поделиться своим творчеством, выступить со стихами и песнями.

Что запомнилось больше всего? В кинотеатре «Победа» был показан замечательный фильм «Излечить страх» о святителе Луке Крымском (в миру В.Ф. Войно-Ясенецкий) – хирурге, ученом, профессоре и архиепископе. За свою веру святитель подвергался жестоким репрессиям и провел в ссылке 11 лет. Где бы ни жил, он всегда помогал людям. Как хирург спасал раненых в Русско-японскую и Великую Отечественную войны, как священнослужитель – укреплял в вере свою паству. Святитель Лука был настоящим героем своего времени в аспектах церковной и светской жизни. Прожил 84 года и был посмертно канонизирован Православной церковью. Всем советую посмотреть этот фильм, прикоснуться к великому и вечному.

Одним из самых импозантных участников фестиваля был известный поэт-песенник, автор шлягеров «Как упоительны в России вечера» и «Мои финансы поют романсы» Виктор Иванович Пеленягрэ. После ухода в тень группы «Белый орел», прославившейся песнями на его слова, поэт сам начал петь. В его сценическом имидже пафос соединяется с комизмом, самоирония – с эстетизмом. На церемонии открытия фестиваля поэт «вживую» спел две своих песни, причем – в одной из них даже специально изменил строчки припева: «Как хороши в Борисоглебске вечера»…

На фестивале состоялась творческая встреча с поэтом и прозаиком Дмитрием Александровичем Дариным, автором 8 поэтических сборников, членом Союза писателей России, Союза журналистов России, доктором экономических наук. На стихи поэта написано около 200 песен, вошедших в репертуар И. Кобзона, А. Маршала, М. Евдокимова, А. Глызина, группы «Самоцветы» и других исполнителей. Дмитрий Александрович – лауреат и Председатель отборочного тура Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами…», координатор фестивального движения русского мира «Осиянная Русь». Дмитрий Дарин вызвал интерес своими провокативными стихами о том, как его лирическому герою явился дух Берии: «Он, блеснув очками строго,/Щуря мудрые зрачки,/ Вдруг сказал: «А все же много/Было пользы от ЧеКи…/Я ему: «Да Сталин в зоны/Чуть не полстраны загнал»./ «– А доносов миллионы/Тоже Сталин написал?/ Это наш народ советский/Кровь с чернилами смешал, /И погнали по «железке»/ Ваню на лесоповал…»

Был проведен круглый стол на тему «Герой нашего времени в современной российской литературе». Вот, что пишет об этом Иван Гор в «Независимой газете».

«Начало дискуссии положил представитель Воронежской писательской организации, прозаик Вячеслав Лютый. В качестве примера он привел главных героев трех своих социальных романов. Они начинают свой путь с решения бытовых проблем, но их борьба с обыденными трудностями вырастает в глобальное противостояние с несправедливостью государственной системы.

Писатель и ученый из Москвы Иван Белогорохов предложил вернуться к классическим принципам литературы и строить сюжеты на противостоянии главного героя и его антипода-злодея.

Протоирей отец Геннадий (Рязанцев) высказал опасение, что отрицательные персонажи художественных произведений могут притягивать читателя больше, чем главные герои. По его словам, образ злодея лучше в текст не вводить, а борьбу «героя нашего времени» с мировыми проблемами лучше описывать по-другому. Как образец, он привел персонажей Достоевского.

Дополнил мысль отца Геннадия финалист премии «Нонконформизм-2016» Саша Кругосветов (Лев Лапкин) из Санкт-Петербурга. Он выдвинул тезис о том, что в сердце каждого человека живут ангел и дьявол, и все поступки, мысли и желания определяются итогом их противостояния.

С его взглядами выразил солидарность собрат по цеху детской литературы, прозаик Владимир Голубев из Серпухова. Он вспомнил недавнюю трагедию в Карелии, когда погибли дети. Вот конфликт – борьба за жизнь или стремление к наживе. И что в итоге выбрали герои нашего времени? Наживу! В их сердцах дьявол одержал верх над ангелом.

Стругацкие, географы, Кей Дач и герой книг Ника Перумова император Мельина отошли на второй план, а сейчас кто? И нужен ли герой вообще современному читателю? С таким докладом выступил Андрей Тимофеев. По его мнению, в современной российской литературе много ярких мастеров прозы. И они прекрасно обходятся без персон под названиями «герой». Может быть, нужно просто создавать красивые тексты и с помощью насыщенного языка привлекать к себе читателя?

Вопрос так и остался открытым…»

Оргкомитетом фестиваля был сформирован состав жюри конкурса на соискание литературной премии: председатель жюри – литературный и театральный критик Лютый Вячеслав Дмитриевич, члены жюри – поэт Григорьев Фёдор Николаевич, председатель оргкомитета фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеба», председатель Фонда свв. Бориса и Глеба, член Союза писателей России, лауреат премии Союза писателей «Имперская культура» им. Э. Володина; литературовед, доктор филологических наук Муравьёва Наталия Михайловна; писатель, поэт, протоиерей отец Геннадий (Рязанцев-Седогин Геннадий Николаевич); детский писатель, публицист Лапкин Лев Яковлевич (творческий псевдоним – Саша Кругосветов), сопредседатель жюри; писатель, доктор физико-математических наук Белогорохов Иван Александрович (творческий псевдоним – Иван Беров); детский писатель Голубев Владимир Михайлович; писатель Окатова Александра Лениновна; член оргкомитета фестиваля Бирюкова Ольга Алексеевна.

Вот как оценивает результаты конкурса член жюри Александра Окатова:

«Несколько слов о победителях и участниках фестиваля русской словесности и культуры памяти первых русских святых князей Бориса и Глеба.

Лучшим произведением назвала бы роман «Архив» Виорэля Ломова, Гран-при фестиваля. Язык безупречный, герои живые, и в то же время – неоднозначные. Мир художественный, при этом загадочный, незнакомый, будто смотришь под новым углом зрения. Роман читается легко, затягивает, композиция мне напомнила рондо. Автор лиричен, философичен, энциклопедичен и романтичен!

Очень понравился рассказ Тамары Булевич «Отец». Гибкий, выразительный язык, правдивая манера повествования, живые герои, пронзительные чувства, настоящий самоцвет.

Настоящее удовольствие я получила от историй Яны Варшавской «Сокровища». Очень тёплая, точная по интонации проза для детей от 5 до 95 лет, очень нужная людям для душевного развития.

Я была восхищена рассказом «Лоскутки» и поэтическими произведениями под общим названием «Стихи из кладовки» Анны Харлановой (Анна Павловна Чернышева). Нежная, красивая русская проза, отсылающая к глубинным чувствам русского народа, и чудесные стихи. Великолепно!

Порадовала Галина Беломестнова повестью «За тебя никто не решит!» Обычная человеческая жизнь в повести становится драмой, в которой главная героиня ведёт себя как воин, как герой, спасая своего ещё не родившегося ребёнка, вызывая сердечное сочувствие читателя. Очень честная книга, полезная, настоящее «воспитание чувств».

Читая стихотворения из циклов «Я – Пересвет» и «Города» Анатолия Изотова, испытываешь гордость за человека и солдата. Замечательная поэзия! Высокий патриотизм, чувства и смысл, а так же ритм и рифма имеются.

Очень порадовали молодые прозаики:

Алёна Белоусенко, рассказ «Дочки-матери» – точная, живая проза, хорошие диалоги, приметы жизни простых людей; Загибалова Татьяна Алексеевна, рассказ «На сцену!» – очень зрелая и яркая для юного автора проза; Хмелянок Лариса Николаевна с пронзительными рассказами «Лида!» и «Мост».

Хочу от себя добавить, что победителем среди непрофессиональных авторов стала Алёна Белоусенко, большой успех начинающего прозаика!

В рамках фестиваля прошли несколько встреч, посвященных художнику XIX века Андрею Рябушкину, корни которого на Борисоглебской земле, литературные семинары, открытый микрофон, мастер-классы.

В детской городской библиотеке состоялась творческая встреча с детскими писателями Львом Лапкиным (литературный псевдоним – Саша Кругосветов) и Владимиром Михайловичем Голубевым. Гости подарили свои книги библиотеке и оставили памятные пожелания в книге юбилейных мероприятий.

Куратор Интернационального Союза писателей А. Н. Гриценко и председатель приемной комиссии ИСП А.В. Щербак-Жуков заслушали и приняли в ИСП новых членов. Было проведено учредительное собрание и создано отделение ИСП в городском округе Борисоглебск. Председателем отделения была избрана Марина Рудольфовна Черницына.

Фестиваль проводился при поддержке:

• Департамента культуры Воронежской области

• Редакции журнала «Подъем»

• Редакции журнала «Российский колокол»

• Борисоглебского благочиния

• Союза художников России

• Интернационального Союза писателей

Хочу отметить идеальную работу по организации фестиваля, выполненную администрацией города: заместителем главы администрации Ильиной Галиной Владимировной, начальником отдела культуры Загребиной Ольгой Васильевной, главным специалистом отдела культуры Натальей Борисовной Григорьевой и директором театра Второвой Светланой Юрьевной. Все было предусмотрено, все прошло без сучка и задоринки, гости фестиваля были окружены заботой и любовью – вам, милые дамы, мой низкий поклон.

Вот и закончился фестиваль.

Вспомним на прощание последние строчки песни в исполнении Виктора Ивановича Пеленягрэ: «Как упоительны в России вечера!»

Смотрите, слушайте и наслаждайтесь! Как упоительны в Борисоглебске вечера в исполнении автора.

https://youtu.be/PQSYZ_b6IwQ

И верно, вечера в Борисоглебске были роскошными.

Может быть, этот фестиваль стал одной из первых вех новой жизни новой России. Говорят, «Россию спасет провинция». Вопрос только: «Провинция ли Борисоглебск?» Провинция ли Алушта, Пермь, Псков, Тверь, Великие Луки и многие другие города, в которых за последнее время побывали делегации ИСП?

Лучшие произведения конкурса «Литературная галактика»

«Литературная галактика» – это интернет-проект, который создан с целью обучения, объединения, продвижения творчески одаренных людей, начиная со школьного возраста. Деятельность проекта направлена на воспитание подрастающего поколения через раскрытие и развитие таланта ребёнка.

В этом году Интернациональный Союз писателей и редакция журнала «Российский колокол» поддержали «Литературную галактику». Лучшие авторы конкурса получили возможность опубликовать свои творческие работы на страницах известного в России и за рубежом литературного журнала «Российский колокол».

Знакомьтесь с писателями, творчеству которых дал высокую оценку Александр Гриценко, член жюри «Галактического сезона литературных конкурсов – 2016»:

С творческой работой одного из авторов мы сегодня знакомим читателя.

Михаил Ханин

Михаил Ханин родился в 1940 году в Ленинграде, где получил высшее инженерное образование. Всю жизнь увлекался гуманитарными науками и литературой. Преподавал курс ораторского искусства и прикладной психологии. Исходя из своего двадцатилетнего опыта работы в этой области, написал две книги, являющиеся прекрасным пособием для учащихся, студентов и бизнесменов: «Как научиться красиво и правильно говорить» 1997 год и «Практикум по культуре речи» 2002 год. Его перу принадлежит большое количество статей и фантастическая повесть для детей «Необыкновенное приключение Люсика и Интуты». В 2008 году в Санкт-Петербурге издана его новая книга «Искушение», написанная в соавторстве с Д. Симесом. Новеллы, вошедшие в сборник, повествуют о страшной судьбе наркоманов, алкоголиков и асоциальных элементов. В 2011 году вышла из печати его новая фантастическая повесть для юношества «Невероятное приключение Леньки в стране Мифов», а в 2012 году опубликованы новые произведения М. Ханина: «А он, мятежный, просит бури, или из жизни прохиндея», «Шизофрения», «Викинг из Бердичева», «Лехайм» и «Вопль из ночлежки» Сборники его рассказов «Коммуналка» и «Безумие» можно прочитать на сайте www.sweden4rus.nu

В 2016 году он получил Гран-при в Шестом Международном литературном конкурсе «Серебряный стерх», стал лауреатом Галактического сезона литературных конкурсов и победителем блиц-конкурса «Рассказы и стихи о Великой Отечественной войне».

Сказка о том, как Вика и Томас превратились в эльфов

Вика сидела за столом на кухне, уткнувшись в книгу, и время от времени протягивала руку к чашке, наполненной изюмом. Она аккуратно брала по одной изюмине и засовывала в рот, разжевывала и, сладко причмокивая, тянулась за следующей.

– Ты что читаешь? – спросил Томас, выглядывая из-под печки.

Но Вика была так увлечена чтением, что не услышала вопроса.

Тролль сердито засопел, залез на стоявший рядом с Викой стул, взял в руки чашку, высыпал весь изюм себе в рот и поставил чашку на прежнее место. Вика протянула руку, обнаружила, что чашка пуста и с удивлением подняла голову.

Томас старательно пережевывал изюм и сердито сопел.

– Как тебе не стыдно? – набросилась на него Вика. – Ты должен был спросить разрешения, а потом, если ты вежливый и культурный тролль, взять немного. К тому же даже не поздоровался.

– Во-первых, я спросил тебя, что ты читаешь, – начал оправдываться тролль, – а это можно считать за приветствие. Во-вторых, ты мне не ответила, а это очень невежливо. Тогда я решил с тобой немного пошутить.

– Это нечестно, – заплакала Вика, – ты съел весь изюм, который мне оставила мама.

– Не плачь, – пожалел ее Томас, – ты лучше скажи, о чем ты читала?

– Я читала про эльфов, – сквозь слезы произнесла Вика, – это такие маленькие сказочные человечки со стрекозиными крыльями. Представляешь, они могут ходить и летать!

Тролль кивнул головой и что-то пробормотал. Вика с удивлением увидела, что Томас превратился в прекрасного эльфа с крылышками за спиной. Он еще не успела ничего сказать, как почувствовала, что уменьшается, а за спиной зашуршали крылья.

– Мы сейчас улетим с тобой в страну сказок, – произнес Томас тонким голосом, – будь внимательной и осторожной. Там нас могут поджидать большие опасности.

– Я согласна! – радостно воскликнула Вика, поднимаясь к потолку, – полетели.

Словно по волшебству раздвинулась стена, и они оказались на солнечной поляне.

А там, перелетая с цветка на цветок, резвились лесные эльфы. Они были похожи на маленьких, размером с комара, людей с прозрачными стрекозиными крыльями за спиной. Как дети, они играли в пятнашки, весело носились друг за другом и прятались за листьями растений.

– Как здорово! – восхитилась Вика, – смотри, какой красивый большой цветок, я хочу его понюхать.

Она подлетела к растению, села на край лепестка, поскользнулась и с криком упала во внутрь цветка со страшным названием Львиный зев. Это был очень красивый цветок красного цвета с черными крапинками, похожий на мордочку льва. Когда он хотел есть, его рот раскрывался, а яркие желтые тычинки привлекали к себе дурманящим запахом насекомых и неосторожных эльфов. Но как только кто-нибудь из них касался тычинки, рот тотчас закрывался, и никому еще не удалось от него спастись.

Эльфы бросились к цветку и закружились вокруг него как пчелы, но никто не осмеливался подлететь к нему слишком близко. Все помнили, что уже не один неосторожный эльф стал жертвой опасного цветка.

Томас в ужасе всплеснул руками и приказал эльфам:

– Опускайтесь скорее на землю, возьмите две толстые соломины и скорее возвращайтесь назад.

Через несколько секунд эльфы с соломинами в руках вновь кружились у цветка.

– Что нам с ними делать? – спросил Калле.

– Обмотайте соломины вокруг горла Львиного зева, – ответил Томас и изо всех сил тяните в разные стороны.

Эльфы обмотали травинки вокруг толстого стебля, и их прозрачные крылышки замелькали в воздухе.

– Тяните, тяните в разные стороны, – подбадривал их тролль, – вон он уже задыхается. Тяните сильнее, он сейчас откроет рот и выпустит Вику.

Действительно, Львиный зев захрипел и начал медленно открывать свою страшную пасть. Как только щель стала достаточной, Томас отважно бросился во внутрь цветка и схватил Вику.

– Быстрее, – закричал он, – мы должны немедленно выскочить отсюда, я же предупреждал тебя, что надо быть осторожной.

Вика радостно улыбнулась ему и расправила свои крылышки.

– Какой ты смелый, – сказала она, – ты самый лучший друг на свете.

Взявшись за руки, они уже собрались взлететь, как вдруг стало темно.

– Что случилось? – воскликнула Вика, – мне кажется, Львиный зев снова захлопнул пасть.

К сожалению, она не ошиблась. Эльфы так старались, так сильно тянули травинки в разные стороны, что те в конце концов разорвались, а спасатели с обрывками соломинок разлетелись в разные стороны.

– Все мы погибли, – заплакала Вика, – я слышала, что еще никому не удавалось вырваться из ненасытной пасти насекомоедов.

– Но я с тобой, – возразил Томас, – а я никогда не сдаюсь без боя.

Вдруг раздалось слабое шипение, и они почувствовали, что их туфельки с прекрасными бриллиантовыми застежками, намокли.

– Что это? – снова закричала Вика, – похоже Львиный зев решил нас утопить в своем соке.

– Не утопить, а растворить, – хрипло рассмеялся цветок, – не бойтесь. Это совсем не больно. Сок сейчас погрузит вас в сон, и вы совсем ничего не почувствуете.

– Я уже засыпаю, – зевнула во весь рот Вика, – у меня даже нет сил стоять.

– Не спи, – сердито закричал Томас, – у тебя есть кинжал, а у меня шпага. Мы будем сражаться до последнего вздоха.

– Что вы можете сделать? – захохотал Львиный зев, – ваши друзья разлетелись в разные стороны, и никто вам уже не поможет.

– Ах, так, – рассердился тролль и изо всех сил воткнул шпагу в дно цветка. Он почувствовал, как Львиный зев вздрогнул.

– Вика, режь его! – закричал Томас, – если мы пробьем дырку, сок вытечет, и мы спасены.

– Какой ты умный, Томас, – борясь с зевотой, пробормотала девочка, – давай его рубить и резать, пока мы живы.

Эльфы отчаянно работали кинжалом и шпагой. Вдруг Томас почувствовал, что сок начал убывать.

– Еще немного, – зевая, сказал он, – и мы вырвемся отсюда, нам надо вырубить кусок побольше, я отогну его, и мы на воле.

Он наклонился, сунул руку в образовавшееся отверстие, схватился за край, потянул, и хрупкий лепесток обломился. Томас машинально сунул этот кусочек в карман, а затем начал выламывать кусок за куском. Вика, как могла, помогала ему кинжалом.

Неожиданно нижняя часть лепестка оторвалась, и они кубарем полетели вниз. Пока они были внутри цветка наступила ночь, а ночью, как известно, эльфы летать не могут. Но они не разбились, а упали на огромный муравьиный дворец.

– Кто вы такие? – закричали часовые, – как вы посмели появиться здесь после полуночи?

– Мы эльфы, – испугано пролепетала Вика, – мы никому не причиняем вреда, а с восходом солнца улетим к себе домой.

– Надо отвести их к королеве, – решил муравьиный офицер. Вику и Томаса сразу же окружила стража, и они направились в покои королевы.

– Ваше Величество! – доложил офицер, – к нам во дворец попали два эльфа. Что прикажите с ними делать?

– Офицер! – сердито закричала королева, – разве это государственное дело, чтобы будить меня среди ночи? Закройте их в каком-нибудь зале до утра и больше меня по пустякам не беспокойте.

– Слушаюсь, – командирским тоном произнес офицер. Он отправил стражу к выходу, а сам повел пленников в зал.

– Протяните руки, – приказал офицер, когда они вошли в просторное помещение, – я должен связать вас, чтобы вы никуда не убежали.

– Как вы предусмотрительны, – хитро прищурившись, похвалил его Томас, – это очень разумно. Я тоже всегда буду поступать так. Спасибо за науку, но прежде, чем вы нас свяжите, позвольте сделать вам небольшой подарок.

Улоф сунул руку в карман, вынул кусок лепестка, пропитанного снотворным соком, и вежливо протянул его офицеру. Тролль знал, что все муравьи – сладкоежки, и не ошибся. Офицер буквально вырвал у него из рук угощение и с жадностью проглотил его. Затем сладко зевнул, повалился на хвоинки, из которых был построен дворец, и громко захрапел.

– Бежим, – радостно закричала Вика, – бежим, пока он не проснулся.

– Подожди, – ответил Томас, – давай, сначала посмотрим, что у них в соседнем зале.

Он открыл дверь в соседний зал и ахнул. На полу лежали эльфы. Руки и ноги у них были связаны.

– А вы-то, как сюда попали? – удивился Томас.

– Мы ждали вас, – грустно ответил Калле, – но не заметили, как зашло солнышко. Мы опустились на землю, и муравьи взяли нас в плен.

– Вика, – приказал Томас, – разрезай кинжалом веревки и освобождай наших друзей.

Всю ночь без устали трудились эльфы, помогая друг другу, а с первыми лучами солнца проснулся офицер и поднял тревогу. Сотни муравьев бросились в зал, стараясь пролезть туда первыми, чтобы получить награду, и очень мешали друг другу. Эльфы сбились в кучу и, понурив головы, смотрели на приближающуюся стражу.

– Все пропало, – в отчаянии закричала Вика, – мы все погибнем.

– Не падайте духом, – взбодрил всех тролль, – вы, наверное, забыли, что умеете летать. Давайте все одновременно взлетим и пробьем дырку в потолке.

– Ура! – закричали эльфы, их крылья затрепетали, они поднялись к потолку и начали выдергивать из него хвоинки. Вскоре в потолке появилось отверстие, сквозь которое проглядывало голубое небо.

Эльфы начали работать еще энергичнее. Хвоинки дождем посыпались на пол, а муравьи забегали по крыше, стараясь заделать отверстие, но отважный Калле отгонял их шпагой. Вскоре отверстие стало достаточным, чтобы все эльфы по команде Томаса вылетели наружу, оставив далеко под собой рассерженных муравьев, спешивших заделать отверстие в крыше.

Солнышко радостно улыбнулось эльфам, и они, забыв о недавнем приключении, весело замахали крыльями и закружились над поляной.

– Нам пора возвращаться, – напомнил Томас, – твое непослушание могло стоить нам жизни…

– Я ничего такого не сделала, – начала оправдываться Вика.

Но тролль уже пробормотал заклинание, и они оказались у себя на кухне. Услышав, что открывается дверь, Вика подошла к столу и открыла книгу, а тролль нырнул под печку.

– Вика, – всплеснула руками мама, – как ты умудрилась скушать столько изюма? У тебя же может возникнуть аллергия.

– Он такой вкусный, – вздохнула девочка, что я даже не заметила, как быстро он исчез.

– Откуда взялись на полу хвоинки? – с удивлением спросил папа, – я перед уходом везде прошелся с пылесосом.

– Это муравьиная королева сделала нам с Томасом такой подарок, – пояснила Вика.

– Ну, что делать с этой выдумщицей? – всплеснула руками мама, – ничего не понимаю. Здесь рядом ни одной сосны не растет.

Публицистика

Виктория Балашова

Виктория Балашова родилась в Москве. Как и ее родители окончила Московский лингвистический университет имени Мориса Тореза по специальности «английский язык». С 2006 по 2009 год училась в аспирантуре на факультете психологии ГУ Высшая школа экономики. По теме диссертации «Эмоциональный интеллект» написала ряд статей, опубликованных в различных научных журналах. В 2011 году закончила литературные курсы романистов при Московском отделении Союза писателей, в 2013 году получила диплом Немецкого международного института изучения сознания и психотерапии.

Является членом Московского отделения Союза писателей России с 2010 года, членом Интернационального Союза писателей, членом Российского общества психологов, литературно-философской группы «Бастион».

Виктория Балашова публикуется с 2009 года, когда в свет вышел ее первый роман «Женька или Одноклассники Off-line». В 2010 году осенью роман был отмечен на литературном фестивале в Вене.

С тех пор увидели свет пять исторических романов (в серии «Всемирная история» и в серии «Исторические приключения» издательства «Вече»).

Является победителем и призером литературных конкурсов (журнала «Фома» в 2010 году, конвента Аю-Даг в 2011 году, конвента «Басткон» в 2012 и 2014 годах), лауреатом литературных фестивалей в Вене и Праге.

В декабре 2013 года Московское отделение Союза писателей России наградило Викторию Балашову медалью имени М.Ю. Лермонтова.

Является членом жюри и куратором литературных конкурсов конвента «Басткон» в 2013 и 2015 годах (конкурс «Семья будущего» был упомянут в статье в «Независимой газете»), председателем детского литературного конкурса «Письмо солдату», приуроченного к 70-летию Дня Победы, куратором конкурса рассказов, проводимого Интернациональным Союзом писателей в рамках литературной конференции Роскон в 2016 году, членом жюри в номинации «Проза» в конкурсе, проводимом в рамках литературно-музыкального фестиваля «Ялос» в 2016 году.

Американские гастроли ИСП

В Нью-Йорке с 11 по 14 августа 2016 года проходила ежегодная писательская конференция «Writer’s Digest». Обычно в конференции принимают участие исключительно авторы, пишущие на английском языке. Это писатели из самих Соединенных Штатов, из Великобритании, Канады, Австралии, изредка представители других стран. На первый взгляд география участников широка. Но при ближайшем рассмотрении мы видим, что большинство приехали из разных штатов США, остальных – единицы. Однако присутствие «остальных» особого впечатления на местных не производило, хотя многим до Нью-Йорка добираться даже дольше, чем из Москвы. А вот российская делегация, пусть в очном составе и не столь многочисленная, сразу стала заметно выделяться из толпы. Как только люди узнавали, откуда мы, тут же охали-ахали, задавали кучу вопросов, и главное, были очень приветливы и доброжелательны. Россияне оказались не просто «вне политики», но и отчасти «вне конкуренции», так как стали «звездочками» конференции, не будучи пока известными за пределами России авторами. Впрочем, все по порядку. Чем отличается американская конференция от российских? Чему учат начинающих американских писателей? Что за зверь такой – агент, практически неведомый россиянину? Попробуем в этой статье рассказать о своих впечатлениях…

Александр Гриценко в кулуарах Хилтона

В кулуарах конференции

Лихорадка подготовительного периода

Главным камнем преткновения для российских участников данной конференции стал «великий и могучий» английский язык. До сих пор никто не задумывался о переводе семинаров или наличии переводчиков для участников питчинга (краткая презентация своего произведения литературным агентам). Есть многочисленные конференции, ориентированные на публику, которая говорит на самых разных языках. «Writer’s Digest» не позиционирует себя как «здесь только для пишущих на английском», но получается, что только для таковых. Уяснив этот вопрос, Правление ИСП решило обратиться к организаторам конференции с просьбой как-то посодействовать российским авторам. В итоге переговоров американцы разрешили нашим писателям привезти с собой на питчинг представителей, которые бы за них представили книги. Агентов предупредили – так, мол, и так, к вам пара человек подойдет в «двойном экземпляре», не пугайтесь.

Договаривались и по ряду других вопросов. Огромная благодарность Lyn Menke, терпеливо работавшей с нами, пытавшейся вникнуть в суть дела. В жизни Лин оказалась добродушной, улыбчивой женщиной – именно такой, как я ее и представляла. Американцы так нянькаются и друг с другом: все расскажут, покажут, дадут подробнейшие инструкции, если надо, доведут, чуть не за руку, улыбнутся и пошутят. Чувствуешь себя порой как в детском саду, право слово, – еще чуть-чуть и с ложки кормить начнут!

Business casual – будь прост, но элегантен

Начиналось все с одежды. Американцы придают непередаваемое словами значение внешнему виду, причем как в одежде, так и в оформлении предложений агентам. Поэтому вопрос о том, в чем приходить на конференцию, обсуждался чуть не горячее, чем суть питчинга. О, если бы на наших литературных конференциях и фестивалях вдруг начали бы так страстно соблюдать дресс-код! Некоторые бы подумали, что попали не на то мероприятие, на которое планировали, а на саммит. С одной стороны, все были одеты просто. С другой стороны, никаких рваных джинсов, пирсингов или ультракоротких юбок. Нельзя сказать, что всегда со вкусом, но пристойно, не вульгарно и где-то даже скучно. Постоянно не хватало драйва, какого-нибудь подвыпившего поэта, братания возле стойки регистрации и продолжения «банкета» после семинаров.

Виктория Балашова и Lyn Menke

Виктория Балашова и Мишель Доннелли

Конференция проходила в отеле «Хилтон» на Манхеттене – тут вам не до братания и бесед в номерах. В 8.45 утра ты чинно заходишь в отель, где чернокожие секьюрити мимоходом кидают на тебя взгляд, и шествуешь на второй этаж. Там также чинно пристраиваешься к небольшой толпе страждущих попить кофейку на халяву. Кофе предлагается всех видов – декофеинизированный кофе, с кофеином, растворимый, молотый – всего жбанов шесть-семь. Сахар тоже представлен и так, и сяк. Молоко – три жбана, в одном из которых, понятное дело, молоко-не совсем-молоко-а так-какая-то белая жижа. Стаканчики одноразовые, большие, с крышечкой и палкой-мешалкой. Вид у писателей серьезный: тебе улыбаются, но это business-smile. Здесь вообще все подчинено делу. Детский сад, но каждый «ребенок» тут зря регистрационный взнос не профукивает. А он, по любым меркам, зашкаливает. Станешь тут серьезным.

Семинары оптом и в розницу

Ты заплатил деньги, и ты приехал пахать. Семинары начинаются в 9 утра. До ланча успевает пройти пятнадцать семинаров, по пять штук в течение каждого часа. С 12.30 до 13.45 – перерыв. Некоторые именно на это время назначают встречи, потусоваться. Заранее в группах социальных сетей будущие участники конференции договаривались о подобных встречах. Например, писали: «Кто пишет ужастики, давайте встретимся на ланч в субботу». То есть, встречи исключительно в рамках жанра, расслаблено, но по-деловому. Я тоже договорилась и сразу почувствовала себя внутри процесса. Мы с автором исторических произведений из Детройта встретились в пятницу. Мишель старательно выискивала меня среди выходящих из комнаты для семинаров – по этому признаку я ее и узнала. Мы обнялись и улыбнулись друг другу так широко, что аж скулы свело. Померещилось – мы знакомы лет сто, бывшие одноклассники или что-то в этом духе. За ланчем в набитом битком итальянском кафе быстро обсудили работу, творчество и личную жизнь. Пили воду. Вовремя встали и поспешили в «Хилтон», такие деловые, что я уже была готова баллотироваться в президенты.

Мишель Доннелли рассказала мне, почему участвует в конференциях:

– Я езжу на конференции по нескольким причинам. Во-первых, я постоянно стремлюсь писать лучше. Я люблю конференции, потому что, по моему мнению, писатели так могут отрабатывать мастерство. К этой конференции был особый интерес, так как она представляет возможности не только по отработке мастерства, но дает информацию по поводу публикаций и реальных путей, по тому, как заработать на жизнь, будучи писателем. Во-вторых, это великолепная возможность для налаживания деловых связей. Я со многими подружилась на конференции, чтобы потом, связываясь друг с другом, плакаться в жилетку по поводу этого сумасшедшего пути, который мы выбрали.

Мишель – прекрасный собеседник. Она работает в администрации больницы и хочет взять тайм-аут, чтобы заняться творчеством. Муж ее на этом поприще поддерживает.

– Мои цели как писателя: в то время, как я бы очень хотела иметь небольшой дополнительный заработок, моя основная мотивация состоит в желании рассказать историю, создать историю, которая имеет для меня значение и передать ее так, чтобы она была занимательной и полезной для другого человека. И это было бы самое большое удовлетворение, на которое я могла бы надеяться!

После ланча – еще пятнадцать семинаров, по три на час, плюс заключительное слово от какого-нибудь известного в США писателя. Заключительные выступления были тоже часовыми и, в основном, заключались в пересказе историй успеха: как я стал знаменитым, публикующимся и вообще крутым. Больше это походило на массовые сеансы психологов: народ скандировал вслед за выступавшим лозунги, радовался и верил, что и у них так получится.

Из пяти семинаров, предлагаемых в одно и тоже время, приходилось выбирать. Всего два раза я переходила из одного зала в другой, причем оба раза наткнувшись на одного и того же выступавшего, которого приходилось сменить на более интересного. В остальных случаях разочарования не было. Но попадание на нужный семинар – это во многом заслуга Александра Гриценко, председателя правления ИСП, организатора и вдохновителя поездки. Он просматривал названия семинаров и четко указывал, куда следует идти, будто ездил на эту конференцию из года в год и знал всех как облупленных.

Делегация ИСП на Бродвее

Наталия Имприс и Chuck Sambuchino

Вот некоторые из тем, предложенных организаторами нашему вниманию:

– «Идеальный Питч» (о чем следует думать, когда вы готовитесь презентовать свою работу агентам)

– «Как стать лучшим издателем самому себе»

– «Как выжить и преуспеть, а при этом не разбить свое сердце и не сойти с ума» (выживание и успех, по мнению ведущего семинара, не имеют ничего общего с талантом или техникой письма. Это лишь установки, которые мы себе даем и наше отношение)

– «Дискуссия, посвященная жанру «Женская проза»» – «Задайте вопрос агенту» (литературный агент раскрывает малоизвестные факторы, влияющие на возможность продать вашу работу, и что можно сделать по этому поводу)

– «Исследования для исторического романа. Путешествие в прошлое и обратно»

– «Создание динамичных характеров» – «Составление заявки на нехудожественную литературу» – «Успешный прорыв на рынок подростковой литературы» – «Маркетинговые стратегии для авторов» – «Реальный взгляд на издание книги за свой счет» – «Написание детективного романа с убийством» – «Переделать, переписать и перевести редактуру на новый уровень»

– «Ужастики живы» (литература ужасов (хоррор) переживала взлеты и падения, но в данный момент происходит возрождение этого жанра, как в области качества, так и в области популярности)

– «Прорыв: авторы, у которых опубликовали их первый роман, рассказывают, как они смогли опубликоваться»

– «Маленькие, грязные секретики: для того, чтобы стать более успешным автором, узнайте, как на самом деле работает издательский бизнес»

В итоге остальные ланчи я проводила, как и большинство других участников, с большим сэндвичем в руках (в зубах), стоя в холле, сидя на полу – короче, полностью погрузившись в процесс и не позволяя себе из него выпасть. Вообще, американцы безумно серьезно относятся к подобным мероприятиям. И ты вдруг тоже осознаешь, насколько бизнес – это бизнес, хоть ты сто раз типа писатель…

Агент – это зверь, но не страшный и не кусачий

Питчинг, то есть презентация агентам своей «нетленки», происходил на второй день конференции. Очередь страждущих растянулась на весь холл. Организаторы клятвенно заверяли, что войдут все. Я поверила. Так и случилось. Вошла. На пять минут позже, чем те, кто занимал очередь за пару часов. Внутри сидели агенты: кто-то сидел и скучал, к кому-то выстроились очереди. За пару минут следовало протараторить основное содержание своего романа, далее выслушать ответ и вежливо отвалить к следующему агенту. Всего времени выделялось три минуты на «брата», а вся сессия длилась один час. Считается, что если ты прошел десять агентов за час, ты не то что молодец, ты супергерой, круче бэтмена и прочих люков скайуокеров. Наша команда побеседовала с восьмью агентами, набрав визиток и оставшись в твердом уме и светлой памяти. Нами заинтересовались, однако это только первый шаг. «Зверь» начинает кусаться на втором этапе – когда ты ему рукопись высылаешь, текст, а не рассказики о нем…

Наталия Имприс и Тамара Булевич

Тамара Булевич и Наталия Имприс – большие молодцы! Тамара, преодолев огромное расстояние от Красноярска, сначала добралась до Москвы, затем уже через Венецию до Нью-Йорка. Тем не менее, в приятном смысле слова, удивила агентов, проявивших к ней большой интерес. Наталия Имприс в последний момент решила представлять свою книгу самостоятельно, без помощи переводчика! И все агенты, с которыми она успела поговорить, дали ей визитки с контактами для дальнейшей связи. Заочные участники получат ответы позднее – агентам, чтобы ответить в письменном виде, потребуется время.

«Тебе говорят: «нет», а ты себе повторяешь: «да»

Очередь на питчинг

В чем секрет успеха американских авторов, певцов, режиссеров и прочих бизнесменов? Они нацелены на этот самый успех. Они готовы идти через тернии – но только к звездам. Они серьезны до одури. Они не шутят. Они готовы править тексты, работать над собой и есть сэндвич на полу, репетируя речь для агента. Они слушают, конспектируют и искренне хлопают в ладоши успешному спикеру. А ты что? Ты говоришь себе: «да»! Ребята, вас бы к нам, сюда, а уже после попробуйте выжить в условиях погибшего коммунизма, перестроенного на собственный лад капитализма, всемирного кризиса, санкций и…, и огромного количества классиков русской литературы, которые в виде портретов висят над тобой как тот дамоклов меч.

Послесловие

Мы, конечно, благодарны нашим американским коллегам. Среди тех, кто работал с нами, в первую очередь надо отметить Lyn Menke, старавшуюся вникнуть во все детали предстоявшего визита российской делегации. Планов на будущее много, постараемся их воплотить в жизнь.

Александр Гриценко (драматург, прозаик, критик, театральный режиссёр, литературный продюсер, Председатель Международного правления Интернационального Союза писателей, первый заместитель главного редактора журнала «Российский колокол») после банкета, который случился по окончании конференции, сказал следующее:

«Ну, во-первых, мы банкеты организовывали несколько иначе. Один бокал вина в руки, да и за тем очередь? Несолидно ни для «Хилтона», ни для такого уровня конференции. Впрочем, судя по всему, участники довольны выданным «пайком», – смеется Александр. Во-вторых, мне лично эта конференция была нужна для того, чтобы подтвердить свои подозрения. Оказывается, «у них» все тоже самое: маленькие гонорары, нежелание больших издательств публиковать новых авторов и так далее. Но есть и важное отличие – в США авторы научились со всем этим жить».

Александр Гриценко планирует провести целый ряд семинаров в рамках организуемых ИСП мероприятий, а также вебинаров для дистанционных участников, по итогам конференции и с учетом собственного опыта, который накапливался не в шикарных холлах престижного отеля, а на «полях сражений», в условиях, приближенных к боевым…

Анатолий Ливри

Анатолий Ливри, доктор наук, эллинист, исламолог, поэт, философ, автор пятнадцати книг, опубликованных в России и во Франции, бывший славист Сорбонны, ныне преподаватель русской литературы Университета Ниццы – Sophia Antipolis. Его философские работы получили признание немецкой «Ассоциации Фридрих Ницше» и неоднократно публиковались Гумбольдтским Университетом, а также берлинским издателем Ницше «Walter de Gruyter». Открытия Анатолия Ливри-эллиниста признаны «Ассоциацией эллинистов Франции Guillaume Bude'», и с 2003 года издаются её альманахом под редакцией нынешнего декана факультета эллинистики Сорбонны, профессора Алена Бийо. В России Анатолий Ливри получил две международные премии: «Серебряная литера» и «Эврика!» за монографию «Набоков ницшеанец» («Алетейя», Петербург, 2005), в 2010 опубликованную на французском языке парижским издательством «Hermann» (готовится к публикации в Германии на немецком языке).

Одновременно в Петербурге издано продолжение «Набокова ницшеанца» – переписанная автором на русский язык собственная докторская диссертация по компаративистике «Физиология Сверхчеловека», защищённая в Университете Ниццы в 2011 году. Анатолий Ливри – корреспондент «Литературной газеты» в Швейцарии.

Его повесть «Глаза», написанная в 1999 году, получила в 2010 году литературную премию имени Марка Алданова, присуждаемую нью-йоркским «Новым Журналом». В 2012 году в московском издательстве «Культурная революция» опубликован роман Анатолия Ливри «Апостат». А в 2014 году в издательстве «Алетейя» вышел в свет сборник стихов «Сын гнева Господня».

В ноябре 2015 года Анатолий Ливри стал лауреатом международной российской премии «Пятая стихия» в номинации «За гражданское мужество». Анатолий Ливри удостоился этой чести в России за свою борьбу за традиционную семью в Европе, а также за свою борьбу против университетской коррупции Франции.

В Петербурге опубликован новый сборник стихов Анатолия Ливри «Омофагия» («Алетейя», 2016.)

Мюнхенский сговор

Отчего на Европу обрушилась лавина взрывов и убийств, организованных исторически чуждыми континенту племенами? А главное, как конкретно лидеры стран Евросоюза потворствуют геноциду собственных наций?

Для ответа на эти вопросы требуется взгляд изнутри западной системы французского исламолога, профессионального германиста, исследователя факультета скандинавистики Уппсальского университета. Более четверти века в своих парижских публикациях я призывал прислушаться к пророчествам Жан-Мари Ле Пена и прекратить самоубийственную для Франции депортацию афро-азиатских племён в её грады и веси. Забота о европейской цивилизации стоила мне места в Сорбонне, а затем и фактического изгнания из Франции, где царит «интеллектуал» – воплощённая помесь тупости и софизма – враг жизни, не приемлющей эгалитаристские догмы. А потому, руки этих поборников «прав человека» в крови граждан Европы, нынешних жертв террора. Но даже сейчас «демократы» не способны остановиться, ввозя всё новые контингенты оккупантов на материк, следовательно, уготовляя дальнейшие муки своим народам.

Взгляд философа подмечает три основные тенденции в заявлениях последних лет «элит» Евросоюза. Каждая из этих генеральных линий противоречит предыдущей, однако исполняется неукоснительно: диалектики не в ладах с логикой.

1) Сначала с политических трибун навязывается доктрина о «нормальности» массового африканского вторжения, обыденности, а значит безболезненности смешения индогерманцев с негроидами. Впрочем, сами идеологи мировой метисации предпочитают браки с себе подобными, оставляя удовольствие рожать гибридов своим избирателям. Отыскивается даже секта университетских шарлатанов, готовых «доказать» отсутствие человеческих рас и свести генетические различия к проблеме пигментации кожи (на самом деле, ни французы, ни европейцы в целом, доселе не знали столь скорого, в рамках истории цивилизации, смешения со столь дальними этносами: даже герои летописей, «ужасные варвары», некогда разрушившие Рим, являлись соседями Италии. А потому первое, чем они занялись на руинах, было восстановление Римской империи с её законами, религией, государственной мифологией, только уже на германо-кельтском этническом фундаменте. Алеманны и галлы приумножили наследие Ромула и Рема).

2) Вскоре эйфория испаряется. И миллионы безгласых европейцев становятся заложниками ярого расизма вновь прибывших. Этот геноцид кавказоидной расы продолжается десятилетиями, откровенно, на глазах у самих народов Европы, одурманенных токсинами «равенства». В вакууме чудовищной тишины их убивают, грабят, насилуют, изгоняют из домов их предков. Каждый защитник своих сограждан провозглашается правительствами «расистом», подвергается гражданской казни через СМИ, подчас оказывается за решёткой. Холокост европейцев приносит «демократам» депутатские кресла Европарламента и субсидии космополитических фондов.

3) Но вот неизбежно наступает заключительная стадия – период открытого террора. Сотни людей гибнут от рук оккупантов, которых ежегодно и вопреки здравомыслию продолжают импортировать в Европу миллионами. Однако всякий раз, когда очередная волна геноцида захлёстывает Запад, правители пытаются обвинить в терроре самих европейцев, прибегая к самым дешёвым балаганным трюкам: тулузский Мохаммед Мера, официально считающийся убийцей семерых французов в 2012 г., поначалу был представлен в СМИ «ультра-правым голубоглазым блондином» (TF1, 19.3.2012); шахида из Ниццы парижские редакторы наделили французским паспортом (Agence France-Presse, а затем TF1, 15.7.2016), и понадобилось не менее трёх дней, чтобы «лишить» араба гражданства пятой республики, но главное, все террористы, якобы «психические больные», и не имеют ничего общего с исламом (BFMTV, 15.7.2016), этой яростно насаждаемой в Европе, изначально чуждой ей религией. Во Франции остервенение скрыть истину о теракте на Лазурном Берегу дошло до того, что министр внутренних дел Бернар Казнёв потребовал уничтожить видеозапись муниципальных камер наблюдения; полицейские Ниццы взбунтовались против правительства, желая сохранить доказательства того, как французская республика не обеспечила гражданам страны должной защиты; а парижский социалист вместо того, чтобы оставить пост… подал в суд за клевету на функционеров своего же министерства!

А сейчас бедные баварцы, правда с некоторым отставанием от Франции, переживают то же позорное издевательство: представляя мюнхенского террориста, СМИ «забывают» его шиитское имя Али (BBC, 23.7.2016); иранца сравнивают со скандинавским масоном Брейвиком и объявляют «депрессивным», вовсю напирая на предоставленный ему Германией паспорт (Agence France-Presse, 23.7.2016). Разгул самоненависти! И теперь в Мюнхене нагло проводится массовая манипуляция, цель которой ни в коем случае не называть врага, а последствием коей станет неизбежная мутация террора во всеевропейскую гражданско-этническую войну.

Александр Токарев

Александр Токарев, астраханский политик и журналист. Автор множества статей, опубликованных в местных и центральных печатных изданиях. Среди них газеты «Правда», «Советская Россия», «День литературы», «Лимонка» и др.

Родился 17 января 1978 года в Астрахани. Окончил Астраханский Государственный педагогический университет в 1999 году по специальности «учитель истории и права». Работал экспедитором, грузчиком, разнорабочим. Семь лет проработал в средней школе учителем истории и обществознания.

В настоящее время активно занимается общественно-политической деятельностью, является редактором газеты «Астраханская правда», где продолжает публиковаться. Особое место в его творчестве занимают литературные и кинорецензии, имеющие, как и вся публицистика автора, остросоциальный характер.

В 2014 году издал свою первую книгу «Против течения», в которой собраны избранные статьи автора, написанные им в период с 2008 по 2014 гг. С 2015 года – член Союза писателей России. В 2016 году издал вторую книгу публицистики «Между прошлым и будущим»

Красная косынка

Наша «страна живет в атмосфере разрушительных мифов», – писал лет 20 назад русский философ, историк и литературовед Вадим Кожинов. Мало что изменилось с тех пор. А если изменилось, то явно не к лучшему.

…Идёт на сцене Астраханского драматического театра «Поминальная молитва» Григория Горина. Произведение довольно известное. Рассказывает о судьбе одной большой еврейской семьи во времена царского режима, предреволюционные времена. А главная мысль, видимо, в том, что как был народ гонимым несколько тысяч лет, так и остался. Может быть и так. Речь пойдёт не об этом.

Изображается еврейский погром. Выходят на сцену два агрессивных «пьяных» русских мужика и злобная девка непонятной национальности, на голове которой повязана красная косынка. Обращаясь к собравшимся на свадьбе евреям, девка выдает:

– Мы, истинные патриоты России, говорим вам, дьявольскому племени: изыдите с нашей земли! Чаша народного гнева переполнена! Бойтесь, если она прольется на ваши головы!.. Тебе слово, народ православный!

Далее демонстрируется мини-погром: крики, визги, «Христа распяли»… После чего всё быстро успокаивается и опускается занавес.

В общем-то всё знакомо. Кто будет отрицать, что еврейские погромы были? Разве что можно поспорить о том, кто их организовывал. Тот же Кожинов в своих работах аргументированно доказывал, что погромы возникали чаще всего стихийно, а не по науськиванию «Союза русского народа», то есть той самой «Чёрной сотни». Но как сегодня любых крайних националистов-ксенофобов обобщающе называют фашистами, так и организаторы погромов в царской России непременно должны были иметь отношение к «черносотенцам». Однако и это тема совсем иной дискуссии.

А дьявол-то спрятался в деталях. Вернее, в той самой красной косынке, обвязанной вокруг головы девки-погромщицы. Следуя внутренней логике пьесы и устоявшимся стереотипным представлениям о событиях 1900-1917 гг., «вооружить» девку и мужиков нужно было не только топорами, но и православными крестами с хоругвями.

А вот красная косынка – это даже не ошибка, это какая-то провокация. Уж кого-кого, а евреев, притесняемых и гонимых царской властью, в среде революционеров было более, чем достаточно. А красная косынка – это и есть рабочий революционный символ. Получается, что какая-то православная большевичка вдруг решила выместить гнев народный не на представителей царской власти, а на таких же притесняемых, униженных и оскорблённых, как и остальной народ. Но ни православных большевиков в те времена (в отличие от нынешних), ни подобных фактов краснокосыночного антисемитизма зафиксировано не было. На большевиков и вообще революционеров можно много грехов навешать, но вот антисемитизм ни в каком виде им свойственен не был.

Поражаешься порой, когда слышишь сегодня рассуждения какого-нибудь общественного деятеля обсуждаемой национальности, восхваляющего белое движение и проклинающего красных. Помилуй, батенька, так и хочется сказать такому, да для белых слова «большевик» и «еврей» (как правило, в более жестком словесном выражении) – это были равноценные понятия. И с теми, и с другими, по логике белых, надо было бороться беспощадно, до полного их искоренения на земле православной.

К слову сказать, один из героев-евреев встает на путь революционной борьбы, участвует в беспорядках, после чего сам сдается властям и отправляется на каторгу в Сибирь.

Может быть, режиссёр пошел по пути конспирологии и дал понять, что это, мол, большевики так изощрённо мутили народ, что даже руками православных мужиков разжигали ненависть между евреями и русскими, дабы посеять хаос и разжечь пожар революции? Тогда это действительно не ошибка (автора или режиссёра), это провокация. И разжигается таким образом ненависть не только в прошлом, но и в настоящем. И не только национальная, но и социальная, классовая.

Странно это или нет, но подобными вопросами, порождёнными элементарными историческими несоответствиями, уже практически никто и не задается. Ну погром и погром, ну были же погромы, а кто их устраивал – какая, мол, разница для художественного смысла пьесы? Есть ведь правда жизни, правда истории, а есть правда искусства. Вот искусством и наслаждайтесь, «дамы и господа»!

Может быть и так. А что, если представить пьесу, в которой действие происходит в концлагере (каком-то там), а надзиратели, ежедневно уводящие тех же евреев (или неевреев) в газовые камеры, были бы облачены в чёрные мундиры, но не с рунами «зиг» и свастиками, а с красными звёздами на этих мундирах? А что, нас ведь давно учат, что коммунизм и фашизм – это два изуверских тоталитарных режима, не поделившие между собой Европу. И лагеря по обе стороны границы имелись. Авось, никто не заметит рогатого копытного, спрятавшегося в символических детальках.

Как-то не так давно одному либеральному (ну это особый случай, диагностический, но всё же) борцу за счастье народное хотел растолковать о многострадальном Павлике Морозове, убитом своими же родственниками, а в перестроечное время ставшего вдруг символом предательства.

Ну не может история жестокого убийства несовершеннолетнего подростка, тем более совершённого членами его семьи, быть предметом каких-то КВНовских шуточек, попытался объяснить я ему.

Дело было в фэйсбуке, и процитировал я тогда выписку из уголовного дела об убийстве Павла и Фёдора Морозовых: «Морозов Павел лежал от дороги на расстоянии 10 метров, головою в восточную сторону. На голове надет красный мешок. Павлу был нанесён смертельный удар в брюхо. Второй удар нанесён в грудь около сердца, под каковым находились рассыпанные ягоды клюквы. Около Павла стояла одна корзина, другая отброшена в сторону. Рубашка его в двух местах прорвана, на спине кровяное багровое пятно. Цвет волос – русый, лицо белое, глаза голубые, открыты, рот закрыт. В ногах две берёзы. (…) Труп Фёдора Морозова находился в пятнадцати метрах от Павла в болотине и мелком осиннике. Фёдору был нанесён удар в левый висок палкой, правая щека испачкана кровью. Ножом нанесён смертельный удар в брюхо выше пупка, куда вышли кишки, а также разрезана рука ножом до кости».

«Смешно, правда?» – набрал я на клавиатуре вопрос, надеясь на какое-то проявление человечности и торжество здравого смысла.

Ответ не заставил себя ждать: «Да. Его не жалко… Большевиков и их сторонников вообще не жалко. Весьма наивно ждать сочувствия всем этим грабителям и убийцам сограждан… Жалко, что их белые не перебили в своё время».

Вот так-то! А вы думали, в сказку попали… Впрочем, цинизм и двойные стандарты наших либеральных «гуманистов» давно известны. Например, другой коллега по фэйсбуку именно в День космонавтики вдруг сделал репост записи о том, как Королёву сломали обе (!) челюсти в заключении. Ведь именно с этим связан в истории день 12 апреля! Или новоиспечённый депутат астраханской облдумы от одной замечательной, вроде как оппозиционной партии, накануне Дня Победы также делает репост о том, что из 6 лет Второй мировой войны два года СССР являлся союзником Третьего рейха!

Всё это пишут наши русские люди, выходящие на праздничные гуляния в День Победы, повязывающие георгиевские ленточки и напяливающие на головы псевдоармейские пилотки.

Но в вышеприведённых суждениях интересно другое.

Мы опять имеем дело с перевёрнутой реальностью. Ведь конфликт в семье Павлика Морозова никак не укладывается в рамки борьбы большевиков с небольшевиками. Отец Павлика, против которого он выступил на суде, никаким противником Советской власти не был и быть не мог. Напротив, занимал должность председателя сельсовета, торговавшего при этом липовыми справками для вынужденных переселенцев (то есть кулаков), за что и попал под суд. А показания Павлик дал на суде в поддержку матери во многом потому, что отец бросил их и жил в том же селе с другой семьей (в сёлах тогда к этому относились иначе, чем в городах). А убит был вместе со своим младшим братом собственным дедом при пособничестве других родственников. В общем, дело больше семейное, чем политическое.

Ну и где тут конфликт большевизма и антибольшевизма? Только в дурных головах, обвязанных красными косынками.

Да если бы только театр или кино, если бы только бездарные тележурналюги или пишущие в интернете невежды и провокаторы размахивали вот этими самыми красными косынками! А «народ православный» жил бы своей русской жизнью и не позволял вводить себя в искушение, и лукавого бы сторонился… Так нет же, все мы живём в той самой атмосфере разрушительных мифов, даже не замечая того. Благо, процесс превращения мыслящих людей в дегенератов запущен давно и темпы свои наращивает.

А вот ещё косыночка, о которой уже позабыли. 8 октября 2007 года президент Владимир Путин подписал Указ № 1345 «О присвоении г. Ржеву почётного звания Российской Федерации «Город воинской славы» за мужество, стойкость и массовый героизм, проявленные защитниками города в борьбе за свободу и независимость Отечества».

Хорошее дело. Но вот «мужество, стойкость и массовый героизм» с 14 октября 1941 года по 21 марта 1943 года упорно проявляли «доблестные воины» 9-й армии генерала Вальтера Моделя. А войска Красной Армии с января 1942 по март 1943 безуспешно пытались освободить город.

Поколение «пепси» Твардовского, конечно, не читало, но, выходит, и президент подмахивает указы, не глядя. И над ним красная косынка пролетела, накрыв впоследствии собой мемориальную доску большого друга России генерала Маннергейма.

И вот что больше всего меня в этой связи волнует, – это какие же нам косынки приготовят к столетию Великого Октября? Ведь тот же президент Путин недвусмысленно высказался не так давно о роли Ленина, как неудачного минёра, подложившего мину замедленного действия под здание российской государственности. А мы (всё общество) это как-то тихо проглотили. И даже коммунисты лишь мягко его пожурили: ну вроде как не разобрался товарищ Путин, сказал глупость, а вообще-то он верной дорогой нас ведёт, Крым вот вернул. А ведь это не глупость и не оговорка, это позиция.

Лишь министр культуры Мединский в прошлом году осторожно заговорил о примирении красных и белых и об опыте революционного переустройства общества, который имеет право на существование. Но, зная Мединского как махрового антисоветчика, понимаешь, что это, скорее, не запоздалое прозрение, а мимикрия приспособленца. И позиция государства, в лучшем случае, сведётся к замалчиванию столетнего юбилея события, потрясшего когда-то мир. А в худшем… красная косынка.

Власть, пытаясь за ширмой неистово пропагандируемого патриотизма продолжать либерально-монетаристскую политику, даже эту свою квазипатриотическую идеологию выстроить стройно не может. Не может, наверное, потому, что все её составляющие власти глубоко безразличны. «Здесь вообще всё просто так, кроме денег», – как говорила русская проститутка Даниле Багрову в фильме «Брат-2».

Сегодня многие родители недоумевают, почему их дети, получающие в школе «четыре» и «пять», не отличают Первую мировую от Второй, а Гражданскую от войны 1812 года, не знают героев Великой Отечественной и совершённые ими подвиги: «Их что там в школе, вообще ничему не учат?». Учить-то учат, только вот ни в памяти, ни в душе у этих детей ничегошеньки не остаётся. И в институты они поступают такими же бездушно-равнодушными: не прошла трагическая русская история сквозь их души, не оставила там ни глубоких ран, ни светлых лучиков. И закутывать их можно будет любыми красными косынками.

Недаром же ещё в 90-е мы в институте изучали теорию тоталитаризма… по Бжезинскому! И никто ничего предосудительного в этом не находил. Не удивлюсь, если и сегодня происходит то же самое, несмотря на весь нынешний государственный патриотический пафос. И как в этой мешанине из идеологического многообразия найти правду, скрываемую красной косынкой? Как выбрать правильный ориентир, если сегодня тебе внушают, что главные на свете ценности – это свобода и демократия, а завтра – что патриотизм, духовность и державное величие?

При «проклятом совке» идеология была единой и потому охватывала все стороны общественной жизни. Да, частенько в этом был перебор. Но! В те времена мы уже в начальной школе знали и про Зою Космодемьянскую, и про Александра Матросова, и про Кутузова с Суворовым, и про Минина с Пожарским. И это при так называемой линейной системе изучения истории, когда историю родной страны начинаешь изучать в классе восьмом, а заканчиваешь только в 11-ом. Но знания откуда-то брались. Потому как получали мы их не столько на уроках, сколько в процессе внеклассной работы, в семье, читая книги, найденные на полках (много сейчас книг в домах?), просматривая фильмы, которые запоминали на всю жизнь, а не общаясь до одурения в соцсетях, чем сейчас грешим.

Может быть поэтому в нашей стране идеологическое многообразие, закреплённое Конституцией, а ещё больше – быстрая смена идеологических парадигм в угоду политической конъюнктуре приводят к формированию общества, состоящего из людей, сегодня готовых бросать книги если не в огонь, то в мусорные баки (за ненадобностью), а завтра начинающих изъясняться не словесными фразами, а гиканьем и рёвом?

Таким и красная косынка уже не нужна будет. Такими легче управлять. Вот только будущее с ними не построишь.

Русское зарубежье

Нью-Йоркские истории

Представляем на суд читателей небольшую подборку произведений авторов журнала «Слово\Word» (издается в Нью-Йорке с 1987-го года). И хотя журнал печатает материалы практически со всего мира, в данной публикации участвуют только американские старожилы, и только нью-йоркцы (за одним, впрочем, исключением). В силу уважения и доброй памяти, одна из био-справок – в виде биографического рассказа.

Александр А. Пушкин, редактор «Слово\Word»

Елена Литинская

Родом из Москвы, выпускница филологического факультета МГУ. В 1979 г. эмигрировала в США. Автор пяти книг стихов и прозы. Публикации в журналах «Новый мир», «Новый журнал», «Слово/Word», «День и ночь», «Зарубежные записки», «Дети Ра», «Гостиная», «Ковчег» и др. Президент Бруклинского клуба русских поэтов, зам. главного редактора журнала «Гостиная» и вице-президент творческого объединения ОРЛИТА.

У станции «Конечная»

Я никак не могу вспомнить, сколько мне лет. Туманно как-то в голове. Как будто я в полутемной пещере, где даже днем мало света. Воспоминания накатывают волнами, потом уходят. Как морские приливы и отливы. Кажется, я родилась во время первой войны, которая еще была до революции. Боже, как давно это было! Мой отец был богатым человеком, владельцем известной кондитерской фабрики в Москве. Его все уважали, и русские и евреи. А мама была киевская красавица. Отец рассказывал, что поехал в Киев по делам и там в нее влюбился. Привез в Москву. У меня еще были две старшие сестры. Все тепло родительской любви было отдано им: Тане и Соне. А я была самой младшей, самой нелюбимой. Хотели мальчика, получилась опять девочка. К тому же некрасивая. Помню, у меня за спиной все шептались: в кого я такая уродилась? Нос длинный, зубы торчком вперед. Сначала я злилась и даже кусалась в ответ на такие замечания. Потом привыкла и поняла, что придется мне уродливость мою как-то компенсировать. К счастью, природа наделила меня здравым смыслом и живым умом. Так я и крутилась всю жизнь. А где теперь мои сестры, красавицы и любимицы? Таня умерла от туберкулеза еще во время второй войны. Соня тоже не дожила до старости. Лежат обе вместе с нашими родителями на еврейском кладбище под Москвой. А я вот в Америку уехала и все еще живу, хоть и небо копчу.

Слышу, как хлопнула входная дверь. Это, наверное, пришла моя хоуматендант Рита. Ночная помощница Надя ушла, дневная явилась. С тех пор, как Славика забрали, меня не оставляют одну. Боятся, что до судна не дотянусь и упаду с кровати. Я же теперь беспомощный кусок мяса и костей, который, правда, еще в состоянии думать и говорить. Жизнь мою «драгоценную» берегут. А кому она теперь нужна, эта моя жизнь? Мне – так точно, нет. И Славику не нужна. Хотя я и лежачая, может, могу еще что-то для него сделать. Только бы денег где-нибудь достать на хорошего адвоката. Вот дождусь возвращения сыночка – и все. Душа моя спокойна будет, тогда можно и с кровати падать. Только так, чтобы навсегда… Ох, размечталась я что-то. Надо Риту позвать. Если ее сразу не позовешь, пойдет в кухню и будет там часами телевизор смотреть.

– Рита, ну где ты там? Помоги мне встать с постели и сесть в кресло. Вот какая ленивая девка попалась. И за что только вам, бездельницам, Америка деньги платит? Помирать буду, стакан воды не подадут. Рита, ты что молчишь, не отвечаешь. Оглохла что ли?

– Да иду же я, иду! Сами вы плохо слышите. Вот только разденусь и руки вымою. Ну, давайте подниматься. Потихонечку. Спускаем ноги на пол. Теперь я вас подхвачу, обопритесь об меня. Вот и умница. А сейчас наденем халатик и поедем в ванную мыться. Ведь сегодня Новый год. Как его встретишь, так и проведешь.

– А мне все равно. Я и так знаю, что меня ждет в этом новом году. Не хочу сейчас мыться. Дай посидеть спокойно. Только ноги мне укрой пледом. Посмотри на автоответчик, никто не звонил? Мне муж Марк должен позвонить из Израиля.

– Никто вам не звонил, Ольга Абрамовна. Вы забыли. Ваш муж умер десять лет назад. Сами же мне и рассказывали.

Я вижу, что Рита раскрывает рот и слышу отдельные слова, но часто не могу разобрать смысла, особенно, когда злюсь и нервничаю. А когда надеваю слуховой аппарат, там что-то гудит, и мне кажется, что это гудит внутри меня. Ну, я этот аппарат и выбросила.

– Когда это я тебе такое рассказывала, врушка ты этакая! Я с прислугой не откровенничаю. У нас всегда была прислуга, и она свое место знала. А муж мой, Маркуша, совсем меня забыл. Конечно, зачем я ему теперь, такая вот неходячая? А как нужно было операцию сделать за бесплатно, сразу прилетел. Господи, сколько порогов я тогда обегала, в какие только двери не стучалась! И ведь сделали ему операцию, а он, прохвост, как только на ноги встал, так я его и видела… А когда я его видела в последний раз? Не помню.

Опять накатил этот жуткий провал памяти, и все смешалось: настоящее и прошлое. Но они, хоуматенданты, не должны об этом ничего знать, а то еще, чего доброго, доложат медсестре, и та напишет донесение доктору, чтобы меня упекли в дом престарелых. А оттуда прямая дорога на тот свет. А мне еще рано на тот свет, я ведь должна Славочке помочь. Вытащить его из этого кошмара…

– Рита! Ты еще раз проверь автоответчик. Я ведь плохо вижу. Все цифры сливаются.

Может, эта дрянь, Славочкина бывшая жена Галка, звонила. Не хочет она нас со Славиком знать теперь, гадина такая! А сколько Славочка ей подарков послал, ювелирки этой дорогущей! И все на мои деньги. Я копила, копила, во всем себе отказывала. А он нашел мою секретную коробочку, куда я деньги прятала, и оттуда тащил потихоньку. Кучу денег просадил, непутевый сыночек мой. Страдалец мой, Богом забытый мученик! Думал, Галка к нему вернется. Как же! Нужен он ей теперь, больной и нищий! А ведь без него не видать бы ей Америки. Вот она, любовь проклятая, что делает.

– Рита! Ты опять ушла в кухню. Я помыться хочу и позавтракать наконец.

Рита покатила мое кресло в ванную, и я предоставила ей свое немощное тело для омовения. Господи, как же я дошла до жизни такой? Ведь еще лет десять назад я бодро бегала по городу по магазинам и знакомым, а «хоуматенды» были лишь символикой, которая мне полагалась по возрасту и статусу. И у меня были подруги, и даже один друг сердечный. Я и в Израиль слетала повидаться с родственниками и подлечиться. Я быстро теряла зрение, и местные врачишки не могли остановить этот процесс. Израильская медицина тоже оказалась бессильной. Диагноз поставили как жесткий приговор: макулярная дегенерация сетчатки с последующей полной слепотой. Да, скоро совсем ослепну. И тогда…

Рита сажает меня на стул в ванной, намыливает мочалку гелем и осторожно трет мою высохшую кожу. Как хорошо, что я не вижу все изъяны своего дряхлого тела. Движения Ритиной руки успокаивают меня, и я погружаюсь в приятную дрему. Я вспоминаю Москву и нашу свадьбу с Маркушей в сорок пятом, как война закончилась. Гостей – одни родственники, а еды – селедка с винегретом. Да, поздновато я вышла замуж. Трудно было назвать меня хорошенькой, а найти жениха еще труднее. Но все же нашелся один, иногородний, так себе, ничего внешне. Звезд с неба, конечно, не хватал. Марк, Маркуша. Ухватил меня, как звезду, вместе с пропиской. И любовь эта, которая не любовь, а необходимость, перешла в привычку. Через год родился Славик, единственный наш ребенок. Славик получился таким красавчиком, весь в моего отца, то есть, в своего дедушку. А когда мальчик вырос, девицы за ним так и бегали, покоя не давали. И мне покоя не было… Ох, и стервец был мальчишка! Помню, я все его спасала, единственного сыночка моего: то от девиц, то от друзей-врагов, то от наркотиков. Выгоняли его из института, а я его в другой институт переводила. Были у меня связи, ну и деньги, конечно, остались от папочки. Он так припрятал наши фамильные драгоценности, что эти мерзавцы из ГПУ их не нашли. Приходили с обыском несколько раз, всю квартиру переворачивали и ушли ни с чем. А Славик учился, конечно, так себе, потому что лодырь был отчаянный, но способный – страсть! Весь в меня пошел. А в кого же еще? Не в отца же. Маркуша, царствие ему небесное, если правде в глаза смотреть, был серый, провинциальный еврей. А почему царствие небесное? Рита сказала, что он умер. Это она нарочно, из вредности. Господи! Которую уже «девицу-хоуматендшу» посылают, одна хуже другой. Но приходится терпеть… Если бы я знала, что доживу до такого ужаса, ни за что бы в Америку не поехала. Хоть сейчас бы вернулась в Москву, да ноги не ходят, и Славика надо спасать. И ведь квартиру нашу шикарную на Садово-Каретной Маркуша продал.

Я открываю глаза. Кажется, я задремала. Опять это проклятущее кресло на колесиках.

– Рита, ну-ка набери мне Галкин телефон. Надо ее с Новым годом поздравить.

– Да вы уже ей звонили, Ольга Абрамовна. Не хочет она с вами говорить. Чего зря деньги на телефонные разговоры тратить?

– А ты набирай, когда тебе говорят, и все тут. Не твои же деньги – мои. Или ты уже успела все мое прикарманить?

– Нужны мне ваши деньги! Ну что вы все вредничаете? Да с вами ни один хоуматендант еще дольше одного месяца не продержался. Вот позвоню ведущей по кейсу, нажалуюсь на вас и переведусь в другое место. Ведь одна останетесь.

– Не останусь. Другую пришлют бездельницу. Вас таких – как собак нерезаных. Давай набирай Галкин номер. Уже набрала? Але, але, Галочка! Деточка моя! С Новым годом, милая! С Новым счастьем! Как поживаешь? Как там Сереженька, мой внучек? Совсем забыли меня, старуху… Что? Работаешь много? Говори громче, я плохо слышу. Слушай, ювелирку-то верни мне, которую Славик тебе все годы посылал. Мне деньги нужны на адвоката: Славика из тюрьмы вытаскивать. Или сама все продай и денег пришли. Что? Много не дают, только на лом? Какой лом? Славик столько тысяч на тебя угробил, а ты – лом. Присылай деньги, неблагодарная тварь! Ну, вот опять трубку бросила. Погоди, я до тебя доберусь, дрянь! Забери телефон, Рита. Устала я что-то. Дай мне чаю и творога с вареньем. И шоколадку не забудь. Одна отрада осталась для меня теперь – шоколад.

Рита придвигает мое кресло к столу, приносит завтрак. У меня дрожат руки, и содержимое ложки разбрасывается по столу. Да за что же мне такое наказанье? И поесть нормально не могу. Я смотрю умоляюще на Риту. Слезы катятся по щекам и норовят попасть в тарелку с творогом.

– Давайте я вас покормлю, Ольга Абрамовна!

Я молчу и плачу. Крупными такими, редкими слезами. Рита утирает мне слезы и подносит ложку с творогом к моему рту:

«Ам! Открыли ротик». Да что ж она со мной как с ребенком или с идиоткой какой! Я заглатываю творог, не пережевывая. Вставная челюсть натирает десны. Мой зубной протез давно надо подправить или сменить на новый. Но дантисты на дом не ездят, а для меня выбраться из дому – целое дело. Звонит телефон. Рита снимает трубку.

– Ой, Ольга Абрамовна! Ничего не понимаю. Collect call from the correction facility. Это что?

– Скажи им, чтобы они «wait», то есть, ждали, а сама посмотри в словаре, что такое эта correction facility.

– Wait, wait, please, – кричит Рита в телефон, так как по-английски толком ничего больше сказать не может, и лезет в словарь, который у меня на столике, на всякий случай приготовленный. – Ой, Ольга Абрамовна, это тюрьма. Говорить будете?

– Буду, конечно, буду. Какая же ты дура, Рита! И откуда вы такие все бестолковые на мою голову? Я, старуха, и то понимаю, что это Славик мой звонит. Скажи им «yes» и давай сюда трубку.

– Славик, мальчик мой родной, сыночек единственный! Я так рада, что ты позвонил. И тебя с Новым годом, сынок! Чтобы ты уже поскорей на свободу выбрался. Что? Не слышу, говори громче. Как я? Лучше всех. Девушки у меня хорошие, помощницы мои дорогие. А как ты там? Плохо тебе, мой родненький? Ну, потерпи немного. Мне бы только денег на адвоката достать. Да неоткуда. Галка твоя прикарманила ювелирку, а денег не дает. Может, еврейская община поможет. Ты же ни в чем не виноват, страдалец мой. Ты же защищался, это они на тебя напали. Вот адвоката хорошего наймем, он и докажет твою невиновность. Что? Не хочешь у Галки денег просить? Почему? Кто старая дура? Я? Ты почему ругаешься? Я всю жизнь тебе помогала, во всем себе отказывала, а ты вот так с матерью говоришь. Да кто у тебя есть на этом свете, кроме меня? Молчишь? А ты не молчи, говори. Кто у тебя еще остался на этом свете? Молчит… Трубку повесил. Вот так всегда.

– Рита, дай мне таблетку какую-нибудь. Сердце защемило. Я понимаю: это он не со зла так со мной. Это он от безысходности. Бедный мой ребенок!

Рита дает мне успокоительное. И снова глаза мои сами собой закрываются, и я погружаюсь в приятную дрему. Я вижу Бруклин тридцать лет назад. Вот мы в Америке все вместе: Славик с Галкой и двухлетним Сережкой, и я с моей любимой собачкой. Маркуша с нами ехать не захотел, в Москве остался. Он мечтал потом приехать, на готовенькое, хитрец. Я тогда еще крепкая была и внешне ничего: волосы красила, зубы себе сделала, серьги бриллиантовые носила, кольца и все такое… Ну и развелась с ним, на всякий случай. Надеялась, вот выучу английский и найду себе старичка-американца да с деньгами. Славик с Галкой, конечно, думали меня прислонить к внуку. Но не тут-то было. Я всегда была сама по себе и не для того в Америку приехала, чтобы нянькой быть. Так Славику и Галке и сказала, чтобы искали для своего Сережки другую няньку. Они на меня тогда здорово разобиделись. И все пошло-поехало наперекосяк. Славик мой инженером был в Москве, но по специальности никак не мог устроиться. То грузчиком работал, то шофером. Приходил домой злой и усталый. Начались у них ссоры-разборки. Галка его несколько раз в полицию сдавала, а потом и вовсе выгнала. Славик мой, мальчик нервный, конечно, но эту Галку свою любил. А что руки распускал иногда, так если жена с понятием, то все простит. А Галка его не хотела прощать. Думаю, она его вообще не любила. Гордая она Галка, о себе высокого мнения. Славик был для нее просто носильщиком, который на своем горбу перетаскал ее чемоданы в Америку. Выгнала она Славика, отдала ребенка в ясли и пошла учиться на программиста. А Славику, конечно, обидно стало. Тут он мне прямо так и сказал: «Мама, ты разбила мою семью». А я ничего не разбивала. Семья-то была уже надтреснутая. Ну и развалилась. А Славик мне этого так и не простил. Выпивать стал. На работу его не брали, даже в car service. Постарел, полысел, отрастил пузо. Раньше бабы на него так и вешались, а потом… все они куда-то разбежались. Хорошей жизни хотели. А со Славиком моим, бедолагой, какая хорошая жизнь! Галка потом второй раз замуж вышла и уехала в другой город, а мы со Славиком вдвоем остались. А уж как сына своего, Сережку, Славик обожал, прямо с ума сходил! И подарки ему на последние деньги посылал и плакал, что не мог с ним часто видеться. Теперь я и вовсе одна. Дожить бы до того дня, когда его из тюрьмы выпустят.

Я открываю глаза. Риты нет. Наверное, она в гостиной, смотрит сериал по русскому каналу. А я и сериал-то толком не могу посмотреть. Лица все нечеткие. И очки не помогают. А уж читать-то я давно не читаю. Даже крупный шрифт разглядеть не могу. Иногда слушаю русское радио. Да что там слушать! Одно вранье да глупости. Я все больше лежу и о прошлом думаю, словно фильм кручу. Господи, ну за что мне такое наказание? Чем я перед Господом провинилась? Ты слышишь меня, Господи? Ответь мне, чем я перед тобой провинилась?

– Чем я перед тобой, Господи, провинилась? Что я такого плохого сделала? А может, и нет тебя, Господи? – кричу я.

– Вы что, Ольга Абрамовна? Вам плохо? – прибегает Рита.

– Мне плохо! Мне очень плохо! И я не хочу больше жить. Слышишь, я не хочу больше жить. Ну, убей меня. Придуши меня, старую ведьму! А? Ну, пожалуйста!

В это время кто-то звонит в дверь. Звонок у меня очень громкий, специально такой для меня сделали.

– Успокойтесь, Ольга Абрамовна! Что Вы такое говорите? Я пойду дверь открою.

Я слышу отголоски разговора Риты с каким-то мужчиной. Кто бы это мог быть? Наверное, опять этот чертов case worker или следователь. Будет меня пытать, о Славике спрашивать. Моральный облик его составлять. Ну, когда же они меня, наконец, оставят в покое? Потом в спальню заходит Рита, а с нею высокий такой мужчина, молодой, вроде. Рита ему по плечо. Я не могу разглядеть его лица. Мужчина подходит ближе к моей кровати. Мне кажется: я его знаю. Да это же мой Славик, сыночек мой, такой молодой и красивый. Что-то все перепуталось. Почему Славик такой молодой, а я такая старая?

– Славик! Ты вернулся? Тебя отпустили? Я же говорила, что ты ни в чем не виноват.

– Здравствуй, grandma! С Новым годом! Только я не Славик, я Сережа, твой внук. Давно мы с тобой не виделись. Наверное, лет двадцать пять.

– Как, Сережа? Но ты же маленький. Ты же еще ребенок.

– Я уже взрослый, grandma. Мне тридцать два года. Я работаю, неплохо зарабатываю. Я нашел хорошего адвоката для отца и беру все расходы на себя.

– Сереженька! Внучек мой золотой! Вот ведь как встретились. Спасибо тебе! Ты прости меня, старуху, пожалуйста, что не вырастила я тебя! Так уж получилось…

– Да ладно тебе, grandma! Я и так вырос. Видишь, какой высокий…

Бруклин, Нью-Йорк.

Анна-Нина Коаленко

Художник, писатель, актер сцены. Родилась во время Второй Мировой войны в Сибирской деревне Сидоренково в семье из старообрядцев. Училась в МЭИ и на киноведческом факультете ВГИКа. В Москве занималась рисунком и живописью в студии А. Максимова. Была в Ассоциации Независимых Художников на М. Грузинской, 28. Участвовала в выставках, включая женские выставки Ларисы Пятницкой, а также организованную при её участии вместе с Д. Аникеевым и А. Семеновым выставку Восьми (1983 г.), имела персональную выставку в Дубне. Была объектом «наблюдения» и арестов за активные выступления против войны в Афганистане. В конце 1984 стала членом группы мирных инициатив «Доверие» («За установление мира и доверия между Востоком и Западом»). За мирные акции и организацию «андеграунд» выставок в содружестве с творческой молодежью «хиппи» подвергалась многочисленным арестам, избиениям и помещениям в психиатрический госпиталь им. Кащенко. Последнее заключение в Кащенко было за организацию выставки-парада «Искусство сильнее бомб» (6 сентября 1986), закончившейся разгоном «силами» КГБ. В конце декабря 1986 г. была освобождена после подписания документа, где обещала покинуть СССР в течение 6 дней. Получила политическое убежище от Американского Посольства в Москве и в январе 1987 года прибыла с дочерью-подростком в Нью-Йорк.

Участник многочисленных выставок в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Чикаго и городах Европы. Член художественных салонов Франции и Монако, имеет награды от Французского Министерства Культуры (Fédération Nationale de la Culture Française). Работала в театрах Нью-Йорка, на ТВ, снималась в фильмах. Член Клуба Русских Писателей Нью-Йорка и American Pen Center.

Автор воспоминаний о Малой Грузинской, включая «Дни Анатолия Зверева» (1990 г.), несколько книг, рассказов и очерков в журналах России и США, также автор нескольких произведений на английском (PURGATORY, BEYOND the LITTLE PRINCE, SIBERIADA и др.)

En route[8]

«…И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять».

(А.С. Пушкин, «Брожу ли я средь улиц шумных»)

…Снова Новый Год, снова канун – 31 декабря. К океану. Холодно и ветрено, а у океана особенно. Власти города позаботились о безопасности населения на случай очередного «Сэнди»: поставили вдоль побережья хитроумые заборчики, которые помешали бы волнам накатиться внезапно… Нахожу проход меж заборов, выхожу к океану. Удивительное зрелище: по всей поверхности ходят серые волны, волнуется серый океан. Справа от меня странная группа – то ли туристов, то ли бомжей. Посовещавшись, по очереди раздеваются и робко идут в ледяную ребристую воду. Им, вероятно, нужно как-то помыться, но… Моржи? Ах, моржи. Между тем слева от меня появилась коротко стриженная девушка. Стремительно подошла к самому берегу, бросила наземь рюкзак, быстро разделась донага и побежала-полетела в волнующуюся воду… Вау! Влетела, окунулась, проплыла несколько метров; вернулась – выскочила из воды, быстро вытерлась полотенцем, стала одеваться… Я ушла. Мне нужно было успеть купить что-нибудь для студии, где обычно встречаю Новый Год.

В тот момент, когда эта девушка бежала-летела в воду, я подумала: «Юная Парка». Правда, не знаю точно, что такое «Парка», но я читала рассказ современного французского автора «Юная Парка», где вот такая же девушка, красивая и коротко стриженная, купалась обнаженной…

Купила бутылку вина «Бордо», пошла искать цветы. Последние 9-10 лет я встречаю Новый Год в Спринг Студии, художественной студии, хозяйка которой, М. не жалеет ни сил, ни времени, ни средств (впрочем, средства поступают также и от художников) на устройство юбилеев и праздников. Обычно начинают концертную программу флейтист Андре и его жена Мари – оперная певица, потом исполнитель негритянского фольклора Фрезер; после перерыва во втором отделении – «Open Mike», все понемногу поют, танцуют, декламируют на сцене, а в полночь открывают шампанское (если есть) и вино, поздравляют друг друга с Новым Годом…

С бутылкой вина «Бордо» и букетом лиловых гвоздик прибыла в студию, с которой связано так много приятных и разных воспоминаний. Еще я надеялась увидеть там мою аргентинскую подругу – художницу Патрисию Орсони. Мы виделись последний раз 3 месяца назад: условились пообедать в индийском кафе, она пришла на встречу-обед с рукой на привязи – рука отказывалась функционировать. Патрисия нервничала и поминала недобрым словом М., которая, по ее словам, хоть и предоставила помещение для соло-выставки, но не сдержала своего обещания найти покупателей для её, Патрисии, работ… И не взяла её инструктором в класс рисунка… Патрисия думала сходить к доктору на обследование: вот как назло, немела рука правая, ни писать, ни рисовать… Только что есть. Переучиваться на левшу занимает время. «И зачем я уехала из Аргентины!» («Правда… Зачем я уехала из России!») Я на днях оставила сообщение, потом отправила ей емэйл: мол, ради праздника, ради одного праздничного вечера, можно забыть обиды. Забыть обиды, принять тот факт, что мир – это своего рода «коза ностра», и если ты не угодник и не сексапил, то никуда не стремись, хорошо так, как есть – лучше не бывает. Да и, в конце концов, М. – ещё не вся студия.

…Немного опоздала, Андре и Мари сыграли-спели и ушли, на сцене был Фрезер со своими аккомпаниаторами, пел свои трогательные напевы… Я продвигалась через толпу к столу с напитками, во главе которого стоял с ученым видом знатока, как сказал бы Александр Сергеевич, русский мачо Вадим – сейчас бартендер, а вообще уборщик, в свободные же от работы часы посетитель всевозможных auditions, то есть прослушиваний и просмотров в надежде попасть на большой экран. Что ж. Когда нам пятьдесят, мечтается о несбыточном… Поставила на стол «Бордо». Вадим, в свою очередь, молча, как бы повинуясь условному рефлексу, плеснул мне в пластиковый стаканчик какой-то кислятины. Я отошла. Когда подавала цветы М., та спросила шепотом: «Is it for me or for Fraser?» («Это мне или Фрезеру?») «Up to you.» («Вам решать».) Она оставила цветы у себя на коленях. У туалета разминались балетные танцовщики Джейсон и Джоана. Когда двигалась назад, ближе к выходу, оттуда виднее, встретила Гордона, который учится произносить русские фразы, на этот раз его устным упражнением было: «Сергей Воронин. – Я правильно произношу?» «Правильно, правильно». И Гордон исчез в толпе.

В перерыве все устремились к столу с закусками, не минуя, конечно, стола с напитками. Фрезер на сцене жевал поданный кем-то кекс. Он уже не может передвигаться: парализован на ноги, на сцену его доставили в инвалидной коляске. Я спросила, не нужно ли ему принести какой-нибудь напиток, он отказался, «no, thank you»… Вот, принесли коляску, усадили его и вывезли вон.

Во втором отделении, по программе, должны были танцевать Джейсон с партнершей Джоаной – те, что разминались у туалета.

Мимо меня прошел к столу с закусками высокий человек с рыжей шевелюрой и орлиным профилем. В руках у него была папка с рисунками ли, текстом, и поскольку вокруг шептали «Сергей Воронин, Сергей Воронин…», я подумала, это и есть мистический «Сергей Воронин», который, вероятно, прочтет трактат об искусстве либо продемонстрирует свое искусство со сцены. Сейчас он налегал на сыр, отправляя его в рот щедрыми кусками…

На сцену поднялась М. и сказала, что поскольку Сергей Воронин задерживается («Ах, это не он…»), она, М., прочтет отрывок из своей автобиографической книги, которую начала писать в уходящем году, в назидание потомству. Ей было что вспомнить. Отрывок был о том, как она снимала в рент квартиру, как давала депозит лэндлорду, как просила его сделать некоторые ремонтные работы, а он хитрил, пытаясь избежать, но она-таки его заставила это сделать. Между тем, кто-то ещё посягал на эту квартиру, но М. проявила бдительность, и въехала в эту квартиру она. Рассказ кончался фразой: «В первую ночь она (кто «она»? Я прослушала) имела секс». Публика хохотала и аплодировала. Я искала глазами Патрисию.

М. объявила: второе отделение начнется с росписи моделей без Сергея Воронина, который где-то задерживается. На сцену-подиум поднялась миловидная девушка в коротеньком халатике; с невинной улыбкой сбросила халатик, представ публике обнаженной. К ней устремился человек с длиннющей бородой – прямо дядька Черномор какой-то – с ведром краски и огромной кистью, и стал, макая кисть в ведро, расписывать тело девушки черными полосами. Кто-то рядом сказал: «Нужно иметь совершенную фигуру, чтобы…» Выходило, у нее была совершенная фигура. Но с Юной Паркой аналогии не было – слишком расходились невинная улыбка и бесстыдство показа. Следом за девушкой на сцену пришел обнаженный мужчина, которого принялась расписывать сама М., из того же ведра, что и Черномор. Обнаженный мужчина повернулся в анфас, и я узнала в нем того самого обладателя орлиного носа, а теперь, можно сказать, ещё и комариного пениса… Мимо прошел Джейсон, я спросила его, когда можно видеть их танец, Джейсон сказал, не раньше одиннадцати. На часах было полдесятого… А вот и Манте, танцовщица фламенко, наша общая с Патрисией знакомая и её соседка по дому:

– Привет. Ты будешь танцевать?

– Нет, сегодня не буду.

– А что с Патрисией, не знаешь? Я её не вижу…

– А Патрисия умерла.

– К-как. К-когда?

– Недели две тому назад. Да… Рак.

Я отошла. («Так вот почему она не отвечает на мои звонки и емэйлы».)

…М. объявила, что пришел, наконец, Сергей Воронин и присоединяется к рисующим по обнаженке. К ним подошел молодой человек с головой, выбритой по бокам, и грядкой-чупрыной крашенных в зеленый цвет волос посредине, вдоль головы. Миловидная обнаженная девушка с невинной улыбкой махала руками, изображая полет: на спине её были нарисованы Сергеем Ворониным крылышки. Человек с орлиным профилем подставил кисти М. свои ягодицы. На часах было без пятнадцати десять. Мне стало нестерпимо скучно и… невыносимо. Я вышла и направилась к метро.

10:00. Десять часов. Поезд «Кю» (Q). Я вошла в вагон, села на свободное место. Мои черные соседи сказали, смеясь: «Это место для черных.» Я ответила: «А я черная.» Они извинились, что сразу не заметили. Поезд тащился. Именно тащился, к тому же останавливался безо всякого повода между станциями. По вагону вышагивал молодой сумасшедший и читал какую-то проповедь для невидимого слушателя. В дальнем конце вагона прехорошенькая девочка лет трех-четырех в розовой курточке крутилась вокруг металлического стержня по часовой стрелке, её родители смотрели на это молча, как-то безучастно… Леди на сиденье напротив нервничала и считала на пальцах количество остановок до Шипсхедбея. Пальцев не хватало. На Атлантик она вышла было из вагона, чтобы подождать на платформе и пересесть в идущий экспрессом поезд «Би» (B), но мы буквально втащили её назад в вагон нашего «Кю», посоветовав не рисковать, мало ли, вдруг «Би» уже не ходит после десяти. Поехали, то есть потащились дальше.

Сумасшедший вышагивал по вагону и читал свою пламенную проповедь. Парочка в углу справа пила водку из пластиковой бутылочки. Девушка запела, парень подхватил…

Когда стояли на подступах к «7-й Авеню», мимо промчался поезд «Би». Леди с Шипсхедбея грустно вздохнула. Потащились. Остановились. Потащились. Остановились. Парень справа бросил под сиденье пластиковую бутылочку из-под водки… Не доезжая до «Черч Авеню»… мимо промчался еще один «Би». Леди с Шипсхедбея покачала головой.

Девушка справа объявила:

– Знаете, что, я хочу пи-пи!

И решительно направилась в сторону междувагонья. Кто-то дал ей бумажных салфеток. Через несколько минут она вернулась и предложила оставшиеся салфетки кому-либо ещё, кто захочет, кому приспичит… Было 11:30. Поезд стоял.

11:45 – поезд тронулся… И вот – Шипсхедбей!! Попрощались с той самой леди с сиденья напротив, что считала на пальцах остановки. Поехали дальше. Остановились. Поехали, то есть потащились… Остановились.

Парочка справа весело воскликнула дуэтом:

– С Новым Годом!

– С Новым Годом! – дружно откликнулся, расхохотался вагон.

Была полночь. Поезд стоял. Сумасшедший вышагивал по вагону в ритм своей нескончаемой проповеди, девочка в розовой курточке по-прежнему крутилась вокруг шеста по часовой стрелке…

С Новым Годом, Патрисия. Прости, Патрисия.

Бруклин, Нью-Йорк

Ян Гамарник

Прозаик, поэт. Окончил Киевский университет, факультет кибернетики. Работал в Академии Наук Украины. С 1994 г. живет в Филадельфии. Работает программистом. Печатается в литературных изданиях.

«R5»

Когда-то направления пригородных поездов обозначали буквой «R». В Аэропорт ходил поезд «R1», в Уорминстер «R2», в Дойлстаун «R5». Но, видно, кому-то из филадельфийских начальников это не понравилось и «R» отменили. Теперь, вместо «R3» и «R7», мелькают на перронах большие синие указатели «На Торндейл», «На Ньюарк», «На Трентон». А между станциями нет ничего, кроме серой дымки за окном, да проводника, задорно зазывающего: «Билетики! Проездные! Приготовьте, пожалуйста!»

Кажется, тогда был вторник, шёл бесконечный дождь, и всё совершенно потеряло всякий цвет, кроме чёрно-белого. В трубопроводах улиц нью-йоркского парового котла я искал Пенсильванский вокзал, чтобы сесть в филадельфийский поезд и ехать домой. Искал и заблудился в каких-то одноэтажных не нью-йоркских домиках. Мой мобильный разрядился от сырости и не мог показать, как выйти из этого лабиринта. Я бы нашёл дорогу, я всегда нахожу дорогу, но все дороги вдруг стали одинаково бесцветными и прозрачно пустыми, что для Нью-Йорка неслыханно. К тому же это был последний дневной час, и сумерки уже надвигались, а с ними и невесёлые мысли о блужданиях в темноте незнакомого города.

Серость уже почти навалилась на меня удушающей предвечерней слепотой, когда вдруг я увидел огромный ярко-алый куст пиона. Я побежал к этой единственной и последней капле цвета, как заключённый к случайно оставленной открытой двери в камеру, как убогий и сирый за пылающим сердцем Данко. Я подошёл к красному бархату лепестков и тут же понял, куда нужно идти дальше. Цветок спас меня. Я нашёл вокзал, и через каких-нибудь полчаса уже сидел в поезде и счастливо таял от тёплого голоса: «Билетики! Проездные! Предъявите, пожалуйста!»

Я вспоминаю этот случай, как бесконечно повторяющееся видео, как вечный летаргический сон, иногда мне кажется, что это и был сон, очень уж странным и ненастоящим был Нью-Йорк, другим, не от мира сего. И тогда три слова медленно проступают из небытия. Я гоню их прочь, но они преследуют меня, приближаясь всё ближе и ближе. И три слова эти: «о», «множественности», «миров».

Что, если я заблудился тогда в одном из многих Нью-Йорков, а рубиновый бутон открыл мне дверь обратно в мой красочный мир? Что, если справедливо и обратное? Что, если где-нибудь, среди грохота дискотеки в ночном клубе, среди огней цветомузыки и бенгальских искр, мелькнёт вдруг одинокая тень, мелькнёт и устремится в чёрную полуоткрытую дверь в ночь, в темноту, в бесцветие? Мелькнёт и обретёт покой.

Я размышляю над этим, наблюдая, как уходит назад в прошлое перрон за окном, а поезд летит вперед. Я жду, когда проплывёт над станцией знакомый синий указатель «На Дойлстаун», но вместо долгих одиннадцати букв внезапно выстреливает короткое «R5».

Нью-Йорк – Филадельфия.

Фаина Косс

Фамилия по рождению – Ольга Устинова. Родилась в эвакуации на Урале в 1942 г. Переехала в Петербург в четыре года. Закончила университет. Работала внештатным корреспондентом в петербургских газетах. Участвовала в подпольных журналах и движении нонконформистов. В эмиграции с 1978 года. Пять книжек прозы. Живет в Нью-Йорке с дочерью.

Жил-был на Манхеттене маг

В Нью-Йорке на Манхеттене жил тихо и незаметно один Маг. Он помещал свои объявления в справочниках по городу, все делал с Великим Искусством и даже бессмертных тараканов сей волшебник гнал с помощью волшебства.

Маг имел свой офис в тихой и грязненькой части города, где люди бедные и отчаявшиеся охотно верят в чудеса. Маг лечил их от всех болезней, в том числе – от бедности.

В свободное от работы время Маг носил свитер с желтыми небоскребами и никого не беспокоил.

У Мага было ощущение, что мир с ним давно знаком, что мир «таких знает». Что не раз появлялся он в этом старом как мир мире с особой миссией, в качестве предмета Добра и долготерпения. И что мир, ах, да ничего нового в этом, господа, нет, будет непременно и на сей раз изощряться в испытаниях, долженствующих убедить его, Мага, отречься и поменять программу.

«Быть волшебником – это особая миссия», – говаривал когда-то учитель Мага. И добавлял, назидательно подымая палец: «От Мерлина до великого Гудини мир уважает нас, магов».

«Поди-ка ты, – растроганно думал Маг. – Для меня, значит, тоже припасено у мира особое уважение». И старался быть еще добрее и долготерпеливее.

Так случилось, что, очевидно, в порядке одного из полагающихся испытаний верности Мага Добру и долготерпению, волшебника ограбили. Грабили с нью-йоркской небрежностью, среди бела дня, на открытой обозрению просторной авеню, меж заброшенных баров и японских ресторанов.

«Это так и положено», – обрадовался испытанию Маг, выбираясь из весенней лужи талого снега, куда его пихнули ударом в позвоночник, и счищая мокрую грязь с желтых небоскребов на далеко не богатырской груди. «Просто началась очередная полоса испытаний, ничего особенного».

«Однако, надо покарать преступление», – решил Маг. Потому что, как говаривал Учитель: «Если позволить беспрепятственно размножаться злу, добро может оказаться просто не у дел».

Не желая способствовать умножению злодеяний, Маг захромал в полицию. Там он, со свойственной дисциплинированным магам концентрацией на мельчайших деталях, описал лица, одежду, ботинки, шнурки, ногти, состав грязи под ногтями и даже сколько было прыщиков на носу у каждого из молодых разбойников. Далее Маг перешел к скрупулезному описанию всех здоровых и всех не очень здоровых, и безусловно требующих чьего-либо магического воздействия внутренностей преступников.

Отметил также, какого оттенка была печенка у того, что ростом пониже, и установил, как давно чистил зубы и каким сортом зубной пасты тот, что ростом повыше. Ибо, как известно, маги могут не только любоваться сквозь нас пейзажами, но и, если надо, провести полную инвентаризацию того, что внутри человека. Сие зависит от их настроения – лирического или делового.

Маг совсем было увлекся профессиональной диагностикой, однако полицейский, которому надоело искать и создавать несуществующие графы протокола предварительного расследования, разгневался и потребовал описать похищенную сумку.

«Пожалуйста: голубая, волшебная, с двойным дном», – охотно продиктовал Маг.

Полицейский посмотрел на Мага вопросительно, даже не облекая в слова требование объяснений.

– Там моя сила, – скромно признался Маг.

– Сила? – уточнил полицейский.

– Сила, – потупился Маг.

– Это что же – та Сила, с помощью которой ваши ребята по воздуху летают? – осторожно намекнул полицейский на характер Силы.

– Вот-вот, – обрадовался волшебник, – именно по воздуху.

– Ну и сколько ты продержишься без своей Силы? – спросил полицейский, определяя теперь уже физическое состояние Мага.

– Да не помру, – решил Маг. – Но без нее мне будет плохо.

Полицейский кивнул, как человек в таких делах бывалый, но и не совсем уж все повидавший по молодости лет.

– В городе грабежей и наркомании полным-полно странного народа, – подумал полицейский, – но таких, чтобы сами на себя доносить приходили – это же редкость!

– Сумку мы тебе отдадим, – сказал полисмен.

– Воры эти сумки по всему городу разбрасывают в мусорные урны, в опустошенном виде. А насчет Силы – разговор особый. Поживем – увидим. Уж больно ты совсем ничего не скрываешь.

– Ну зачем бы я стал такое скрывать? – удивился волшебник. – От Мерлина до великого Гудини все знают, что у волшебников есть Силы.

Тут полицейский решительно сделал пометку в протоколе, как человек, которому почти окончательно и почти все стало ясно. Он записал «драгдиллер» с вопросительным знаком и посоветовал Магу пойти домой проспаться.

Когда Маг покидал полицейский участок родного района, на душе у него было чисто и спокойно. Все было сработано Магом во славу и поддержание великих законов справедливой Вселенной.

Но… преступники обиделись.

Нет такого преступника, которому бы понравилось детальное описание собственной личности со всех сторон, во всех ракурсах и во всех проявлениях, принесенное и положенное на стол полицейского участка магом-добровольцем.

Молодые преступники пожаловались старым преступникам, и все вместе пожаловались Главному.

Главный преступник Плохого района задумчиво сказал:

«Со времен великого праотца нашего Каина никто еще не мог сказать, какого оттенка печенка у вора в момент похищения чужого имущества». Так сказал Главный, поскольку у преступников своя хронология.

Молодые и старые преступники засомневались: «А нужен ли хороший Маг в Плохом районе?»

«Убрать», – сказал Главный. И то был приказ. Ибо известно, что у преступников не только своя хронология, но и свои законы.

Сказано – сделано. Прежде чем по традиции выбросить сумку в мусорную урну, было обследовано секретное отделение между первым дном и вторым. Сила, не замеченная глупыми воришками, вылетела на свободу и отправилась домой – рассказать хозяину все виденное, все слышанное. А разбойники, заложив в потайное отделение пакетик с очень популярным в городе колумбийским стимулятором бодрости, тут же выбросили сумку в уличную урну.

Так началась для Мага новая полоса испытаний. Почему новая? Потому что до нее была полоса затишья, и Маг спокойно вел переговоры с усато-мудрыми тараканами.

А каждый маг знает, что полоса испытаний зависит от лунных приливов и отливов и, в отличие от нас, простых смертных, даже знает, сколько ему терпеть осталось.

И потому Маг решил запереться в своем доме и переждать лунный отлив, характерный, по вере древних звездочетов, созданием больших неприятностей. Ибо в Нью-Йорке идти опасности навстречу не рекомендуется – уж такая у этого города дурная репутация.

– Эй, Хозяин! – сказала Сила. – Уж не думаешь ли ты оставить волшебную сумку в урне или на свалке, пока ее не найдет полиция?

– Никак нельзя, согласился Маг. – Нельзя позволять нарушителям закона творить зло.

Но как похитить сумку незаметно, под носом у воришек? Впрочем, кто сказал, что есть препятствия для магов? А сапоги-скороходы? А шапка-невидимка?

Сила показывала дорогу, а за ней, петляя между небоскребами, летел Маг в сапогах-скороходах, зорко оглядывая окрестности.

Подобрав сумку с вершины мусорной свалки, Маг унес ее на берега серой и тусклой Ист-Ривер, где и утопил, конечно же привязав тяжелый камень. И, конечно же, пришлось широко раскрыть рты дежурившим за углом грабителям.

Сделав дело, Маг решил, что уж теперь-то отвязался и от бандитов, и от полиции, и безусловно заслужил отдых.

«Хорошо, однако, летать по воздуху», – сказал себе Маг и, по случаю временного конфликта с родным городом, отправился в кругосветное путешествие, не без, конечно, сапог-скороходов.

Возвращаясь из далекой Новой Гвинеи, где он гостил у добрых волшебников племени «короваи» и подлетая к собственному дому, Маг увидел у дверей своей скромной квартиры двух нью-йоркских хулиганов, по одежде и виду принадлежавших к числу тех, кто не хотел примириться с присутствием Мага в Плохом районе.

Пришлось опуститься на грешную землю, вернее на лестничную площадку, и посмотреть, какой следующий шаг предпримут неугомонные нарушители законов.

Один выводил на дверях дурное слово (а какое, мы вам не скажем) рядом с магическим заклинанием, долженствующим оберегать покой и сон хозяина. А другой выцарапывал гвоздем суровое предупреждение Магу убираться вон подобру-поздорову.

«Все молодые хулиганы мира чем-то похожи», – отметил Маг, будучи под освежающим впечатлением кругосветного путешествия. «Давно исчезли Гавроши и коммунары Макаренко, остались одни мелкие воришки», – добавил Маг, вкладывая в это заключение личную неприязнь.

Найдя преступление достаточно серьезным, невидимый Маг щелкнул одного из обидчиков по сопящему носу в порядке самосуда, смахнул рукавом дурное слово и, довольный проявленной твердостью в борьбе с беззаконием, гордо прошел сквозь дверь, придерживая шапку-невидимку. – Путь, любимый магами за быстроту и удобство, особенно на случай, когда Большой Мир упрямо атакует их неприятностями.

В ту ночь Маг отправился во сне поговорить с Учителем.

«О, Учитель! – начал жаловаться Маг. – Меня топят и мне плохо».

Учитель назидательно поднял палец и сказал: «Даже когда великий Гарри Гудини, который всегда предпочитал оставаться только фокусником и открещивался от нас, магов, даже великий маэстро Гудини, провалившись под лед в момент одного из своих фокусов-покусов, не стал барахтаться и бултыхаться подо льдом руками и ногами, как сделал бы трусливый обыватель, а положился на Провидение», – сказал Учитель и исчез из сна.

«Так-так», – бормотал Маг, просыпаясь и ничего не понимая.

«Так-так», – бубнил он, залезая в роскошный домашний халат, расшитый каббалистическими знаками, и туфли с загнутыми носками.

«Так-так», – вздыхал Маг, задумчиво отправляя в рот свежий ломтик фрукта манго.

«А-га-а!» – воскликнул Маг после третьего стаканчика жень-шеневой настойки, – не надо, значит, барахтаться».

Тут Маг понял, что попал в эпицентр Полосы испытаний. А тот не маг, кто, находясь в эпицентре чего бы там ни было, будет полагаться на собственные силы.

И Маг надел волшебный колпак, конусом уходящий в низкий лупящийся потолок, волшебный халат с рукавами, выметающими пол, открыл волшебную книгу и провел длинным, как романская арка, ногтем по алфавитному указателю в поисках волшебного слова «хэппи энд».

И уже готово было сорваться с его уст знаменитое «Крибле-крабле-бум», а также заслужившее себе не меньшую славу и почтение «Абра-кадабра», долженствующие немедленно и безотказно соединить Мага с Провидением, как вдруг Провидение разбрюзжалось на давно опостылевшие ему нудные заклинания, поступающие в неисчислимом количестве от всех магов мира сего, и сказало: «Программа Добра и Долготерпения бесконечна». Так укоризненно отреагировало Провидение на попытку Мага найти решение под рубрикой «хэппи-энд» и с грохотом захлопнуло фолиант под носом у пристыженного искателя легких путей.

Но оно все-таки не оставило бедного Мага без какой-либо неотложной помощи. Провидение подало ему совет: «А почему бы тебе, Маг, не поискать квартиру в Хорошем районе?»

Когда это, следующее по счету и по отзывам тех, кто через него прошел, серьезное испытание в Нью-Йорк-Сити удалось преодолеть терпеливому Магу, преступники, торжествуя, доложили Главному: «Сам убрался».

«Пусть», – махнул рукой Главный.

Однако, до конца лунного отлива, а, следовательно, Полосы испытаний, еще оставалось время, и Провидение пожурило Главного за великодушное решение. И потому преступники, отправляясь на выставки в Хороший район, сами не зная с какой стати, попытались навестить Мага разок-другой, считая, что они это делают исключительно смеха ради, а еще – мимоходом, а еще – из любопытства. На самом же деле – исключительно с целью помочь Магу пройти до конца положенную Полосу испытаний и не увиливать от нее вплоть до начала лунного прилива.

Но не таков был Главный, чтобы не попытаться использовать столь уникально-полезного человека, как Маг. Слухи ходили, что Маг может пройти сквозь стену невидимым.

– Подумать только! – ужаснулся Главный. – Такой гений, а нам нет пользы. Какая потеря! В такие тяжелые времена.

Главный расстроился и приказал привести к нему Мага в любом виде.

– Ты нам нужен! – сказал Главный, когда Мага ввели в его кабинет.

Маг церемонно склонил голову в знак внимания.

– На банк с нами пойдешь, – сказал Главный. – Тебе же через стену пройти ничего не стоит. Откроешь изнутри, нас впустишь. Получишь свою долю.

Маг поклонился еще раз и попросил три дня на размышление.

Однако, по прошествии трех дней, послал за ним Главный своих бойцов, и ничего у них не получилось. Дюжие негры в белых халатах у них на глазах увезли Мага в карете скорой помощи, в отделение для слабонервных сторонников Добра. Так и живет себе счастливо Маг в милом, тихом, недорогом центре, вместе с другими хорошими магами. Их там долго и безуспешно лечат по программе Добра и Долготерпения.

А на исправление преступников пока что просто Провидением квота не спущена. Может, возмутители спокойствия тоже нужны, чтобы маги не дремали.

Lower East Side, Нью-Йорк.

Алекс Гаркин

Родился в Москве в 1957 г. В Нью-Йорке – 30 лет. Стихи и проза – в разных журналах под разными именами. Гаркин – один из многочисленных псевдонимов.

Валентинов день, 24 часа

– Ну ладно, кошкину еду с цветочками пускай мамам отдадут, но что им делать с Булгаковым на русском языке? – почти весело рассуждал Феликс, шагая вверх по 10-ой авеню. Путь от гаража до дома – короткий, на одну сигарету, но не рекомендуется таксистам светиться с куревом в пять утра, возвращаясь с выручкой, – лишний шанс нарваться на мелких грабителей.

Полтора часа назад, в 3:30 p.m., Феликс заехал в круглосуточный «Вестсайд маркет» на 76-ой и Бродвее, взял две банки «Фриски» – для кота, багет с семечками, полфунта рокфора и букет красных гвоздичек – жене Алисе по случаю Дня Святого Валентина. Решив закончить смену пораньше, отправился в гараж, что на 44-ой стрит.

И – надо же беде случиться! Не гоняйся, поп, за дешевизной, – подрулил на секундочку к «Джентльменскому топлесс-клубу» на 51-ой, к четырехчасовому разъезду. Вместо пьяного джентльмена, в такси впорхнула белокурая девушка со спортивной сумкой, видимо студентка, возбужденная «танцами с шестом» и хорошим заработком. За ней влезла тетка постарше, черная, на студентку не похожая. Да и на танцовщицу тоже.

Меньше чем через десять минут белая девушка вышла на 96-ой возле Центрального парка, а черная отправилась на 116-ю и Ленокс Авеню, переименованную в честь негритянского активиста-экстремиста – в «Бульвар Малькольма Икса». Там, помахав издалека двадцаткой и получив сдачу, чернушка сунула Феликсу в руки мятый доллар и выскочила на улицу. Феликс опрометчиво выскочил следом. На углу бульвара кучковалась группа подростков – последователей борца за расовое равноправие. Феликс едва успел плюхнуться обратно на сиденье и схватиться за руль…

Они налетели со всех сторон, как летучие мыши. Кто тащил его из машины, кто оттягивал вверх ручной тормоз, кто дербанил карманы куртки, кто-то, естественно, и сумку слямзил. Со снедью, цветочками и книжкой Булгакова.

Отлетели столь же внезапно, как налетели, и вернулись на свой угол. Феликс подал машину немного назад и стал смотреть, якобы запоминая лица. «Якобы», ибо, как писал поэт: «В темном сквере, сделав сто четыре круга, черный Томми с черной Мэри не могли найти друг друга». Потом подошла девушка-парламентер и с улыбкой попросила: «Don’t call the police…»

Ну и что им теперь делать, с Булгаковым?

Феликс поднялся на свой третий этаж и попытался открыть дверь. Понятно: дверь была на засове с той стороны, а телефон отключен. Громко колотить по металлу и будить соседей не хотелось. «Вот тебе, бабушка, и Валентинов день», – пробурчал он и, оставив пакет с пивом и тяжелую куртку у входа, отправился в свою квартиру по другому, проверенному маршруту. Обойдя дом, Феликс подтянулся к пожарной лестнице, поднялся на третий этаж и, достав одной ногой до подоконника, а рукой – до фрамуги, переместился к окну ванной комнаты. Протиснувшись в форточку, он сполз головой вниз в саму ванну – благо, в ней не замачивали белье и не засаливали огурцов.

Алиса, похожая на Софи Лорен в свои 32, спала, раскинувшись на широком, королевского размера, матраце, и сердиться на нее не было никакой возможности. Будить ее «долгой тропой расцветающих лилий» Феликс тоже не стал, хотя и очень хотелось.

Проснувшись в полдень, Феликс решил сходить на свою основную работу – в Книжную базу-издательство украинской литературы «Свiт», в даунтауне. Позвонил Ионе Карловичу, издателю, сообщил, что вечером – свободен.

– Да, Феликс, приходите, пожалуйста, разгребать наши конюшни. Пришло два письма с заказами и бандероль из Симферополя. Вы очень нужны. Ровно в 3 часа – жду.

Вообще-то, Феликс мог бы прийти и в 5, и в 6, или вовсе не приходить: во-первых, работа была волонтерская, а во-вторых, Иона Карлович Феликса любил.

До этого Иона Карлович любил Дражинку. Дражинка был серб: драчун, наркоман и магазинный вор. За что его и депортировали в Канаду – к папе с мамой. Феликс был тех же 30-ти лет от роду, но намного лояльней. Иона Карлович ему в отцы годился – 49.

Работали молча. Курили. Лишь раз Иона Карлович обронил:

– Сегодня Гера зайдет.

– Зачем? – как можно безучастней спросил Феликс.

– За чеком, конечно, – улыбнулся издатель и снова погрузился в рукопись.

Гера была знойной малоросской с восточными корнями, подобно Анне Горенко-Ахматовой. Стихи писала столь же отчетливые и выверенные. Было ей 25. Был и муж – урожденный нью-джерсиец, пьяница, за которого вышла по расчету. Вообще, Гера была «не по мужикам». Возможно, с тех пор, как ее изнасиловали в парке им. Тараса Шевченко в Киеве. Феликс и сам не мог разобраться, как он ее любит. Платонически? Но ему нравился и нос с горбинкой, и подвижные руки в браслетах, и загорелые ноги в мексиканских шлепанцах. Физически? Но не писал он ей стихов ночами, и трепет не пробегал по телу от случайного прикосновенья…

Втроем они отправились в бар на 8-ю стрит между Второй и Третьей Авеню, оно же – «Место святого Марка» – центральный променад неформальной публики: панков, хиппи, рокеров и «нарков» всех сортов, соответственно. Однако бар «Корни травы» (т. е. «Простой люд») был «коренным», традиционным. Здесь Иона Карлович становился разговорчив, блистал эрудицией и, несмотря на дурное произношение, знанием английской лексики, чем затмевал даже бармена Джона, который, казалось, знал всё. Гера, прожившая две трети своей биографии в Москве, была отчаянной украинофилкой, и Феликс, подвыпив, ненадолго с ней повздорил, отрицая автономию украинской нации, тогда как Гера уверяла, что вся русская наука вышла из «Арифметики Магницкого» 1703 года. Но потом она заторопилась в церковь на 2-ой стрит, и Феликс увязался за ней, оставив погрустневшего Иона Карловича допивать пятый «джин с тоником» в одиночестве.

В русской православной церкви они оказались единственными «кавказцами», то есть людьми белой расы, – остальные были негроидами, впрочем, как и сам поп. Служба велась на английском с восточно-гарлемским акцентом.

Потом Феликс провожал Геру до электрички, которая ныряет под речку в штате Нью-Йорк, а выныривает только в штате Нью-Джерси. Хотя, казалось бы, почему не сделать промежуточную станцию под полноводным Гудзоном? Мало ли, кому чего там надо? Назвать, например, «Mid-River Place»… Рассуждая об этом и об альтернативности любви к двум женщинам одновременно, Феликс перепрыгнул через турникет и довел Геру до дверей поезда. На обратном пути его уже встречали полисмен в паре с полисвумен, они вежливо одели его в наручники и отвели в подземную каталажку. Как в любой праздничный день, народу там набралось порядочно: в основном, черные и мексиканские «писальщики» в неположенных местах. Один белый – прилично одетый молодой человек – гордо представился магазинным жуликом со стажем. «Just not my day», – весело заметил он. То ли по причине нехватки места, то ли по поводу праздника любви, но через четыре часа, не дожидаясь утреннего судебного разбирательства, Феликса отпустили. Ограничились штрафом, примерно равным вчерашнему заработку.

Возвращаясь в свою «Чертову Кухню» – так называется район города со времен испано-ирландских уличных войн 50-х годов, – Феликс взял «9 жизней» для кошки, пару банок «Сумасшедшего жеребенка» для себя и красную сердечкоподобную коробку конфет – жене Алисе.

– Полчетвертого… Засунь ты эту коробку знаешь куда? – зевнула Алиса и отправилась спать.

P.S. В этой истории – всё правда, кроме парка Тараса Шевченко в Киеве.

Hell’s Kitchen, Нью-Йорк.

Миша Нержин (1950-2013 гг.)

«Родился в СССР в середине прошлого века, пропустив три русских революции, гражданскую войну и две мировые войны.

Закончив службу в морской авиации Черноморского, в матросской форме и значками бегуна, прыгуна и за взятие Берлина стал работать на сцене МХАТа.

С блеском поступил в Школу-студию МХАТ, но работать пошел в цирковую студию. После цирка долго и плохо оформлял спектакли, пока не убедился, что театрального художника из меня не получилось, но поскольку ничему другому не научился, то продолжал упорно вредить театральному искусству, Станиславскому лично, но уже за деньги и по системе.

Переехал по семейным обстоятельствам в Баффало. От нечего делать окончил университет. Шли странные годы в Нью-Йорке. Сходился, расходился, женился, разводился, а на лишние деньги покупал и продавал квартиры, марки.

Вдруг беда – начал писать стихи. Исписал всю бумагу и все авторучки. Начал собирать листы, где только мог, и покупать ручки, но уже мешками. Не заметил, как стал президентом клуба поэтов города Нью-Йорка. Потомок Пушкина – Саша Пушкин, советовал: «Ты лучше прозу пиши». Это означало, что мои стихи хорошие, очень, но больше не надо… Нарочно стал членом клуба Русских писателей, где были одни евреи, и никто не говорил и не писал на еврейском, кроме Шолом-Алейхема, но он ходил в другой клуб. Заодно стал членом ПЭН клуба, членом Академии Американских поэтов. Написал 22 книги. Издал пять – себе бесплатно, и десяток друзьям за деньги, по справедливости. С 2008 года издаю лучший в мире Худ. Лит. Жур. «Острова». Продал в Манхеттане одну квартиру и переехал в Помпано Бич. Почему в Помпано? Сказали: «Если купишь у нас, то научим плавать и дадим шоколадку Херши». Квартиру купил, плавать не учат, а конфета растаяла в машине, когда ездил за ключами. Короче – еврейское счастье.

А пока, всё надо начинать сначала, а на это уйдет лет десять, а где их взять?

И взаймы никто не дает, но в газете «Новая Флорида» уже появилось новое имя! В молодом театре новый драматург! В бассейне над водой новое лицо!

В фойе после дождя новые мокрые следы от моих шлепанцев! Жена – та же».

(Карара-бумбия, 13 августа 2011, Помпано Бич, Флорида)

Старик, Ля-Ля и море

Незаметно куда-то улетело еще одно летнее утро. Скорее всего, в вечность. Туда ему и дорога. Плакать не буду. Между шторами на окнах было видно, как на улице сверкал хром автомобилей под ярким солнцем Флориды. Мне сверкать нечем. На прозрачно-голубом небе спали ватные облака, хотя уже было обеденное время. Скорее всего, это не сон, а послеобеденная дрёма. «А не смотаться ли мне на пляж? – спросил я себя и сам ответил: – Yes!» Пятница. Мест для машины будет много, пляж пуст. Завтра суббота и ничего хорошего для меня не будет, ни свободной стоянки для машины, на каждом метре песка вещи или незнакомые люди, а то – и то, и другое. И все это чужое, ненужное. Изумрудная вода будет забрызгана черно-желтыми точками людских голов, и сколько бы волны ни старались вытолкнуть их из воды на пляж, ничего не получится, будут только пениться от злости. Слава Богу, сегодня пятница – и я двинулся в сторону «парк авеню». Это моя мощная машина, накаленная на солнце до предела, и которая тоже не прочь искупаться, даже на особенном пляже, где половина народа ходит без трусов, а бабы еще и без лифчиков. Нахалки бессовестные. Сам видел.

Пролетел три светофора по улице с бедными домами, и я – на «Молодежном круге» – огромной площади, от которой идет улица к пляжу с громким названием «Голливуд». Это не калифорнийский Голливуд, где делают фильмы, а флоридский, где ни черта не делают и не будут. Дома – самые дорогие в городе. Еще три светофора и разводной мост через канал для яхт с миллионерами и бедными красивыми девушками, маленькие отели и ресторанчики вдоль пляжа. Ну, что ещё нужно для счастья? Знаю! Чемодан денег, чтобы купить дом со своим пляжем, ресторан для себя и друзей, яхту с красивыми бедными девушками и…

Что это? Не перегрелся ли я? Пора срочно в воду. Мест для машин много и почти у пляжа. Беру с собой книжку, которую не буду читать, очки, которые некогда носить, полотенце, которым не буду утираться, бумажник с деньгами, которые не буду тратить, ключи от дома, где не ждут… Вот, пожалуй, и все мое имущество.

Иду по песку и вижу, что море неспокойно. Большие волны накатывают на пустой берег пенистые гребни. В воде почти никого и на пляже тоже. Все это, как говорят англичане, «Не мой кап оф ти, не моя чашка чая», но что делать – будем пить, который налили, и из чужой чашки. Я люблю, чтобы на пляже были люди, но и мне место на песке оставили. Волны тоже люблю, но не драчливые, а ласковые. Это в молодости на спокойной воде делать нечего, а на волнах можно «попрыгать, ножками подрыгать». Отпрыгался и отдрыгался, не там и не с теми. Сейчас этого уже ничего не нужно. Состарился, и доказывать мне с каждым ударом волны, что океан сильнее, совсем не обязательно. Я и так знаю.

Не успел сделать два шага к горизонту, гляжу – серебрится рыба. Мертвая. Что она там забыла? Кто убил, за что, и почему не сожрал? Мне это надо? – я вас спрашиваю. А где вечно голодные чайки со сковородками? «Старик и море», да и только. Стою как Эрнст Хэмингуэй на Кубе, до того, как она стала «Островом Свободы», где он увидел старика, лодку с рыбой, которую сожрали акулы, голодного мальчика, и вспоминаю, что в Москве в шестидесятых годах не было квартиры интеллигента без седобородого лица американского писателя на стенке с ухмылочкой и без портрета Юрия Гагарина. Добавьте к этому письменный стол с чугунным чертиком и маленькой статуей Дон Кихота, читающего книгу.

Ну, а что делать мне сейчас? Поймать рыбу и дома поджарить? Плавать рядом и делать вид, что ее нет, и никакого Хэмингуэя не видел, не читал и не знаю. Решил всё-таки немного поплавать с дохлой рыбой, какая разница? С кем я только ни плавал, да и она не против! Но решил никому про это не рассказывать. Надеюсь, что вы тоже никому не расскажете.

Нью-Йорк – Флорида.

Нина Косман

Родилась в Москве, в эмиграции – с 1972 г. Автор двух сборников стихов – «Перебои» (Москва) и «По правую руку сна» (Филадельфия). Стихи печатались в эмигрантской периодике: «Новый журнал», «Новое русское слово», «Встречи», «Побережье», «Вестник» и пр. Перевела две книги стихов и поэм Цветаевой на английский – «In the Inmost Hour of the Soul» (Humana Press) и «Poem of the End» (Ardis / Overlook, 1998, 2003, 2007). Переводчик стихов Кавафиса на русский. Составитель антологии стихов «Gods and Mortals»/«Боги и смертные» (Oxford University Press, New York), автор «Behind the Border» (сборник рассказов). Художник, автор пьес и рассказов на английском языке. Проза издавалась на японском и голландском. Отмечена премией Британского Пен Клуба и Юнеско за прозу на английском, а также грантом от National Endowment for the Arts за переводы Цветаевой. Живёт в Нью-Йорке.

«Видишь, как солнце прячет…»

Видишь, как солнце прячет

Ловко золотыми руками

Память о смуглых предках

В длинные языческие вазы;

Тонкие руки солнца,

Проворные жёлтые пальцы –

Чтобы мы ничего не знали

О спокойных этрусских лицах,

О лёгком этрусском прахе

И о зеркале веков между нами и смертью.

«Погляди, они возвращаются…»

Погляди, они возвращаются,

Косолапою рысью с гор.

Нет, не кони: ни лязга шпор,

Ни изогнутой луны во лбу.

Хотя звезды им в ноги катятся,

Как катились они их пращуру, золотому солнцу.

О, выше – вон! Держи! Ату!

Шепотанья снегов, вспуганных гончими,

Разъезжающиеся прутья воздуха.

Это они: волки!

Это они, которых боится луна.

А теперь их догоняет тьма

И мой голос, тихий и тонкий.

И сама хриплая богиня воздуха

Их прячет в свою утробу.

Погляди: о нет, не синий снег – это тьма:

Нежные руки расплетшая тьма,

Добрая.

«Погляди, они возвращаются…»

На бегу смешалась и завыла

бабьим диким плачем по полям,

и в лесу нашла себе могилу,

с зайцем разделила пополам.

И потом разыскивали тщетно

поселяне с вилами в руках;

сколько бы ни клали челобитных,

только умножали ими страх.

Ведьмин лик смешался с дикой глиной.

Стал звездой далёкой левый глаз.

К ней, как на водопой звериный,

собирался лес на ведьмин час.

Пленный

Рыцарь видит отраженье,

рыцарь что-то говорит.

Но драконово отродье

сердце вырвать норовит

из груди, кольчугой крытой

но ранимой, как душа,

из последнего загона

тенью освобождена.

И не слышит рыцарь мнимый,

что там дама говорит,

и не слышит лошадиный

стук серебряных копыт.

Конь двоится пред глазами,

с тенью рыцарь говорит.

«Скоро тенью сам он станет!» –

леший чудищу бубнит.

«Вырвем сердце, обмусолим,

а потом – айда в котёл!

Там и сгинем. Наша воля.

В тело – душу обмакнём».

Испечение Св. Лаврентия

Когда его положили на железную решётку (а под ней были раскаленные угли), и слуги рогатинами прижимали его тело к железу, архидиакон Лаврентий сказал:

«Я радуюсь, ибо своими страданиями заработаю себе мученический венец».

Но слуги уделяли больше внимания решетке, чем мученику.

Решетка не поддавалась, на неё нужно было давить вчетвером, и пока они на неё все вместе давили, Лаврентий (ещё не ставший святым) вспоминал свои предпоследние муки, которые он заслужил отказом от поклонения идолам (его тогда били оловянными прутьями и тонкими железными цепями с острыми углами, но ничто не могло сравниться с медленным поджариваньем на этих углях…) «Вот вы испекли одну мою сторону, поверните на другую и, когда я весь испекусь, съешьте меня», – бодро пошутил, зная, что в минуту смерти он уже не архидиакон, он – почти святой.

Квинс, Нью-Йорк.

Александр Алейник

Родился в г. Горьком, 1952 г. Эмигрировал в 1989 г. Несколько книг стихов. В газете «Новое Русское Слово» полтора года вёл авторскую рубрику саркастического толка под личиной поэта-куафёра Олимпа Муркина. Вошёл в антологию Евтушенко «Строфы века». Последняя книга (2012 г.) – «Абрис» Сонетный роман с вкраплениями (СПб, 390 стр.). Живёт в Нью-Йорке.

Летаю – словно мальчик

Летаю – словно мальчик –

с таинственной Луной.

Кто свыше там сигнальщик?

Эй – друг – летим со мной.

Друг улыбнулся – сразу

летит он на меня –

подобен он алмазу

при мощном свете дня.

Он подлетает быстро –

он говорит: – В полет! –

Он из того регистра,

что пушка не берет.

Летим мы с ним – и – сразу

ночующий Париж

приблизился – и – глазу

все видно – шпилей – крыш –

парижских тротуаров –

кипит – кричит народ –

все радуются – пары

идут в круговорот

любовников – и – светит

огромная Луна

и сладкий – вешний ветер –

в который влюблена

толпа – машины – люди –

громадный шар Земли –

подставлены на блюде –

так и секунды шли

пред нами – сон укутал

меня – согрел совсем –

вконец меня запутал –

во времени гарем

вхожу – и мне так сладко

проспать треть жизни – класс –

ах – вот и неполадка –

и сон – потух – угас.

30.10.2016.

Чистилище

…и наконец то, я уснул,

но в тот же миг взлетел на Небо.

И в здание, которое не видел –

вошел.

Тут было

людей – наверно – океан безбрежный –

который прежде я не замечал.

Глядел и видел

множество голов –

которые все к Небу устремились –

поскольку шли толпой безбрежной

все выше –

выше –

выше.

Я видел –

что дорога

у нас одна –

она же поднималась

и не было возможности идти

назад –

как будто было важно

стремиться вверх

на голубое Небо.

Я попытался вниз взглянуть –

я голову хотел немного

назад подать –

совсем немножко –

но было бесполезно –

и голова смотрела

вперед –

вперед

на голубое Небо

сквозь стекло –

которое нас всех –

бесчисленных людей

томило в куче –

окружало.

Стояли через промежутки

солдаты

армии нездешней –

в руках у них я видел было

оружье – странное на вид –

но точно – что оружье было.

Никто не возникал.

Все шли –

какою-то безгласной массой

все выше –

выше –

выше.

Звучала музыка такая –

что слушал я ее и думал

о том –

как мало сделал на Земле –

как мальчиком я бегал

по улице своей –

о маме –

и об отце –

при этом знал –

что скоро их увижу.

Естественно увижу деда –

и бабушку мою.

Вот сроки

исполнились.

Я твердо знаю –

что невозможно повернуть назад –

хотя б об этом попросил

хоть одного безмолвного солдата…

30.10.2016., Рокэвей, Нью-Йорк.

Всероссийская вольная энциклопедия современности

Игорь Переверзев

Игорь Переверзев, родился 10 апреля 1984 года в Краснодаре. В 2006 году окончил Кубанский государственный аграрный университет, по специальности – инженер.

С 2007 г. профессионально занимается литературой и публицистикой. С 2011 г. работает в сфере копирайтинга и написания статей. С 2016 г. – постоянный член Интернационального Союза писателей.

Автор электронной книги-бестселлера «Как превратить буквы в деньги», успешно продаваемой в России и за рубежом. Автор двух изданных художественных книг: «По ту сторону мечты» и «История Андрея Петрова». За последнюю удостоен звания лауреата Московской Международной премии по литературе в номинации «Большая проза им. Л. Толстого» в 2015 г.

Кавалер ордена ЮНЕСКО им. А. Мицкевича. Участник лонг-листа международного кинофестиваля им. С. Морозова (2015 г.) и финалист премии В. Гиляровского (2015 г.) Участник телепередачи «За книгой с А. Гриценко». Автор рецензий в «Литературной газете» и «Новой России».

Председатель регионального отделения ИСП в Краснодарском крае.

Лихоносов Виктор Иваноич

«Я пишу только о том, что люблю…»

Виктор Лихоносов, (Краснодарский край)

Все началось с книги «Люблю тебя светло». Она простая и невероятно честная, глубокая и о любви: в общем, этот рассказ – что надо. Виктор Лихоносов – именно о нем мы сегодня и поговорим – написал эту и еще целую уйму классных историй.

Этот известный на всю нашу страну (и не только) автор, проживающий в одном со мною городе, известен тем, что пишет прозу правдивую, и настолько, что может делать это также честно, как и говорить абсолютно на любые темы. Понятное дело, времена советских запретов и пропаганды давно минули, но даю сто к одному, есть у меня ощущение, что и в те недалекие деньки Лихоносова мало волновало, что говорить можно и что нельзя. Он попросту не стал бы таким мастером слова, и мы, читатели, первые бы это почувствовали. Аргументом моему утверждению стоит считать нашу с автором встречу, которую мы с ним организовывали около месяца и не так давно все-таки увиделись и поговорили немного обо всем на свете.

А дело было так. После довольно долгой переписки и все новых назначенных дат нашей с Лихоносовым встречи, находились все новые причины к тому, чтобы мероприятие всякий раз срывалось. Виктор Иванович живет в Краснодаре, который назвал маленьким Парижем и о котором рассказал в известной книге, так что проблем встретиться с ним почти вроде и не было. Признаться честно, я, конечно, держал в голове, что помешать разговору с ним может просто его нежелание или вечная занятность, но писатель Лихоносов оказался на редкость доброжелательным человеком, и с этим проблем у нас не было. На первое мое письмо, назначая встречу он ответил так: «Звоните в редакцию, расписание жизни моей смутное». Должен сказать, что фразы такие при переписке встречаются крайне редко, как и умение современных литераторов писать так, как говорят и говорить так, как пишут. Со времен великого Гете, которого заботливые родители приучали сызмальства именно таким навыкам, прошла чертова уйма времени, но повторюсь еще раз – нынче это редкость.

В общем, встреча наша все же состоялась. Это было в самом разгаре Кубанской осени. Время опавших листьев и порывов холодных ветров, которые ни один синоптик в мире спрогнозировать не сможет, но от этого, я вам доложу, вовсе не легче. Утром в тот день было холодно, и свитер в комбинации с пиджаком меня здорово выручали. Однако, все это продолжалось ровно до обеда, когда южное солнце снова вылезло из-за туч, видимо вспомнив о своих прямых обязанностях в нашей климатической зоне, и вновь не начало палить так, что пиджак мой начал уже липнуть к свитеру, а тот – к рубашке. В общем, не надо объяснять, что потеть по такой погоде не лучшее удовольствие, и что подобные прогулки быстро заканчиваются у ближайших аптек и в поликлиниках. К счастью, болею я редко, но еще реже имею возможность поговорить с такими писателями как Лихоносов, в общем, сейчас, как вы понимаете, тороплюсь, что есть сил, и черт с ней, с погодой.

Сегодня Виктор Иванович возглавляет редакцию «Родная Кубань». Здесь выпускают «Литературную газету» и одноименный журнал, где можно прочесть замечательные рассказы авторов родом из 70-х и почти никогда не встретить работы писателей нынешних. Почему и как – мы еще поговорим об этом, а пока я, сверив адрес редакции, захожу в здание представителя президента в Краснодарском крае и здороваюсь с охранником, сидящем за стеклом проходной.

– Нет, редакции здесь нет! Здесь представитель президента! – ответил он. Последние два слова он вероятнее всего любит повторять на рабочем месте как ничто другое в жизни, тем более, что скорее всего этот грозного вида парень вряд он имеет возможность делать это часто, как хотелось бы, потому как путать это здание с редакцией отваживаются немногие уж точно.

Немного раздражает, особенно когда торопишься к важным и нужным людям, эта вечная проблема нашего города, связанная с адресами и табличками на фасадах домов и зданий, которые почти всегда имеется в любых навигаторах и почти никогда – на самих зданиях. Думаю, какой-нибудь любитель пролезть в депутаты мог бы легко сделать на этой проблеме кампанию и реально помочь городу почти бесплатно, используя то, что называют «личной инициативой». Но, сейчас даже злиться времени у меня почти что и нет, и я обхожу здание с тыльной стороны. В итоге, нахожу коридор с офисными помещениями, где на одной из дверей вижу табличку с надписью: «Родная Кубань».

– Добрый день, разрешите?! – сказал я, постучав как обычно в полуоткрытую дверь.

– Да, да, секунду! Подождите, я сейчас! – ответил голос сгорбленного немного человека, сидящего в конце кабинета и печатающего что-то в редакторе. Я сразу понял: это Лихоносов. Он был одет в серый пиджак, и копна седых волос спадала каскадом на плечи, как водопад, делая его именно таким, каким я и представлял, просматривая совсем недавно фотографии из его бесчисленных биографий и интервью, которые, кстати говоря, просто обожаю и читаю запоями.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу (как и принято делать гостю при таких условиях), а кумир многих тысяч читателей стучал по клавишам все быстрее и быстрее. Работает Лихоносов вдумчиво – это видно сразу, а что особенно приятно было отметить, «слепым» набором текста, он, как и я, явно не владеет. Я подумал тогда, как же всем нам нравится отметить иной раз подобное сходство, особенно, когда кто-то явно лучше тебя сейчас, но ты с ним человек одной профессии и вроде как вы на равных и все свои.

Над рабочим столом Лихоносова висит икона, справа от него – пустой стол с коробкой печенья, еще правее – старинный шкаф, на самом верху которого, под потолком, свисает и пугает любого вошедшего сюда старый добрый самовар – элемент декора. Вид у старомодного чайника внушительный, но еще более внушает страх свисающая с него позолоченная медаль.

Кабинет писателя больше похож на такой благоустроенный коридор, в котором имеется еще 3 рабочих стола и тумба. Но все они сейчас пустуют, наверное, в редакции просто обед. Я по-прежнему стою в дверях, слева от меня прямо на столе стоит внушительных размеров холст, обрамленный золотистым багетом. На нем изображена удивительной красоты маленькая девчонка и рядом – еще одна красотка, но уже моложе. Жаль, но я не запомнил название картины, как всегда забываю что-то важное, когда этого важного слишком много. А сегодня – именно такой случай.

– Проходите, присаживайтесь, – сказал вдруг Лихоносов, пока я любовался полотном русского художника, имя которого забыл почти сразу же.

– Спасибо, Виктор Иванович, я к вам ненадолго, так – задать пару вопросов и все, – сказал я…

Никаких вопросов специально к встрече я не готовил, потому что знаю наверняка: коль уж ты прочел о человеке все и даже все интервью с ним прочел с удовольствием, то даю сто к одному – уж точно вам будет, о чем поболтать и чего спросить. Вот я и спрашивал, а потом еще, и еще. Мне много чего хотелось узнать о нём. Например, как рожденный в Сибири и живший в Керчи, далее проведя столько лет на Кубани писатель, кем же он себя больше чувствует? И знаете, он мне ответил, что все же он сибиряк, истинным южанином себя так и не почувствовал, а вот сердце его и душа – навсегда остались в Крыму: там похоронена его мать. Я задавал вопросы и о детстве, зная, как с возрастом это вопрос неприятен, как неприятен с возрастом и сам возраст и воспоминания о прошедшей молодости, но все же я находил слова и прямо спрашивал и об этом, да и вообще обо всем, что мне было по-настоящему важно. И он отвечал мне также прямо и вежливо, а еще – всегда честно. Глаза у Лихоносова глубокие и вроде немного усталые, но стоит коснуться любой важной темы, и они вспыхивают тут же, как бенгальский огонь в момент, когда искры полетели.

– Молодые не пишут сейчас о любви, не пишут так, чтобы была глубина… знаешь, да их похоже вообще ни черта не волнует! Не пишут, как они в девушку влюбились, например, понимаешь? – сетует Виктор Иванович.

– Похоже, что да… – отвечаю я.

Мой собеседник почти все время не умолкает, разговаривать с ним и правда интересно, а я только и успеваю вставлять в беседу свои вопросы и конечно спрашиваю про ту самую книгу «Люблю тебя светло», ведь писал он ее примерно в моем возрасте. И говоря о ней, глаза его снова вспыхивают уже с удвоенной силой и буквально светятся в полумраке кабинета-коридора.

– Конечно, вспоминать молодость, любовь, и вообще быть молодым, это же и есть самое прекрасное! Да, я часто мысленно туда возвращаюсь… – говорит писатель. И видно, как одновременно с ответом он вспоминает обо всем этом и, наверное, мечтает вернуть то, чего никогда уже не будет и что в памяти для всех нас куда роднее, чем все остальное вместе взятое…

Позволю себе немного отступить от обсуждения непосредственно нашей с Лихоносовым беседы и вернуться к ней немного позже, чтобы рассказать хотя бы вкратце о биографии этого человека и о некоторых памятных днях его удивительной жизни. «Еще один маленький, но довольно-таки большой вопрос», – как сказали на собрании в фильме «Гараж».

Виктор Иванович Лихоносов родился 30 апреля 1936 года, как говорят официальные источники. Дело было на станции Топки. Это памятное место расположено на территории современной Кемеровской области.

Судьба Виктора Лихоносова с самого раннего детства обещала стать непростой. Да, для тех лет она была, к сожалению, почти что рядовой, но все же потеря родителя в любую эпоху – вряд ли все это называется обыденным случаем и всегда несет отпечаток на всю дальнейшую судьбу человека. Будущий писатель рано теряет отца, а горести тех лет и непосильный труд матери-крестьянки оптимизма тогда еще совсем еще мальчику уж точно не добавляют. Детство любого – это спасительный круг в схожих с лихоносовскими бедами условиях, однако никто и никогда, даже лучший психотерапевт всех времен, не сможет сказать точно, что чувствует детское сердце. Это я знаю на примере моего собственного сына, который спустя уже более двух лет после моего развода с женой переживает так, что будь здоров… это я знаю на примере многих людей, кто рано потерял родителей и стал будто чуждым этом странному и злому миру. Да, наверное, это все знают и понимают, кому люди искренне интересны, и кто умеет сопереживать по-настоящему…

Детство и юность будущего писателя прошли под Новосибирском, и в разговоре со мною, отвечая на вопрос: кем же он себя больше ощущает, прожив много лет на Кубани и немало в Крыму, все же он по-прежнему считает себя сибиряком. Но все это сейчас, когда Восьмидесятилетний литератор говорит это, делая паузу в своей живой и напористой речи, что конечно говорит об особой важности вопроса и о тех днях, что мы с возрастом редко вот так можем достать из памяти и искренне выложить перед незнакомым нам человеком. Не знаю, чем я так расположил к себе этого мастера слова, но все, что он говорил, было сказано очень по-честному, и ни в одном прочитанном интервью с его участием я не встречал ни строчки об этом, ни тем более – сказанного так искренне.

Думаю, никто не будет против, если мы теперь приступим к главному. То есть перейдем сразу к юношеским годам писателя Лихоносова, когда все и началось в его взрослой уже жизни и, конечно – становление его как писателя и позже – литератора.

В 1956 году молодой парень Виктор поступает Краснодарский педагогический институт на историко-филологический факультет. Там он обучается до 1961 года и получает диплом. Почти сразу же работает учителем в Анапском районе, что на побережье Краснодарского края, и куда любят приезжать наши сограждане с детьми. Многие сограждане говорят, что лучшего чем Анапа детского курорта не сыскать на всем Черноморском побережье по сей день. Не знаю, насколько все это правда, но в тех краях и я бывал со своим сынишкой, и должен сказать, – пляжи там везде песчаные, и детворе в общем-то есть, где разгуляться. Кстати говоря, затронув тему современных властей, которую человек возраста Лихоносова не имел права обойти стороной, писатель был сильно раздосадован проектом новой платной трассы в сторону все той же Анапы. Помню я покачал немного головой в знак солидарности и ответил Лихоносову:

– Это да, наверное, неправильно все это, хотя… думаю, вы правы – не всем по карману будет этот новый дорожный рай, но, Виктор Иванович, почему вы так сокрушаетесь по поводу платных трасс именно в этом самом Анапском районе, у вас там родственники или дом?

– Да нет, просто сам факт! Ты понимаешь, ведь в советское время такого беспредела не допустили бы совершенно, знаешь почему?

– Нет, – ответил я.

– Да просто тогда и правда была власть народа, – сказал писатель.

Признаться честно, на момент нашего со знаменитым писателем мини-интервью (больше похожего на дружескую беседу) о его работе учителем в тех краях, я – ни сном ни духом, но теперь понимаю, что раз уж он повторял слово Анапа не один раз, значит – все это не просто так. И так происходило со всеми местами и вообще со всем, о чем я его спрашивал. Будто каждый эпизод и каждую встречу в жизни он переживает куда ярче других, и ему и правда не все равно, о чем он говорит. Думаю, если ему что-то не интересно, он просто не станет это с вами обсуждать. Мне, как выяснилось из нашей примерно часовой беседы, сильно повезло: беседа наша ему явна нравилась.

В 1963 году в журнал «Новый мир», который возглавляет известный тогда на весь Союз, и сегодня каждому школьнику писатель А. Т. Твардовский, приходит рассказ Лихоносова «Брянские», его первая серьезная работа. И не просто поступает на рассмотрение великому классику и уважаемому редактору того знаменитого издания, а почти сразу утверждается им, причем с самыми лестными отзывами и признаниями таланта молодого писателя, Виктора Лихоносова. В 11-м номере «Нового мира» единогласно соглашаются напечатать лихоносовский рассказ, и с того памятного дня жизнь молодого литератора меняется навсегда. Он буквально прогремел на всю страну, и этой работой было положено начало большого пути в мир профессиональной литературы. Один за другим печатаются его повести и рассказы в ведущих журналах столицы и всей России: это и «Вечера», и «Чистые глаза», это и «Осень в Тамани» – лиричная и необыкновенно образная история, которая каждому придется по вкусу и, я уверен, каждым читателем будет воспринята по-своему…

Знакомясь с творчеством нашего героя, мне пришлось не просто перечитать уже и так знакомые ранее повести и рассказы, но также посмотреть на них немного под другим углом. Благо сделать сегодня все это, используя интернет и его необъятные запасы информации, особой проблемы не составляет, тем более, что я свою работу обожаю. К примеру, мне попадались несколько толковых интервью, где были по-настоящему глубокие вопросы, а не из серии «как вы стали писателем?» и также пара диссертационных работ, что обычно вызывают образ полнейшей скуки, но на деле оказались весьма даже к месту и вполне читабельными. В общем, главным в этом всем оставалось что-то вроде поиска среднего в умах и восприятии читателей творчества Лихоносова. Это делалось для того, чтобы исключить мои ошибки в предположениях, которые иногда меня немного пугали. Все дело том, что похоже, Лихоносов – это вечный странник (каким я его начал считать, знакомясь с его прозой) и одновременно вечный художник-собиратель, которые как известно в своих рассказах-полотнах и далее в жизни все чаще возвращаются к формам «вот раньше было лучше и это было здорово…» и, как мне казалось, – все это порочный круг…

Знаете, любая сфера и любое знание перемалывается жерновами времени, и как по мне, не всегда в этих жерновах просеивается все. Это я к тому, что, взрослея, я и сам не прочь вдруг начать вспоминать еще недавно прошедшее время с тем, чтобы рассказать тем, кто хоть чуточку младше, как и что было тогда и в эти недалекие времена, и что сейчас не совсем правильно. Представьте теперь все это в уме 80-ти летнего вечного странника Лихоносова, отвечающего на мои вопросы, меня – 32-х летнего его визави.

– Да, не пишут сегодня так… так чтобы знаешь…

– Глубоко?

– Да, именно! Не пишут так, чтобы сердце стучало быстрее, понимаешь?

– Очень даже с вами согласен, – отвечаю я и думаю, что фраза, вероятно, подобрана верно.

Лихоносов отвечает на любой вопрос и параллельно с ответом охватывает все и вся: от «Люблю тебя светло» и его тогдашнего состояния души (было это, напомню, когда он находился примерно в моем возрасте) до проекта «этих чертовых», как он выразился, платных трасс до Анапы. И он, то смотрит мне прямо в глаза, в которых я вижу слишком много, чтобы не суметь угадать – долго он так смотреть на меня не будет, то отворачивается градусов на 30-40 правее и, уставившись в точку, бурно продолжает свой страстный монолог. Мне нравится такой стиль общения, так почти всегда делают умные и глубоко мыслящие люди, которым есть, что сказать, и кто при случае многое скроет, правда, это только в случае, если напрямую вас это не касается.

Еще импонирует в Лихоносове очень тонкая и, я уверен, не всегда видная незнакомому с ним и его прозой собеседнику, особая связь его произведений и всего того, с чем пришлось столкнуться автору за эти долгие 80 лет жизни. К примеру, всего несколько фраз о Кубани и Сибири, и, конечно, о Тамани, где похоронена его мать, и это же место он считает, напомню, самым родным – об этом всем он рассуждает вскользь, но также искренне. Мне, как и любому почитателю родных мест, не очень понятен его ответ относительно того, как же человек, проживший столько на Кубани и отдавший столько творческой энергии на описание быта и людей здешних мест, и правда, непонятно, почему же он так и не почувствовал себя настоящим кубанцем?..

– Ты понимаешь, люди какие-то стали поверхностные!

– Ну да, – отвечаю я. – По моим наблюдениям, Виктор Иванович, жители холодных краев вообще более вдумчивые – по крайней мере, они так выглядят – и может, их немногословность и создает такое впечатление. – Но все же, речь немного не об этом, я имею в виду, кем вы себя больше ощущаете там, в глубине души?

– Я сибиряк, – ответил Лихоносов, вздохнул и добавил. – Но сердце мое в Тамани!

Вот так вот… и загадочно, и точно, и вроде искреннее, и вроде не подкопаться к нему больше, не выудить ничего, – думаю я сейчас, смотря в его выразительные и задумчивые немного глаза. Наверное, у его друга из рассказа «Осень в Тамани» были в жизни глаза точь-в-точь такие же, а может, еще и нет – все ж таки с возрастом взгляд меняется – рассуждаю вновь я про себя и с ужасом понимаю, что Лихоносов разошелся так, что сам начал задавать себе вопросы и по большей части те, которые я как раз хотел спросить у него, но он все сделал за меня. Мне было немного неловко за то, что я позволил себе в тот момент воспользоваться ситуацией и, зная наверняка, что писатель рассказывает мне все про себя явно с большим желанием, подумать сейчас про себя также обо всем, но своем…

В таких текстах, как «Люблю тебя светло» или «Элегии», да в том же «Нашем маленьком Париже», равно как и, наверное, во всех лихоносовских рассказах чувствуется та самая единая линия, или авторский стиль, который и отличает великих мастеров прозы, пишущих очень разные по содержанию книги, но будто связанные в одну большую историю жизни. Думаю, не ошибусь, если предположу, что пылкий собиратель историй из жизни Лихоносов пронес этот свой лиризм сквозь все написанные работы не специально, а, просто чувствуя постоянную тревогу и тоску, помноженную на огромную любовь к людям и к жизни в целом. Он напоминает и Бунина, и Паустовского, быть может, и Платонова, и всех писателей, вроде этих, но сейчас, делая паузу, он вдруг посмотрел на меня и сказал:

– Конечно, наши авторы хороши, ну а как же Хэмингуэй? А Лондон, а Фитцжеральд?

– Что-то, Виктор Иванович, вы читаете американцев?! – спросил я.

– Конечно! Эти не боялись, правду говорили, да и время какое у ребят было?! – ответил он.

Не скрою, после таких слов, я тут же разомлел от удовольствия и от радости, как всякий раз делаю, не ожидая от моих визави чего-то родного и общего, теперь хочется болтать и болтать с этим человеком, о чем угодно и сколь угодно долго. Я очень люблю и учусь всех тех, кого он перечислил только что, и кого я тут же добавил в этот ряд как на духу: Лондона, Шоу, Уэлса… После каждой этой фамилии Лихоносов благосклонно и с нескрываемым удовольствием кивал, что сделало нашу беседу еще приятнее и памятнее.

Теперь мы Лихоносовым почти друзья, он, снова не дожидаясь вопроса, сам начинает оживленно говорить сразу обо всем, а у меня снова возможность слушать его и одновременно анализировать всплывающие сейчас в памяти отрывки работ писателя и всего того, что я узнал об этом человеке за последние несколько недель. Виктор Иванович, как видно, весьма глубокий аналитик, и даже в самых откровенных его чаяниях я не услышал чего-нибудь циничного или откровенно озлобленного в адрес хоть кого-нибудь, включая современную власть. Он самобытный писатель, и, как мне кажется, тот факт, что Лихоносов сегодня явно недооценен (а количество знающих о нем современных читателей – лучшее тому подтверждение), и это только по одной причине: он писатель исключительно своего времени. Точнее даже сказать, что он пишет сегодня о том, что в сегодня и происходит, не забывая, что это нужно делать и ответственно, и с нацелом на будущих читателей, которых частенько интересует правда, происходившая не так давно или десятки лет тому назад. «Наш маленький Париж» – это как раз и есть, как мне кажется, подтверждение моего вывода, о чем вы можете сами прочесть и удивиться, насколько образно и как точно рисует этот художник и мастер слова все происходящее вокруг себя, и даже других.

В последних статьях, которые можно прочесть на страницах «Родной Кубани» Лихоносов много рассуждает о сохранении культурного наследия и советует бережнее относится к предметам старины. Не требует, а именно советует – это еще одно феноменальное качество и навык, доступный единицам, не имеющий ничего общего со всякими дипломатиями, и скорее, дар этот дается людям по факту рождения. Он приводит пример варварского с его точки зрения и просто нерадивого – с точки зрения моей, отношения ко всему тому, что мы частенько выбрасываем при сломе, к примеру, старого сарая или станичных построек у бабушки в гостях. Лично я с удивлением почувствовал, что он прав на все сто, потому как немногие, повзрослев, стали думать об этом всем так же, равно как и интересоваться собственными корнями и, конечно, гордится ими и своей родной землей. Об этом тонкой линией говорится в его прозе и это одно из больших его достижений, потому как проза любого хорошего писателя, кроме как развлекать (это очень важно и не стоит недооценивать этого фактора), наверное, должна также приносить практическую пользу – то есть учить чему-то или хотя бы заставлять задуматься нас о жизни и собственных поступках, правда ведь?

И теперь главное, что лично мне в прозе Виктора Лихоносова импонирует и что получается у него на редкость хорошо. Всегда хорошо. Вот, взгляните – это отрывок из «Люблю тебя светло»:

«Вот здесь я стоял прошлый раз. Посреди улицы, в тумане, в полночь. Вон там, в бедном ларьке, я покупал селедку и бутылку водки, чтоб попрощаться с хозяевами. В клубе я сидел в уголке и следил за скучным гармонистом, пиликавшим три раза в неделю за небольшие деньги. А под горою за садом я писал письма и ощущал окрестное так, будто расстался с жизнью. Разве мало по России похожих лугов и разве не нашлись бы, казалось, у тебя самого те же слова, разве не носил ты их в себе где-то по другим полям и почему-то вдруг не сказал, не запомнил? И разве дом с табличкой менее обыкновенен, чем соседние, и не та, что ли, жизнь, не те, что ли, люди пережили длинные годы? Но отчего же затмило сознание и отчего же не в силах представить живые подробности, не слышишь будничного голоса певца, не видишь его простым, как слышишь и видишь друга? Не мог и не смогу я представить великих в обыкновенной одежде, в быту. Вот и теперь летит над лугами, над тысячеверстной зеленой русской равниной чистое небесное диво России, впервые закричавшее в ногах у матери в конце века».

Вы прочли описательную часть безусловно влюбленного человека. Не знаю почему мне так кажется, и я даже почти в этом уверен, но умение не только Лихоносова, но и вообще любого хорошего писателя описывать окружающую тебя действительность в случае влюбленности становится куда поэтичнее и точнее.

В этой нашей с вами беседе о Викторе Лихоносове я нарочно цитировал мастера прозы минимально, потому что считаю, что в случае с ним, разбор текстов – это полная бессмыслица. Разбирать его красивые диалоги или описания – это работа критиков (если на это кто-то и впрямь всерьез отважится), лучше уж передам собственные впечатления о нем и его работах, – примерно так я и думал, начиная писать эту статью.

В одном из интервью, когда Лихоносову, наверное, уже в тысячный раз задали очередной вопрос-клише из разряда любимых журналистских вопросов о том, как он пришел в писательство или наподобие их, Виктор Иванович ответил на редкость нестандартно и точно. Он сказал, цитирую: «Я пишу только о том, что люблю» и далее заявил, что «Люблю тебя светло» написал от наивности. Именно так он и сказал! Никто и никогда в интервью не отвечал так на вопрос, по крайней мере, я таких записанных бесед не встречал. От наивности – именно, – все правильно сказал Лихоносов и именно этим словом характеризуется чувство влюбленного во что угодно любого создающего или созидающего человека. И это прекрасно!

А уже в другой беседе Лихоносов заявил однажды, что быть писателем он стесняется. Не знаю, точно ли это и так вот прямо он и ответил, или журналисты как обычно приврали, – тут можно только гадать – но, думаю, что вполне себе не исключено, что он, говоря о писательстве как о везении, не врет. Он называет Пушкина и Шолохова, например, литераторами до мозга костей и тут он, конечно, прав и правдив, однако, как мне лично кажется, все же есть в этом толика скромности с нацелом на похвалу, которую все мы, писатели, просто обожаем и ждем.

С другой стороны, рассуждая о все той же знаменитой своей работе «Наш маленький Париж», Лихоносов говорит, что книга эта родилась от сочувствия. А сочувствовал он, судя по книгам мастера, всему, что его волновало: погибшей царской России, судьбе казаков и их земель и растрепанному в клочья бывшему и такому родному ему русскому миру.

А мы все говорили и говорили с Лихоносовым, и я вновь то слушал его, останавливаясь как по команде, поймав в разговоре что-то важное для себя, то снова смотрел будто сквозь рассказчика и думал о себе и о нем, и о всем, что он говорит. Его никак не назвать странным человеком, не уличить в бесконечных разговорах в стиле «как раньше было хорошо и всегда лучше, чем сегодня», равно как и я не слышал от него ни разу слово «патриот» или подобных ему, но любовь ко всему и ко всем местам, где бы он ни был, сквозит в каждом его слове. Он реально переживает обо всем, что говорит и тем более – о чем пишет, это я вам точно говорю.

Мы проговорили чуть более часа, и пришло время прощаться. Я подарил Лихоносову книгу и попросил дать оценку моей писанины. Надеюсь, у него найдется время и для этого, но вот чего я точно не ожидал, так подарков мне и что уйду не с пустыми руками.

– Так, где там они?! Сейчас, подожди! – сказал он и начал копошиться где-то в столе и в шкафах. – Так, ага, и вот еще один. Да черт его подери, а вот еще, – добавил Лихоносов и нашел уже третий по счету журнал «Родной Кубани», чтобы торжественно мне вручить все это.

– Спасибо, ну что вы! Спасибо вам, – сказал я.

На минуту он взял их обратно, положил на стол. Первый экземпляр подписал так: «На знакомство», а на остальных поставил даты и расписался. Это было приятно и неожиданно. Это само его вдруг возникшее желание поделиться со мною чем-то таким важным, ведь брал он журналы не из стопки, а явно искал именно те, какие считает лучшими – вот это подкупило. Глаза его по-прежнему горели уже не бенгальским огнем, но салютом, и он торжественно проводил меня до двери. Мы пожали руки, и он сказал:

«Заходи еще!»

В журналах, подаренных мне Лихоносовым, оказалось полным-полно классных рассказов, среди которых есть, например, «Билет в детство», написанный в 70-х годах писателем Михаилом Чвановым. Это – потрясная и живая история в стиле самого Лихоносова о постаревшем уже человеке, который решил заехать ненадолго в родную деревню, будучи командированным в места детства. Там, пару десятков лет назад, он оставил своего друга, собаку Шарика, когда однажды решил уехать в поисках лучшей жизни. И вот по прошествии лет тридцати происходит их неожиданная встреча. Эта история из тех, что заставляет слезы литься сразу и, думаю, многие даже быстро перейдут на плач подобно ливню, который, как известно, тоже начинается с мелких капель и потом разрешения на дальнейшее усиление ни у кого не спрашивает, и никому уже не подвластно остановить его. Очень классная вещь! Найдите ее обязательно и прочтите, это все в духе прозы Лихоносова и это настоящая литература.

Прочитав почти все рассказы из тех журналов, я окончательно убедился в том, что Виктор Лихоносов никакой не ретроград и не вечный борец за старое, как его рисуют все те, кому достаточно взять одно-два интервью и тут же решить, какой перед ними на деле человек, что, конечно, объективной правдой не является. Возьмите самые ранние рассказы Лихоносова и даже в них он будто заранее скучает по тому, что вот-вот уйдет навсегда, но что сейчас главное и ценное по-настоящему, ведь невозможно не чувствовать всем нам этого даже в самые тяжелые, и даже военные времена.

Лихоносов просто сильнее других видит и знает людские души, и как мне показалось, просто сильнее других умеет скучать по-настоящему. По бывшему воспитанию и обходительности, встречающихся в некоторых местах на Руси, воцерковленности (не обязательно нужно считать это чем-то старомодным), по русскому гостеприимству и нашей позабытой всеми свободной и открытой душе, да… да, пожалуй, он просто слишком даже любит скучать, и наверное – это любовь. И не безответная, это точно! Потому что мне лично кажется, раз уж человек возраста Лихоносова так самозабвенно трудится и до сих пор столько текстов создает, то любовь в его жизни явно была всегда. А какая она, к кому или чему, разве это столь важно?!

«Удивительный человек он», – думал я в такси по пути домой. Тексты его книг и разговор с ним – это почти что одно и тоже! А разве может быть что-то лучше в работе писателя, и не за этим ли мы все гонимся в надежде научиться говорить и писать просто и понятно? Думаю, да. Пожалуй…

Детская литература

Андрей Белянин

Родился 24 января 1967 года в городе Астрахани. После восьмилетней школы поступил в Астраханское художественное училище им. Власова на живописно-педагогическое отделение. В конце четвертого курса начал профессионально заниматься стихами, из-за чего едва не завалил диплом. Отслужил два года на границе с Турцией в составе Новороссийского погранотряда. Один из немногих, кто гордится своими погонами и не считает это время потерянным. В 1994 году был принят в Союз писателей России, имел на руках три сборника стихов и сказки «Рыжий и Полосатый», «Орден Фарфоровых рыцарей», ухитрившись пройти по двум семинарам и в прозе, и в поэзии. В 1995 году, после публикации этих вещей в журнале «Юность», издательство «АРМАДА» прислало письмо с предложением о сотрудничестве. В тот момент был написан и выпущен «самиздатовский» вариант Джека… Книга издательству понравилась, и автор заключил свой первый договор. Дальше – больше… Работал преподавателем в школе, заместителем председателя местного отделения Союза писателей России, руководил литературной студией, выпускал газеты, публиковал стихи начинающих поэтов. Последние годы живёт исключительно на писательские гонорары. На конец 2001 года ухитрился написать и опубликовать девять романов и шесть повестей. Дважды лауреат грамоты МВД Украины за создание «положительного имиджа работника милиции». По названию его романа создана премия «Меч Без Имени» для дебютных авторов. Не «тусовочный» человек, на конвентах и сейшенах фантастов практически не встречается. Возможно потому литературных титулов, званий и премий по сей день не имеет…

Долгое время мотался между Москвой и Петербургом, в настоящее время живет и работает в Астрахани. Стихи пишет по-прежнему. Получает массу писем, стараясь честно отвечать на каждое. В качестве хобби остались занятия живописью и керамикой, все это обычно раздаривается друзьям. Благо, их много…

Как казак с ведьмой разбирался

В одном селе жила-была ведьма. До определённого времени – видная баба, всё при ней – и фигура, и хозяйство, и прочие полезности. А как встанет не с той ноги, так просто жуть – людей ела ровно курёнков каких. Так что стал народ на селе замечать неладное. Однако прямых улик ни у кого нет, хотя люди по-прежнему исчезают.

Раз гуляли парень с девицей по переулочку. Глядит на них ведьма из-за занавесочки и думает: как бы девицу съесть? На двоих сразу не нападёшь… Вот и разбросала она на дорожке горсть бусин. Ясное дело, как девушка первую бусину заприметила – бух на колени и давай собирать, а хахаль, чтоб зазнобушке угодить, вперёд забежал и там собирает. Ведьма бочком, бочком к девице и говорит:

– Вот мой дом, заходи – сколь хошь бус подарю.

Та, сдуру, и пошла. На её счастье, успел парень заметить, как у одной хаты калиточка хлопнула. Дособирал он бусины, подошёл и в окошко глядит. Ну, ведьма ввела девицу в горницу, а там кости человеческие так на полу и валяются. Девка, ясное дело, сперва в визг, потом в обморок. Ведьма её на стол положила да за ножом пошла.

Парень не промах, смекнул, что к чему, подошёл к дверям, постучал хорошенько и бегом к окну. Пока ведьма дверь открывала, да кумекала, ктой хулиганит, парень в окно влез, девицу на плечо и бежать. Увидала ведьма, выругалась матерно и в погоню!

Парню тяжело, он же на своих двоих, да ещё и дуру эту тащит. А ведьма бодренько бежит, ноги так и мелькают. Чувствует, что догоняет, так и руками загребать стала. Понял парень, что не уйдет. Развернулся, сжал кулаки. Девица очухалась и опять в обморок бухнулась. В тот же миг ведьма на парня и бросилась. Он руками, а она клыками. Рычит по-волчьи, когтями одежду рвёт, вот-вот до горла доберётся.

В ту пору шёл мимо казак. Штаны синие, лампасы красивые, ремень скрипучий, сапоги блестючие, на боку шашка, на голове фуражка – красавец-мужчина!

Глядит, в пыли на дороге смертный бой идёт. Смикитил он, что к чему, выхватил шашку, а куда рубить? Они ж так быстро катаются – где чья рука, где нога, не разобрать. Вот тут-то вдруг от натуги юбка на ведьме лопнула, и показался на свет маленький поросячий хвостик! Изловчился казак да как плюнет ведьме на хвост!

Взвыла она дурным голосом и рассыпалась чёрным пеплом по ветру… Парня с девицей потом обвенчали, честным пирком да за свадебку. Ну и казака пригласить не забыли, уважили.

P.S. Почему ведьмы умирают, если им плюнуть на хвост, я, честно говоря, и сам не знаю… Но эффект поразительный!

Как казак с чёртом в шахматы играл

Шёл по улице казак. Людям улыбался, воздухом дышал, усы крутил – моцион, одним словом. Вдруг видит в одном из освещённых окон – столик стоит, а за ним чёрт сам с собой в шахматы играет. Не стерпел казак! Как же это можно мимо живого чёрта пройти и в рыло не заехать? Не по-христиански как-то получается…

Вошёл он во дворик, нашёл дверь, шагнул в прихожую. Ещё раз пригляделся. Всё верно: комната с фикусом, патефон в углу, а за столиком натуральный чёрт в полосатом костюме и штиблетах.

– О, заходи, дорогой казак! По лицу вижу – драться пришёл. И что это у вас за манера такая, чуть где чёрта увидали – сразу в амбицию?!

– Ах ты, нечисть поганая! – говорит казак, а сам уже рукава засучивает. – Да если вас, так через эдак, не бить, то, глядишь, вы всей Россией править вздумаете.

– Ни-ни! – успокаивает чёрт, но двигается так, чтоб меж ними всегда столик с шахматами был. – Зачем нам такой геморрой? Давай-ка лучше в шахматы сразимся. Игра мудрёная, заграничная, всеми военными весьма почитаемая. Сам граф Александр Васильевич жаловал…

– Суворов-Рымницкий! – догадался казак. – Ну тогда расставляй. Да только ваше рогатое племя просто так не играет – что ставить будем?

– Душу.

– Не нарывайся!

– Понял, понял… – повинился чёрт. – А давай фуражку казацкую. Синий верх, жёлтый околыш, лаковый козырёк! Можно примерить?

– Вот выиграешь, тогда и мерь! – обрезал казачина и покрутил усы. – А ты ставь хвост в мясорубку, если моя возьмёт.

– По рукам!

Засели за игру. Чёрт бутылочку принёс, тяпнули за знакомство и начали.

На десятом ходу у казака меньше половины фигур осталось. Обидно ему рогатому проигрывать, да что сделаешь? Изловчился казак, плеснул себе и супротивнику, а пока чёрт водку пил, взял, да и свистнул у него ферзя. А чтоб вражина не заметил чего, он этим ферзем свою стопочку закусил… Через два хода чёрт – тык, мык, где фигура?

– Съел, – честно отвечает казак.

– Не может быть, побожись!

– Вот те крест!

Пожал чёрт плечами, налил ещё. Выпили, опять сидят, думают. Нечистому и невдомёк, что казак вторую стопку его пешкой захрумкал. Зубы крепкие, организм закалённый, главное, чтоб заноза в язык не попала…

– Да у меня здесь пешка стояла!

– Где ж она?

– Ты шельмуешь, казак! Куда пешку дел?

– Съел!

– Врёшь! Побожись!

– Вот те крест – не вру! Съел я её!

Бедный чёрт аж пятнами пошёл. А игра уже не в его пользу. Ход за ходом зажал казак чёрного короля в угол. Понял чёрт, что проиграл. Добавил для храбрости и попросил:

– Вижу, что подфартило тебе. Но будь человеком, расскажи, на каком ходу ты моего ферзя съел?

– Не помню… – честно закашлялся казак, постучал себя кулаком в грудь и сплюнул горсть опилок.

Посмотрел на него чёрт, подумал, и счастье догадки озарило его лицо.

– Чтоб я ещё раз с вашим братом взялся в шахматы играть – да ни в жизнь! – заключил нечистый и грустно пошёл за мясорубкой…

Как казак царевну замуж выдавал

Жил-был царь. Неглупый, общительный, и было у него большое горе. Дочь.

Овдовел он рано, со всех сторон дела, войны, интриги, забот полон рот, так оно и вышло, что воспитанием царевны отец-государь не утруждался. В результате такая дочь образовалась – оторви и брось! Нет, внешне хоть куда: коса ниже пояса, глазищи зелёные, брови сурьмлённые. Что спереди, что сзади – округлой благодати. И глаз радует, и в руке подержать приятно. Но вот характер… Горда, заносчива, высокомерна, другие люди для неё – ровно мартышки какие. Слова не скажет, взгляда не кинет, пальцем не пожестикулирует. Лёд-баба!

Однако настала пора царевну замуж выдавать. Царь-батюшка и так, и эдак, и на хромой козе, и с пряником – ни в какую заносчивая дочь родителя не уважает. От разных европейских домов лица королевской крови сватались… и всем от ворот, попутным ветром, обратным курсом. Раз по осени даже африканский принц на верблюде заезжал, так не поверите, и ему отказала! Царь нервный стал, чуть что – в слёзы.

В ту пору шёл по улице казак. Усы сивые, нос красивый, шашка трень-брень, фуражка набекрень, грудь колесом – молодец молодцом! Видит, на подоконничке царь стоит, петлю на гардины ладит, и лицо у него такое грустное…

Пожалел казак царя:

– Помилуй, батюшка-государь! Не лишай нас своего светлого правления. Скажи лучше, какая нелёгкая тебя до такого паршивого состояния довела? Глядишь, и поможем твоему горю.

– Дочь не могу замуж выдать… – всхлипывает царь и нос рукавом парчовым утирает.

– Всего-то?! Ну, это дело поправимое. Найдём твоей кровиночке суженого по сердцу.

– Дык она же всей Европе понаотказывала! Международная обстановка – хуже некуда, того гляди, все единым фронтом войной пойдут… Побьют же! – в голос заревел царь, а казак его утешает:

– Не убивайся так, твоё величество. Побереги себя для Отечества. А за дочь не беспокойся, это мы быстренько устроим…

Ну, подписал государь грамоту, чтоб на одну неделю все казачьи указы как лично царские исполнены были. А казак время не терял, депеши во все концы слал, заново женихов сзывал и всем твёрдо поручался за всенепременную женитьбу. Вот уж и гости на дворе, ждут, знакомятся, водку кушают. Царь в перепуге от такой авантюры на валокордине сидит, а казак всех незамужних барышень, ближних к царёвой ветви, во дворец согнал. Привёл царевну в центральную залу, приказал раздеться догола и на стульчик усадил. А ей на всё плевать, у неё высокомерие. Казак туда же и боярышень, в тех же костюмах, то есть с бусами да в серьгах, загнал и в рядок выставил.

Девки как на подбор, высокие, статные, плечи покатые, бёдра грузные, груди арбузные, мёртвый взглянет и то встанет! Стоят, смущаются, краснеют, а царёва указа ослушаться боятся. Тут казак двери распахивает и во всю глотку орёт:

– Эй, принцы-королевичи! Кому нужна жена ладная да пригожая, выбирай любую!

Бедная Европа аж обалдела от счастья. Весь товар налицо! Принцы уж о царевне и думать забыли, хватают кто за чем пришёл, а у входа уже и поп венчает, и шубу невесте, и приданое от казны, и удовольствие полнейшее. Войны не будет – это факт!

Царевна глазами хлоп, хлоп… Да и разобрала её банальная бабская зависть – да что ж я, никого как женщина не интересую? Обидно ей стало. А я как же?! Я тоже замуж хочу! Спрыгнула со стула да бегом принца али королевича ловить. Поймала-таки! Невзрачный мужичонка, раджа индийский. Он и вообще проездом был, так, одним глазком заглянул ради интереса. Ну вот его-то и захомутали.

Молодых после свадьбы с почётом в Индию отправили, а казака царь при себе первым министром оставил. А что? Казак ведь, он не токмо шашкой махать, он и головой может. Царь на него не нарадуется, поскольку политик – зело тонкий…

Сказ о святом Иване-воине и разбойных казаках

Было это в стародавние времена… Пески степные любые следы заносят, памяти людской кроме. Вот и рассказывали встарь казаки о чуде Господнем, в астраханской земле явленном.

За что про что – неведомо, а объявил султан турецкий Мухаммед войну государю московскому. И пошло по лету на Русь войско великое, янычарское… Лишком не двести тыщ ратного люда с ятаганами да пушками, конницей да пешим строем, все под бунчуками и знамёнами зелёными с полумесяцем. Как идут – земля дрожит, зверь бежит, птицы с небес падают.

А ведь из краёв турецких как ни иди, а только Астрахань нашу всё одно не минуешь. И стоит на море Хвалынском, в самом устье Волги-матушки, белый город, ровно щит рубежи южные ограждаючи… По ту пору воеводствовал у нас боярин Серебряный, самого Грозного Иоанна сподвижник, умный да храбрый. Услыхал он про беду неминучую, стал горожан, рыбаков, люд работный да служилый под ружьё ставить. Да только со всех краёв тыщи четыре защитничков и набралось. Куды как мало супротив такого ворога, да что ж поделаешь? От Москвы помощь поспешает, но когда будет – одному Богу ведомо… Рано ли, поздно ли, а подошёл султан под стены крепостные, тугой осадой город стянул, железным кольцом спеленал. Днём – гром стоит от лошадиного ржания, а ночью – сколько глаз достанет, горят по степи костры турецкие да луна кровавая скалится!

А Мухаммед ихний всё посмеивался, дескать, жаль такую красоту рушить, шли бы вы, люди русские, из города вон – мы не тронем… Кто страх Господень да совесть в сердце имел – тех речей не слушал, а у кого нутро грехом изъедено – призадумались…

И была тогда в Астрахани сотня разбойных казаков, тех, что расшивы купеческие на кривой нож брали. Им перед царём отслужиться нечем, а за дела лихие только плахой и жалуют, вот они к туркам и пошли. Не стали астраханцы злодеев-предателей насилком держать, распахнули ворота, пустили на все четыре стороны. Вот идут они от ворот Никольских, посередь войска огромного, перед пашами-башибузуками сабельки наземь складывают. Смеются враги – иди, урус, беги, урус, не стой на пути великого султана турецкого! Стыдобственно-то казакам, да ведь не трогают их янычары, слово держат.

А только вдруг со стен крик бабий… Обернулись, глядь, что за дела – у самих ворот мальчоночка трехгодовый! Волосёнки русые, глазоньки синие, рубашонка белая… То ль тайком за ворота шмыгнул, то ль от мамки сбёг, кто ведает? Со стен стрельцы шумят, народ волнуется, а тока сызнова открывать не будешь – турок вон скока нагнано, в сей же час город возьмут. Малец в голос ревёт, янычары гоготом заходятся да казаков разбойных взашей толкают, мол, не ваше горе…

И тут громыхнуло в ясном небе, ровно на миг один свет погас! Глядят люди, а у ворот астраханских высоченный казак стоит. Сам в справе воинской, борода окладистая, в руке сабля острая, а из-под бровей очи грозные так и светятся. Приподнял мальчонку, к себе прижал да кулаком врагу могучему грозит. Один – супротив всех! Турки-то опешили сперва, а потом в смех впали. Весело, вишь, им такую картину зреть – как один казак всему войску турецкому грозить смеет. А уж как отсмеялись, так и за ятаганы взялись…

Глянули на это разбойные казаки – и словно прорвало ретивое! Загорелась кровь, будто благодать божия очерствелых душ прикоснулась. Развернулись они, в глаза друг другу глянули, да и пошли турок валять голыми руками! Что с того, что оружия нет? Недаром в разбойных ходили, никто и охнуть не успел, как добыли они мечи турецкие и к воротам, богатырю чудесному на выручку! Вот уж где удаль была, где слава… Как черти дрались разбойные казаки, и дрогнуло войско вражье!

Сто душ христианских на небеса вознеслось, ни один не уцелел… Раскрылись ворота, вышла дружина боярская – и дитя спасли, и Мухаммеду урок знатный дали. Опосля боя того не пошёл султан на Москву, забоялся. Застрял до холодов в степях заволжских, а потом и вовсе назад повернул. Не пустила Астрахань врага на землю русскую…

А казака того высокого искать искали, да не нашли. Старики бают, что и не казак то был, а пресвятой мученик Иван-воин, всякого служилого люда хранитель и заступник.

Так ли оно было, правда ли – про то летописи путаются. Но и доныне стоит в Москве Первопрестольной храм Ивана-воина, а случись мимо проходить астраханскому казаку – так непременно зайдёт и свечку поставит. За дела ратные, за души грешные, за память дедову…

Как казак банницу отвадил

Завелась в одном селе банница… Сиречь сила нечистая! А может, скорей всего, и чистая, поскольку в бане живёт. Но и нечистая всё ж тоже, поелику покою от неё никому нет. Выглядит соблазнительно до крайности, ажно и в словах описывать неудобно, да уж куда денешься… Внешне баба, как баба, леток осьмнадцати будет – телом бела, грудью взяла, фигурою ладная, в любви шоколадная, и чё кто ни пожелает – уж ТАК исполняет… Грех, одним словом! Срамотища, а подсмотреть хочется… образованию ради!

Ну дак поселилась она в баньке на отшибе, и с той поры начал народ на селе любовными томлениями мучиться, вплоть до полной чахлости. Зайдёт ли в баньку мужик – так она, девка отвязная, во всём безотказная, таковое с ним, на нём, под ним, и сбоку, и с прискоком, и в лёжку, и как две ложки…

В общем, выползает человек опосля беспутства энтого едва живёхонек. Кому везло, тот уж на обычных баб и глядеть-то без содрогания не мог. Кому не везло, у того всё хозяйство на корню вяло, и спросу с него, как с хвоста селёдочного… Ну, а тех, кто здоровьем слаб али в годах седых, бывало наутро – тока в гроб и клади. Вроде бы приятственной смертью померли, да поп отпевать стесняется – уж как всё было, так и застыло…

А ежели девки в ту баню пойдут, то и тут счастья мало – защекочет, замилует банница ласками нежными, тайнами женскими, куда мужику заглянуть ни ума, ни фантазии не хватит. На всё про всё мастерица – ей что баба, что девица: уложит, причешет да так разутешит – девки потом на парней и не глядят, загодя инвалидами обзывают обидственно. Сплошной для села раздор и нравов порушение!

А ить банницу-то святой водой не выльешь, молитвой не возьмёшь, ладаном не выкуришь… Поп с кадилом пошёл, да попадья догнала, за бороду назад развернула, «кобелём» охаяла прилюдно! Пропадай народ честной, хоть в баню не ходи, за так чешись…

В ту пору шёл вдоль околицы казак. То ли с походу военного, то ли по делу служебному, ну и заглянул под вечер в сельцо: водицы испить, калачей откушать, а повезёт, так и ночлегом разжиться. Сам видный да крепкий, кулаки что репки, из-под фуражки чуб, в речах не груб, бровь полумесяцем, на храм божий крестится – наш человек, стало быть…

Приняли его, отчего ж не принять, ночлега-то, поди, с собой не возят. Накормили, напоили, а он возьми, да и заикнись – дескать, неплохо бы и в баньку с дороги. Объяснили ему люди добрые, мол, дорога-то в баню нахожена, да здоровьице не дороже, а? Ну и, знамо дело, рассказали прохожему про свою напасть.

Посмурнел казак, разобиделся:

– Это как же вы в своём-то дому нечистой силе баловать дозволяете?! Я ужо банницу вашу нагайкой отважу! Будет знать, где гулять, где зад заголять, нехорошая… женщина. Ну-кась, ведите меня туда да бутыль с собой самогонную лейте, покрепче да поядрёнее!

Всем селом казака отговаривали, всё боялися – вдруг, да и впрямь передумает?! Хоть невелика надежда, да и она сердце греет – хужей-то всё одно некуда… Вот зашёл казак в баньку проклятую, истопил её, как следует, бутылю открыл, весь как есть разделся, на полок полез. Тока-тока парку подпустил, как вдруг выходит прямо из пара энтова распрекрасная молодица, одной косою и прикрытая. Зыркнула очами зелёными – сидит на полке казак: усы густые, глаза простые, собой интересный, явно неместный, сам в чём мать родила, но всё при делах…

– А не потрёшь ли ты мне спинку, мил-человек?

– Отчего ж не потереть, – казак ответствует. – Вот тока веничек помоложе выберу…

А банница к нему уж и задом крутым клонится, истомилась, извздыхалась, извертелася вся. Взял тогда казак самый что ни на есть длинный веник берёзовый, опрокинул самогон в шайку банную, да к молодице в нужной позе и пристроился. Уж она-то рада! Думает, в пять минут умотаю дурачка, живым не уйдёт.

И пошла промеж них такая полюбовность приятственная, что и слов обсказать нет – тока зависть одна. Банница и так, и вот так, и вприсядку, и в гопак! И где смело, где умело, что успела – всё посмела! Однако ж время идёт, а казак-то с усталости не падает… Чем надо, движет, тяжело не дышит, особо не старается, с ритму не сбивается, от дела не косит и пощады не просит! Час, другой да третий – стала уставать чертовка банная…

– Куда пошла?! – казак рявкает. Намотал косу ейную на кулак, да и за веничек взялся. – От сейчас я тебе спину-то и намою!

Да как зачнёт её веником хлестать, дела грешного не прекращаючи! Взвыла банница дурным голосом, а куды ж теперь денешься?! Крепка рука казацкая – отлетели листики берёзовые, поприлипли к местам обязательным, а ветви-то знай секут, гнутся, не ломаются, вкруг округлостей обвиваются… Банница ужо и орать не могёт, ей и больно, и сладостно, тока дышит с надрывом да мыльной пеной отряхается. А казак в самогоне веник мочит и дерёт со всей мочи! Не сдержалась банница, об милости взмолилась…

– Сей же час клянись, нечистая сила, чтоб добрых людей впредь не морочить, Христа Бога уважать, а на землю русскую и носу блудливого не показывать!

Всё она ему честь по чести обещалася, тока б волюшку дал, хоть водички студёной глотнуть. А там уж ей до городу Стамбулу прямым курсом пятки салом мазать, и не оборачиваясь! Отпустил он её под утро, благо душа у казака отходчивая.

Люди бают, летела банница красная, ровно яблочко наливное, земли не касаючись, в сторону турецкую, и любовностью, и веником по самые уши сытая! Говорят, в гареме султанском неплохо устроилась… То-то турки на нас войной идти передумали, из бань турецких не вылазят, ну да то их дело, жеребячье…

А казак сельчанам в пояс поклонился, да и пошёл себе путём-дорогою. Об одном просил: вслух сию историю не рассказывать, вдруг прознает жена – на всю станицу вою будет. А она у него баба видная, грудью солидная, душою весёлая – рука тяжёлая, да под той рукой веник ой-ой-ой…

Как казак графа Дракулу напоил

В давние времена в далёкой земле румынской, в горах Карпатских, стоял чёрный замок. Все жители окрестные за семь вёрст его обходили, потому как жил там ужасный вампир граф Дракула. Заманивал он к себе одиноких путников, да и сосал у них кровушку. Нет, не сразу, знамо дело, он же граф – стало быть, культурою не обиженный, благородных статей, опять же воспитания приличного.

Поначалу всегда накормит, напоит, спать в постелю чистую уложит, свечку лично задует – как же без обходительности… Это уж потом, как стемнеет окончательно да уснёт гость разомлевший, тут он и кусаться ползёт… Но, опять же, по-благородному, без насилия – так, придушит слегка, в глаза посмотрит эдак со значеньицем – и уж тогда в шейку белую зубищи-то и вонзает! Ему что мужик, что баба, что дитё малое – всё без разницы, насосётся себе крови и в родной гроб спать-отдыхать завалится. Уж такой вот был малоприятный злодей, прости его господи…

А в те поры шёл себе до дому казак. Издалека возвращался, из плена турецкого. Оно, конечно, в Турции-то потеплее будет, и фрукты, и курага, и жён хоть целый гарем иметь можно, но вот потянуло домой человека! Поломал он стенку в тюрьме турецкой, форму свою назад взял, шашку верную забрал, хотел было ещё чего попутно разнести, да турки отговорили… Мол, иди отселя, добрый человек, никто тебе препятствиев чинить не будет, а минареты ломать тоже не дело – всё ж таки культурно-историческое наследие! А дороги-то и не указали… Может, оно не со зла, конечно, да тока рано ли, поздно заплутал казак. Крюком срезать хотел, да, видать, свернул не в ту сторону…

Долго шёл, матерился, но как-то вышел себе к закату солнышка на тропиночку мощёную, а впереди, на горе высокой, здоровенный такой замок стоит. Сам весь чёрный, архитектуры романской, и вороны над ним кружат с мышами летучими вперемешку. Казак, душа добрая, общительная, – дай, думает, зайду рюмку чаю выпить, поздоровкаться. Его ж и не предупредил никто, что в замке том живёт гроза Карпат, сам бледный граф Дракула! Да он бы и не поверил, покуда сам не налюбовался…

Однако сказка не кот, чтоб её зазря за хвост тянуть. В общем, постучал казак в ворота резные, дубовые – отворились двери без скрипа. Шагнул на порог, а там темно да сыро, а из-под ног тока мыши серые так и прыскают. Подивился казак, усы подкрутил, глядь-поглядь, ан в конце коридора-то огонёчек светится! Пошёл туда, а двери за спиной сами собой закрываются, засовами лязгают, замками звенят, путь к отступлению отрезают напрочь!

Идёт себе казак, шаг печатает – козырёк с глянцем, походка танцем, портупея скрипучая, щетина колючая: небрит три дня, плохо… так везде ж без коня, пёхом! Доходит до большущей залы красоты неисписуемой: люстры горят хрустальные, стены повсеместно картинами изувешаны, посредине стол богатый, закусью разной щедро сдобренный, а в уголочке на табуреточках – чёрный гроб стоит!

– Здорово вечеряли, хозяева! – Поклонился казак, да тока не ответил ему никто. – А не будете ль в претензии, коли я от щедрот ваших слегка откушаю? Не пропадать же христианской душе под вечер без провианту, уж не объем небось…

Сел он за стол, перекрестился, да тока первую рюмочку водки налил, как гроб чёрный вздрогнул явственно. Пожал плечами казак, шашку на колени уложил поудобнее… В те поры слетает крышка гробовая об паркет с жутким грохотом, и встаёт из красного бархата красавец-мертвец типажу вампирского. Высок да строен, костюм ладно скроен, ликом бледен, недужен и два зуба наружу!

– Я, – говорит, – хозяин сего замка, бессмертный граф Дракула. Но ты меня покуда не бойся, можешь есть-пить вволю, я позднее ужинать буду…

– Благодарствуем, граф, – казак кивает. – А тока бояться тебя у нас резону нет. Вот она, шашка златоустовская, клеймёная – тока пальчиком помани, сама из ножон выпрыгнет!

– Ха-ха-ха! – демонически эдак граф хихикнулся. – Да разве ж мою бессмертность обычным оружием поразишь?!

– Ну попробовать-то можно?

– Изволь.

Подошёл к казаку граф Дракула, плащик чёрный с изнанкой красною распахнул, манишку белую предоставил, а сам глазом хитрым мигает насмешливо – дескать, бей-руби, казачина! А ить казака-то и самого интерес берёт – ткнул он графу в пузо тощее, шашка возьми да со спины и выйди. Стоит вампирская морда, хихоньки-хахоньки строит. Казак клинок назад потянул, а на лезвии, вишь, хоть бы капля крови – так, пыль одна…

– А всё потому, что кровью чистою я сам пропитаюся. И за то сила мне дана великая, могу одной рукой хоть пятерых казаков победить! – Взял граф со стола вилку железную, да и скатал в ладошках в шарик ровненький. А сам всё ухмыляется. – Ешь-пей, гость долгожданный. Как ты закончишь, так и я начну…

Казак с силою спорить не стал – кто ж голым задом гвозди гнёт?! Налил с горя, налил ещё, а на третьей чарке водка кончилась.

Огорчился он:

– Что ж за гостеприимство такое? И полчасика не посидел, а уж выпить нечего?

– Как нечего?! – возмущается Дракула. – Вона вино, да коньяк, да пиво – пей, хоть залейся.

– Баловство энто всё! – поясняет казак. – Винцо слабое – хоть до утра пей, а ни в голове, ни в… С пива тока в сортир каждый час бегать, коньяки клопами да портянками пахнут, а вот нет ли водочки?

Осерчал вампир румынский, стакан хересу разбавленного хлопнул, да и самолично из подвалу бутыль литровую принёс. Усидел её казак за разговором, ещё требует. Подивился граф, но спорить не стал – с двумя бутылями возвратился. Казак уж повеселее глядит, фуражку набекрень заломил, анекдотами похабными, турецкими, хозяина потчует. Час-другой, а и нет водки-то! Граф со стыда сам не свой, по щёчкам белёным румянец пополз зеленоватый – в третий раз побежал поллитру добывать! Спешит, спотыкается, вишь, до рассвету-то недалеко, а он всю ночь не жрамши. Один херес на пустой желудок, ить развезёт же…

А казак знай своё гнёт, он, может, последнюю ноченьку гуляет на свете. Так наливай, злодей, – за Русь-матушку, за волю-вольную, за честь казацкую! До краёв, полней, не жалей, всё одно помрём, чё ж скупердяйничать?!

Истомился граф, колени дрожат, кадык дёргается, изо рта слюнки бегут, на манишку капают…

– Не могу больше, – говорит, – сей же час крови чистой хоть глоточек да отведаю!

А казак после четырёх литров беленькой тоже языком-то натужно водит:

– Н-наливай, не жалко! Угостил т-ты меня на славу, ни в чём не перечил – потому и я тебя… ик!.. за всё отпотчую!

Сам, своею рукой, шашку вытянул да по левой ладони и полоснул! Полилась кровь тёплая, красная, густая, казачья прямо в рюмку хрустальную… Как увидал сие вампир Дракула, пулей к столу бросился, рюмочку подхватил, да и в рот! Так и замер, сердешный…

Глазоньки выпучил, ротик расхлебянил, из носу острого пар тонкой струйкой в потолок засеменил, а в животе бурчание на весь зал. Потом как прыгнет вверх да как волчком завертится! Сам себя за горло держит, слова вымолвить не может, а тока ровно изжога какая его изнутрях поедом ест, зубьями кусает, вздохнуть не даёт. Кой-как дополз до своего гроба чёрного, крышкой прикрылся и в судорогах биться начал, без объяснениев…

Помолчал казак, протрезвел, сидит как мышь, свою вину чувствует. Глядь, а за окошком, в щели узкие, уж и рассвет пробивается. Встал он тогда, руку салфеткой перевязал, к гробу подошёл, прощаться начал:

– Уж ты извиняй, светлость графская, ежели не потрафил чем. За хлеб-соль спасибо! А тока что ж тебя, горемычного, так-то перекорёжило?

– А не хрен стока пить, скотина! – из-под крышки донеслось истеричным голосом. – Я ить чистую кровь пью, а у тебя, заразы, опосля четырёх литров такой коктейль сообразовался – у меня аж всё нутро огнём сожгло! На три четверти – водка! Совесть есть, а?!

– И впрямь… нехорошо как-то получилось… – пробормотал казак, поклон поясной отвесил, да и пошёл себе – благо с рассветом и двери нараспах открылися.

А тока одну бутылку водки с собой втихаря приобмыслил. На всякий случай, вдруг ещё какой другой вампир по пути попасться решит. Ну, а нет – так хорошей водочкой возвращение в края родимые отметить!

А граф Дракула, говорят, с тех пор тока кефиром и лечится и о казаках вспоминает исключительно матерно. Уж такой он малоприятный злодей, прости его господи…

Как казак девицу от слепоты излечил

В одном селе жила семья крестьянская. Ни богато, ни бедно, ни румяно, ни бледно, ни валко, ни шатко: коровка да лошадка, курочка да овечка, изба да печка. И люди-то хорошие, а вот постигло их горе великое через дочь любимую. Уж такая была умница-разумница – и личиком сдобная, и фигурой удобная, и хоть всем мила, а себя соблюла…

Вишь, посватался к ней ктой-то из богатых, да, видать, по сердцу не пришёлся – отказала девка. Ну а парень разобиделся, дело ясное, так, может, и впрямь ляпнул чего сгоряча, а может, и дружки его недоброго пожелали… Да только утреннего солнышка на восходе девица уж не увидела – как есть ослепла!

Вот уж родителям слёз, соседям печали, а ей самой всю жизнь света белого не видеть, об пороги спотыкаться, ложку горячую мимо рта носить… И к лекарям в город её возили, и к знахаркам обращались, в святой церкви свечи ставили – ничто напасть злосчастную не берёт. Пропадай во цвете лет красна девица!

А только в одну ноченьку снится ей сон, будто бы ангел небесный лба её крылышком белым касается, и враз прозревает она…

Видит село родное, поля зелёные, небо синее, всю красоту природную в красках жизненных. И до того энтот сон ей в душу запал, что ни о чём более и слышать не желает – ждёт девка ангела-исцелителя! Ну, дело-то нехитрое ангела ждать, да где его взять?

В ту пору шёл дорогою стольною казак. Глаза синие, руки сильные, портупея скрипящая, шашка блестящая, на мордень не страшный, но зверь в рукопашной… Как проходил вдоль села да за заборчик глянул, а там… Сидит краса-девица, коса – хоть удавиться, лицом – Венера, и всё по размеру! Обалдел казачина от нарядности такой и полез знакомиться по симпатии:

– Здравствуй, краса-девица!

– Здравствуй, добрый человек.

– А не угостишь ли странничка ковшиком воды колодезной, истомился в пути, иссох весь.

Девица кивает, ковш наливает, на голос шагает, да и всё как есть проливает! Стоит он – ах! – в мокрых штанах, и дела ему всё к одному – хошь в ругани, хошь в слезах, а суши портки, казак! Тут-то и понял он, что девица бедою горькой обижена, слепотой ущерблена… Взяла его за сердце жалость.

– А и нет ли какого средства, чтоб тебе, краса ненаглядная, зрение возвернуть?

– Отчего же, есть одно…

– Так скажи, поведай какое! Уж я-то не поленюсь, на край света заберусь, а без лекарствия не вернусь, вот чем хошь клянусь!

– Клятвы мне не надобны, – девица отвечает скромненько. – А вот тока ежели ангела божьего приведёшь, да коснётся он крылом белым лба моего, я уж, поди, в энтот миг и прозрею!

Тут и сел казак… Мыслимое ли дело живого ангела с небес приволочь?! Однако ж слово казачье не мычанье телячье, коли дал, держи – не то срам на всю жизнь!

– Жди, – говорит, – меня через три дня. Раздобуду тебе ангела, не попустит Господь таковой красоте помирать в слепоте!

Ну, девка с радости в избу побежала, два раза стукалась, но живой до дверей добралась. А казак в путь-дорогу отправился, ангела искать. Далеко от села ушёл, да ничего не нашёл. Уж и людей спрашивал, и к попам ходил – не знает никто, где ангела божьего сыскать.

К исходу срока, в ноченьку последнюю, задремал он во чистом поле, и был ему явлен дивный сон… Будто бы спустился с небес ангел божий в одеждах сияющих, крылышком эдак у виска повертел, с намёком, да тем же крылышком казаку по лбу постучал. А звук-то долги-и-й…

Как вскочит казак! Как пронзит его мысль умная! Как побежит он в то село дальнее, ночь не в ночь, а вёрсты прочь! Добежал к утру, успел, стало быть… А уж девица-то на заре у заборчика стоит, всё лицо горит, ждёт обещанного, как любая женщина… Так казак, не будь дурак, хватает за шею гуся соседского, клюв ему ладонью зажимает и к красе ненаглядной спешит.

– Вот, – докладывает, – прибыли мы с ангелом! Не отказал Всевышний мольбе казацкой, уж теперича тока изволь лобик свой белый подставить для благословения…

Девка-то и обмерла! Слёзы в три ручья пустила, у самой дар речи пропал. Пальчики вперёд тянет, а они на перья так и натыкаются. Ахнула она тихим писком, а казак крылом гусиным нежно эдак лба её выпуклого докоснулся. Гусь аж извивается весь, но крякнуть не смеет, сильна рука казацкая…

На тот момент как почуяла девушка лба своего пером благословение, в сей же миг в обморок и хлопнулась! Из дому родные набежали, кричат, шумят, соседи за птицей домашнею заявилися, ужо, того и гляди, побьют казака. Да отдал он им гуся, не жалко… А тока тут девице в личико водой попрыскали, она глазоньки открыла – да и видит всё! Прозрела, стало быть!

– Вот, – говорит, – мой избавитель! Он слово сдержал, ангела с собой привёл, что меня исцелением осчастливил…

– Ангел, вишь, улетел, – казак с улыбкой старательной ответствует. – А ты, любовь моя распрекрасная, не подаришь ли поцелуем в награду за старание?

…В общем, тут и поженили их. Свадьбу сыграли весёлую, да и жили потом молодые душа в душу и вплоть до самой старости вспоминали ангела божьего. Особливо казак, причём того, что у виска крылышком крутил…

Тока к чему я это? А бывает, и ложь правому делу служит, главное, чтобы сказка хорошо кончалась, так-то…

Сотников гарем

Было энто во времена войны великой, Балканской. В те годы государь наш, Александр Второй, султану турецкому под Варной шею мылил – народ братский, болгарский от ига мусульманского освобождал…

Знамо дело, рази ж казаки наши, астраханские, при такой-то потасовке в стороне останутся, по хатам отсидятся? Вот и понесли кони рыжие степями волжскими молодцов упрямых в поход дальний. Почитай от одного моря до другого так верхами и промчалися – со свистом да песнями, собой интересные, при шашке, при пике, ни одного растыки! Да тока не про то сказка складывается…

О войне той страшной, о храбрости казачьей, об удали русской много чего сказано. А вот был среди войска нашего один старый сотник – от боя не бегал, при штабах не тёрся. За сороковник уже – наград полна грудь, да, видать, пуля и меж крестов Георгиевских дырочку нашла.

Вынес его умный конь, подхватили товарищи верные, перевязали да с тяжёлой раною, по приказу атаманскому, из похода домой и отправили. Ну а для ухода медицинского, да чтоб в пути нескучно было, подарили ему казаки гарем!

Маленький такой, компактный – в три жены, у мурзы турецкого отбитый. Вроде сотнику то и без надобности, однако ж и друзей боевых отказом обидеть грешно – от души старались люди. Взял подарок. Вот о том и сказка будет…

Едет он домой в телеге новенькой, вокруг девки молоденькие, симпатичные хлопочут – брови сурьмлённые, шаровары зелёные, платьица тонкие, голоса звонкие, прикрыты вуалями, но каждая с талией! То есть, хоть поглядеть, а уже приятно.

Заботятся о сотнике, перевязки меняют, по пути пловом потчуют, сладости восточные в рот суют, танцами чудными, с пузом голым, развлекают – плохо ли?! Вот и попривык казак, расслабился, важным мужчиной себя почувствовал.

Да тока рано ли, поздно ли, а добрались они с гаремом до станицы родимой. К ночи в ворота стучат, в хату просятся, а в хате вот те на, не кто, а – жена!

Не какая-нибудь турчанка дарёная, а супруга законная, православным обычаем венчанная, перед Богом и людьми единственная! А ну как объяснениев потребует? Виданное ли дело: трёх жен привести, когда и своя-то жива-здорова?! Неаккурат чегой-то получается…

Ну, сотник с порога – руки в боки, кулаком по столу, каблуком об пол. Кто, мол, хозяин в доме?! Казачка с ним не спорит, гостей в горницу приглашает, накрывает стол, идёт баньку топить. Сотник перекрестился тайком, думает, свезло-то как, от какого скандалу избавился, на всю округу шум быть мог. Взял он бельишко чистое да в баньку с дороги, а жена евонная рукавчики засучила и всему гарему говорит:

– Значится, так, девоньки, сидите-ка вы в хате, я с супругом нашим сама, полюбовно потолкую. А кто с сочувствием полезет, уж не обессудьте, рука у меня тяжёлая.

Ну средь мусульманок дур ни одной не оказалося, а чтоб кучно, всем коллективом, казачку завалить, энто им в голову не стукнуло. Бабья солидарность, она – штука тонкая, тут каждая сама за себя. Смирно сидят, бублики едят, чаем балуются, меж собой не ревнуются, шушукаются негромко, результату ждут.

А жена сотникова в предбанничек голову сунула, да и вопрошает тоненько:

– Чего изволит муж и господин наш?

Казак в пару ничё разглядеть-то не может, на полке разлёгся голым задом вверх и просит вальяжно, протяжно да важно:

– Ты, что ль, Зухра? Давай-кася, спину мне намни массажем турецким, негой иранской, умением редким, пальчиками знающими…

– Слушаю и повинуюсь, – супруга ответствует да как кинется на мужа.

Коленом меж лопаток прижала, весом придавила и ну ему кулаками под рёбра совать! А рука у ей работой домашней набитая, мозолями изукрашенная, силой не обиженная, характеру станичного, не баба забитая, крестьянская – вольная казачка, так-то! Взвыл сотник, да поздно. Покуда вырывался, немало синяков словил да плюх откушал.

– Пошла прочь, дура обзабоченная! Талак тебе боком в ухо, надо ж как изобидела…

Ну жена его прыг в сторонку, за дверью схоронилась, слезами изобразилась да вновь голос тянет, а сама так и манит:

– Что изволит муж и господин наш?

– Ты, что ль, Нурия? Водички подай, измяла меня злая Зухра, как медведь резинову клизму! Плескани-кась холодненьким на облегчение…

– Слушаю и повинуюсь!

Казачка и рада, ей того и надо. Полну бадью кипятку черпанула да мужа и поливнула. Ох и рёву было, ох и мату!..

– Пошла прочь, дубина минаретная! Совсем стыд растеряла, талак тебе, чтоб и духу не маячило…

Жена сотникова скулежом скулит, задом пятится, а сама довольственная – хоть бы рожу платком занавесила, а то светится весело! За дверью скрылася да вновь речи заводит:

– Что изволит муж и господин наш?

– Ты, что ль, Гульнара? Зайди хучь пятки почеши, а то Зухра с Нурией совсем с ума-разуму спрыгнули…

– Слушаю и повинуюсь!

Вбежала казачка, парку подбавила да, не теряя времени полезного, как секанёт мужа-то драным веником по пяткам! То-то больно, то-то обидственно, а ить и не встать, не ступить, не догнать мерзавку…

– Пошла прочь, крокодилка кусачая! И тебе талак, чтоб в гробу я весь ваш гарем видывал, в шароварах пестрых, а тапках однотонных…

Отругался, отплевался, отшумел старый казак, кое-как себя в норму ввёл, в предбанничек вышел, а там…

Стоит навытяжку супруга верная, в зубах подол держит, в левой руке стакан водки, в правой – огурец на вилочке! Тут-то и понял сотник, что любезнее жены родимой ни в одном гареме не сыскать, ни по каким параметрам не выровнять. Расцеловал он её в щеки алые да в обнимку из баньки и вывел.

Уж о чем они остаток ночи речь вели, про то нам неведомо. А тока наутро построил сотник гарем турецкий и честную речь перед ними держал:

– Виноват я, дурень старый, на молодую красоту глаз заприветил, вас обнадёжил, самого себя на всю станицу шутом гороховым изрисовал. Простите, коли можете. Отныне ни одну из вас из хаты гнать не посмею – слово даю честное, казачье. Каждую законным браком замуж выдам! Отныне вы мне – дочки, а я вам – отец!

Да и жена сотникова мужа поддержала – не одной соседке язык брехливый оторвала, не одному парню хамоватому подзатыльников надавала, ровно дочерей родимых, турчанок лелеяла, сама замуж выдавала, сама и внуков нянчила.

Так вот по сей день у казаков астраханских незазорно татарские али турецкие корни иметь, никто никого раскосыми скулами не попрекает, слились все крови в одну реку.

На том и город стоит, и люди его, и веротерпимость, и всякое человеколюбие! А началось-то всё с одного старого сотника с молодым гаремом…

Как казак на том свете гостил

Было это во времена далёкие, в войну германскую, пулемётную, окопную да дирижабельную. Не раз и не два ходили казаки наши в атаки конные на заставы немецкие. Много славы добыли, много крови пролили, не себе в честь – России во имя! Немало народу в те поры ко станицам родным не вернулося, облаком белым над хатой отчей проплыло, ветром полынным у околицы ковыль всколыхнуло…

Однако ж не о том сказка будет. Как раз по приказу командному, по велению государеву, по слову атаманскому пошла лава казачья немцу мурло бить, пятки топтать, ухи драть безжалостно. Кони донские высокие, на них казаки – соколами, по полю летят с гиками, врага ищут пиками! Ну а германец, ясно дело, супротив нашего завсегда пожиже будет, да техника у их на предмет сурьёзнее…

Застучали пулемётики чернёные, зажужжали осы свинцовые, вспыхнула трава под копытами пылью красною! Вот и рухнул в тех рядах казак молодой, бравый с конём да через голову, упорным лбом об землю брустверную, так что и дух вон! Лава конная дальше покатилася, супостату мстительность оказывать, а за героями, павшими уж опосля, возвертаются…

Ну казак-то лоб почесал, чихнул, глазоньки открыл, а вокруг – мать честная… Небушко синее, газоны зелёные, солнышко ласкательное, да невдалеке ворота золочёные, так сиянием и переливаются. Перед воротами сидит на лавочке сам святой Пётр-ключник, книгу обширную через очки почитывает.

– Вот, – говорит, – и помер ты, герой, смертью славной за Бога, царя и отечество! Потому место тебе в раю определено, заходи, гляди, знакомства заводи. Хошь спи, хошь с арфою гуляй, хошь отдыхай всячески, вечной жизни радуйся!

– Чёй-то невдохновительно, – казак в затылке чешет. – Скука одна – хоть и в раю, да без службы штаны просиживать…

– Ну будет тебе служба, да вон и за порядком вокруг присматривать. Оно, конечно, и рай, да мало ли… Души-то порой по одной по кущам шастают, песнопения пропускают, ангелы занятия не находют, без дела облаки топчут, вот и займись…

– Благодарствую, – козырнул казачина. – Небось не подведу!

Распахнул святой Пётр ворота, пустил новопреставленного, да и на боковую. Долго ли, коротко ли, а покуда он спал, уж до всевышнего престолу известия чудные доходить стали. Дескать, гудит рай! Посмотрел он одним глазком, а там… Гремят песни казачьи, души православные тока строем ходют, носок тянут, шаг печатают, ангелы лозу шашками рубят, джигитовку осваивают, а кто без старания – у того уж и фонарь под глазом радугой небесной переливается… Того гляди, войной пойдут на кого ни попадя!

Осерчал Господь, святого Петра за объяснениями потребовал, тот тока плечми жмёт, на казака кивает, с себя ответственность снимает…

– Ах, каков смутьян! Гнать его взашей до самого пекла на перевоспитание!

Един миг – и стоит казак на земле чёрной, вокруг пламя адово, а перед воротами ржавыми наипервейший диавол собственной персоною поганой изгаляется.

– Э, брат, – говорит, – вот и влип ты в смолу горячую по самы булки с лампасами! Вот и отольются тебе над чертячьим племенем все насмешки да оскорбительства. Вишь, сам Господь тебя сюда на исправление затолкнул…

– Коли на то воля божья, дык нам муки терпеть не в новиночку. Ужо отстрадаем своё, тока б черти твои не подвели…

Разобиделся диавол на таковы слова, да и свистнул свою ораву нечистую – нате, мол, тешьтесь! Ввечеру заглянул – что за дела? Сидит казак грозный да красный во котле со смолой-серой кипящей, да на чертей же матерно и покрикивает:

– Почему огонь невысок? А ну в три смены жечь! Обещали муки адовы, а сами и ноги толком пропарить не дают… Иззяб весь! Шевелись, рогатые, не доводи до греха, ить за такую леность перекрещу, не помилую!

Черти бедные уж и с копыт сбились, язык на плечо вешают, из последних сил брёвнышки катят, на валокордине сидят, заразу энту усатую услаждаючи… Охнул тут диавол, к Господу Богу записочку шлёт, дескать, сделай милость, забери ты душу казачью, нет с ним моченьки управиться, того гляди, все черти коллективно увольняться начнут. Всему пеклу раздрай и поругание…

Развёл руками Господь, волей небесною казака перед очами своими светлыми ставит:

– Ни в раю, ни в аду ты ко двору не пришёлся. Куда ж мне определить тебя, детинушку?

А казак глазки опускает скромненько и просит робким полушёпотом:

– Дык на землю-матушку нельзя ли? Ведь и не догулял вроде, и война германская, того гляди, без моего участия к концу придёт. А как сподоблюсь куда, так уж по вашей божьей воле в единый миг предстану, не откажусь…

– Ещё б ты отказался, – Господь усмехается. – Ладноть, иди уж, да смотри у меня…

Ахнуть не успел казак, как стоит он на поле бранном и держат его под руки товарищи верные, а в небесах синих тока крест православный из облаков розовых тает…

Вот с тех пор и пошло по Руси божье откровение: настоящему казаку ни в раю, ни в пекле места нет, а тока на родимой земле, на лихом коне, с верной шашкою. Любо жить, братцы, и умирать не страшно, потому как – казачьему роду нема переводу!

Как казак сироту от свадьбы избавил

В одной деревеньке жила-была девка. Сирота-сиротинушка, одна тока тётка старая из родни у ней и осталася. Да и девка-то сама собой обычная, душа лиричная, всё в меру, небольшого размеру, нраву весёлого – есть такие в сёлах…

Вот, как-то раз, по бабьему лету, пошла она с подружками в ночь гулять, хороводы водить. Ну, там, пляски, гулянки всякие, частушки народные, парни через одного тверёзые… Поют да хохочут, разных девок щекочут, с ними же обнимаются, в любви признаваются, прячутся по двое – дело-то молодое…

Девка от подружек не отстаёт, веселится как умеет, а тока глядь-поглядь, да и начал крутиться вокруг ней парень. Сам высокий да красивый, одет нарядно, пострижен опрятно, в красном да чёрном – смерть девчонкам! На других-то и не смотрит, а всё вокруг сиротинушки вьётся: то спляшет перед ней, то песню громче всех запоёт, а уж через костёр высокий не тока прыгал, а и перешагивал, эдак с расстановочкой. Всё ему нипочём! Девке-то лестно таковое внимание, краснеет она, за ручку себя подержать дозволяет, внимает речам сладким.

– Уж ты скажи, краса милоликая, пойдёшь ли замуж за меня?

– Ой, ну я подумаю…

– Да ты сразу скажи – жить мне теперича али помереть?

– Ой, ну я не знаю…

– А коли откажешь молодцу, сей же час при тебе полное самоубийствие исполню! Вона об пень башкой, и вся недолга…

– Ой, ну я согласная…

Дали они друг дружке слово верное, прилюдное, да и опять всем хороводом в пляс пошли. Подружки всё косятся, завидствуют – эдакого барина неместного отхватила дурёха… А тут незаметно и ночь прошла, небушко розовым окрасилось. Наречённый взбледнел как-то, потом потом покрылся, а с первым криком петушиным – рассыпался чёрным пеплом по ветру! Тока и донеслось из-под сырой земли:

– Вот уж я за тобой приду, невестушка-а…

Тут тока и поняли все, что был энто всамделишный чёрт! А сирота ажно так в крапиву и села – поняла, кому слово дала, за кого замуж собралася…

…Поутру вой на всё село! Виданное ли дело, чёрт живую девку просватал, а кто сам доброй волей нечистому поручился, тому спасения нет. Поп в церкви и на порог не пустит, и грех не отпустит, да ещё поглядит грозно, что ж теперь реветь – поздно…

Ну, а покуда она плачет-убивается, у старой тётки в ногах валяется, шёл вдоль деревни казак! Из краю ордынского, от шаха хивинского, кудряв головой, собой удалой, при форме, при шашке, в чуть мятой фуражке, идёт-шагает, на груди «Егорий» играет! Вроде бы дел у него в той деревеньке и не было, другой бы прошёл да не оглянулся – мало ли с чего девка глупая слезами заливается… А этот не стерпел:

– Что ж за печаль-кручина такая у вас приключилася? Али помер кто?

Девке тож выговориться надо, она и рада, цельный час казака грузила, всё как есть изложила… А закончила рассказ – снова в слёзы сей же час!

– Ладно, девка, тока не ной. Осень на дворе, а ты сырость разводишь. Пусти-ка меня в избу, посижу-покумекаю, как твоему горю помочь…

Ну сирота да тётка в дом его приглашают, за стол сажают, подают остатки каши да ещё щи вчерашние. Казак за всё благодарствует, а сам лоб морщит, думу думает. Долго думал, соопределялся, в уме взвешивал, а потом и говорит:

– Надо замуж идти! Коли слово дадено, так бери честь и неси – много дур на Руси… Доставай самое что ни на есть разнарядное платье да платок поцветастее, а соседям накажи и носу через забор не просовывать – не ровён час, цельным кагалом нечистая сила за невестой явится!

Девка, как снулая рыба, сказала «спасибо», и хоть слёзы роняет, а что велено исполняет. Вот закатилося ясно солнышко, отпели петухи зорьку вечернюю, собирается сирота во последний путь. Не успела платья переменить, как за окошком стук да гром! Едет-скачет цельный кагал свадебный – три телеги разбитые, всякой нечистью набитые: тут и лешие, и овинные, и бесовки рылосвинные, и скелеты с балалайками, и кикиморы, и бабайки… А впереди всех женишок – наиглавнейший чёрт! Уже ничем и не скрывается, ни под какие личины не рядится – за своим пришёл, за обещанным!

Сирота как в оконце глянула, так и в обморок… А казак времени не теряет, надевает поверх формы платье девичье, платком накрывается, сапоги под подолом прячет.

– А и где ж тут моя суженая?! – чёрт кричит.

– А и тута я, родимый, не радуйся. – Казак из дверей выходит.

Уж нечисть вой подняла, смех да шутки, им же праздник – душу христианскую извести.

– Один поцелуйчик! – Чёрт разлакомился, да казак его с размаху кулаком в пятак.

– Не сметь, – говорит, – до венца и облизываться!

Ещё громче взревели гости, на телегу «невесту» сажают, на кладбище везут, дескать, там и обвенчаетесь. Чёрт нос протёр да вновь полюбовности строит:

– Дайте-кась ножки вашей нежной докоснуся…

– Не сметь, – казак ответствует и наступает сапогом чёрту на копытце. – До алтаря и не лапай зазря!

Рогатый ажно взвизгнул от боли немыслимой. Ему уж и женитьба не в радость – какую драчунью выискал, даром что сиротина, а дерётся не хуже мужчины…

Подъезжают они к старому погосту, меж крестов проходят, а тут холм могильный прямо на их глазах и раскрывается.

– Вот, – чёрт говорит, – и постеля наша брачная. А у вас, кажись, сзаду юбка примялася, ужо поправлю…

– Не сметь! – казак рявкает, пнув нечистого промеж ног. – До брака не хватай за всяко!

Бедный чёрт на коленки брякнулся, слова вымолвить не может, чует – женихалку отбило напрочь! Ещё чуть-чуть, и хоть на паперти пой фальцетом… А нечисть уж с телег пососкакивала, кругом стоит, в ладоши плещет, зубами скрежещет, всей толпой захотела девичьего тела! Кой-как чёртушка встал, да и высказался:

– Вот кладбище мёртвое – это церковь наша! Упыри да ведьмы – гости с дружками, плита могильная – алтарь! Так скажи при всех, идёшь ли за меня, краса-девица?

– Отчего ж не пойти, коли не шутишь.

– Я шучу?! – ажно захохотал нечистый. – Да я тебя хоть в сей же миг готов на руках унесть в могилу!!!

– Охти ж мне, – казак притворно вздыхает, – а не хочешь ли послушать сперва, как сердечко девичье стучит?

Подпрыгнул чёрт от радости, сладострастием заблестел, грешными мыслями оперился, да и кинулся к казаку на грудь. А на груди казацкой, под платьем невестиным тоненьким, – сам Егорьевский крест… Прямо через ткань белую на пятачке чертячьем своё отражение выжег! Дурным голосом взвыл женишок рогатый…

Казак платье сорвал да за шашку:

– Эх, порубаю в колбасу, бесово племя! – да как зачал махать клинком крестообразно, в православной траектории, только нечисть и видели!

Возвернулся он к утру, сам потный, весь день спал с усталости. А уж прощаясь, девке-сироте рубль серебряный оставил, на приданое. Пусть и ей, дурёхе невинной, когда-никогда счастье будет…

Как казак студента от пекла спас

…Продал как-то раз один студент душу чёрту. Дело, что и говорить, не особенно красивое, однако в былые времена встречалось не так уж редко. Да и продал-то по глупости, за смешную, можно сказать, цену… Ляпнул, не подумав, разок, дескать, замучили профессора университетские, у них, мол, и сам чёрт экзамен не сдаст!

Ну а нечистому тока намекни – уж тут как тут: хвостом вертит, учёность изображает, помочь обещается всячески. Поговорили они как два интеллигента, да и подписал студент жёлтую бумагу с буквами красными! О том, что, дескать, передаёт он душу свою бессмертную чёрту в руки, а за то ни один профессор его ни в чём нипочём срезать не сможет.

Сами знаете, откуль у энтих молодых атеистов о душе понятие, им бы тока Бога за рукав пощупать, да и тиснуть в книженцию, мол, «материальных доказательств не обнаружено, а то, что есть, безобъективная иллюзия», во как!

Сроком поставили тот день, когда студент самый распоследний экзамен сдаст. Всё честь по чести: серы нюхнули, договор скрепили, по рюмочке опрокинули за сотрудничество, и каждый к себе пошёл, собою довольный.

Уж о чём чёрт думал, нам неведомо, а тока студент оченно счастлив был! Он, вишь, человек городской, образованный, знаниями перегруженный, премудростями книжными набитый, решил – что ему стоит нечистого обмануть? Трудно ли умеючи «вечным студентом» стать… Знай учись через пень-колоду, чтоб и выгнать жалко, и в люди выпустить стыдно! Мало ли таких… То-то облапошится хвостатый, долгонько будет меж рогов чесать, души атеистической дожидаючись…

Да почему-то не вышло ничего. С того дня, как ни пойдёт студент в аудиторию – дык профессора с ним первые раскланиваются, за ручку здоровкаться в очередь толкутся, без экзаменов, экстерном, все дипломы всучить норовят. Недели не прошло, а готовят на бедолагу полный отчёт – уж такой разумности редкой молодой человек попался, что никак нельзя его в университетских стенах томить, а самый наипервейший диплом, со всеми печатями, вручить надобно, да и просить самого государя слёзно, чтоб он эдакую глыбищу над всем учёным советом наиглавнейшим поставил!

Вот тут-то и присел студент… Чего-чего, а не ожидал он от нечистой силы такенной-то прыти! Перепугался, однако… Он и молиться пробовал – да не идёт к Богу та мольба, что не от сердца… И в церкви поклоны бил – да только лбом ворота райские не отворишь… Опосля ещё к гадалкам и колдовкам за советом бегал – куды тебе, они от него ещё резвее дёру дали, кто ж у чёрта законную добычу отнимать посмеет?

Парень с горя да по дурости уж и больным сказался, так к обеду цельная делегация учёная, всем составом профессорским, к нему диплом прямо на дом и принесла! Только тут и понял студент, что не он нечистого, а нечистый его на хромой кобыле три раза вокруг ёлки обскакал… Залился он слезами горючими, да и пошёл с печали великой в садик вишнёвый погулять, последние часы вольным воздухом с ароматами напиться.

А в те поры шёл по городу казак… На сапогах глянец, на щеках – румянец, лампасы яркие, штаны немаркие, егорьевский кавалер – всем героям в пример! Видит, в саду зелёном, за забором крашеным, студент в фуражке сидит, очки стеклянные слезами промывает. Не сдержался казак:

– А и какая же холера молодёжь нашу культурную эдакие слёзы лить заставляет? Какое учёное название у сей напасти?

– Безальтернативность… – студент ответствует да из-за пазухи договор треклятый пальчиками выуживает.

Глянул казак и так, и сяк, сверху вниз, да боковым зрением по диагонали – и не понял ничего. Объяснил студент. Ну, тут ровно тучка громовая на чело казачье набежала! Как топнет он сапогом со шпорою, как закричит голосом впечатляющим:

– А не бывать тому! Не позволит честный казак душе христианской, атеизмом научным отравленной, в адском пламени гореть по дури собственной. Ну-кась, появись здесь сей же час, дух нечистый! Мы с тобою по-иному потолкуем…

Один миг, и вот он вам, чёрт лысый, тока позови – тут как тут: пятачком светит, улыбку клеит, а глаза бесстыжие добрые-добрые…

– Зачем звал меня, казак православный? Ваше племя с нашим дружбу не водит, а ежели морду бить али опять до Петербурга транзитом, так, увы, нет – слуга покорный… Я уж лучше в пекле пересижу. А господин студент ещё с полчасика по земле походит, мне разве жалко, я ж тоже не без сочувствия…

– Студента не замай! Нешто сам не видишь, до чего человек образованностью на всю голову ужаленный?!

– Ой, да я бы и рад, но ведь договор – вещь бумажная, нетленная, юридической силы немереной! Хоть бы мне его и отпустить, так начальство со мной такое извращение сделает – ведра вазелина не хватит…

– Не гундось, чёртово семя, – строго прикрикнул казак, спиной широкой студента прикрываючи, – а вот забирай меня вместо него! Что тебе проку в душе тёмной, неверующей, страха божьего не имеющей, покаяния не испытывающей… Бери мою!

– Твою?! – в один голос ахнули чёрт со студентом.

Кивнул казак.

– Погодь, погодь, – заспешил нечистый. – То есть ежели мы сей же час, полюбовно, договор прежний без претензиев расторгаем, так ты согласен в тот же момент мне свою душу передать? Чистую, казачью, православную, без всяких аннексий и контрибуций?! Побожись!

– Вот те крест, – гордо отвечает казак, осеняя себя крестным знамением.

Студент бледный с переполоху в ноги ему кинулся, сапоги целует, батюшкой своим называет, что-то о величии души русской и её отражении в литературе графа Толстого лепечет…

Стыдоба, одним словом. Ну да чёрт везде свою выгоду чует: старый договор мигом изорвал, обрывки по ветру пустил, а уж и новый готов, вот он вам – извольте, подпишите!

– От слова казачьего отступаться грешно, где подпись-то ставить?

– А вот тута, туточки. – Чёрт в конец листа когтем тычет, сам от радости ужо и ножонками сучит, копытцами трётся, хвост вензелем вверх держит. Ещё бы, такую удачу словил – душу казачью!

– Делать нечего… Роспись-то кровью, поди? Дай-кась об шашку руку оцарапаю. – Обмакнул казак предложенное перо в кровь густую, красную, да и поставил в требуемом месте чёткий… крест!

Хороший такой, жирный, православный! Бумага адова в единый миг вспыхнула и сгорела, ровно и не было её…

– Это как… это ты что ж… да как ты посмел, дубина стоеросовая… Роспись, роспись ставить надо было! – взвился чёрт. А у самого уж и губы прыгают, вот-вот в истерику ударится…

– А я завсегда так подписываюсь, – безмятежно пожал погонами казак. – Поскольку грамоте не обучен. Простые мы люди, необразованные…

Чёрт в ярости только хвостом себя по лбу треснул, да и провалился на месте! Поднял казак студента, усадил на лавочку, а сам дальше пошёл, насвистывая. Благодарностей не ждал, не ими душа жива.

А чёрту в пекле крепко досталось – не связывайся впредь с казаками! Вот тока насчёт ведра вазелина ужо преувеличил он – и полведра хватило…

Как бабы хивинцев отваживали

По-разному казаки на земле русской селились. Вдоль Дона-батюшки издревле, от царёвых притеснений да боярского гнёта прятались, потому как «с Дона выдачи нет!». На Кубань да Терек по указу высшему государевому семьями переселялися – щит меж Кавказом и Россией держать. В Сибирь далёкую на страх да риск ехали земли неведомые осваивать, границы ширить, себе чести добыть, а стране – славы.

Ну а на нашей матушке-Волге казаки терские, гребенские, донские и кубанские, единым войском сплотившись, вообще непривычным делом занимались – простой люд от полона спасали.

Астрахань-то, как корона восточная, в самом устье реки великой стоит, на краю империи, куда ни глянь – сплошное приграничье! Слева Кавказ, справа Азия, за морем Каспийским – злая Персия, а от самой России тока узкий клин к морю вырвался, да и он на одних лишь казаках держится. Опасное время было, рисковое. Жизнь человеческую копейкой мерило, на вздох – от выстрела до выстрела, страшно немыслимо!..

Лютовал тогда в наших краях хивинский шах! Налетали из широкой степи лихие наезднички, с кривыми саблями, на шалых лошадях, уводили в полон рыбаков, крестьян да пахарей, а пуще того – жён и детишек малых. За хорошую цену шли на рынках невольничьих люди русские. Много слёз там было пролито, много судеб сломано, много жизней загублено.

Одна надежда – догонят казаки злодеев, обрушатся бурей грозовою, отобьют своих! А ить степь не лес, не горы – за поворотом не скроешься, за кустом не схоронишься. Ровно на скатерти белой стоишь, за семь верст тебя видно – ни засады, ни секрета военного не устроишь.

Стало быть, пришлось казакам повадки вражьи перенимать, быть хитрее люду азиатского, отчаяннее народу кавказского, и в бою быстрее, и верхом скорее, да на сотню впятером, так и прут недуром! Таковых молодцов много ли отыщется? Вот и оставались в степном воинстве астраханском такие герои, о которых и сказку рассказать не зазорственно будет…

Наскакали раз азиаты толпою на артель рыбацкую, мужички-то на бударках в воду ушли, а баб и детишек малых лихо взяли хивинцы! Однако же и часу не прошло, как из станицы Форпостинской полетел вослед неприятелю отряд казачий, и покуда не нагонят, назад не вернутся. В том и крест государю на службу целовали: либо возвернут пленных, либо сами костьми полягут.

А хивинцы, вишь, хитростью да коварством наших обошли – второй полусотнею втихомолку на оставленную станицу обрушились! Думали, дело-то плёвое: на всю Форпостинскую пять стариков, да жены, да дети казачьи – это, что ль, защитнички?!

Едут вальяжно, беседуют важно, сами не скрываются, криво усмехаются, языками мелют, загодя добычу делят.

А над хатами крик истошный:

– Бабы-ы, хивинцы едут! Заряжай, у кого чего осталось!

Мигу не прошло – ощетинилась станица стволами ружейными, дулами пистолетными, жерлом пушечным стареньким – да как полыхнет залпом, без предупреждения, заместо «здрасте вам»! Тут Хива и присела.

– Э-э, сапсем дуры, да? Зачем стреляем? Садаваться нада! Женьщине харашо мужчину слушаться, ворота открой, э…

А от ворот второй залп дружнее первого! Хоть и мажут бабы безбожно, однако ж кое-кому свинцовых слив в избытке досталося, а от них, общеизвестно, на все пузо одно сплошное несварение.

Пригнулись хивинцы, отхлынули, меж собою ругаются, в обидки ударяются – нет с казачками сладу, а воевать-то надо. Стоят женщины у ворот дружно, каждая с оружием, целятся снова и на всё готовы! Посовещались азиаты, да и переговорщика догадливого вперёд выдвинули:

– Э-э, ханум ненормальные! Зачем пули лукаете? Зачем гостей плохо встречаете? Мы с миром пришли – праздник праздновать будем, араку пить, бастурма кюшать, танцы плясать, игры играть. Идите к нам!

– Мы чё, дуры, чё ли?! – переглянулись меж собой жены казачьи.

Однако ж надо как-то врага удержать да казаков из походу дождаться. Не век же им по степям супостатов гонять, небось опомнятся, где их помощь нужнее будет.

Прикинули бабы время, расстояние, на бой, на то да сё, поправку на ветер сделали и виду ради согласились:

– Добро пожаловать, гости азиатские! Пришли праздник праздновать, так мы вам в том припятствиев чинить не станем, в претензии не сунемся… Тока ворота всё одно не откроем, не обессудьте уж – нам чужих мужиков принимать не велено. Ну как наши мужья из походу не вовремя воротятся – и вам под зад, и нам по холке!

– Э-э, тады просто иди к нам играть!..

– А во что?

– Э-э, да мы с тобой бороться будем! Вы победите – вот вам шапка, малахай называется, кирасивая-а… Мы победим – ворота с собой снимем, русский сувенир, э?..

Советуются хивинцы, выдвигают здоровенного бая, борец по всем статьям: пузо как бадья, плечи тяжёлые, глазки жёлтые, злобно глянет – сердце встанет! Ну и казачки недолго локтями перепихивались. Иди, говорят, баба Фрося, ты уж старая, небось до смерти и не ушибёшь.

Как увидели степняки, кто из ворот форпостинских выходит, аж с сёдел от хохоту попадали! Древняя старушка, хромает идёт, лаптем пыль гребёт, тощее воблы, а глаза добрые-э…

– Энто с каким тута покойничком бороться надоть? Как хоть его величать, чёб на могилке написать?

– Имя мое – Твояхана, бабуль! – прорычал бай грозно и бороться полез.

Не успел тока. Взяла его старуха за мизинчик да тихо так хрупнула. Взвыл от боли батыр азиатский, а она ему тут же подножку клюкой да всем весом об землю и брякнула!

Замерло воинство хивинское, а бабулька у переговорщика с головы шапку стащила, на маковку собственную надела торжественно и… давай бог ноги до ворот спасительных! Тока её и видели.

Как откричали, отшумели, отвизжали да отлаялись супостаты, так заново с хитростями подъезжать стали:

– Э-э, сапсем заборола ваша уважаемая ханум-ага нашего героя. Давайте теперь наперегонки скакать: чья лошадь быстрее – тому ковёр дорогой дадим! А нет – вы ворота снимаете, э-э?..

Недолго казачки думу думали, наездницу выбирали. Мигу не прошло – идет из ворот станичных махонькая девчушка, пяти годков, за узду коня несёдланого ведет.

Обхохотались азиаты, стройного парня на чистокровном ахалтекинце выдвинули. Сам хивинец, ровно клинок дамасский, – гибок да опасен! Конь под ним, аки пламя ожившее, – ножки точёные, подковы золочёные, грива длинная, шея лебединая, а пойдёт в намёт, так за небо унесёт.

Встали они на линию, деревце дальнее на горизонте отметили да и рванули по ветерку, тока пыль столбом! Долго ли, коротко ли, а покуда они вернутся, предложил коварный переговорщик новую игру:

– Э-э, а давайте на спор араку пить? Кто выиграет…

– А давай! – донеслось из-за ворот, ещё и не дослушамши. Сразу аж три дородные бабы соку подходящего рысью бегут, стаканы гранёные тянут. Да и какие бабы! Не кобылы мосластые – собой грудастые, с плечами крутыми, бёдрами налитыми, щёки в маков цвет, на всю степь краше нет!

Дерябнули по предложенному, крякнули без закуси, дальше требуют. Сгрудились хивинцы, меха с аракой достали и ну казачек без разбору потчевать! Те пить соглашаются, без спросу не обнимаются, себя соблюдают да и всем наливают. Часу не прошло, а захорошело так-то всему отряду злодейскому. Тут глядь, парень ихний на ахалтекинце тащится:

– А девка глупый в сторону ушла, сапсем дорогу назад перепутала, э-э…

Смеются хивинцы: вот и победа!

– За то и выпьем, – резонно отвечают бабы. – А ты, герой-молодец, иди-кась ворота сымай, вы их в честной скачке выиграли!

Шумнее прежнего взревели азиаты, сладостно им хоть как да отыграться. Веселятся они, песни играют, уже и укладываться начали, легко идёт водка степная под хорошее настроение, шутки да беседы задушевные. Русских побили! Какой праздник, э-э?..

Не заметили хивинцы, как потихонечку весь народ из станицы повытянулся да вкруг отряда вражеского караулом стал. А из дали дальней пыль показалась, вон уж и всадники видны, пики да шапки казачьи, а впереди всех девчоночка малая на коне несёдланом…

Надолго врага от Форпостинской отвадили. И по сей день к жене казачьей в дому – первое уважение! Её и словом не обидь, и нагайкой не смей, и лаской мужской не обдели. Она дом держит, детей бережёт, честью женскою дорожит, да смекалки не теряет.

А как же иначе-то? Жена казака – она как река: с мужем мягка да тиха, а надо, так любого врага разнесёт о берега!..

Как чёрт в казаки ходил

Было энто у нас на Волге, под станицей Красноярскою. Раз поутру, на ерике малом, при песочке ласковом, казак коня купал. Ну коли кто про лето астраханское наслышан, тот знает небось, что и поутру солнышко печёт-жарит немилосерднейше, тока в водице студёной и отдохновение.

Сам казак молодой, в левом ухе с серьгой, сложением обычный, усами типичный, смел да отважен, но нам не он важен. Разделся, значится, парень, до креста нательного, форму под кустик аккуратно складировал, да и повёл коня на мелководье водицей плескать, брызгами радовать.

А покуда он сам купается, нужным делом занимается, шел вдоль бережку натуральнейший чёрт. Шустрый такой, сюртучок с иголочки, брючки в ёлочку, стрекулист беспородный, но как есть – модный! Глядь-поглядь, видит, казак православный коня в речке ополаскивает.

Облизнулся чёрт, так и эдак примерился, да приставать не рискнул – мало ли, не оценят страсти, так дадут по мордасти! Однако ж и мимо пройти да никакой пакости душе христианской не содеять – это ж не по-соседски будет. И замыслил нечистый дух у казака всю одёжу покрасть.

Ить для чертей восьмую заповедь рушить – дело привычное, тут они любого цыгана переплюнут да вокруг небелёной печки три раза на пьяной козе прокатят! Мигу не прошло, как упёр злодей рогатый всю форму казачью.

За деревцем укрылся, дыхание восстановил, добычу обсмотрел, и уж больно она ему запонравилась. Жёлтая да синяя, кокарда красивая, погоны настоящие, пуговки блестящие, вот сапоги велики, но когда крал, дак кто ж их знал?!

Загорелось у него ретивое, заиграла кровь лягушачья, засвербило в месте непечатаемом, скинул он одежонку свою барскую да сам во всё казачье и обрядился. Ну, думает, теперича я – вольный казак! Никто мне не указ, пойду по станице гулять, лампасами вилять, рога под фуражкой и за рюмашку с Машкой.

Усики подкрутил, хвост поганый в штаны засунул, да и дунул прямиком в станицу Красноярскую, что на берегу крутом, волжском раскинулась. Спешит чёрт, спотыкается, и невдомёк ему, что похож он на казака, как невеста на жениха. Одна одёжа – ни рожи. ни кожи при его недокорме – так, вешалка в форме.

Да вдруг у самой околицы навстречу ему поп! Голос басистый, руки мясистые, ряса не новая, брови суровые, казачьего рода, здешней породы. Струхнул чёртушка, но виду не подал, гонором исполнился, грудь колёсиком выгнул – идёт себе важничая, одуванчики безвинные сапогом пинает.

– Ты почто это, сын божий, на храм не крестишься? – вопрошает строго батюшка.

– А я вольный казак! – бросает чёрт нехотя. – Сам пью, сам гуляю, вам-то в ухо не свищу, а лоб и завтра перекрещу.

– Я те дам завтра! – ажно побагровел поп православный да как отвесит нечистому леща рукой могучей, дланью пастырской. – Вдругорядь и не такую епитимью наложу! А ну марш до хаты и до утра на коленях пред иконами каяться, самолично проверю-у!

Бедный нечистый аж на четвереньки брякнулся, пыли наелся да так на карачках и побёг. Думает, ещё легко отделался. Знал бы поп, что перед ним чёрт, так и крестом пудовым меж рогов треснуть мог!

Чёрт за угол свернул, на ножки встал, отряхнулся, оправился и дальше форсить пошёл. А на завалинке старой, у плетня драного, сидят три старичка ветхих. Сединами убелённые, недорубленные, недостреленные, глядят себе в дали, и грудь – в медалях!

Шурует мимо чёрт, вежливости не кажет, нос воротит.

– Ты почто ж энто, байстрюк, со старыми людьми не здоровкаешься? – удивились старики.

– А я вольный казак! – говорит рогатый со снисхожденьицем. – Сам пью, сам гуляю! Уж вы-то сидите не рыпайтесь, ить, не ровён час, и рассыплетесь!

– От ведь молодежь пошла, – вздохнули дедушки, с завалинки привстали да клюками суковатыми так чёрта отходили, что приходи кума любоваться! Едва бедолага живым ушёл.

– А родителям накажи, невежа, что мы-де к вечеру будем, о воспитательности беседовать. Пущай-де заранее розги в рассоле мочут…

Летит нечистый, не оборачивается, тока пятки сверкают. Ему ужо и не в радость казаком-то быть. Тока форму надел, как вокруг беспредел – бьют до воя смертным боем. За что – понятно, а всё одно неприятно!

Тут и врезался несчастный козырьком лаковым в грудь могучую, дородную. Присел чёртушка, глазоньки разожмурил и обратно закрыть предпочёл, потому как стоит перед ним сам станичный атаман! Мужчина солидный, собою видный, нраву крутого – сбей-ка такого.

Смотрит на чёрта и слов не находит:

– Ты что ж, сукин сын, средь бела дня по станице в виде непотребном шастаешь? Гимнастёрка расстегнута, ремень висит, сапоги нечищены, а под глазом, мать честная, ещё и фонарь синий светится?!

– А я вольный казак! – пискнул чёрт жалобно. Чует, как-то не свезло ему с энтой фразою, да поздно. – Сам пью, сам гуляю! Так что, батька, может, вместе водки попьём, да и песню споём?

– Ох ты ж, шалопай! – улыбнулся по-отечески атаман и плечиком повёл. – А ну хватайте его, хлопцы, нагайки берите, да и впарьте ума задарма! Чтоб от души, да на всё хватило: и на песни, и на водку, и на каспийскую селёдку. Будет впредь честью казачьей дорожить!

В единый миг вылетели откель ни возьмись чубатые молодцы, разложили чёрта на лавочке, штаны спустили, да тока размахнулися, смотрют, а наружу-то хвост чертячий торчит! Ахнули они:

– Батька атаман, так это ж не казак, а дух нечистый!

– Вот именно! – вопит чёртушка, извивается. – А раз я не казак, так и нельзя меня так! По судам затаскаю-у!..

Атаман в затылке почесал, подумал, да и согласился:

– Раз не казак, то пороть его нагайками и впрямь не по чину будет. Однако коли уж сам чёрт форму надеть не постеснялся, то отметить энто дело всё равно следует! Ужо лично, рукой начальственной, повожу, честь окажу – во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… Ну-кась, дайте мне пук крапивы!

Перекрестился он да три раза задницу волосатую с хвостом облупленным крапивным кустом с размаху и припечатал! А крапива-то не рвется, не ломается, листиками жжёт, обвивается – надолго-о-о запоминается.

Диким визгом на ноте несуществующей взвыл аферист рогатый, буйным ветром из рук казачьих вырвался да как пошёл вкруг станицы веерно круги наматывать для успокоения! Тока пыль столбом, кошки глаза пучат, собаки неуверенно гавками отмечаются, да куры-несушки матерятся сообразно ситуации, как все в их нации.

Насилу нечистый к реке дорогу нашел. Форму на место вернул, не повредничал, пылиночки сдунул, сапоги платочком обтёр. А сам, говорят, доныне из пекла и носу не высовывает – мемуары пишет, о том, как в казаки ходил. Вот тока стоя… сидеть-то ему до сих пор больно.

Стало быть, казаком не одежкой становятся, не острой шашкой, не форменной фуражкой. Было б время – подсказал, да вы, поди, и сами башковитые?!

Эх, горе, тони в море, а доброму люду – дай сказку, как чудо…

Память казачья

Грустная это история, легенда старая. О многом и забыли астраханцы, зла в сердце не таящие. Однако ж и нам, потомкам, о славе дедовской помнить надо. По сей день казаки астраханские все народы для себя роднёй числят, а ведь не всегда так было. О том и рассказ наш будет…

По указу государеву войско казачье астраханское из донцов, терцев да гребенских казаков отчаянных составлялося. Мало кто в степи, как на ладони открытой, службу нести мог. Ведь укрыться негде, в засаде не спрячешься, с высоты врага не углядишь. Летом солнце палит нещадно, зимой ветра лютые азиатские, трава только вдоль реки, а на полверсты ушёл – всё, песок да колючки. Однако жить как-то надо…

Приходили на Волгу люди русские, станицы ставили, церкви всем миром строили, землю пахали, рубеж пограничный берегли от злой Азии, от хищного Кавказа, от жадной Персии. А как казаку без семьи? За что биться, кого защищать, кого любить да лелеять? Коли своей семьи нет, так где уж тут о любви к России великой речь вести…

Вот и брали казаки астраханские жён отовсюду. Кто татарку пригожую, тихую да послушную. Кто черкеску чернобровую – грозную да горячую. Кто калмычку улыбчивую, кто казашку трудолюбивую, кто из земель азиатских али кавказских жён выбирал, но все одной семьёй жили. А потому расскажу я вам историю горькую, печальную про станицу Казачебугровскую.

Давно это было. В те времена далёкие, когда хан хивинский на рубежи наши зубы грязные скалил. Сколько народу всадники его быстрые на конях борзых в полон увели, и помыслить страшно. Жён да детей на базарах крымских за бесценок продавали, ровно скот бессловесный, и резали безжалостно, ибо раб из человека русского никудышный. Не приучены мы к покорению, не созданы слугами быть, мебелью бессловесной, рабом услужливым. Тут уж смерть достойней жизни, хоть и умирать кому охота?

Вот и был день страшный, когда ушла сотня казачья в бой, свою землю от набега хивинского оборонять. А хивинцев в том бою – не по силам нашим было. Хоть и отважно дрались воины Христовы, а тока что ж одной сотней супротив пяти тысяч поделаешь? То не трава ковыльная под косой спелой плотью валится, то падают с сёдел казаки астраханские, ордам азиатов кровью своей дорогу к земле родимой закрывая. Сколько душ в небеса вознеслось, сколько боли да горя в стонах вылилось, а тока не сдержали казаки врага – не всегда плетью обух перешибаем. Говорят, что кровь казачья в землю не впитывается, алыми маками на ней прорастает, вечным огнём степным, вечной памятью…

Ох и злые вышли мурзы хивинские к станице Казачебугровской. Мало ли, полвойска потеряли, а ведь, не ровён час, из Астрахани подмога подоспеет. Не позволит войсковой атаман своим товарищам без отмщения в чистом поле костьми лечь! Уже горят огни сторожевые да седлают коней соседние станицы, на помощь спешат…

– Эй, дочери да сёстры наши, отворяйте ворота! Аллах велик, пришли мы избавить вас от злого плена русского. Станицу разграбим, детей приблудных убьём, а вам, дочери мусульманские, вечный почёт и домой возвращение! – хивинцы кричат.

Да только тишина в ответ. А над воротами три женщины русские с пистолетами мужними встали, оборону держать. С ними бабка старая, дагестанка, внуков грудью своей прикрывает, одним кинжалом гурийским грозит.

– Сдавайтесь, глупые… Никого не тронем. Только детей заберём – нельзя кровь мусульманскую с христианской мешать. Мужей ваших мы убили, теперь всем вам свобода полная! Аллах акбар!

Недолго кричали хивинцы, себя на штурм бодря. Потому как дружно встали у тына все жёны казачьи. И татарки, и казашки, и чеченки, и калмычки в одном строю с бабами русскими.

– Вы, – говорят, – мужей наших любимых извели, так мы в другом мире их ласками встретим, а к вам, убийцам, не вернёмся!

– Как?! Вы против веры, против крови родственной, против законов пророка восстать посмели?!!

– Нет иной веры, кроме любви, – отвечали жёны казачьи. – Нет иной жизни, кроме как в детях наших. Никого не отдадим на поругание, никого до себя не допустим, лучше в бою погибнем, себя не посрамив…

Нешуточно озлились хивинцы. Много ли трудов – одну станицу цельной тысячей всадников взять? Махнул рукой мурза, и пошли степняки в атаку страшную!

Засвистели пули, зазвенели клинки, брызнула кровь на все стороны. И плакали небеса, и стонала земля под ногами, и не было пощады, и прощения не было, как не было ни жалости, ни сострадания, ни милости ни к кому. В тот день бы и погибла станица полностью, не подоспей войсковой атаман с казаками. В один удар грозной лавы отогнали хивинцев и ещё десять вёрст их секли безжалостно. Мало кто ушёл, надолго враги тот набег запомнили. А вот когда наши к горящей станице поворотили, тут и ахнули…

Средь огня и пламени стояла одна татарка молоденькая с окровавленной шашкой в руке, сама вся седая как лунь. А за спиной её все дети казачьи, мал мала меньше. Со всей станицы она единственная живой и осталась, прочие жёнки полегли в сече кровавой, но ни одна не отступила, детей своих не отдала, чести мужней не посрамила. Навек хивинцы поняли – нет никого страшней матери, детей да дом защищающей. И становились на колени казаки, и плакал атаман перед татаркой безвестною, что казачьих детей сохранила…

По сей день нет в земле астраханской на национальности да родовые племена деления, всё сердцем и дружбой решается. В войске казачьем и христиане, и мусульмане служат. У кого волосы черны, у кого светлы, у кого глаза раскосые, у кого усы пшеничные, да ведь правда на всех одна и кровь у всех одного цвета. Все братья-казаки, не той ли татарки дети?..

Память людская странная. Имён не хранит, а о подвигах помнит. Потому и жить нам долго, пока в душе каждого кровь и вера, любовь да прощение, сила да ласка…

Эх, что ни было, давно остыло. В степи пепел да чёрный ветер, но покуда верим, раскроем двери любому сердцу – единоверцу!

Маша Зяблова

Писательница, магистр истории, маркетолог, мама 4-х деток. Автор онлайн-проекта «Креативная семья». В 30 лет переехала из родного города Пермь в провинциальный городок Калужской области – Козельск. Живем здесь медленно, уютно и вблизи природы. Мечтаем о своем доме и собаке.

Окончила вуз по специальности «историк», степень – магистр истории, дополнительное образование – маркетинг, PR, государственное и муниципальное управление. Училась на курсе Старт-2.

Финалист писательского конкурса издательства «РИПОЛ-Классик» (г. Москва). В октябре 2015 г. прошла писательский курс «Автобиография» в проекте Creative Writing School (г. Москва).

В 2015-2016 г.г. написала книгу «Фемилинки. Зарисовки о семье», цикл сказок «Девочка на Облачке», сейчас работаю над романом «4 брака, 3 развода» Руководила рекламным агентством. Работала няней, вожатой в детских лагерях, маркетологом, рекламным консультантом, копирайтером, учителем краеведения.

Интересы – семья, развитие, история, книги, реклама.

Люблю мужа, детей, родителей, новые знакомства.

Однажды я рассказала своей дочке Варваре удивительный секрет.

«Я написала Книгу!»

Ваша мама – писательница. Она слушала с придыханием и большими глазами, готовая прыгнуть мне на шею и расцеловать. Скорее она понимала, что это что-то грандиозное и важное, но не до конца. Но она быстро смекнула и произнесла: «Мама, а ты напишешь книжку нам с Тасей?»

– Вам? Я попробую! – сказала я.

Таким образом родился цикл сказок про Девочку с Облачка (по имени Матильда). Они рождались все перед сном. Я рассказывала их в полной темноте и тишине, а наутро переносила на бумагу. Матильда просыпалась вместе с нами.

Цветок на Облаке

Если поднять голову и не зажмурить глаза, то на небе можно увидеть маленькое и мягкое облачко. Так вот, на этом облачке жила маленькая девочка по имени Матильда. В домике из белоснежной ваты. Из ваты было сделано все – стены, окошки, дверка, крыша и даже аккуратный заборчик.

Каждое утро Матильда выходила из домика, прогуливалась по Облачку и садилась на самый его край, и свешивала ножки в воздух. И так сидела: болтала ножками и вглядывалась в небесную даль. Это был её любимый утренний ритуал. Несмотря на то, что она была маленькая и тем более девочка, у неё хватало терпения и желания – вот так сидеть и смотреть. Она ждала, когда проснется солнышко и улыбнется ей. Или подмигнет. Каждый день солнышко придумывало что-то новенькое для Матильды. А однажды даже показало желтый солнечный язык.

Как только утренний ритуал подошел к концу, девочка поднялась и решила пройтись еще раз по Облачку. Чтобы нагулять аппетит перед завтраком, на который обыкновенно она пила чай из капель дождя и ела вкусную облачную кашу.

Шла-шла и вдруг под правой ногой заметила маленький цветочек, по всему он только сегодня утром пробился через перину облака. Настоящий, светлый, с сиреневыми лепестками он повернул маленький бутончик в сторону солнца. Грелся.

Матильда скромно спросила:

– Как ты тут оказался?

Цветок повернулся в её сторону, на звук слов и, улыбаясь, произнес:

– Не знаю, сегодня утром, как солнышко взошло, и я за ним. А я где?

– Ты на моем Облачке, – ответила девочка.

– А это далеко от земли?

– Да, далековато! Если смотреть вниз, то видно одни только разноцветные пятна – зеленые, синие, коричневые, местами белые. Никаких деталей.

– И как же быть? Я не могу расти на облаке, мне нужно расти на земле!

– Знаешь, тебя может отнести моя знакомая Голубка. Она часто прилетает ко мне, передохнуть, поболтать со мной. Может, как раз сегодня…

Да-да смотри, вот и она.

– Здравствуй, Голубка. Посмотри на этот чудесный цветок, он появился здесь сегодня, но ему срочно нужно на землю. Ты смогла бы его отнести?

– Доброе утро. Да, вполне. Только отдышусь и полетим.

Матильда запрыгала и захлопала в ладоши.

– Как хорошо все складывается! Я сорву тебя и поставлю в стакан с дождевой водой, чтобы ты пил капельки, пока летишь до земли.

Она сбегала в свой домик и принесла стакан с водой. Аккуратно и бережно сорвала цветочек и поставила в самую серединку воды.

Голубка была готова лететь. Взяла стакан в клюв, почтенно кивнула на прощание Девочке и взлетела. Начала спускаться к земле. Матильда вздохнула и радостно, и грустно и помахала им вслед. Так начался её новый день на Облачке. И пока чай и каша не остыли, она побежала завтракать.

История про зубик

Матильда подтянула ноги под себя и оказалась вся под одеялом. Она проснулась уже как пять минут назад, но все не хотела открывать глаза. Продлевала медлительно-сонные минутки, а потом села на кровати, скинула маленькие ножки на пол и побежала одеваться, словно в ней повернули ключик за спиной. Запустили её маленькое и хрупкое тельце.

Она взглянула в окно, облачко сегодня было бледно-розовое. День обещал быть теплым и богатым на приключения.

А начались они прямо за утренним столом. Она поставила перед собой тарелку с кусочками хрустящего хлеба, масленку и чайную пару. Пока чай заваривался и настаивался в пузатом заварочнике, намазала мягкое масло поверх шершавого хлеба. Сделала первый глоток и вдруг…

Вдруг что-то звякнуло прямо во рту. Что это могло быть?

«Неужели я сломала кончик чашки?» – подумала Матильда.

Но её ждало другое открытие. Выпал её нижний передний зуб. Это было так удивительно и необычно. Никогда прежде у неё не выпадали зубы, а только росли. Это было неожиданно. Она приостановила трапезу, положила зубик на правую ладонь и в такой торжественной позе вышла из домика.

Она не знала, что с ним делать.

Положить в коробочку с брошками?

Оставить лежать на облачке?

Подбросить в воздух и пусть летит?

И вдруг она захотела с ним заговорить. Да-да, я спрошу у него, чего он хочет сам. Какой дальнейший путь, но уже без меня.

– Зубик, привет! Как твои дела?

Зубик лежал неподвижно на ладони.

– Наверное, ты сильно устал. Нелегкая это работа – «выпадывать». Ты лежи – отдыхай!

– Куда бы ты хотел? В шкатулку, остаться здесь или лететь в неведомые дали?

– Молчишь?!

– Понимаю. Я тебя сохраню!

Она достала из кармашка юбочки белый платочек и положила зубик в самую середину. Аккуратно завернула и спрятала это сокровище обратно, мысленно решив, что привяжет к нему красивый красный шнурок.

Подружка с Земли

Девочка с Облачка сидела на лавочке и пускала мыльные пузыри. Они были разноцветные. За один раз вылетало шесть или даже девять круглых прозрачных шариков. Удивительно, что они были разноцветными. Да-да, сами шарики!

Делаешь – «У-у-у-у-у-у!» – и полетели. Красный, зеленый, салатовый, сиреневый, синий, голубой. Каждый раз новый – и по цвету, и по размеру.

От такого приятного занятия Матильду отвлекли цветные облачка. Первое, второе, третье, ой, и четвертое. И они тоже были разных цветов.

Откуда же они?

Кто же их запускает? Она вертела голову вправо и влево – но найти источник цветных облаков так и не смогла. И это было бы очень сложно.

Потому что они рождались не от «У-у-у-у-у-у!», а от волшебного рисования на асфальте.

Девочка с Земли по имени Варвара старательно выводила цветными мелками облачка и как только замыкала овальную форму, они отрывались от земли и летели вверх. Поддуваемые ветром. Она махала облачку рукой и приступала рисовать новое. Её так увлекло это занятие, что она не заметила, как одно облачко вернулось. С письмом, привязанным за тоненькую ниточку.

Оно сделало два круга вокруг Варвары, легло на асфальт и вновь стало лишь рисунком. Рядом лежало Письмо.

Варвара подняла его, повертела с разных сторон и развернула листок. На нем были аккуратные и прямые буквы, все стояли рядками, как будто держались за руки.

Буквы сообщали:

«ДОБРЫЙ ДЕНЬ, ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ РИСУЕТ ЦВЕТНЫЕ ОБЛАЧКИ!

Я НЕ ЗНАЮ ТВОЕГО ИМЕНИ, НО ДУМАЮ, ЧТО ТЫ ПРЕЛЕСТНА И ОЧЕНЬ ТАЛАНТЛИВА – РАЗ ПРИДУМАЛА ТАКОЕ ЗАНЯТИЕ.

ВСЕ ТВОИ ОБЛАЧКИ ПРИЛЕТАЮТ КО МНЕ. Я ЖИВУ ВЫСОКО НАД ЗЕМЛЕЙ, НА ОБЛАЧКЕ, ТОЛЬКО ОНО У МЕНЯ НЕ ЦВЕТНОЕ, А САМОЕ ОБЫЧНОЕ, БЕЛОЕ.

ОНИ ВСЕ ДО ЕДИНОГО ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ И МЯГКИЕ. Я ПОТРОГАЛА КРАСНОЕ И ОРАНЖЕВОЕ. ОНИ МЯГКИЕ.

МОЖНО МНЕ ВЗЯТЬ СЕБЕ ПАРОЧКУ ТВОИХ ОБЛАЧКОВ?

ОНИ ВСЕ ТУТ У МЕНЯ, КРУЖАТСЯ, ВЕСЕЛЯТ МЕНЯ И РАДУЮТ ГЛАЗ.

ЖДУ ОТВЕТА. МАТИЛЬДА – ДЕВОЧКА С ОБЛАЧКА.

P.S. ЕСЛИ СМОЖЕШЬ, ЗАЛЕТАЙ КО МНЕ НА ЧАЙ»

Варвара немного подумала, переступила с одной ноги на другую. Взяла в руку зеленый мелок и нарисовала воздушный шарик с длинной веревочкой. Через несколько мгновений он оторвался от земли и начал подниматься вверх. Варвара ухватилась за кончик веревочки, и шарик поднял её в воздух. Они летели в такой компании буквально парочку ветреных минут, и она уже видела вдалеке махающую руками Матильду. Весь её вид говорил о том, что чай готов. Лети, лети ко мне!

Перелетный друг

Матильда проснулась, открыла глаза и увидела, что за окном хмуро, и даже начал моросить мелкий, в крапинку, дождик. А так хотелось солнышка и погулять! Прогуляться.

– Весь день теперь сидеть дома, – с грустью подумала она.

– Как было бы хорошо, если бы ко мне в гости пришел друг! Я бы напоила его чаем, испекла вкусный вишневый пирог и угостила своим облачным вареньем. Но кто же ко мне может заглянуть? В такой пасмурный день, наверное, все сидят дома и греются у огня.

Как только она это подумала, на самом краю облачка присела красивая белая птичка. Ей так показалось сначала, что белая.

На самом деле белое у неё было только брюшко и голова. Крылышки были пепельного цвета, хвостик черный, а клюв необычно оранжевого цвета. Она впервые увидела такую необычную птицу. Соскочила с кровати и со всех ног побежала к двери, открыла её и стала махать своей правой ручкой и кричать в воздух:

– Заходите в гости! Не стойте под дождем! Я приглашаю Вас на чай! Идите скорее?

Птица несколько раз поежилась, тряхнула своими перышками, она не сразу заметила девочку и её домик, а потом как взглянула, поднялась над облачком, два раза взмахнула крыльями и приземлилась прямо перед Матильдой, на её голубеньком крылечке.

– Заходите скорее! Такая сегодня непогода.

– Добрый день. Меня зовут Чайка. Спасибо за приглашение. Оно оказалось очень кстати, я давно лечу и очень утомилась от ветра, дождя и долгого перелета.

– А меня зовут Матильда, я девочка с Облачка. Приятно познакомиться! Чудесно, что вы сделали остановку именно на моем облачке. Сейчас мы будем пить чай. Проходите.

– Я совершаю большой перелет с Красного до Балтийского моря и в первый раз останавливаюсь на Облаке. Обычно я отдыхаю в горах или на дереве, бывало и просто гуляю по парку небольшого города. У вас очень мило!

– Спасибо! Вы очень воспитаны.

– Вам сколько ложек сахара?

– А сколько можно?

Матильда хихикнула:

– Вы еще очень веселая птица. Можно сколько хочется!

– Сегодня мне хочется целых пять.

– Отлично. Раз, два, три, четыре, пять. Это будет самый сладкий чай на свете!

– За такую щедрость я расскажу тебе увлекательную историю из моего перелета.

– Ой, так интересно! Мои ушки готовы слушать!

– Однажды, когда я только вылетела и была в пути еще только день, мой взгляд привлек необычный лес, когда я только его увидела, не поняла, что это деревья и елочки. Он был весь ярко-фиолетового цвета. Все листочки и иголочки были цвета спелой вишни. Я никогда не видела такое чудо. Конечно, я опустилась вниз и присела на одну из веточек. Вблизи он был еще прекраснее! Да, я не ошиблась – он был фиолетовым. Пробегающая мимо белка, сказала, что этот лес волшебный, и он создает волшебный воздух. Дышать им очень полезно и просто необходимо для тех, кто верит в свои мечты. Лес дарит кислород самым красивым мечтам и желаниям. Я была в нем недолго, но одно мое желание уже сбылось. Встретить на своем пути – друга!

– Ты согласна быть моим другом?

– Я? Я с превеликой радостью. Вот бы мне попасть в этот фиолетовый лес, – улетая далеко в свои мысли, произнесла Матильда.

Так они и сидели друг против друга, пока за окном шел дождик – пили чай и мечтали.

Фокусница

Матильда не могла уснуть. Сначала повернулась на правый бок и рассматривала узоры на стене, они причудливыми завитками уходили вверх. Потом вздохнула и перевернулась на левый, где в темноте уже давно уснули шкаф, два маленьких стульчика, её любимые игрушки и даже платьишки и юбочки спали сладким сном.

Все спали, кроме девочки с Облачка.

Странно, очень странно? Почему же я не могу уснуть? – подумала Матильда.

Определенно чего-то не хватает?

Ах, да! Как же я могла забыть – невероятного сна! Я забыла о сне.

Так-так. Что же я хочу увидеть в сонной мгле?

Про веселых слонов уже смотрела, про то, как каталась на маленьком кораблике тоже, про торт в три этажа – неинтересно.

Вот нашла, вспомнила! Я хотела посмотреть сон, в котором я превратилась в фокусницу и делала только добрые фокусы для всех желающих.

После столь радостной мысли она легла на спину, закрыла глаза и стала предвкушать увлекательную историю. Раз, два, три – сон приходи….

И сон начался. Матильда стояла посередине зеленой лужайки в своем обычном платьишке и панамке, но вдруг, в один миг, все это исчезло, и на ней оказалась длинная мантия, комбинезон и причудливый колпак с золотой кисточкой, а в руке – «волшебная панамка».

– Ух ты! – произнесла она.

Я настоящая фокусница. И сейчас буду показывать свой первый фокус. На призыв, что сейчас будет фокус, сбежались и слетелись маленькие жители ближайшей опушки. Зайчонок, бельчонок, маленький галчонок и канарейка, которая пела на веточке рябины. Они все замерли в ожидании фокуса!

– Дорогие и милые зрители! Сейчас я угощу вас наивкуснейшим мороженым!

– Кто и с каким вкусом хочет?

– Я хочу земляничное, – сказал зайчонок.

– Фисташковое, – пролепетал бельчонок.

– А мне со вкусом мяты, – смущенно пропищал галчонок.

– А тебе какое, маленькая канарейка? Канарейка задумалась и сказала:

– А бывает мороженое со вкусом ирги? Ирга – моя любимая ягода. Хм.

Друзья, в моем фокусе возможно Все!

– Опля! – Матильда подходила к каждому по очереди, надевала «волшебную» панамку на голову и как только снимала, в тот же миг в лапках у зверят и птичек оказывался заказанный пломбир на палочке.

– Чудеса!

– Какой восхитительный сон!

И так продолжалось всю ночь, пока девочка не открыла глаза. Сон растворился и оставил после себя приятную сонную негу. Матильда потянулась всем телом и поднялась с кровати для нового дня.

Путешествие на соседнее Облачко

Матильда часто вспоминала своего друга Чайку, которая летела на север, к Балтийскому морю. Чайка так интересно рассказывала о своих перелетах, что Матильда стала грустить, что она всегда только на своем Облачке. И отправиться в новые и неведомые места для неё – только мечта.

Ах, как хотелось! Надеть рюкзачок за спину и отправиться в путешествие. Хотя бы в небольшое, хотя бы – на соседнее облачко.

Она решила собрать заранее рюкзачок, потому что случались такие примечательные события, когда в особо хмурую погоду облачка сдувались в кучу, и была возможность перепрыгнуть с одного облачка на другое. Это было очень опасно, но она была готова сделать этот прыжок, чтобы увидеть немного больше мира, чем она знала. Ей хотелось удивиться!

Рюкзачок был небольшой. И она долго думала, что ей может понадобиться в таком путешествии. Хотелось взять многое – аккуратный термос с мятным чаем, влажные салфетки, любимую книжицу про смешную панду, красивый красный бант, который она вплетала в косичку в особенные моменты и еще много приятных и милых вещей, без которых поход не был бы таким уютным, каким она себе представляла.

В итоге, в рюкзачке оказались цветные карандаши, имбирное печенье, термос и пушистое полотенце. Оставалось только ждать пасмурной погоды и ветерка.

И она наступила, не так быстро и скоро, как ей хотелось бы. Через два дня, но чудо – он наступил. Этот хмурый денек.

Никогда в жизни Матильда так не радовалась серому небу, холодному ветерку и темным тучкам. Была надежда, что облачка сегодня встретятся, и она побывает на Новом, Другом облачке. От этой мысли её сердечко забилось еще быстрее.

– Нужно надеть плащ, повязать теплый шарфик и обязательно взять зонтик, – сказала сама себе девочка.

В одну руку взяла рюкзачок, в другую – зонтик и пошагала к краю облачка. Ждать, когда причалит соседнее. Дождик то начинался, то заканчивался, ей приходилось то открывать зонтик, то открывать. За этим занятием прошло почти полчаса, и она увидела, что к ней навстречу двигается грустное облачко. Оно двигалось медленно и плавно, но в направлении именно неё. Плыло, словно маленький кораблик, по бескрайним воздушным просторам и было неминуемо столкновение, это был тот самый момент, когда Матильда смогла бы перепрыгнуть.

И она была готова к прыжку!

Вот оно, все ближе и ближе, пару метров до остановки.

– Облачко, иди ко мне! Я здесь! – громко произнесла Матильда.

И облачко, по всему, услышало её и приблизилось к мягкому причалу, приглашая взойти девочку на борт, и совершить чудесную поездку. Матильда шагнула и впервые в жизни оказалась на другом Облачке. Оно было темнее и еще мягче того, на котором она жила. Путешествие началось!

Мимо поплыли серые, бурые, голубые и светло-синие облака. Матильда присела и предвкушала увидеть что-то новое и веселое. Небо становилось все светлее, и появились первые солнечные лучи после дождика. Все было сказочно!

За желанием по радуге

Матильда сидела на розовом диванчике и читала книжку вслух. Сама себе.

«И потом они пошли по радуге, на другой её конец, потому что знали, что именно на том конце радуги хранятся все исполненные желания. Путь был долгим, но интересным!»

– На другом конце радуги… исполненные желания. Так вот где они все хранятся? А я думаю и жду, почему не исполняется мое самое заветное желание! Надо срочно сходить туда и найти!

Девочка знала, что радуга получается в ту прекрасную пору, когда встречаются солнышко и теплый дождик. Это были короткие минуты красоты, обычно она выбегала из домика, раскидывала руки влево и вправо и бегала по облачку со словами: «Ура! Как здорово!»

Она не догадывалась, что можно было бежать быстрее по радуге и найти свое желание на её конце.

Теперь-то она не пропустит такое волшебство! Оставалось дождаться Радуги!

Особых приготовлений это путешествие не требовало. Она решила только, что пойдет в желтых резиновых сапогах с синими слониками по бокам. Приготовила их и поставила у входа.

Дни стояли солнечные и безоблачные, ни одного намека, что будет дождь, а уж тем более радуга. Оставалось только покорно ждать. Она и ждала, каждое утро смотрела на небо – не будет ли сегодня дождик? Синева отвечала ей: «Нет, Матильда, сегодня только просто небо и солнце. Жди еще».

Ожидание так утомило её, что в один из дней она забыла про свой новый утренний ритуал и забыла поднять голову в небо. А это был тот самый день, когда пошел Дождик. Солнечный дождик. Он начался так внезапно, что девочка не сразу поняла, что капли ей о чем-то сообщают, она их ждала, как знак. Только вот зачем?

Ах! Так скоро должна появиться Радуга. И солнышко есть, и дождик. Все словно так, как она мечтала. Побежала надевать сапожки. Когда её ножка оказалась в левом сапоге, в этот миг радуга стала четкой и большой. Можно было отправляться в Путь!

Она подошла к концу радуги и осторожно поставила ножку на мягкую и светящуюся массу.

Ощущения были непривычными. Словно наступаешь на фруктовое желе, радуга немного задребезжала от соприкосновения. Матильда хихикнула.

– Хи-хи. Так вот значит, какая ты!? Желейная! Такая яркая и вкусная. Позволь мне радуга пройтись по тебе, чтобы дойти до другого твоего конца и там найти мое исполненное желание. Оказывается, оно давно меня там ждет.

Радуга покорно промолчала и своими желейными движениями пригласила на свою гладь.

Встретить рассвет

Жила-была девочка. Её звали Наташа. Однажды Наташа услышала слово «рассвет». Рассвет? Что это такое? – подумала она.

– Мам, а что такое рассвет? – спросила она маму.

– Рассвет – это пробуждение солнышка, когда оно медленно-медленно выползает из-за горизонта. И поднимается на небо. Так оно просыпается, и начинается новый день.

– Мне уже почти 7 лет, и я ни разу еще не видела, как оно просыпается. Когда я открываю глазки, оно уже светит.

– Да, все правильно. Оно встает раньше тебя. Не волнуйся: однажды ты обязательно увидишь рассвет.

Наташа задумалась. Однажды?! Когда будет это однажды. Ведь оно просыпается каждое утро. Значит, есть возможность встретить рассвет уже завтра.

Она решила не спать всю ночь и во что бы то ни стало увидеть пробуждение солнца.

Она улеглась в постель, мама сказала ей: «Спокойной ночи», Наташа открыла глаза и решила лежать так всю ночь, а когда в комнате сумерки начнут светлеть, быстро бежать к окну, отодвигать шторы и смотреть-смотреть…

Она лежала, лежала, в темноте ничего не происходило, звуков становилось все меньше и остался только один – звук её дыхания.

Она полежала еще, размышляя долго ли еще ждать рассвет? Стала чувствовать, что сон подкрадывается все ближе и ближе.

Решила, что даст поспать сначала правому глазу, а потом левому, и так они выспятся и будут готовы к встрече солнцем. Закрыла правый глаз, а левый оставила открытым. Так удалось поспать буквально минутку. Потом поменяла глаза – закрыла левый, а правый открыла. Еще пробежала минутка.

Наташе показалось, что она выспалась и можно смело открывать оба глаза продолжить свое ночное бдение. Минута, другая, третья и веки поползли вниз. Сон взял свое, и Наташа уснула спокойно и мирно. Полный рассвет наступил в 5 утра 31 минуту, и солнце выкатило на небо всем кругом.

Литературные курсы

Генриетта Мальченко

Я отмечаю свой день рождения 16 января. В свидетельстве о рождении стоит запись от 1956 года о том, что я родилась 16 ноября 1953 года. В селе Палазна, Добрянского района, Мотовской области. Это было поселение русских немцев и других национальностей. Отец был военным, и его командировали в село в качестве политработника. Дату и место рождения я точно не знаю. В связи с этим у меня большие сомнения в реальности своего существования.

Никакого отношения к литературе я не имею, кроме большой любви к ней. Я периодически доставала из сундука времени свои способности, точно старые платья. Перебирала, примеряла и решала, что подойдёт на данный период жизни. И я выбрала – это литература. Я надеюсь, что «платье» мне будет в пору, и я сделала правильный выбор. Это мой первый выход в свет.

Счастливый день

«Город мой – циничный отчим,

Что ему моя душа?

Он небрежно, между прочим

Жизнь калечит, не спеша».

Я так давно живу, что ещё помню, когда мы гуляли по центру Москвы бесплатно, но сейчас другие времена. Прошел референдум, и мы внесли изменения в Конституцию. Президентское правление стало пожизненным. Нам казалось, что это гарантирует стабильность. Мы были уверены, что сделали правильный выбор, но не угадали. В казино ещё можно угадать, на какой цвет делать ставку, чтобы выиграть, в политике – нет.

А как всё хорошо начиналось. Как мы радовались, что, наконец, о нас начинают заботиться!

* * *

Ко мне настойчиво звонили в дверь. Точно кто-то бежал от убийцы и искал спасение у меня. Слава Богу, ничего подобного я не обнаружил, когда открыл дверь. На лестничной площадке стоял мой приятель Георгий. Он начал говорит быстро. Слова бежали скорее мысли.

– Отдышись, – сказал я и повел друга в комнату.

– Нет! Сначала расскажу! – он все же помедлил, чтобы перевести дыхание, – ты представляешь? Для детей придумали чипы! Чипы будут подавать сигналы при малейших негативных изменениях в организме! Уже начали вживлять!

У Георгия были девочки-близняшки.

– А в дальнейшем, – продолжал он, – чипы внедрят пенсионерам и одиноким людям, брошенным на произвол судьбы! И нас тобой не забудут! Будут отслеживать наше состояние здоровья!

Мне показалось, что Георгий принес хорошую новость.

Можно я приму участие в полёте мечты?

Я начал развивать мысль и сказал о том, что в случае остановки сердца через чипы смогут подавать электрические импульсы для его запуска. Поколение сейчас слабое, нездоровое. Георгий, например, детский врач и не раз мне об этом говорил.

Мы выпили по рюмке виски: тридцатилетний MACALLAN! Выпили за недалёкое счастливое будущее.

И вот оно наступило.

В квартирах за пределами Садового кольца все были сосредоточены на подсчётах. Нас интересовало: сколько раз в году можно позволить себе прогулки по центру. В нас остались только навыки счетоводов, а многие остальные умения за ненадобностью отпали, как хвост ящерицы.

Я давно хотел порадовать мою любимую пешей прогулкой по обновленной Москве. И она, и я – мы жили на окраине.

На своей машине попасть в центр можно было только по спецпропускам, поэтому я тщательно продумывал маршрут. Прогулка по Патриаршим прудам была дороже прогулки по Кузнецкому, потому что там располагались самые дорогие клубы и рестораны. Но все же на Кузнецком нашелся ресторан, который заинтересовал мою девушку.

Она сказала мне, что каждый раз, когда ходила мимо него на работу, ей очень хотелось заглянуть внутрь. Её привлекал запах горячего шоколада с кардамоном и корицей. Я устрою ей этот праздник!

Ей было интересно, почему в стране, где для нас вечные будни, в ресторанах в центре Москвы вечный праздник?

Независимо от дня недели ресторан на Кузнецком был полон праздных людей. И даже очередь часто стояла на улице. Почему именно в этом ресторане аншлаг? И так ли хорош его интерьер?

У моей Елены было привилегированное положение. Она являлась представителем творческой профессии, а именно художницей. Люди этих профессий имели право в рабочие дни ходить по центру Москвы бесплатно. Власть настолько была уверена в себе, что позволяла любое творческое самовыражение. Только, если оно не нарушало общественного порядка.

Вживлённые чипы не позволяли отклоняться от разрешенного маршрута. Нарушитель платил штраф. Хорошо, что такая провинность не считалось серьёзной. А за некоторые отступления по новому трудовому кодексу можно было и работы лишиться, с уплатой неустойки работодателю.

* * *

Елена не отвечала ни на звонки, ни на смс. Я мчался к ней домой. Не стал дожидаться лифта и, перескакивая через ступеньки, добежал до седьмого этажа. На звонок никто не отреагировал. За дверью стелилась тишина.

Я вернулся домой, раздавленный этим событием. Предчувствие плохого упало на меня, точно бетонная плита.

Дома меня тоже ждали новости. Сегодня умер от инфаркта мой лучший друг Георгий. Как он и мечтал, всеобщая чипизация произошла, но медицинская программа незаметно выросла в полицейскую. Когда моему другу стало плохо, несмотря на чип, вживленный в его тело, скорая не приехала, и он умер.

Вместо спасения человечества, нас отрезали от страны, от города. Нас запрограммировали, мы не могли сделать шаг без того, чтобы ОНИ не узнали.

Елена позвонила только через день.

Прости. Я приходила в себя. Позавчера кажется… Да! Позавчера я была свидетельницей открытия сооружения… По-другому сказать не могу. Сооружение доставляет теперь людей на работу. Как тебе объяснить… У выхода из метро находится распределитель. Такой стеклянный колпак… Такой головоногий моллюск чудовищного размера… От него разветвлённые стеклянные проходы отходят, как щупальца. Распределитель заполняется людьми, и опускается стеклянная панель. Можешь меня считать сумасшедшей, но эта панель мне напоминает гильотину… Устройство считывает информацию с чипа и человека толкает к нужному проходу из стекла. А потом людей забирает транспорт и развозит по объектам. И так партию за партией. Мне предложили попробовать это все на себе. И я зашла. Меня, правда, выплюнуло на улицу, а не в транспорт. Я подняла глаза и увидела в воздухе светящуюся рекламу «Вы сделали правильный выбор».

«Придётся с этим смириться, – сказал я ей, теперь всё так устроено. Надо любить жизнь».

Через несколько дней любопытство Елены взяло верх. Она, поддавшись искушению, заглянула наконец в ресторан на Кузнецком, несмотря на штраф. Потом Елена делилась своими впечатлениями целую неделю. Она каждый день доставала новые впечатления из своей памяти, точно необработанные алмазы из шкатулки, своим воображение она превращала их в бриллианты, а потом нанизывала на нить, создавая канву нового литературного ожерелья.

Она рассказывала, что в центре ресторана длинный стол, на котором горели свечи. Их огонь отражался в яшмовой столешнице.

Сама столешница напоминала ей наборный паркетный пол в бальном зале, на котором стояли десерты в белых кружевных платьях и как будто ждали приглашения на танец. А на стуле, обитом кожей пурпурного цвета, сидел пианист и играл на рояле джазовые композиции.

Когда Елена зашла было утро. Она прошла по почти пустому ресторану, села в углу и заказала чашку кофе с корицей. Ей захотелось пирожных. Она подошла к столу, где были расставлены десерты, как вдруг все исчезло и вместо пирожных возникли бутылки с вином. Елена поняла, это голограмма! Когда она уходила, её взгляд остановился на паре у окна. Она почувствовала, что это не муж с женой, мужчина и женщина совершали двойную измену.

Елена ценила детали.

И еще она поняла: откуда у этих людей внутри Садового кольца уверенность в завтрашнем дне. Они не живут в ее стране. Они живут в стране, которую сделали сами. Страна в стране. Увы, я не мог ей возразить, как и не мог пригласить её в ресторан на ужин. Я потерял работу.

Я был всего лишь начинающим детским писателем и не мог роскошествовать. Основным источником дохода были рецензии. Грустные размышления прервала громкая музыка, звучавшая в телевизоре. Я посмотрел на экран и увидел бегущую строку. В ней сообщалось, что в субботу на все развлечения и предыдущие запреты скидка до 85 %. Это шанс!

Я немедленно позвонил своей любимой. Через час она уже была у меня.

Она ворвалась как весенний, свежий ветер.

Неужели всё будет почти бесплатно? И мы можем посетить выставку Тулуз-Лотрека и сходить в консерваторию на «Виртуозов Москвы»?

Я удивился:

– Разве мы не пойдем в тот самый ресторан?

– А зачем? Я уже всё поняла…

Ранним утром мы ехали в моей «Тойоте». Ещё месяц назад Елена разрисовала её своими руками. Мы ехали с открытыми окнами, не обращая внимания на смог. Мы любовались красотой Москвы, такой же холодной и выверенной, как математическая формула.

Асфальт был чист и потрескивал под колёсами, точно накрахмаленные рубашки. На тротуарах в кадках стояли деревья, как на параде. Мы так давно не вывозили свою машину в свет, что нам казалось, она радуется событию вместе с нами. Мы пытались максимально впитать в себя давно забытые ощущения, как земля впитывает влагу после длительной засухи. Оставив машину, мы бродили по любимым улочкам, вспоминали прошлое. Но настоящее было другим.

Отреставрированные здания смотрели на нас враждебно. Они защищали своих хозяев, которые получали отчисления от людей, нарушавших дресс-код данного района. Но сегодня мы на это не обращали внимание. Елену беспокоило только то, что по центральным улицам ездили машины исключительно класса «люкс». В таких же машинах ездили и полицейские. Опознавательные знаки были запрещены. Это было новое правило.

Елена задавала один и тот же вопрос с упорством тонувшего пловца, желающего выплыть:

– Разве мы одни читали рекламу? Почему машин эконом-класса так мало на улице?

– Не обращай внимания. Опять ты что-то придумываешь. Почему ты не умеешь радоваться? Нельзя относиться ко всему, как кочану капусты. Ты всегда обрываешь листья, чтобы посмотреть: нет ли там гнилой кочерыжки! Зачем тебе это? У тебя все хорошо! Твоя выставка прошла успешно! У тебя блестящее будущее! У меня тоже все будет прекрасно! Мы еще не старые! А сейчас мы гуляем!

Я знал откуда у Елены такое недоверие ко всему. Её часто обижали, и она пыталась вооружиться, чтобы её не застали врасплох сложившиеся обстоятельства.

Я был совсем другим, любил жизнь во всех её проявлениях. Жизнь – это не только тучи, но и радуга. Елена прервала мои размышления.

Ты видишь лишь верхушку айсберга, не чувствуя внутренних процессов. Попадаешь в идиотские ситуации, а потом мне приходиться вытаскивать тебя из них.

Одно время я увлекался игрой в покер. И однажды сел играть с шулером, не замечая кропленных карт. Елена предупреждала меня о том, что не надо иметь никаких дел с этим человеком, она что-то чувствовала, но я ее не послушал. И много проиграл. Было еще что-то подобное, но сейчас мне не хотелось об этом думать.

Незаметно для себя мы подошли к Третьяковскому проезду. У входа в бутик Джорджио Армани толпились безукоризненно одетые молодые и не очень молодые люди. Напряжение в толпе нарастало. Кто-то из присутствующих воскликнул:

– Армани! Армани! Сам маэстро!

Все расступились, и он вошел во внутрь. Приглашенные пошли следом.

– Давай ещё немного постоим, посмотрим, – шепнула Елена, – я когда-то тоже рисовала эскизы одежды. Конечно, так… не серьезно… для себя.

И вдруг охранник, вздёрнув бровь, удивлённо посмотрел на мою прекрасную Елену, будто увидел что-то давно забытое, и спросил:

– А почему вы не проходите?

Елена! Моя Елена! Она всегда считала себя самодостаточной, но в этот момент вся сжалась, как ёжик, почувствовавший скрытую угрозу. Я видел, сколько стоило ей усилий выпрямить плечи и гордо войти в бутик.

Разве она могла представить, что когда-нибудь окажется по ту сторону заграждения?

Внутри магазина публика оказалась не такой однородной. Экзальтированные барышни и такие же молодые люди, голова которых была занята только подбором модного looka из последней коллекции. Они хотели и стремились соответствовать пространству, в котором они жили, или мечтали жить. Были скучающие, пресытившиеся, были медийные, торгующие своим лицом, и только немного эстетов, получающих наслаждение, как от хорошей коллекции, так и от хорошей книги.

Я посмотрел на свою любимую девочку. На ней был дешёвый свитерочек, облегающий фигуру. Она была хрупкая, как воспоминание о вальсе. Чрезмерно короткая стрижка делала её колючей и похожей на мальчишку-подростка. Иногда со мной она казалась немного высокомерной, но я-то знал, какая она добрая и ранимая. Она очень любила животных. Они отвечали ей тем же. Собаки, которых выводили хозяева на прогулку, встретившись глазами с Еленой, подбегали к ней, чтоб засвидетельствовать свою симпатию. Детишки звонили в дверь и спрашивали: «Это не ваша собачка мёрзнет на улице?»

Она жалела всех. Родственников, которые её недолюбливали, врагов. Она редко плакала. При мне всего один раз.

Разве она хуже барышень, одетых в последнюю коллекцию этого года?

Ей не хватает только одного: уверенности, которую излучают они.

После показа коллекции нам раздали подарки. Книгу с автографом маэстро. Когда мы уходили, Елена мне сказала:

– Я никогда не задумывалась, хочу ли я быть одной из них?

Мы шли молча, думая каждый о своём. По дороге в Пушкинский мы купили мороженое, но я не успел его съесть. Оно предательски распласталось на асфальте, показывая моей прекрасной спутнице всю мою несостоятельность в галантном ухаживании. Мороженое готово было разбиться, только чтобы не достаться такому неловкому джентльмену.

Я был долговязым и не очень умелым в быту. Елена отдала своё мороженое.

– Ты так любишь сладкое. Смотри, и это не урони, оно уже начинает таять…

Я купил своей девочке новое мороженое. Нам было хорошо.

Возвращаясь домой из консерватории, мы забежали в книжный магазин за десять минут до закрытия. Это был мой праздник.

– Ты ничего не успеешь выбрать, – сказала Лена.

Мой взгляд упал на книгу неизвестного автора. Она называлась «Счастливый день».

Когда мы подъехали к дому, музыка ещё звучала в нас и была неотделима, как шлейф от платья. Елена поцеловала меня сама. Она всегда стеснялась своих эмоций.

Спасибо тебе за этот день… Я его никогда не забуду…

Я пошел домой счастливый, я знал, что впереди меня ждет только успех и удача!

* * *

Рано утром на электронную почту пришло письмо:

Поздравляем вас с самым дорогим днём в вашей жизни!

1. Проезд на машине не соответствующего класса. Штраф 85 минимальных зарплат.

2. Дорога, ведущая к наслаждению. Штраф 100 минимальных зарплат.

3. Подарки для вас. Штраф 10 минимальных зарплат.

Просим оплатить в течении недели. В случае неуплаты-санкции.

Всего доброго. Удачи!

P.S. В следующий раз, если он у вас будет, читайте бегущую строку внимательно.

Анастасия Гремяцкая

Анастасия Гремяцкая, молодая детская писательница, за свою жизнь уже успела сбежать из России, соскучиться и вернуться обратно. В прошлом заядлая путешественница, гид по Таиланду, по Камчатке.

Сейчас работаю экскурсоводом с детками в музее «Экспериментаниум».

Бал женихов

В дверь постучали.

– Ваше Величество, господин Куарье приехал.

– Прикажите его сюда! – отозвался король. Король Милей сидел за большим дубовым столом и с грустью рассматривал стены зала советов. – Надо бы вас, ребятки, перекрасить, – подумал он. Многовековые стены замка наводили на него невыносимую скуку.

Прошло меньше минуты, как дверь зала распахнулась, и вошел статный мужчина средних лет в белых шароварах и высоких сапогах. Рукой он небрежно поправлял усы.

– Где тебя драконы носили? – старик улыбнулся, встал с кресла и крепко обнял своего гостя.

– Сам знаешь, где. Тролли – они ребята непростые, – ухмыльнулся гость. – С ними, поди и эля выпей, чтобы понималось лучше, и о жизни их тяжелой поговори. Неделя пролетела – сам не заметил. Зато, дорогой мой, будем мы теперь горную баранину на ужин смаковать, а не пресных эльфийских кроликов.

Маркез Куарье слыл в королевстве человеком известным. Когда-то сопливый мальчишка, выкрикивающий громче всех на ярмарке: «Помидоры свежие из морей заезжие!», теперь ходил у короля на службе в главных советниках. Решал торговые дела всех и вся, умел договариваться даже с самой опасной нечистью.

Старые друзья присели за стол и проговорили еще больше часа. Обсудили все: и волнения на коровьих фермах, и налог на черных кошек, который весьма неплохо пополнил казну, и что невмоготу Милею больше пить лягушачий помет, который дворцовый знахарь так рекомендовал от больного сердца.

– Вообще, друг мой, дело у меня к тебе есть, – король взял со стола чашечку ароматного эльфийского чая и сделал глоток. – Девки-то мои выросли совсем, отца теперь ни в грош не ставят! Сил моих нет с ними совладать! Да и не хочу больше. Все. Замуж им пора! – старик скривил лицо. – Я-то к ним и так и этак, дракон их побери! А им все не так. Старшая, вон, уже собственный замок просит.

– Да что тут думать, – Маркез развел руками. – Замуж трех девиц отдать – дело не хитрое.

– Ты понимаешь, Маркез, – король наклонился ближе к другу, – мужей-то нам достойных надо. Они же каждая о принце мечтает. Откуда в наших краях принцы, ты мне скажи? Я хоть и злюсь на них, да только добра желаю. Чтобы счастливы мои девочки были.

– Да что ты, право дело. Сущий пустяк! – Маркез прищурился. – Хороших женихов – их поискать надо. Потом пыли в глаза пустить, пир устроить. А дальше и выбор за нами.

– Азольда! Азольда, какого тролля ты опять трогала мои вещи? – старшая сестра быстро спускалась по лестнице в гостиную и что-то держала в руках.

– На тебя оно все равно не налезает!

– Я тебе дам не налезает! – Брунгильда бросила на пол платье, подбежала к сестре, которая уже приняла оборонительную позицию, и схватила ее за волосы.

– Истеричка, больно, отпусти! – тонкий голос Азольды разнесся по гостиной противным визгом.

Темноволосая Брунгильда была гораздо крупнее и сильнее сестры:

– Никогда! Не! Смей! Трогать! Мои вещи! – кричала она.

В женской гостиной все было как обычно. Огромные окна до самого потолка впускали последние лучи уходящего осеннего солнца. Под окнами стояли расшитые бисером диваны, а в углу мерно потрескивал камин. По всей комнате валялись вещи: из-под дивана торчала одинокая золотая туфля, около лестницы в спальню лежало уже знакомое нам платье, а рядом с зеркалом высилась совершенно необъятная куча женских тряпок.

Дверь гостиной распахнулась, и в комнату вошел король.

При виде отца Брунгильда отпустила сестру и принялась поправлять передник.

Король молча переступил через гору вещей, сел на кресло у камина и глубоко вздохнул:

– Устал я от вас, дочери мои. С тех пор как не стало Маргарет, воспитывал вас как мог, на что сил хватило. А теперь все. Пора вам лететь строить свои гнезда. Полно!

– Ты нас выгоняешь, папочка? – с недоумением произнесла Азольда.

– Замуж он нас выдает, глупая. Кто он? Король? Богач? Артист? – Брунгильда пригладила талию и расправила плечи.

– Как замуж? Не надо замуж! Мне и дома неплохо. – Это была средняя дочь, Верселла, которая до сих пор лежала у окна на диване и разглядывала модный журнал. Она была чуть ниже и круглее своих сестер.

– Да тебя замуж и тролль не возьмет! – сестры засмеялись.

– Все, девочки, решено. Ищем вам женихов! Каких закажете – такие и будут, – король встал, улыбнулся, обратно перешагнул гору тряпья и вышел из гостиной.

На следующие два дня король Милей со своим лучшим другом и советником Маркезом закрылись в совещательном зале и обсуждали план замужества. Иногда разговор о сватовстве сопровождался порцией доброго смеха, выкриков типа «Гениально!», «Вот это идея!» и прочего в этом духе.

Прошла неделя и по всем дорогам на расстоянии тысячи миль появились огромные плакаты. Одни плакаты красивым готическим шрифтом призывали к действию: «Бал женихов короля Милея! Только один день раздача принцесс!». На других был изображен сам король с серьезным выражением лица и лозунгом: «Ты принц? Герой? И все еще без жены? Тогда король Милей ждет тебя!». Третьи же показывали прекрасных принцесс, которые просто загадочно улыбались.

По всей стране появились шуты и балагуры, которые на любой лад распевали:

Сватья, братья, женихи

Расшумелись от тоски.

Свадьба дочерей Милея,

Что за чудная затея!

Вместе с этим они раздавали народу маленькие пергаментные бумажки, на которых большими буквами читалось: «Бал женихов! Приди сам, приведи друга. Предъявившему бесплатный эль!»

Разговоров в королевстве и за его пределами только и было, что о грандиозном сватовстве. Принцессы тоже зря времени не теряли и старательно доносили отцу каких женихов они хотят.

И вот этот день настал.

На главную площадь за ворота замка повалил народ. На площади не то, что яблоку – косточке негде было упасть! С самого въезда в город гостей развлекали шуты и комедианты, то тут, то там разносились задорный смех и улюлюканье. Музыканты играли развеселые мелодии, а всем желающим наливали кружку старого доброго эля.

Король был счастлив. Он стоял на балконе и осматривал город. Их план сработал. Казалось, на торжество пришли все, кто хоть краем уха мог слышать о предстоящей свадьбе.

В очереди за свиными ножками теснилась делегация троллей. Они как всегда выглядели угрюмыми и свирепыми. Недалеко от них водили свои восторженные хороводы эльфы, что, несомненно, мешало первым так угрюмо стоять. Гномы собрались около фонтана и громко что-то обсуждали, единороги и кентавры мирно жевали овес королевской конницы. Кого здесь только не было! Русалки, леприконы, маги из Горелых земель. Одни других чуднее и интереснее.

У самого замка в расписных креслах восседали принцессы – статная Брунгильда, хрупкая Азольда и круглолицая Верселла. Женихи подходили с подарками и цветами, каждый старался понравиться своей избраннице.

– Этот глупо выглядит, у этого губы как у гуся, у этого на лбу написано, что он башмаки чинит, – рассуждала старшая сестра, пока Верселла дожевывала еще один пирог от поклонника, а Азольда строила глазки очередному «башмачнику».

Гостей становилось все больше, очередь к принцессам уже перестала быть видна за горизонтом, существа начинали нервничать. К королю то и дело подбегали слуги и сообщали новости:

– Ваше Величество, в бочках закончился эль, там уже во все горло вопят и в слуг кружками кидаются.

– Ваше Величество, тролли съели все свиные ножки, грозятся начать есть эльфов.

– Ваше Величество! Ваше Величество! – у короля гудело в голове. Он старался быть спокойным, но получалось с трудом. Он то и дело смотрел по сторонам в поисках Маркеза.

Внезапно на площади потемнело. Площадь стала накрывать туча. Гости испуганно озирались. Туча становилась все больше, и уже можно было разглядеть, как к самому дворцу усаживается исполинских размеров дракон.

Народ стал разбегаться в стороны, чтобы уступить ему место, началась давка. Когда дракон приземлялся, он случайно задел крылом самого толстого и лысого тролля. Тролль пошатнулся и упал.

– Бей его! – закричал кто-то из его сородичей, поднялся истошный вопль, и началась драка.

Тролли нападали на дракона, в троллей кидались камнями эльфы, гномы пытались сбить с ног эльфов.

Король смотрел на все это с балкона замка и метался из стороны в сторону.

– Что же я наделал? – Милей снял корону, стал рвать на себе волосы. – Что же наделал, гномья моя голова! – Он посмотрел с балкона на дочерей, которых от толпы защищала лишь небольшая дружина – дочери ревели в три ручья.

На маленьком столике в углу заботливо стоял небольшой графин с элем. Король не думал ни секунды. Он начал жадно хлебать напиток, и не остановился, пока полностью не осушил графин. В глазах у Милея резко помутнело, он схватился за сердце, стал задыхаться. Первую минуту он еще держался за кирпичную стену балкона, но вскоре силы стали покидать короля, и он сполз по стене вниз.

– Король скончался! Король Милей умер! – шепот эхом проносился над толпой.

У бездыханного тела короля сидели дочери и захлебывались в слезах. Вокруг молча стояли слуги. Всех растолкал Маркез:

– Довольно, барышни, довольно, – он стал поднимать сестер с пола одну за другой. – Я подавлен не меньше вашего. Отца мы еще оплачем, а замуж выйти возможности больше может и не быть.

Маркез подошел к краю балкона, в руке он держал сверток, принцессы последовали за ним.

– Друзья мои! – обратился он к притихшей толпе. – Мы все как один сожалеем об утрате нашего горячо любимого короля Милея. Эту скорбь ничем не погасить, она останется гореть в нашей душе, пока будет жива наша память. Так давайте же выполним его волю, – он поднял сверток над головой, – и сделаем то, ради чего собрались.

Толпа взорвалась аплодисментами, и Маркез продолжил:

– Я как главный советник короля имею честь зачитать и привести в действие следующий документ, лично оформленный и подписанный покойным королем. Внимание! «Трактат о замужестве» гласит:

«Принимая во внимание все пожелания дочерей, при невозможности выбрать себе мужа самостоятельно, приказываю:

Старшую дочь, Брунгильду, выдать замуж за богатого и хитрого господина, который в обязательном порядке носит бороду на модный лад.

Среднюю дочь, Верселлу, отдать за сильного, предпочтительно лысого джентльмена, который всегда найдет своей даме вкусной еды.

Младшей же дочери, Азольде, приказываю найти мужа могучего, богатого и мудрого, способного защитить в любой ситуации».

Толпа затаила дыхание. Кто эти счастливчики. Сестры с интересом смотрели на Маркеза. И откуда это отец мог так точно угадать их вкусы. Каждая ждала своего избранника.

– Судя по четко составленному документу, – продолжил Маркез, – Брунгильда достается в жены господину Арджо – леприкону из Кальпакии. – Свита гномов и леприконов заревели что есть сил, Брунгильда ойкнула от неожиданности.

– Верселла найдет своего избранника в господине Толине – тролле из лесного семейства. – Средняя сестра хотела было что-то возразить, но Маркез ее перебил, – Азольда же достается премногоуважаемому Рогану – как самому могучему и мудрому дракону всех времен.

Толпа ликовала, тролли искренне поздравляли своего сородича, а сестры взглянули друг на друга и, не смея перечить воле отца, смиренно побрели к своим новым мужьям.

Маркез подошел к дракону, на которого взбиралась красавица Азольда, и помог ей.

– Вчера ты продавал помидоры, сегодня принцесс. Что дальше? – с презрением в голосе произнес Роган.

– Гномы за мир хотели драконий зуб, эльфы – гномью бороду. Думаю, я смогу им помочь… – ответил Маркез и многозначительно улыбнулся дракону.

На площади становилось пустынно, бал женихов был завершен.

Новый король направился к замку.

Галина С.Березина

Березина Галина Николаевна родилась в г. Феодосия (Крым). 09.08.1983 году.

С 1998 года постоянно проживает в г. Севастополе. Выступала при гимназическом французском театре, неоднократно становилась призером конкурсов чтецов творчества Т.Г. Шевченко. Разведена. Воспитывает сына 7 лет. Увлекается практической психологией и современными танцами.

Окулус (Новелла)

2069 год. Ничего земного нет ровно 39 лет. Вирус поглотил Землю и «выплюнул» остатки представителей человеческой расы.

Крису исполнилось ровно 23 года. Его любимый 18-й день осени. Он стал эталоном. Развитая интуиция, идеальные черты лица, крепкая фигура и молчаливый характер. В свои молодые годы он сумел стать Зомби-следопытом. И днём, и ночью, отлавливая представителей Z культуры, он стал легендой среди своих коллег.

«Теперь и на улицу никто не выходит. И жизнь умещается в экран гаджета…Где же эта ручка, можно и дьявола изгнать за время самого моего длинного поиска такого простого предмета!.. Мне нужно написать письмо ей, моей прекрасной Стефани! Кто заточил ее, совсем молодую и здоровую девушку, в самый строгий изолятор «Последняя петля»?! Ее изумрудные глаза – неиссякаемый источник чистоты и добра. Кто этот безумец?!

Чёрт, что мне написать????».

Скомкав ни один лист, Крис смог выдавить следующее: «Стефани, я не супермен. Твоё спасение будет в моем рюкзаке».

Ручка выпала и покатилась на край стола. Занемела левая рука. Непрерывно стали пульсировать виски и болеть его синие, как некогда океан, глаза.

– Пора надевать очки и собираться в путь. Да, раньше помню у мамы была одна проблема, где взять деньги. А теперь – как выйти на улицу и выжить!

Вся жизнь уместилась в его коричневый неприметный рюкзак.

Дверь захлопнулась, и он оказался снаружи.

– Хм, странный свет, странная улица. Черт возьми, как же я долго не был здесь. Вот дом Бобби. Ведь так давно мы не виделись… Да, дома точно повторяют мерзкие физиономии их владельцев… Мне нужно пройти на площадь «мертвого Грига». Что же я ей скажу? Я тебя излечу, Стеф?! Какой же я «чушенос» в свои 23. Я всего лишь сыщик и охотник за тухлыми головами, а не доктор-иммунолог…Её нужно вывезти из города и показать Крисперу. Пусть он угловатый выскочка, но дело своё знает.

Он прошёл разбитый супермаркет и сгоревший крематорий.

– Мне снилась мама. Это самый странный ее подарок на мой день рождения. Появилась как всегда на 2 минуты в нетрезвом виде, напевая банда блюз: «безобидная шутка, ей парень, безобидная шутка…» Старая ведьма… Главное пройти 3 квартала. 369 шагов до чёрного светофора. Начну отсчет в обратную сторону. Это займёт моё время…

Крис успел сделать ровно 9 шагов, после чего свет проник в него. Тело захрустело и зазвенело. Эти звуки складывались в странную мелодию, словно 3-D пазл. Очки отнесло влево, глаз пронзила боль. Он перевернулся ровно 9 раз. Вошла тишина.

Стефани получила свежую газету от 19.09.2016.

– Деми, если бы ты знала, как я обожаю новые некрологи! – сказала она своей «перекаченной» подружке.

– Стеф, не зря же ты наследница империи патологоанатомов, – попробовала она усмехнуться, но гиалурон не позволил.

– Итак, – зевая, Стефани начала чтение, – 18.09 из Блэйка – республиканской психиатрической клиники сбежал Крис Броген…

– Деми, Деми, – завизжала она, – ты помнишь этого кровавого и безумного игромана, который писал мне 9 дней подряд?!

– А…тот, который убил свою мать, искренне веря, что алкоголь превратил ее в зомби. А эта комичная трагедия приключилась после очередного всемирного компьютерного турнира «Земля Z»?

– Да, да! Тот паренёк, над которым я шутила 6 дней о спасении и моем заключении в изоляторе. Так вот, дослушай же! Крис сумел сбежать со своими пожитками ночью, в игровых окулусах. Ха, Деми! Он был сбит на пересечении Бэк дайва и Дарк блю. Вот придурок! Он так и не понял, что его игра без перезагрузок!

Отбросив газету на журнальный столик, она продолжила делать маникюр. А из радио доносилась мелодия: «Эй, малышка, твоя безобидная шутка превратилась в кровавую драму…»

Александр Борзов

Александр Борзов родился 25 июля в 1991 году в Москве. Окончил школу № 1148 им. Ф.М. Достоевского и Московский государственный университет культуры и искусств (кафедра киноискусства). Писать начал с 11 лет. Сначала это были небольшие стихотворения, а затем, с 14 лет перешёл на прозу. Новелла «Лев Шумилов» является первой в его жизни публикацией. В будущем, Александр видит себя только писателем и никем больше.

Лев Шумило (Новелла)

Хаос вчерашних событий не был сном. Помню, как люди в белом – высокорослые мужчины в длинных плащах – назначили мне встречу в подземном переходе и сказали:

– Мы всё сделали, так что беги!

И я побежал. Побежал по длинному эскалатору на станции метро «Парк Победы», побежал по Поклонной Горе. Я был один среди безлюдных и ночных улиц Москвы. А луна, точно световой прожектор, освещала меня как главного героя спектакля. Люди в белом сказали, что я должен как можно быстрее уехать из Москвы. Мои провалы в памяти начались после встречи с ними. Я не помнил кто я, кем работаю и как живу. Я помнил только своё имя. И ещё я помнил один вопрос: «Куда бежать?»

Я пробегал мимо магазина и увидел какой-то грузовик, чей кузов был заполнен горкой яблок ядовито-зелёного цвета. Я запрыгнул в него, и мы уехали. Уехали далеко за пределы МКАДа. Через пару часов езды грузовик надолго остановился в какой-то деревне, и я спрыгнул. Обессиленный я рухнул на чьём-то огороде у теплицы, спрятавшись за виноградником. Так я уснул.

И вот сегодня проснулся я, когда не слишком грубо, а даже как-то ласково, щелчок замка калитки тихонько позвал меня вернуться в Реальность. Обрывки вчерашнего дня не особо терзали мой мозг и были расплывчатыми. Вновь провалы в памяти. Но свой побег из Москвы в эту загадочную деревню я ещё припоминал. Слегка привстав, я чуть не выдал себя, когда колкая боль вновь истыкала мою спину, словно ножи, безжалостно рубящие хрящевые ткани животных на убоях. Калитка закрылась, когда замок вновь щёлкнул. По территории участка, по маленьким бетонным плиткам, ведущим к крыльцу дома, весело шла девушка, напевая звонким голоском песенку «Sally Cinnamon» из репертуара The Stone Roses.

«Хм…А у неё хороший вкус!» – подумалось мне.

Она была ещё совсем юной, возможно ей не было ещё и 18. Вроде обычная симпатичная девчонка, с уже хорошей грудью, и которой предстоит ещё немного дорасти до идеала, ноги уже прорастали рельефами на бёдрах и лодыжках, и личико, ещё такое светлое и невинное, сливающееся с русыми длинными волосами, небрежно завёрнутыми «в хвостик». Но почему-то, эта самая Мисс Обыкновенность меня цепляла. Она вошла в дом. Я сумел встать, превозмогая боль в спине, и когда вышел из-за виноградника, девушка тоже вышла на крыльцо.

– Простите, – в спешке начал я, – я не помню кто я, поймите меня.

Я ожидал криков паники, но она стояла и смотрела на меня, улыбаясь, как на непутёвого странника. Первое движение сделала всё-таки она, подойдя ко мне и протянув руку, разжав пальцы. В ладони было бледно-жёлтое яблоко.

– Антоновка, – сказала она, когда заметила мой удивлённый взгляд.

Я принял подарок и откусил его, превратив на время в значок компании Apple. Тут она взяла меня сразу за руку и чуть ли не насильно потянула за собой. Её рука была нежна кожей, но сильна мышцами.

– Не бойся… – всё также ласково сказала она, когда мы уже были в её хоромах.

Она ушла, поднявшись по лестнице на второй этаж, а меня оставила одного в гостиной с камином.

Я снял пальто и присел на диванчик, позволив своей спине почувствовать мягкость пуфиков. Ждал. Решил снять с себя потрёпанный пиджак, и, немного скомкав его, бросил на соседнее кресло. И как я раньше не чувствовал? Во внутреннем кармане пиджака что-то зашуршало. Это была смятая в трубочку тетрадка. Что это? И зачем мне она была нужна? Я поспешно открыл её и наспех пролистал от начала до конца, но страницы были пусты и белее снега. Лишь в серединке, на одном листочке красными чернилами было написано: «Где Правда, а где Вымысел?». Почерк был явно не мой, даже детский какой-то, а уж тетрадок с собой я точно никогда не носил.

– Ну, как себя чувствуешь? – насмешливо прозвучал уже знакомый женский голос.

Я дрогнул, выронив тетрадку на ковёр. Она присела тоже на диванчик, рядом со мной, и, заметив упавшую тетрадь, схватила её, опередив меня.

– Где Правда, а где Вымысел? – прочитала она медленно, а затем, отдав обратно мне тетрадку, спросила, – так ты знаешь?

– Нннет… – растерянно отвечал я, – а ты?

– Вроде должна знать… – поникнув головой, ответила она уже равнодушно.

Мы сидели совсем близко друг к другу. Молчание смущало. Внезапно, в главную дверь дома постучали. Эти самые «Тук! Тук!» синхронно отгремели с моим сердцебиением. Неужели полиция или кто-то там ещё меня нашли? А может, ложная тревога? Или простой односельчанин решил в гости зайти, как принято в деревнях?

– Прячься! Быстро под диван! – пискнула она и буквально сама затолкала меня туда.

Я лежал в неудобной позе, под диваном, пылинки невольно залетали мне в рот и щекотали нос, кожа покраснела и залилась каплями солёного пота. Словно в ловушке. Из-под дивана я видел, как Алёна принимала непрошенных гостей.

Когда девушка открыла дверь, на пороге дома стояли двое высоких мужчин, все такие серьёзные, короткостриженые, одетые в классические костюмы, а поверх – в плащи. Тот, кто был в тёмно-сером, выглядел молодо, а тот, кто в бежевом, взрослым, и явно походил за старшего по званию. Такие гости, размахивающие своими удостоверениями, были самой неожиданностью для девушки.

– Здравствуйте! – вежливо начал взрослый, – меня зовут капитан Простаков, а это мой помощник младший лейтенант Сердюков. Мы из полиции! Можно войти?

– Конечно! Проходите! – распахнув дверь перед гостями, важно сказала она.

Пока оба полицейских расхаживали по холлу первого этажа, пристально осматривая всё вокруг, девушка успела юркнуть в гостиную, схватить моё пальто и пиджак и сунуть под кресло.

– Ну как? Нравится дом? – сострив фальшивую улыбку, спросила она, убрав руки за спину.

Их глаза постоянно щурились и казались хитрющими, постоянно выискивающими что-то. А улыбки, вырисовывавшиеся у них через силу, и без того казались кривыми и надутыми. Казалось, что они даже вовсе не улыбались, а всего лишь нагло гримасничали. Но ещё было смешно то, что они старались выглядеть очень невозмутимо, держа постоянно руки в карманах своих плащей.

– Так, ведём осмотр… – тонким, словно женским, голосочком неожиданно сказал Сердюков, до сих пор производивший впечатление молчуна.

Простаков нахмурился и, обернувшись, одарил сердитым взглядом своего помощника, да ещё цыкнув про себя. Но сделал он это громко, чтобы все услышали.

– Если я не ошибаюсь, вас зовут Алёна Белокрылова, так? – начал вежливо капитан Простаков.

– Да, вы правы, а что, собственно говоря, случилось? Давайте же к делу, господа следователи!

– Мы расследуем исчезновение одного человека, которого зовут Лев Шумилов… – он остановился, дабы проверить, испугалась ли, удивилась ли допрашиваемая от произнесённого имени, а затем, продолжил, – в последний раз его видели вчера днём в библиотеке иностранной литературы на Николоямской в Москве.

– Простите, но кем он был? – любопытничала девушка, сохраняя удивительное спокойствие.

– Он был талантливым учёным, подающим большие надежды! – громко и гордо заявил капитан.

Внезапно повисло молчание. Простаков без лишних слов, просто вытянул чуть назад свою правую руку, на что Сердюков сразу отреагировал, вытащив из внутреннего кармана своего плаща папку с документами. Капитан взял папку, пролистал, и, найдя нужный документ, резко взял его и показал перед лицом девушки. Это была чёрно-белая фотография, на которой был изображён портрет молодого человека с тёмно-русой шевелюрой.

– Лев Шумилов! Видели его? – строгим голосом спросил Простаков.

– Нет! – сразу ответила она, – я его впервые вижу.

Капитан убрал фотографию в папку и отдал (даже не оборачиваясь) её Сердюкову, – ну что ж, нам пора. Вам спасибо, Алёна!

– Не за что, ну что, давайте я вас провожу! – поспешно сказала она, чем и насторожила капитана, что тот не сразу решился уйти.

– Если что-то вспомните, то звоните по этому номеру, – и он протянул ей небольшую пластиковую визитку.

– До свидания! – промямлил второй.

И лишь тогда двое полицейских удалились прочь из дома, а негромкий хлопот главной двери привнёс финальный аккорд к их уходу. Выждав пару минут, девушка на всякий случай закрыла дверь на щеколду и сразу побежала в гостиную, где также зашторила все окна. – Выходи уже!

Я сумел, наконец-то, встать, немного охнуть от всё тех же болей, отряхнуться от пыли и вытереть рукавом уже грязной рубашки пот со лба. Я был словно выжатым лимоном, но чуть прогнившим и вонючим. Весь потрёпанный и измятый, усталый и почти «убитый». Но она, опять улыбаясь, всё глядела на меня. Её глаза. Глаза, сравнимые по виду с океаном из фильма «Солярис» Андрея Тарковского.

– Ну как ты? Не задохнулся там?

– Эммм…Спасибо! Тебя ведь Алёна зовут? Так?

– Да! Очень приятно! – и она протянула нежную ручонку, и которая сейчас не казалась сильной, а наоборот очень слабенькой, – а ты, судя по фотографии, Лев Шумилов?

– Меня… – я решил почему-то говорить всю правду, – меня зовут Лев Шумилов.

– Ого, вот как! Так ты что, инсценировал своё исчезновение? Чтобы сбежать? Так?

– Возможно, всё так и есть… – ответил я, не задумываясь, – а эти представители закона странноваты, верно ль?

– Да они лазейки ещё те, ушли уже наверно с концами отсюда, что им тут делать-то?

– Ясно, – подытожил я, а затем задал вопрос по существу, – слушай, Алён, а можно у тебя душ принять?

Вновь я почувствовал её руку, и как она меня вела по лестнице на верхний этаж. Я умылся, смыв с себя остатки вчерашних погонь и сегодняшних игр в прятки. Я был чист, и теперь у меня имелось неопределённое количество времени, чтобы понять – что делать дальше?

Солнце стояло над всей деревней. Вокруг как будто всё виделось в красках сепии. Маленькие леса на холмах блестели позолоченным железом, покрытые ржавчиной, а железные крыши деревянных домов отливали блеском жидкого сплава. Пахло прелыми листьями и подгнившими яблоками. Вокруг ходили люди, причём абсолютно разных возрастов: были и старики, и молодые. Кто-то ходил с кем-то под ручку, кто-то пил пиво, да параллельно разговаривал или спорил о чём-то. Кто-то был одет даже по-городскому – в джинсы и пиджаки, а кто-то по-деревенски – в обычные ватники и спортивные штаны. Детишки же катались на велосипедах. Радовало и то, что, тут хотя бы были все добрые и отзывчивые люди, и обстановка тут была куда более оживлённая. Людная. Мы с Алёной сидели на скамейке у фонтана, что за продуктовым магазинчиком.

– Скажи, что думаешь? Остаться тут? Или дальше идти? – начала Алёна.

– Мне здесь нравится… – ответил я.

– Я же говорила! – и она так улыбнулась, будто ребёнок, увидевший долгожданный подарок ко дню рожденья, и крепко обняла меня.

Между нами совершенно неожиданно воцарилось мучительное молчание. Я хотел ответить на её объятия и даже поцеловать. Но она, засмущавшись, немного отодвинулась от меня.

– Ты какой-то неуверенный… – продолжила она, – ты уж определись, пора уже, а то сколько можно же? Выясни наконец, что Правда, а что реально Вымысел…Что бы то ни было, а этот Некто правильные слова написал в твоей тетрадке…

– Для кого выяснить? Для себя? – я был расстроен её переменившимся настроением.

– Не для меня же! Настоящий ли ты? Считаешь ли ты Настоящим всё вокруг себя?

– О Боже! – я слегка отодвинулся от неё, чтобы жестикулировать руками как вспыльчивый итальянский актёр, – не хочешь ли ты изложить трактат об Искажённой Реальности, написанный Робертом Шекли в его романе «Обмен Разумов», м?

– Книгу не читала, не будь занудой, – почти резко кинула она, – зачем мне читать тебе о твоих галлюцинациях? Я Настоящая! И не являюсь плодом твоего воображения. Можешь успокоиться. Всё это старые бредовые сказки. Но вот Настоящий ли ты? Ты Правда или ты Вымысел? М?

– Потрогай меня, – и я даже начал сам щупать себя, – молодой парень, мне всё также 28 лет…

– А 28 ли? – спросила она, задумчиво глянув в мои глаза, – даже твои глаза говорят о том, что ты абсолютно потерян в этом Мире, плохое чувство Времени, как это принято говорить. А может, тебе сейчас вообще уже за 50, а? А твоё лицо лишь маска. Не задумывался?

– Чем-то схоже на сюжет романа Гранже «Пассажир», но там было всё-таки немного другое…

– Ох… – вздохнула Алёна, – вот скажу честно, для меня читать книги – это как фильмы смотреть в ооочень замедленном действии. Напряжно как-то немного.

– Значит, предпочитаешь глазеть на жизнь, укороченную до двух часов.

– Ага, кино меня как-то больше интересует, да и то, ради развлечений, а пользы ноль…

– А кем ты работаешь? И нравится ли тебе твоё место?

– ДА, нравится. Я преподаю вышивание в школе.

Её переменчивое настроение сейчас выводило меня из себя. Она была похожа на «порхающую» бабочку, мол, вылетит, не поймаешь, сама должна захотеть прилететь. Этакая Грушенька из «Братьев Карамазовых».

– Наверно польза будет одна, если я сейчас тебе кое-что скажу… – вновь прервала она молчание.

– И какая же? – немного раздражённо ответил я.

– В тебе очень много таланта из разных областей, НО цели настоящей-то нет! Понимаешь теперь, к чему я клоню?

– Понимаю, понимаю, Алёнка моя, понимаю… – я посмотрел на безоблачное небо, а затем сразу решил перевести разговор на другую тему, – кстати, а что эта за деревня? Подмосковье?

– Сибирь! – задорно ответила она, слегка толкнув меня локтем.

Ночью я решил остаться у неё. Она застелила мне диван на втором этаже, а сама, пожелав мне спокойной ночи, ушла на первый. Но мне не спалось. Я тихонько решил пройтись по этажу. Меня привлекла её библиотека. Когда я вытаскивал книги, раскрывал и нюхал их и читал аннотации, с полки упал лист бумаги.

«Договор» было напечатано на нём. В содержании этого договора упоминалось обоюдное соглашение сторон (компании «ПС» и Алёны Белокрыловой) о заключении контракта. Целью этого контракта было ИСЧЕЗНОВЕНИЕ самой Алёны. Внизу её подпись, рядом печать «ПС». Меня словно яблоком по голове ударило.

Я спустился вниз. Но Алёны уже не было. Я перерыл каждый уголок дома, но её нигде не нашёл. Алёна уже исчезла, не собрав даже вещи. После долгих и изнурённых поисков, весь дом был похож на магазин с выставленными на распродажу женскими платьями. Они лежали на полу, на диванах и висели на дверцах шкафов. Всё обыскал. Я вспомнил о своём пальто, которое всё ещё должно было валяться под диваном. Во внутреннем кармане я нашёл скомканные листки бумаги.

– Так и есть! – взорвался я.

Это были мои контракты. Когда-то я был инженером в Ретрограде, журналистом в Санкт-Петербурге и вот недавно учёным в Москве. Но, разочаровавшись в этих Жизнях, каждый раз ИСЧЕЗАЛ и менял на Новую Жизнь. Тайная компания ПС (Поиск Себя). Они рассылают своих агентов (те самые люди в белом), и те подписывают контракты на Новую Жизнь с клиентами. Из старой Жизни, в той, в которой вы разочаровались, люди в белом убирали вас за счёт исчезновения и частично стирали вам память. Совершенно неожиданно для всех, вы пропадали без вести, в то время как вы начинали новую жизнь и дальше искали себя.

«И была плутовка такова!» – вспоминались мне строки из басни Крылова. Сегодня днём Алёна твердила мне, Настоящий ли я? Все мы Настоящие, просто Настоящее вокруг нас надо искать! И упорно! Но что, если поиски самого себя затянутся на всю Жизнь? Страшно о таком и думать. И Алёна оказалась точно таким же вечным странником, как и я. И сколько таких людей, как я и она, на этом Белом Свете?

И тогда снова явились они. Мужчины в белом. Они незаметно вошли в дом и сказали следовать за ними через лес до заброшенного причала.

– Где Алёна? – спросил сразу я, когда мы пришли.

– У неё утром была встреча с агентами. Ты в это время ещё спал на её участке.

– Эти агенты – люди в белом?

– Да, они тоже из нашей бригады – ответили они, – только они женщины. Сам понимаешь, мужчины работают с мужчинами, а женщины с женщинами. И не надейся! Никакой информации о наших клиентах мы не разглашаем. Твоя задача – искать себя в этой Новой Жизни!

Но я в это время уже бежал, преодолевая болотные топи в дремучих непроходимых лесах. Я был один в тех местах, где только ты предоставлен самому себе и не можешь рассчитывать на чью-то помощь. Но я знал, что сумею выбраться отсюда. Любой ценой! Потому что, я всё-таки был не один. Вдали, меж огромных дубов, ощетиненные зелёным мхом, мои глаза увидели знакомый силуэт. Мы стояли уже друг напротив друга. Улыбка моя была потерянной. К горлу подступил ком, сердце учащённо застучало, ноги подкашивались, а глаза сверкали искрами смешанных эмоций. Она стояла, кусая яблоко, а разливавшийся сок по щекам быстро вытирала рукой. Во второй руке, она держала целое алое яблоко, похожее на сердце и протянула мне.

– Я пришла за тобой… – прервала она молчание.

Мы крепко взялись за руки и пошли наугад в другую сторону. Куда приведёт нас Дорога? Что будет дальше, когда мы пройдём все эти болота и леса? Никто, как и мы, не знает ответ на этот вопрос. Вместе мы можем стать Силой! Мы идём и ищем себя. Теперь вместе.

(28-31 января, 2013; сентябрь, 2016 г.)

Ирина Кульджаноа

Родилась, живу и работаю в Казахстане, в Караганде.

Образование высшее, врач-психиатр-нарколог. По специальности работала 1 год.

Замужем, двое детей.

В данный момент частный предприниматель.

Писала всегда для любимых людей. Сначала это были путевые заметки и письма. В 2014 году младшему сыну для съемок в киностудии «Kids TV» понадобились сценарии авторской рубрики – был создан цикл «Эта волшебная планета» в проекте «Mad Lapus». В 2015 написала небольшой женский сентиментальный роман «Душа моя», несколько рассказов. Работы пока не издавались.

В данный момент заочница литкурсов ИСП.

Сеанс практической магии (Новелла)

Поначалу они приходят и ждут чуда. Не верят в него, но ждут, что все, что произойдет, обязательно их убедит – чудеса есть, и, если они заплатят, эти чудеса станут их собственностью. Потом они убеждаются, что все – правда, и пугаются. Или наполняются счастьем и безграничным доверием. Нужно только их убедить и немножко поколдовать.

На сегодня остался последний клиент. Так, что там, в предварительной записи? Ага, мужчина, зовут Ярослав. Впервые. Ну что ж, отлично. Сима оглядела комнатку своего салона магии. На небольшом и неудобном круглом столе посередине – обычная атрибутика, все, что может пригодиться в работе – тяжелый и пока безмятежно прозрачный хрустальный шар, рядом колода карт Таро, пригоршня тонких черных свечей, узкий устойчивый канделябр, овальное зеркальце, небольшой кинжал. Чаша с водою налита, все в порядке и готово к приему. Есть даже совсем недавно насушенные небольшие пучочки трав, которые сейчас гирляндой висели над входом в целом аскетично обставленной комнаты салона. Больше никакого хлама, все ненужное только отнимает внимание и энергию, а значит, мешает работать. Сима заглянула в зеркальце, поправила и без того безупречный скандинавский локон, подмигнула своему синеглазому отражению и с улыбкой отложила зеркальце в сторонку. Готова.

Внешность Ярослава никак не соответствовала его голосу. И проблеме, с которой он пришел. Вообще, все как-то не соответствовало, и Сима оживилась.

Гудящий и раскатистый баритон, обещающий высокого дородного красавца, в реальности рождался в груди щуплого, крайне неприятного субъекта ростом с табуретку и возрастом «хорошо за пятьдесят». Он стремительно порыскал по комнатке глазками, оглядел Симу, после чего взобрался на мягкое кресло с ногами и молча уставился в хрустальный шар.

Сима тоже молчала. Смотрела в стекло шара, где отражались искаженные и вытянутые тени, и ждала.

– Мне нужно с ней поговорить! Я так больше не могу! Она умерла!

Отлично, мужичок-с – ноготок отмер и сейчас расскажет, зачем пришел. Но Ярослав снова впал в созерцание.

– Она была для Вас безусловно важна, но чем я могу помочь? Хотите с ней поговорить?

Его мутный взгляд перекочевал с хрусталя на канделябр.

– Она зарыла это и умерла. И я теперь не могу найти, никак! Как? Как мне отыскать, там все, что у нас было, все, что удалось…

Он внезапно очнулся, посмотрел на Симу с недоумением и опаской.

– Не беспокойтесь. Мне не обязательно знать, что мы будем искать, главное, что для Вас это важно, просто закройте глаза и представьте этот… клад, представьте, что держите все это в руках, а я пока начну…

– А что, можно вот так, запросто, с ней поговорить?

– Ну не запросто, конечно, но можно попробовать… Иногда душа ушедшего приходит к нам в образе насекомого или птицы, дает нам знак…

– Да, давайте же, что нужно делать?

Мужчина оживился, заерзал в кресле, путаясь в его чехле.

Сима мягко покачала головой.

– Вам нужно мне сказать имя, ненадолго закрыть глаза и вспоминать её. Какой-то момент, очень важный для вас обоих…И не пугайтесь, я подойду к Вам очень близко, мне нужно будет прочесть ауру и Вашу память о…

– Геля. Её звали Геля. Как мою маму…

– О Геле. Все будет хорошо, я сейчас готовлюсь к таинству, а Вы – вспоминайте.

Свечи зажжены, пары будет достаточно, верхний свет можно погасить. Музыка – отлично, космоэнергетика с прошлого сеанса сюда тоже подойдет.

Это был самый любимый Симин момент. Она читала нараспев слова заговора, постепенно погружалась в таинство и чувствовала, как копится и уплотняется энергия вокруг. Как начинается сонастройка, и, наконец-то – ожидаемые чудеса. Сима, стоя за левым плечом Ярослава, наконец заметила движение у противоположной стены. Кивнула удовлетворенно, осторожно тронула мужчину за руку. Что ж, а вот и Геля…

Маленькая ярко-белая бабочка появилась, словно из ниоткуда. Затрепетала над столом. Потом, словно движимая неведомой силой, направилась к замеревшему мужчине, села на запястье, застыла. Сомкнула крылышки. Легко взметнулась, запорхала у его груди. Ярослав перестал дышать.

– О чем Вы хотели спросить у нее?

Он молчал.

Бабочка, словно пьяная, запорхала вверх и вниз и неожиданно затерялась в темноте противоположного угла.

И тут его прорвало. Обернувшись, схватил Симу за руки и, преданно глядя на неё снизу вверх, зачастил:

– Она зарыла все где-то на даче, но теперь, когда я уверен, что она меня любила, оставлю все, как есть. Пусть все остается, как есть. Спасибо, спасибо огромное, теперь, когда я снова уверен, что она любила меня, я могу снова… Снова…

Он отпустил наконец Симины руки, схватил себя за голову, ероша реденькую шевелюру. Зажмурился.

Сима спокойно обошла столик, села в свое креслице, закрепила свечку в канделябр.

– Геля была моим самым любимым ретривером. Она всегда! Всегда была рядом со мной, но однажды стащила и закопала где-то на даче всю коллекцию альчиков, которую мы с нею собирали с тех пор, как она была щенком. В тот же день её сбила машина… Я хотел их найти, оставить у себя в память о ней… Но теперь – теперь я знаю, что она не обиделась на меня тогда, просто дурачилась. И теперь, спустя два года, я, наконец, смогу со спокойным сердцем взять щенка. Я никогда, никогда не думал, что это возможно, что я еще увижу ее, вообще не верил, но Вы!

Глаза его заблестели, загорелись, он вскочил с креслица, за ним потащился чехол, зацепившийся за брючный ремень. Он неожиданно схватил со стола чашу с водой и залпом выпил. Сима оторопело приняла у него опустевшую емкость, поставила на стол, выдохнула. У неё ещё никто не искал встреч с умершим псом. Хотя… какая разница, для кого совершаются на свете все маленькие и большие чудеса – замечательно, что они просто происходят!

Юлия Суходольская

Юлия Суходольская родилась в 1979 году, по профессии юрист, новелла – первый писательский опыт.

Уходи, пока можешь (Новелла)

Мне 76 лет, я живу в доме престарелых, и я решил начать вести дневник. Вы, наверное, подумаете, вот мол, очередной старый дурак, выживший из ума, решил поделиться никому не нужными воспоминаниями о «шветлых» днях своей юности. Может, оно и так, да только показывать я никому свои записи не собираюсь, по крайней мере, при жизни, да.

Решил писать для себя, для собственного спокойствия что ли, чтобы не чувствовать себя окончательно выжившим из ума стариканом. А беспокоит меня мое прошлое, вернее, одно происшествие, которое случилось со мной больше пятидесяти лет назад.

И все, что мной изложено в этом дневнике – правда – от первой буквы и до последней точки.

Дело в том, что с возрастом память моя преподносит мне все больше сюрпризов – события суточной давности вспоминаются с трудом, а события, произошедшие со мной 40-50 лет назад, я помню в мельчайших подробностях, хоть книгу пиши. Наша медсестра Танечка называет это словом, похожим на красивое иноземное женское имя, – деменция. А по мне, так склероз это, мать его. Да суть не в этом.

Я часто замечал, что чем старше человек становится, тем ярче цвета его прошлого и тем бесцветнее настоящее. Я вот точно помню пустой холодильник и вечные побегушки за два дня до «получки» по знакомым в поисках «взаймы», но все эти воспоминания окрашены оттенком солнечного дня, как будто жил я не в пасмурной Мурманской области, а на юге России, где-нибудь в солнечном Краснодаре.

Так вышло, что по приказу о распределении после окончания политехнического института я попал на механический завод в небольшом городе в Мурманской области. Нечего и говорить, зашибали мы знатно с коллегами по цеху, выпускниками таких же институтов, присланными сюда со всей страны. Вечером после окончания смены мы бродили по городу, в котором по тем временам было всего лишь три питейных заведения, где часам к восьми вечера набивалось битком народу, и столики со стульями выставляли даже на улицу, поскольку вместить всех желающих впасть в алкогольную нирвану эти заведения не могли по причине своих скромных размеров.

Приехав в заводской городок, я был, как сейчас говорят, в активном поиске и, освоившись в общежитии, немедленно занялся отысканием свободной на час, неделю или на всю жизнь девушки, это уж как получится, думалось мне.

Надо сказать, что, несмотря на все наши поисковые усилия – мои и трех таких же молодых разгильдяев-собутыльников, женский пол немногочисленного населения городка упорно нас игнорировал. Может потому, что, приходя в очередное кафе с целью познакомиться, мы были уже, как тогда говорили, здорово подшофе, а, может, их пугал голодный блеск глаз половозрелых самцов, изрядно подогретых алкоголем и длительным воздержанием от общения со слабым полом. Словом, личная жизнь не клеилась, а вечера, которые было нечем заполнить, были похожи один на другой, и не виделось конца и края этим холодным, рано начинающимся на севере России летним сумеркам. А впереди еще была по-настоящему холодная, северная зима…

В один из пятничных вечеров я и несколько моих коллег решили «обмыть» первую премию, выданную нам за перевыполнение квартального плана, в неподалеку расположенном от заводской общаги кафе.

В душном зале кафе на импровизированной танцплощадке под «Шизгару» в свете мигающих цветных лампочек топтались длинноволосые парни и коротко стриженные с немыслимыми начесами девчонки, взмыленная официантка с бешеным взглядом сновала между столиками, как-то ухитряясь удерживать на одной руке поднос с тарелками, уставленными в два яруса, бутылками «Агдама» и (о, обжигающий глотку, нектар моей молодости!) портвейном «777».

Усевшись за свободный столик, я начал рассматривать сидящих в зале людей, машинально отмечая, что за два месяца пребывания в городе почти каждое лицо стало мне знакомым, с каждым парнем или девушкой, находящимися в зале, я так или иначе пересекался либо на работе, либо встречал на улице маленького городка. В этот момент я осознал, что мне до смерти надоели одни и те же лица, которые я вижу, и одни и те же места, где я бываю, и меня охватило тоскливое предчувствие пустоты очередного алкогольного вечера.

Я решил выйти на свежий воздух покурить, чтобы как-то сбросить внезапно накатившую тоску. У крыльца кафе толпилось с десяток вспотевших от танцевальных усилий парней, отдельной кучкой стояли девчонки в новомодных миниюбках, ежась от пронизывающего ветра прохладного северного августовского вечера.

Безуспешно чиркая на промозглом ветру спичкой в попытке прикурить, я неожиданно увидел девушку, одиноко стоящую под электрическим фонарным столбом, да так и остался стоять как дурак с незажжённой сигаретой в руке. Картина эта по сей день так и осталась, словно впечатанная в моем сознании. Хрупкая фигурка в легком белом платье, темные волосы собраны в низкий пучок, несколько выбившихся и упавших на щеку прядей. Она стояла ко мне в профиль, и я смог даже в неверном свете электрического фонаря разглядеть ее точеный профиль и взгляд, устремленный будто в себя. Она курила и мне показалось, что что-то не так с ее сигаретой. Приглядевшись, я понял, что она (да-да) курила сигарету через мундштук. Я мог дать руку на отсечение, что в кафе ее не было. Да и раньше я ее ни разу не видел. Однако в облике девушки мне показалось что-то странно знакомым, каким-то родным что ли, и через секунду я вспомнил.

В детстве пару-тройку месяцев в год я болел жесточайшей ангиной и месяцами валялся в кровати. От делать нечего я за короткое время прочитал всю мамину библиотеку, которая, надо сказать, была весьма и весьма разнообразна. В одном из сборников стихов поэтов Серебряного века была фотография Ахматовой в профиль, которая курила сигарету с мундштуком, легкая дымка окутывала ее профиль и тонкую поднятую руку со слегка надломленным запястьем.

Девушка, как будто услышав мои мысли, коротко взглянула на меня, затем посмотрев куда-то поверх меня, неожиданно спросила:

– Вы не хотите меня проводить?

Несмотря на то, что такой прямой вопрос застал меня врасплох, я почему-то понял, что адресовался он именно мне, хотя за спиной у меня маячило не меньше десятка курильщиков мужского пола. Промычав что-то невразумительное, я подошел к ней и некстати севшим голосом представился:

– Сергей.

– Ия.

Плавно развернувшись, она прошла вперед несколько шагов, я двинулся за ней. Мне тогда смутно подумалось, что в ее манере двигаться было что-то необычное, она двигалась как в замедленной съемке, как…под водой, нашел я для себя подходящее определение.

– Ну и где же живет наша прекрасная незнакомка, – я пытался придать разговору шутливый тон.

Промолчав, одной рукой она взяла меня под руку, а другой неопределенно махнула в сторону окраины города.

Минут пять мы шли молча и, честно говоря, я был готов идти с ней вот так хоть до Северного полюса, но я все-таки решился задать мучавший меня вопрос:

– Ия, у тебя кольцо на безымянном пальце. Ты замужем?

Усмешка тронула ее губы:

– Можно сказать и так.

– Тогда, куда мы идем? – растерялся я.

Остановившись, она внимательно посмотрела на меня и спокойно ответила:

– Ко мне домой, ты же хочешь этого?

Смотря неотрывно на ее прекрасное бледное лицо в серебристом холодном свете луны, я почувствовал, как мой пульс на рекордной скорости разгоняется до легкого шума в ушах, ибо любой мужчина, получив приглашение побывать у женщины дома в час ночи, понимает подтекст такого приглашения.

Да черт с ним, с этим мужем, он, наверное, бывший или что-то в этом роде, потом разберемся, такие хаотичные мысли срочном порядке генерировал мой мозг, пытаясь совместить желаемое и действительное.

К этому времени мы пересекли окраину города и шли по направлению к небольшому леску, начинавшемуся в метрах ста от городка.

– А, я понял, ты живешь в той деревеньке, за лесом. Забыл название, – я защелкал пальцами, с улыбкой посмотрел на Ию, которая шла уже, слегка отстранившись, опустив ресницы и чему-то улыбаясь. У меня вдруг сжалось сердце от нехорошего предчувствия, совершенно необъяснимого, как будто я скоро потеряю что-то важное, что-то, что мне дороже всего на свете.

Не веря собственным ушам, я вдруг ни с того ни с сего бухнул:

– Я люблю тебя.

Ия слегка вздрогнула, на секунду мне показалось, может быть, виной тому был обманчивый свет полной луны, ее лицо исказила страдальческая гримаса человека, испытывающего невыносимую боль, но это выражение тут же исчезло как мелкая рябь на воде, колеблемой ветром.

Она ничего не ответила, да я почему-то и не ждал ответных признаний. В полном молчании мы вошли в небольшой ельник, еле различимая тропинка стала узкой, Ия прошла вперед, я уныло плелся позади. В голове моей была полнейшая каша, состоящая из кольца, бывшего или настоящего мужа и моего необъяснимо глупого мальчишеского поведения. Она, наверное, считает меня кретином, процесс самобичевания, столь милый сердцу каждого интеллигента, был прерван неожиданной мыслью.

Август в Мурманской области хоть и считается, как и везде, летним месяцем, однако ночью температура выше плюс десяти градусов не поднимается. На мне был твидовый плотный пиджак, Ия же была в летнем белом платье с открытыми плечами, да и при себе у нее совершенно ничего не было – какой-нибудь сумочки, ридикюля или, на худой конец, кошелька, куда там обычно женщины кладут всякую свою лабудень – помады, зеркальца, сигареты. Даже мундштук, который она держала у кафе в руках, куда-то делся. Тьфу на тебя, ну и дурак, подивился я сам на себя, что же ты даме даже пиджака не предложил, а все туда же – люблю-не могу.

– Ия, ты, наверное, замерзла сов…, – тут я осекся, потому что в этот момент справа от нас раздался громкий хруст сучьев, одновременно мне в нос шибанул резкий запах мокрой псины. Я очень сильно стал надеяться, что мое сознание вот уже в очередной раз за сегодня выделывает коленца, и все это мне показалось, но волчий вой и прерывистое дыхание крупного зверя совсем близко справа подтвердили, что я не выпал из этой чертовой реальности и нам обоим нужно побыстрее убираться из леса.

Ия, выделявшаяся белым пятном на фоне мрачного ельника, не меняя своей плавной, замедленной походки, слегка повернула голову вправо, и я услышал обрывки ее бормотания:

– Аме тама…сердце воды…из воды пришел… к воде уйдет…он мой…

Движение справа внезапно прекратилось, стало так тихо, что некоторое время я слышал лишь свои шаги да сбитое страхом дыхание. Спустя несколько минут лес кончился, и мы вышли к небольшому озеру, поблескивавшему в темноте как лоскут серого шелка.

Ия остановилась.

– Мы пришли, – сказала она, неотрывно глядя на воду. Мне показалось, что голос ее стал ниже и слова давались ей вроде как с усилием. Она сделала несколько шагов и, не снимая своих белых туфель, зашла в воду.

Остолбенев от неожиданности, я смотрел на нее и вдруг услышал тоненький вибрирующий звук, как если бы металлом скребли по стеклу, который нарастал с каждой секундой. Вода вокруг запузырившегося платья Ии начала странно вибрировать, образовав небольшую воронку, в центре которой она стояла. Ия обернулась и посмотрела на меня.

Липким змеиным холодком страх пополз у меня по спине, когда я увидел ее глаза – черные, без намека на белок или радужку, вдруг она странно округлила рот буквой «о» и, глядя на меня, сказала:

– Уходи, пока можешь.

При этом ее губы не двигались, рот оставался округленно открытым, а слова доносились как бы изнутри нее, как будто говорило нечто, пытавшееся с трудом говорить, как человек, слова выходили искаженными, прозвучало как будто:

– Уоди, пока ожешь.

В ужасе я попятился к кромке леса, не в силах отвести взгляд от нее, вдруг внутри меня как будто щелкнул переключатель, наверное, с запозданием включился инстинкт самосохранения, и я побежал, побежал так, как не бегал ни до, ни после этого случая.

Ветки хлестали меня по лицу, ночной ветер свистел в ушах, по-моему, я два раза упал, но точно не помню.

Выбежав из леса, я остановился, чтобы перевести дух. Вдруг на левой щеке я почувствовал горячий липкий поцелуй, вздрогнув, я дотронулся до щеки, на ней было что-то теплое и липкое – из левого уха шла кровь. В этот момент я отчетливо услышал шелестящее из леса «еще встретимся…».

Как добрался до общаги в ту ночь, я не помню, по-моему, я так и бежал без остановки через весь город, собирая удивленные взгляды гулявших по городу компаний с гитарами и песнями.

С той ночи прошло почти полвека, а ответов ни на один вопрос о случившемся тогда, я так и не нашел. К слову сказать, я так и не женился. Сначала было как-то не до этого, потом я пытался искать девушку, хотя бы отдаленно похожую на мою темноволосую Ию, но, как говорилось в одной популярной песенке, «…я не встретил повторений и не стоит их искать…».

Да и потом, кому нужен чудаковатый парень, тугой на левое ухо (позднее врачи диагностировали серьезное внутреннее повреждение барабанной перепонки левого уха) и боящийся воды в любом виде, если только она не в чайнике или тазике.

Иногда мне снится Ия, такой, какой я увидел ее в первый раз, она стоит под фонарем в белом платье, темные волосы собраны в низкий пучок, выбившиеся пряди падают на щеку, она поворачивается ко мне, смотрит на меня долгим внимательным взглядом и говорит шепотом, улыбаясь: «Еще встретимся…»

* * *

Каждое утро в государственном бюджетном учреждении «Социальный центр реабилитации инвалидов и пенсионеров», попросту именуемом в городе старперкой, начиналось одинаково. В шесть утра заспанные медсестры в мятой светло-голубой брючной униформе передавали дежурство своим бодрым и выспавшимся сменницам.

Медсестра Танечка Ивлева относилась к той редкой категории медицинских работников, любивших свою профессию, и по праву считалась одной из лучших медицинских сестер центра. Конечно, со своей квалификацией, умением ладить с людьми, врожденным тактом и порядочностью, она могла бы найти место, более высокооплачиваемое. Вот, совершенно недавно ей предложили место медицинской сестры в Москве, в частной клинике для худеющих. И работа непыльная, всего и делов-то – ставить инъекции, раздавать таблетки, да заполнять медицинскую документацию. Никаких загаженных уток, банных дней, после которых она еле домой добредает – руки-ноги гудят. Каждого старика надо поднять, а неходячих много, дотащить до душевой, обмыть, в том числе, причинные места. Иной старик – одни мощи, в чем только душа держится, а весит как здоровый упитанный мужчина в самом расцвете сил. И в чем тут секрет, наверное, правда, думала Танечка, кости тяжелеют с возрастом, так говорят старики.

Но от предложенного места Танечка отказалась. Во-первых, от длительных поездок на автобусе ее укачивало, а во-вторых, привыкла она к своей старперке, бросать как-то жалко, даже свои любимчики появились. Старикам-то многого и не надо – одному улыбнулась, другому смешную историю рассказала, услышанную в электричке, глядишь, стихает ворчание, потухает едва начавшаяся склока соседок по палате. Так и звали пациенты дома престарелых ее – не Таня или Татьяна, а именно Танечка.

Ровно в 5.45 – опозданий она не любила – Танечка появилась на посту, стеклянной будке на первом этаже центра реабилитации, чтобы принять смену у Ларисы, молодой медсестры, у которой только две недели назад закончилась стажировка.

Лариса, увидев сменщицу, вскочила со стула, изогнувшись, потянулась, сцепив руки в замок.

– Ой, Танька, как тебе это удается, никогда не опаздывать, да еще и раньше приходить.

На щеке у Ларисы алел след от пуговицы. «Опять спала, наверное», – подумала Танечка, но ничего не сказала.

– Таньк, а у нас один сегодня прижмурился.

Танечка поморщилась, услышав скабрезное словечко, дав себе слово, в дальнейшем подкорректировать понятийный аппарат коллеги.

– Ну этого, помнишь, который с придурью, воды все время боялся, все забываю, как звать.

– Сергей Никифорович, – машинально отозвалась Танечка.

– Ну да, Сергей Никифорович. Ты только подумай, сколько здесь жил, в банный день в ванную не усадишь, стой, видите ли, держи его под душем, – возбужденно тараторила Лариса, – захожу сегодня часа в четыре утра в душевую, мне показалось, свет горит, и на тебе, картина маслом. Сидит этот, значит, Сергей Викторович в костюме с галстуком в наполненной ванной. И вид такой, знаешь, блаженный, сам улыбается, а глаза закрыты. Я думаю, ну все, приехали, у старика крышу рвануло, эскузи я в джакузи, за плечо его тормошу, а он холодный весь. И в руках тетрадку какую-то держит. Я к дежурному, зав. отделением, буча такая была, только увезли жмура. Тут у вас, я гляжу, не соскучишься.

Не дослушав сбивчивый речитатив Ларисы, Танечка вышла с поста, прошла мимо душевой, остановилась около семнадцатой палаты, дверь в которую была открыта. Скудный скарб Сергея Никифоровича, состоявший, в основном, из книг, был уже разворошен пронырливыми санитарками, знавшими наверняка, что родственников у старика нет и делить его пожитки будет некому.

Танечка медленно зашла в палату, на подушке еще виден был отпечаток его головы, одеяло аккуратно заправлено. «Он вообще аккуратистом был», – подумала Танечка, самый тихий и непритязательный пациент, ее любимый пациент. Ночью, во время дежурств, когда спать хотелось сильно, но ни в коем случае нельзя, зная о бессоннице Сергея Никифоровича, она частенько заходила к нему, и они подолгу разговаривали обо всем. Не было, пожалуй, в жизни Танечки человека, который так спокойно и доходчиво мог объяснить суть любого житейского, да что там говорить, и философского вопроса. Своей библиотекой Сергей Никифорович по праву гордился, и Танечка с удовольствием обменивалась с ним книгами, после прочтения которых они иногда до ожесточения спорили, но даже после самых бурных словесных дуэлей, Сергей Никифорович виновато разводил руками и говорил: «Ну полно вам горячиться, Танечка, давайте лучше пить чай».

Не в силах сдерживать подступающие слезы, она рассеянно подошла к письменному столу, заставленному книгами, на столе лежала мокрая тетрадь, наверное, та, про которую говорила Лариса. Танечка раскрыла набухшие от влаги линованные листы. Слова, написанные почерком Сергея Никифоровича, разобрать было невозможно – чернила расплылись синими разводами, сухой осталась только концовка. Татьяна придвинула тетрадку к себе поближе и сумела только разобрать – …шепотом улыбаясь, – еще встретимся…

Надежда Бек-Назарова

Окаймленные елками дороги покрыты мягкой пушистой пылью, необычно приятной босым ногам; вездесущие березки, богатейшее целебное разнотравье и голубой лен; низкие обложные тучи и ласковое солнце; добрые люди и изобретательные на игры дети… Так мне запомнился край моего детства: ныне Ивановская область, ранее – бывшая Владимирская губерния.

На основании указа ее императорского величества Екатерины II от 16 февраля 1789 года, поступившего во Владимирскую губернию, было предписано «привести дороги в надлежащий вид, т. к. во многих местах даже пехом с трудом перейдешь, а оныя перейдти делать надобно труда много, а некоторые дороги из лесин необрезанных, а в лесные края многи непрочищены».

Но и через двухсотлетие после высочайшего указа много лучше не стало. Мы, дети ХХ века, взлетая и падая в автобусе с пакетиками у ртов, напряженно отсчитывали придорожные столбики и подкладываемые под колеса оградительные щиты, – сначала до Мыта, потом до Южи, а после – до Палеха…Ну, а от него – в родной город рукой подать. Так вышло, что мать, не прикасаясь спиной автобусного кресла, чтобы «морская болезнь» не поразила прижатого к груди ребенка, перевезла меня на сто километров восточнее родной Шуи – туда, где угро-финские наименования неожиданно сменились старославянскими, и даже латинскими: Пестяки, Пуреш, Гомырежка…

В 1378 году здесь поселился литовский князь Андрей Ольгертович, а затем сюда же ссылала Екатерина II пленных поляков. И дороги нужны были не в последнюю очередь именно для этапирования. Хотя и для связи с Нижним Новгородом они играли немаловажную роль. Огибая «холерные посты» по дороге в Москву из Болдино, посетил эти места сам Александр Сергеевич Пушкин. А уж из венценосных особ кого только тогдашние «Пистяки»(«пистяковия» – по-старославянски – чистейшая) не видывали. И Иван Грозный, и Петр I и Александр II…

Пестяковский край поднял меня, по здоровью не принимаемую в детские учреждения (мать голодала во время беременности), от него исходит мое вдохновение, где бы я ни жила. Сюда я мечтаю всю жизнь возвратиться. И верю, что чистота здешней земли, вывернутые из ее недр языком ледника огромное число «святых» источников побороли нечисть сегодняшнего дня и что недаром здешние места овеяны славой непобедимого града Китежа.

Пульс Жизни

Колхоз расплачивался за труд натурой. Как именно – зависело от возможностей коллективного хозяйства и от работников, которые приноравливались к текущему моменту. К осени в личных хлевах появлялся подросший за лето бычок или поросенок на прикорм, которых к зиме забивали. Таким образом семья запасалась мясом, салом, зельцем и колбасами, в заготовке которых принимали участие «всем кагалом», как это принято в селе во многих делах. Если год был урожайным и колхоз выделял по трудодням достаточно комбикорма, то животных оставляли до весны, но дальше их ожидала та же участь. При большом приплоде в колхозе, во дворах содержались кролики, гуси, утки, ягнята и другой молодняк.

Взрослые работали целыми днями, и дети, предоставленные самим себе, мало их видели. Все время, особенно в ясные дни, проводили на улице, лишь изредка забегая в дом – откусить от ковриги и выпить кружку сырого молока. Охотники сливок растягивали этот процесс на три захода, не выпивали все сразу – и каждый раз находили в кружке приемлемый для утоления голода слой. Понятно, что в городе с магазинным молоком подобное выглядело б аттракционом.

Моей обязанностью в семье была кормежка домашней птицы. В летний полдень или же, если учебный год начался – после школы, я вываливала курам в корыто подогретую мешанину пищевых отходов и отрубей из приготовленной матерью лохани. Мне нравилась моя работа, потому что я обожала своих «милых пташек», дружила с ними и, узнавая каждую в «лицо» (для меня они имели лица), придумывала им имена и клички.

Хромоножка и Рыжка – вы как живые предо мной!..

Спасибо родителям – они содержали моих любимиц в хозяйстве до естественной курьей смерти.

Как-то раз моей матери представилась возможность выписать сразу двадцать молодых петушков, которые, будучи помещенными в просторный сарай, разлетелись по всем углам, облюбовав себе каждый – кто висящие на стене плетенные из прутьев сани, кто потертый хомут, кто метлу, притаившуюся в углу со времени листопада. Потом мы всю зиму ели этих петушков – в магазинах, кроме муки и хлеба по карточкам потребсоюза, безвкусных конфет, соли и огромных очередей ничего не было.

С поступлением петушиной партии родители заменили петуха: прежний кочет не устраивал своей робостью. Слишком уж деликатным характером отличался. Окрас был приятный, нестандартный, но в сельской местности подобные прелести не особо почитаются. Да и собратьями «по крылу» – тоже. Коль скоро о подобной тактичности проведывают соседские петухи – жди визитов!

Непрошенные куриные ватажки-батожки стали бесцеремонно заявляться к нам в гости со своими рябушками, активно дегустируя новые блюда и включая наших кур в свои гаремы. За то «скромняга» и попал в суп. Такова логика жизни, и не только сельской.

Отобранный из двух десятков петух отличался гневливостью, боевитостью, величавостью и огромным ярким гребнем со столь же пламенной бородкой – способными в момент наливаться кровью. Он стал выдающимся предводителем наших несушек породы «русская белая».

Это был комок силы и нервов – белоснежный, отливающий на солнце желто-зеленым блеском красавец. В моем представлении, оперением он походил на сказочную жемчужину, выплеснутую пенистым морем прямиком на скотный двор. Избыток энергии бил фонтаном. Мой отец называл петуха «пульсом жизни».

Избранный предводитель начал с ужесточения порядков в своей вотчине. Оказалось, что без его высочайшего позволения куры не смеют теперь ни зерна склевать, ни яйца снести. Призывные и предупредительные квохтанья не умолкали ни на минуту, шпоры топорщились, когти раздирали утоптанную дворовую почву в одно мгновение ока – до мокриц и многоножек…

Помпезные распушения и подволакивания веером раскрытых крыльев, наступательные боковые аллюры, устрашающие потрясания алой бородкой – быстро нагнали страх на конкурентов-соседей. Частые прежде петушиные разборки перед окнами пошли на убыль и, наконец, сровнялись с нулем. Все в семье, кроме меня, радовались уж одному тому следствию, что теперь на этом фланге хозяйствования можно расслабиться.

Я продолжала «бдить». И не напрасно. Во-первых, установив свой приоритет во дворе, наш Петя стал все чаще «выходить на дорогу» – сначала в гордом одиночестве, затем сопровождаемый куриной камарильей. В итоге несушки откладывали яйца где придется, не успевая добегать до курятника и устраиваясь для того под кустами, в бурьяне или просто в пыли посреди дороги. А наш наглец, меж тем, в апофеозе имперских замашек стал пролезать в чужие дворы, вынуждая хозяев хвататься за палки и каменья.

Особой любовью к орудиям первобытного человека часто грешил наш дражайший сосед – конторский служащий Иван Павлович Зоркин. Он был старожилом, в отличие от остальных жителей поселка – в прошлом репрессированных, амнистированных и засланных сюда государством для освоения сельскохозяйственных угодий. Корни Зоркина уходили в глубину восемнадцатого века, когда Екатерина II ссылала в эти края пленных поляков. Зоркин был вороват, прижимист и трусоват. Плюс, к тому же, строг с домашними животными.

Об этой жестокой реальности и не подозревали наши наивные хохлатки. В куриных фантазиях соседская усадьба кишела необыкновенно жирными личинками и червями. Отважные лазутчицы, соблазненные воображением, отправлялись в «заграницу» и возвращались с огромными синяками, после которых хирели и околевали. Отец подрезал им крылья и ставил всевозможные заслонки на пути к соседнему раю. Бесполезно. Несмотря ни на что, наш Петя стремился увенчать себя лаврами первопроходца и неустанно подкапывался под забор. Однажды пролез-таки сквозь невообразимо узкое отверстие за ограду – и теперь оттуда сзывал своих подопечных насладиться его добычей.

Зоркин, как всегда, находился на боевом посту, а именно, на кухне у окна – единственного глаза, которым соседский дом смотрел на огороды. Он выскочил наружу в кирзовых сапогах и фуфайке для защиты священной межи.

Смакуя предстоящую победу, он рассматривал будущую жертву. Петя тоже застыл, фотогенично выпятив грудь. Мне хорошо виделся его гребешок, маковым цветиком алеющий среди грядок с укропом. Несколько минут казалось, что противники изучают боевые возможности друг друга. Наконец Зоркин, как в замедленной киносъемке, вытянул палку в ударе – петух, взлетев, оседлал ее, перебирая лапами мгновенно подобрался ближе – и вцепился в оголенную плешь…

Каким образом взрослый человек потерял самообладание и выронил дубину из рук, я не знаю. Но факт был налицо. А вскоре – и на лице. Несколько бесконечных минут наш Петя, с легкостью колибри, порхал над ворогом, клохча и теряя в драке пух и перья. Пушинки, в смеси с клочками фуфаечной ваты, витали над драчунами, как над клоунами в цирке. В конце концов, человек бежал. Еще через минуту я увидела его с двустволкой в руках. Если бы не отец с моим старшим братом – они заготовляли дрова перед домом – отбросив с лязгом пилу, тут же не явились на место событий, то неизвестно, чем бы все закончилось…

Мы перестали выпускать кур в огород, так как он граничил с соседским.

Но жажда подвигов не покидала забияку. Вдохновленный победой, он стал откровенно зарываться. Играя с ребятней около дома, я видела, как пернатый атаман нападает на взрослых мужиков. Они отбивались от него чем придется: кто солдатским ремнем, кто котомкой, кто вилами, отборно ругаясь при этом.

Так молодой сорванец вовсю обживал нишу под названием Жизнь. Он взлетал на забор и звонким голосом заводил всех петухов в округе, срывая комплименты прохожих, задирал кошек, собак и пьяниц… Он без устали совал свой клюв не в свои дела и во все подзаборные щелки. Казалось, он задался целью постоянно мозолить всем глаза.

До сих пор этому террористу его активная жизненная позиция сходила с рук, если б было можно так выразиться относительно птицы. Мне же упорно казалось, что Петина жизнь висит на волоске. Ведь от задиры только того и жди, что он нападет на слабого. Клюнет ребенка, значит, прозвище «клевачий» обеспечено. И значит, пиши пропало. Я помнила, как во дворе моей подруги завелся подобный фрукт. Он бесчинствовал ровно до того момента, пока не оставил живописный экслибрис на личике ее младшей сестры… С тех пор этого писаку мы больше не видели.

Наш Петенька как будто не обращал внимания на детей, которых на нашей улице водилось предостаточно. Но эта странная кротость по отношению к малым сим, как показала жизнь, имела место только до поры до времени, пока недремлющий деспот подыскивал себе подходящую кандидатуру. Как оказалось, по всем параметрам для этого подходила я.

С маленьким своим ростиком я была для него не страшна. Меж тем, балуя своих курочек-подружек, составляла конкуренцию. Угощала их деликатесами в виде жуков, стекляшек и однокопеечных монеток, которые они глотали на лету. Под настилом у водостока я находила для них дождевых червей. Из кадки сачком вылавливала каких-то личинок. Лечила травками. И мне не всегда нравился этот их тиран. Он мне отплатил тем же.

…Он без труда оттер боязливых кур от вынесенного мной корма для демонстрации серии уморительных притопов и прихлопов, афишируя себя как удалого добытчика пищи. Он клохтал грудным баритоном, важно пришаркивал мохнатыми лапами, постукивал массивным клювом о землю… Голодные несушки почтительно сторонились и напряженно вытягивали дрожащие шейки, присматривая загодя лакомый кусочек. Я локтем потеснила самодура от корыта. Что тут произошло! Шквал негодования из ударов клювом и крыльями обрушился на меня…

– Что случилось?! – спросили вечером родители, увидев мое лицо.

– Упала с поленницы… – промямлила я. Памятуя о судьбе пернатых драчунов, я не хотела оглашать виновного. Сговорчивые, по причине вечной занятости, родители оставили меня в покое.

Я же разрабатывала план личной мести, уже хорошо изучив неприятеля, чтобы знать, чем ему досадить.

Это – и подкормки хохлаток, которые этот «пульс жизни» со всех ног мчался предварить ритуальным танцем, но теперь не успевал, находясь удручающе далеко.

Это – и преднамеренное (строго в отсутствие родителей) впускание мною своих любимиц в палисадник. Тут, между кустиками чайных роз, георгинов и гладиолусов, недосягаемые для властелина рабыни безнаказанно возбуждали в нем ярость, разгребая удобренную почву и самостоятельно находя в ней кучу непревзойденных по вкусовым качествам лакомств – цветочных семян и луковиц.

Это – освобождение из клетки кролика, наводящего панику во дворе, аккурат в момент петушиной спевки…

Да мало ли гадостей для недруга может придумать праздный детский ум?

Мой противник с готовностью включился в войну. Он засек время моего возвращения из школы – и всю последнюю четверть первого класса каждый будний день досаждал мне «заботливым» вниманием за квартал до безопасного убежища – крыльца дома. От «трогательных» встреч меня спасали портфель и старушки, ожидавшие очереди за хлебом на завалинке магазина напротив.

Оказавшись в безопасности, я прокручивала перед петухом весь известный мне арсенал «петушиных неприятностей», начиная от поддразнивания майским жуком, привязанным ниточкой за лапку, и заканчивая разворачиванием знамени: я прослышала, что «бешеные» петухи красный цвет не выносят. Правда это было или нет, но Петя буквально зверел – и только подрезанные крылья спасали меня, не давая ему перелететь через изгородь и поквитаться за оскорбление.

…Он выследил меня однажды через дорогу у дома, наискосок от нашего, где я обычно пряталась при игре в «казаки-разбойники».

Девочки-«казачки» затаились за шиповником и посмеивались над недогадливостью мальчишек-«разбойников». Был теплый майский полдень, все цвело, и ото всего веяло благодушием, располагая к лету, к миру и к первым в моей жизни таким длинным – в три месяца – каникулам.

– Появились – не запылились, – сказала я, сквозь цветущую ветку вглядываясь в фигуры на удаленном конце улицы.

В этот самый миг неизвестная сила прижала меня к земле, заставив ткнуться носом в колючий куст. По острым когтям и хлопанью крыльев я поняла, с кем имею дело. Удивилась только весу птицы – знать, впрок пошли мои ежедневные обеды! Я прыгнула в середину куста. Там, быстро развернувшись и не чувствуя уколов шипами, я заслонила ветками лицо от значительно более опасных когтей и клюва. Я отбивалась от разбойника настоящего, пока «разбойники понарошку» не отогнали его прочь.

Пораньше воротилась домой, чтобы до прихода родителей успеть зашить разодранный сарафан.

Купая меня вечером, мама воскликнула:

– Ба, сколько синяков! Мы договаривались, чтобы их было не больше десяти в неделю. Дак ты – «кажный» день. – И добавила, чтобы заставить рассказать причину глубоких царапин: – Пойдем завтра к врачу.

Я молчала. Тогда папа пригрозил:

– А то лучше к Кувалову!

Это был беспроигрышный вариант. Вовка Кувалов всегда был в курсе всех происшествий, связанных со мной. Мы с ним с рождения были в одной связке. Наши мамы, вынужденные по старым законам работать по достижению детьми двухмесячного возраста, за отсутствием яслей, брали нас на птицеферму. Так, в колхозном инкубаторе мы с Вовкой совместно провели ясельное время. В детском саду мы были в одной группе, а в школе – в одном классе. В доме Куваловых Вовкина мать, Вероника Андреевна, угощала меня ватрушками, а отец, Иван Петрович, подвыпив, цитировал древних греков. Потом, склонив голову на кухонный стол, он неудержимо, не по-мужски, плакал. Потом говорил, что пьёт с горя, что карьера его сломана напрочь, как и вера в коммунизм – и много чего другого. Я слушала, нахмурив брови и открыв рот. Да-да, с этим дебильным выражением. В поселке Ивана Петровича называли Профессором за блестящую лысину, интеллигентный вид и эрудицию. Жена же величала Государственным Человеком. «По привычке», – объясняла, смущенно улыбаясь.

Меня Вероника Андреевна обзывала Будущей Невестой. Мне это не нравилось, потому что взрослая жизнь с постоянным трудом и репрессиями, по сравнению с раздольным детством, казалась убогой и скучной. Дети – вот единственные на земле счастливцы, – веровала я. По праву принадлежащее им счастье осмеливаются нарушать только такие «козлы», как наш петух. Откуда была такая уверенность – мне сейчас непонятно.

Сходить к Куваловым родителям помешало бегство уголовника из лагеря для заключенных. Лагерей и тюрем тут, в нашем дремучем краю, было как в сельдей в бочке. Во время побегов зеков взрослые дежурили на подступах к поселку. Нас, детвору, традиционно пугали «убивцами» и запрещали ходить далеко от дома, что имело прямо противоположный эффект.

Помню, тогда объявили нам только одну примету: преступник должен быть одет в клетчатую рубашку. М-м…а что мешало ему переодеться?! Как-то несерьезно все это…

Ватага мальчишек из любопытства облазила все окрестные леса, и они делились с нами, послушными девочками, своими впечатлениями от вылазок в запретную зону. Рассказывали о «домушках», подвешенным к деревьям. Храбрецы находили в них фарфоровое блюдечко с растянутой кожей и глазом посередине. Рядом – всенепременно графинчик с красной жидкостью. И хотя сюжеты были однообразны, как сказы о Соловье-разбойнике, интерес к ним не ослабевал.

Петя смелел не по дням, а по часам, и наглость его будто поддерживалась всеобщим брожением. Словно был он заодно со сбежавшим из зоны выродком.

Забияка «пас» меня уже не только около дома, но и на стадионе, ветлечебнице и даже местном аэродроме, откуда время от времени вспархивали трехместные самолетики с тяжелобольными на борту, а приземлялись – с почтой или выздоровевшими.

Не вовлеченные в организованный детский отдых, мы лазили всюду: на току, карьерах кирпичного завода, срубах строящихся бань и заброшенных амбаров, пасеке, плотине, мойках, где женщины полоскали бельё. Иногда мы гуртом посещали базар. Сюда селяне приносили дары приусадебного труда. Дети искали оброненные монетки и, накопив несколько копеек, спускали их на сладости: гематоген или брусок прессованного какао. Я покупала сироп шиповника. Нам его дважды в год давали в садике по столовой ложке, а мне не хватало: от ложечки у меня лишь раззадоривался аппетит. Традиционные лакомства – карамели и печенье – портились, пока их привозили из города, и оттого они были жесткими и неприятными. Зато мы охотно коллекционировали конфетные «патретики», которые в городах смешно назывались «фантиками». В общем, все было прекрасно, если бы не…

…В общем, Петя взял себе за обычай появляться везде, где была я. Правда, на базар заходить избегал после того, как мужики пытались поймать его, скорей всего, с целью оприходовать. Зато он встречал меня при выходе из ворот. Его устраивало мое паническое бегство, после которого он победно возвращался домой. Я смелела, когда была вместе с ребятами, но мой тиран важно вышагивал сзади нас, зорко глядя в оба. С завидной терпеливостью он дожидался оплошности, чтобы нагнать на меня страх и ужас. Приходилось быть всегда начеку и ни при каких обстоятельствах не отставать от коллектива. Постепенно почетный эскорт всем приелся и ничего не вызывал, кроме недобрых ухмылок.

Помнится, устроили мы ему ловушку. Наша улица выходила на колхозное поле, которое по правилам землепользования, засеивалось то злаками, то кормовым клевером. В то лето заколосилась пшеница, высокая и густая, в которой классно было бегать и прятаться друг от друга. В дневное время село замирало – взрослые уходили на работу – и нам все всегда сходило с рук.

Мы вытоптали круг, проложили с обочины узкую тропинку, и я отправилась к дому в качестве приманки для назойливого петуха. Долго его уговаривать не пришлось. Он «клюнул» – и, дико квохча и маша крыльями, погнался за мной. Как только он оказался в кругу, я «растворилась в поле». Выход из западни перекрыли соломой – и неуловимые мстители задразнили и забросали пленника грибами-дождевиками.

Мяуканье, блеянье и мычание до беспредела наэлектризовали перья блюстителя порядка. Из петуха он превратился в белый шар. Ненавистные рожицы негодников появлялись то тут, то там, а белоснежная бойцовская грудь натыкалась лишь на пшеничную стену… Выручила сатрапа неожиданная гроза, обложившая селение тяжелыми тучами.

Всю ночь лил дождь.

…Утро встретило меня ласковыми лучами и, сбежав с крыльца, я благополучно преодолела опасную зону у калитки, где дежурил Петя…

Улица, ведущая в лес, широко распахнулась предо мной. Леса окружали селение со всех сторон, но на подходах к ним коврами стелились разноцветные, но более светлые поля. Потому казалось, что находишься на дне огромной чаши с темной каймой по краю.

В школе на лето нам дали задание: насобирать по литровой банке ольховых шишечек для аптеки. Это было нудное дело, требующее большого терпения и осторожности. Один усердный мальчик, по-моему, отличник параллельного класса сорвался с дерева и сломал ногу. Лазить на деревья нам запрещали – но правила нужны для того, чтобы их нарушать.

Привязанная к поясу банка болталась у колен, а я шла по дорожке между пшеничным желтеющим и льняным голубеющим полями. Дорога вела к леску, регулярно заливаемом весенними водами. Ольхи там должно быть видимо-невидимо.

В какой-то миг, приостановив легкую джазовую походку, по привычке я оглянулась – и увидела преследователя. Петух шагал за мной, несмотря на всё возрастающее расстояние от дома.

Я шла не торопясь, зная, что в любой момент могу нырнуть в пшеницу и в два счета скрыться от преследователя. Однако меня удивляла смелость птицы. Очутиться так далеко от родного гнезда – и не робеть, не каждая птица так сможет. Пройденный путь был гораздо дальше, чем обычные мои вояжи в пределах поселка. Вчера, видно, довели Петю до ручки.

Путь преградил невесть откуда взявшийся поток мутной желтой воды. Очевидно, ночной ливень разлил узкий обычно ручеек до невероятных размеров. Поток затекал на территорию стоящего в стороне от жилой зоны льнозавода, ограниченного крепкой изгородью из горбылей, как раз там, где она отставала от земли и висела на длинных, сколоченных между собой жердях.

Чтобы подразнить заносчивую птицу, недолго думая, я забралась на виснувшее над водой заграждение и, перебирая ногами, скоро очутилась на середине ревущей стремнины. Забор качался подо мной и так скрипел, что аж тоска сжала сердце. Раньше этот заунывный звук терялся в шуме воды. Мне показалось, что сейчас конструкция не выдержит моей тяжести и рухнет вниз – на валуны с бурунами меж ними. Я оглянулась назад.

Почуяв мой страх, петух взлетел на опорный столб, вкопанный на берегу.

Балансируя, короткими перелетами враг приближался ко мне. Забыв о грохочущем внизу потоке, я заработала руками и ногами. Расстояние между нами быстро сокращалось. И вот мой неприятель кровожадно впился в меня. Когтями он рвал куртку, а клювом молотил по капюшону, который я успела натянуть на голову. Похоже, что он решил поквитаться со мною за все сполна – здесь и сейчас. Взрывной натиск не позволял мне оторвать лицо и побелевшие руки от забора. Положение было критическим. Зажмурив глаза и не чувствуя боли, я вжалась в доски…

Раздался треск. Что именно произошло – я поняла не сразу. Только почувствовала, что атака ослабла, душераздирающий скрип стих, а перекладина словно бы зашаталась подо мной. Возникло чувство, что я лечу…

Не ослабляя хватки рук, я размыкаю глаза и с удивлением обнаруживаю, что вместе с забором несусь над бурунами. Вот я вижу под ногами землю, поспешно спрыгиваю на нее – и оказываюсь рядом с незнакомцем. Это он, выдернув из земли оградительную подпору, завернул висящую над водой изгородь на берег. Еще вижу, как мой преследователь, забыв про меня, налетает на незнакомца, мол, отдавай не свою добычу.

Все-таки это был уникальный петух! Такого смельчака еще поискать! Не знаю, что повлияло на меня – то ли подспудная гордость за птицу, то ли ответственность за собственность семьи – но, когда после минутной беззвучной борьбы горло петуха оказалась в опасности и близилась развязка, я бросилась на помощь.

– Отпустите! – закричала я. – Это наш петух!

Мужчина разжал руки и отбросил птицу в сторону. Петух, трепыхаясь, перелетел через пригорок и оказался в стремнине. Он взлетел было на плавающее в воде полено, но оно перекрутилось вокруг оси – и птица снова оказалась в воде. Неистовое биение крыльев не помогало, и петуха всё дальше уносило от берега. Алый гребень мелькнул уже за излучиной…

Мужчина без лишних слов водрузил меня на раму велосипеда, лежащего рядом, и мы поехали вниз по берегу потока, стремительно несущегося по гладкому откосу. Не просто было обогнать эту лавину воды, щепок, веток, коры и другого лесного мусора. Тем более по пересеченной местности. Уже достаточно далеко от села, когда поток, вливаясь в озерцо, замедлился, нам удалось нагнать гибнущую птицу. Длинная жердь с сучком на конце подогнала к берегу то, что называлось раньше петухом…

Недавний красавец имел плачевный вид: гребень смят и посинел, бородка разодрана, клюв полуоткрыт, шикарная прежде шуба из перьев мокра и грязна. Глаза затянулись прозрачными перепонками. Лапы сгибались и едва держали дрожащее тело. Петя привалился к валуну и, неуклюже шаркая землю когтями и бесполезными теперь шпорами, пытался стать прямо.

Из ветвей ольхи каркнула ворона. Петух приоткрыл глаз – и тут же обмяк. Что стало с моим задирой? Мужчина снял с себя холщевую куртку и, обмотав ею петуха, присел на валун рядом. Закурил. Он был в клетчатой рубахе.

По детской наивности, меньше всего меня заботила мысль, что это мог быть тот самый беглый заключенный, о котором в последнее время в селении было так много разговоров. Дети часто не воспринимают законы взрослого мира, что иногда кончается печально. Мое внимание было приковано к петуху. Я попыталась было взять своего врага на руки, чтобы хоть как-то согреть, но он был тяжел. И я просто села рядом и прижала комок к себе. Хорошо, что куртка черная – значит, притягивает солнечные лучи. Это согреет бедняжку.

Былая вражда забылась, будто и не было. Сейчас главная цель – помочь попавшему в беду существу. Поэтому я обрадовалась, увидев в руках незнакомца спички. Вместе собрали хворост для костра – и он запылал. Согретый жаром пламени, петух перестал дрожать, прикрыл клюв и задремал.

Пока я ухаживала за птицей, мужчина сидел на чурбаке у костра и глядел в языки пламени. Иногда он брал в руки коряжку, шевелил угли и вслед за искрами поднимал взор, лишь изредка задерживая его на окружающем. Мы не разговаривали. Если бы не вопрос о моем имени, можно было бы подумать, что он – глухонемой.

О чем говорить? Лес, озеро, костер, чудо в перьях…

Я не переживала, что в мое отсутствие родители меня хватятся, так уж было заведено тогда – пропадать целыми днями. Взрослым – на работе, а детям – где угодно.

К полудню глазки птицы прояснились. С каждой минутой они становились все круглей и ясней. Гребень покраснел. Я поняла: петух будет жить. Все ж не высвобождала его. Не представляла, что с ним делать здесь, вдали от села, в опасной близости от лесных хищников. Отдались он хоть чуть от костра – и все.

Зайдя в лес в поисках ягод или заячьей капусты, я вспугнула отдыхавшего в лощине облезлого волка. Посмотрев на меня спокойными желтыми глазами, он встал и ушел. Нуль внимания и фунт презрения выразили его обвислый хвост и ленивая походка. Конечно, петуха он бы «уважил». Там, где лежал хищник, я нашла множество розоватых хвощей, которые, пока не превратились в зеленые побеги, можно было есть. Я предложила их незнакомцу. Он взял розовые стебельки с моей ладони и съел вместе с коричневыми верхушками-кеглями. В банку на вырубке набрала земляники. Человек оказался к ним равнодушен, зато Петя съел все.

Будучи сельской жительницей, я знала толк в съедобной растительности – и скоро мои приношения запестрели разнообразием. Корявые клубни растения, листья которого мать часто использовала вместо капусты при варке щей, я нанизала на сухую веточку и подержала над огнем. Они пришлись по вкусу и человеку.

Незаметно пролетел июльский день. Солнце собралось на покой и улеглось в ложбинке между холмами на горизонте, как в мягкую и удобную колыбель. Потемнели и закачались верхушки высоких елей, навевая необъяснимую тревогу. Потянуло сыростью. Запасы валежника закончились, костер затух.

Мужчина пристроил мне на руки петуха, посадил нас на раму – и велосипед покатил в сторону поселка.

Он ссадил меня на краю пшеничного поля, напротив улицы. Я едва дотащила петуха до куриной дырки в заборе; торопясь, вывернула его из холщового свертка и стремглав помчалась на кухню. Там я молоко из своего ежедневного бокала перелила в банку для ольховых шишечек, схватила коврижку и отнесла незнакомцу. Он терпеливо ждал свою куртку.

Отдавая сверток, я близко увидела неулыбчивое лицо. Ничем не примечательное. Вероятно, поэтому оно плохо запомнилось. Сколько меня потом не просили описать его или даже нарисовать – я рисовала хорошо – это не приводило ни к чему. Овал, два кружочка вместо глаз, вертикальная палочка носа, горизонтальная – губы, – вот все, на что я оказалась способна. Честно. Я даже себе не могла ответить, какого цвета были у него волосы. Лицо без выражения. Взгляд без глаз.

Разговор без слов. Да, он был – этот бессловесный диалог. Иначе чем объяснить то, что они потом снова ехали, но теперь уже удаляясь от поселка? Что-то пело в ее душе. Что-то было в его душе. Положив в траву велосипед, они бродили в темнеющих зарослях леса. Молчание в тишине. Говорили деревья, трава, воздух. Потом – звезды и луна. Звезды были вверху и внизу – в ручьях, в зеркальной водной глади тихих и глубоких многочисленных родничков, разбросанных повсюду – отогни только осоку. Никогда не боялась лесной темноты – а тогда для нее все будто освещалось еще и лучами волшебной сказки. Лес казался населенным добрыми существами, глядящими отовсюду. Одухотворенная природа – точнее выражения не придумаешь. Они прошатались всю ночь, не думая о другом мире. Восходящая заря сказала: пора расставаться. Он посадил ее на велосипед и отвез к пшеничному полю. Она ушла, не прощаясь и не оглядываясь. Хоть и знала, что это навсегда. Что больше никогда…

Хотя странно…Был в моей жизни один загадочный случай… Нет. Чушь. Бред. Ерунда на постном масле.

И он не смотрел мне вслед. И он сразу вычеркнул меня из памяти. Сел на велосипед и уехал навстречу… чему?

…Родителей я застала в панике – они не спали всю ночь. Пронзительный взгляд побледневшего отца. Расспросы матери. От всезнающего Вовки они уже знали, что около семи вечера какой-то дядя в клетчатой рубашке увез меня на велосипеде. На ноги была поставлена милиция, люди в военной форме прочесывали лес вокруг поселка в поисках бежавшего преступника. Не знаю, нашли ли его. И если нашли, то что?.. Я была мала, чтобы разбираться в этом.

Вражда между мной и куриным ватажком с того дня канула в лету. Испарилась без следа. Отчего? Трудно сказать, но тема неприязненных отношений исчерпалась. Он не досаждал мне больше. Не мельтешил перед глазами. Или…я просто перестала его замечать. Новые интересы появились – у меня и, по-видимому, у него. Как сложилась его судьба? Ну, как обычно… Чем-то проштрафился – и…

Грустно? Да нет. Это как раз радует – что не изменил себе – остался собой – белоснежной гордой птицей – «пульсом жизни» до конца – в моей памяти.

Через пару лет после описанных событий некоторое время я жила в городе своего рождения. В нем жили предки и потомки прадеда – матроса Ценробалта – несколько ветвей. В общем, целый месяц, пока мои личные «предки» не помирились, я жила у тетки, материной сестры Анны – библиотекарши Горсовета. Она регулярно приносила домой свежие номера очень популярного журнала «Огонек». Я показала ей бородатое лицо на обложке и сказала, что, кажется, знаю этого человека.

– Чушь. Бред. Ерунда на постном масле, – категорически заявила тетя Аня.

Из комментариев к фотографии мне запомнилось, что была она выполнена в Крыму. Вдали голубело море…

…Много позже, в чулане, где мать хранила консервы, я заметила необычной формы граненую банку с почти стертой надписью стеклографом: «Ольховые шишечки».

Я смотрела на детский почерк – и события памятного года проносились перед глазами. Белоснежный красавец с дугообразным хвостом встрепенулся как воочию, огляделся, напряг шею… Вот-вот огласит окрестности его горделивый зов к Жизни и Действию.

«Каким образом эта банка снова у нас?!» Я чуть было не вскрикнула. Но престарелая мать была рядом – и я сдержалась. Вздохнула и тихонько поставила банку на место.

Найдя в архивах скопированный карандашом портрет из «Огонька», я положила его на середину письменного стола. Утром его не обнаружила.

Если бы мать не знала, кто это, она бы ни за что без моего разрешения, его не тронула.

Значит…

…В последующей жизни у меня были случаи, когда неожиданно возникала непонятная связь – неважно, отрицательная или положительная – с каким-то человеком или животным. Эти случаи стоят отдельного рассказа. Но всегда, как мне казалось, они имели житейскую, материальную основу. Или же она подразумевалась.

Воспоминания о детстве заставили меня призадуматься над тем, что не все так просто в нашем мире. И хотя категоричные дяди и тети убеждают в обратном, всегда остается что-то… осмелюсь произнести – недосказанное.

Рецензии

Ольга Елисеева

Ольга Игоревна Елисеева, историк и писатель. Кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Московского гуманитарного университета, член Союза писателей России.

Родилась в 1967 году в Москве. Закончила в 1991 г. Московский Государственный историко-архивный институт (Российский государственный гуманитарный университет), затем аспирантуру Института российской истории Российской Академии Наук, в 1995 г. защитила кандидатскую диссертацию по источниковедению по теме «Переписка Екатерины II и Г. А. Потемкина как исторический источник», и работала в ИРИ РАН старшим научным сотрудником, затем – старшим ответственным редактором издательства «Аванта+». В настоящее время работает доцентом на кафедре истории Московского гуманитарного университета.

Автор монографий:

Переписка Екатерины II и Г. А. Потемкина периода Второй русско-турецкой войны (1787 – 1791). М.: Восток, 1997.

Вельможная Москва. Из истории политической жизни России XVIII в. М.: Совет по изучению и охране культурного и природного наследия РАН, 1997.

Потемкин. М.: Молодая гвардия, 2006, 2008.

Повседневная жизнь благородного сословия в золотой век Екатерины. М.: Молодая гвардия, 2008.

Екатерина II. М.: Мир энциклопедий Аванта +, 2008.

Екатерина II. М.: Молодая гвардия, 2010, 2013.

Молодая Екатерина. М.: Вече, 2010.

Тайна смерти Петра III. М.: Вече, 2010.

Екатерина II. Юность великой императрицы. М.: Вече, 2013.

Екатерина Великая. Тайная жизнь императрицы. М.: Вече, 2013.

Дашкова. Академик Екатерины Великой. М.: Вече, 2013.

Бенкендорф. М.: Вече, 2014.

Петр III. М.: Вече, 2014.

Дашкова. М.: Молодая гвардия, 2014.

Повседневная жизнь русских литературных героев. М.: Молодая гвардия, 2014.

Еекатерина Дашкова. М.: Молодая гвардия, 2015.

Александр Радищев. М.: Молодая гвардия, 2006, 2008.

Автор порядка трехсот статей по истории России и Европы второй половины XVIII – первой четверти XIX вв.

Область научных интересов – русская и всемирная история XVIII–XIX вв.

Выступает в качестве исторического консультанта российских научно-популярных фильмов по истории. Консультант сериала «Романовы», 1-канал. Сценарист документальных фильмов «Декабристы» и «Польский след».

Член Союза писателей России с 2004 г.

Награждена Золотой медалью ЖЗЛ в 2010 и 2013 гг., Серебряной медалью имени Екатерины Романовны Дашковой «За служение Свободе и Просвещению» Московским гуманитарным институтом имени Е.Р. Дашковой и Национальным комитетом кавалеров Русских Императорских орденов 2008 г. В 2015 г. награждена премией «Золотой Дельвиг» Литературной Газеты «за новое слово в исторической литературе».

Стала одним из организаторов литературно-философской группы «Бастион». Автор более двух десятков исторических и историко-фантастических романов, среди которых наиболее известны «Сокол на запястье», сериал о Екатерине II, сериал о М. С. Воронцове и сериал о А.Х. Бенкендорфе. Лауреат литературных премий «Чаша Клио», «Чаша Бастиона», «Бронзовый Роскон», «Большая Филигрань», «Меч Экскалибур» Странник, «Карамзинский крест», «Хронограф».

Голая принцесса

Отзыв на книгу Виктории Балашовой «Диана Спенсер»

Когда речь заходит о принцессе Диане или «леди Ди», я вспоминаю присказку моего друга: «Что мы знаем о лисе? Ничего, и то не все».

Так, что мы знаем о принцессе Диане? Она была очень хороша собой. Во всяком случае, на фотографиях. Умела нравиться всему миру, и весь мир мечтал, чтобы у них с принцем Чарльзом «наладилась жизнь». Погибла в автокатастрофе. После чего королевская семья – и в этом вина августейших особ – вздохнула спокойно. Словом, сказочный персонаж, чья сказка разбилась о реальность. Сочувствие автоматически прилагается.

А жалость – один из самых мощных психологических инструментов. Пополам с теорией заговора она помогает создавать кумиров. Сложный вопрос – зачем они нужны? Но у Дианы по всему свету множество поклонников, которые собираются в целые клубы. Этот факт надо знать и не начинать сразу клеймить людей как недалеких за преклонение перед образом героини. Во-первых, обижать чужие чувства нехорошо. Во-вторых, без кумира фанатам будет хуже: они не смогут переживать «звездную» жизнь, примеривая на себя, а значит, эмоционально обеднеют. Чего, конечно, никто не хочет, особенно в нашем бедном на эмоции мире.

С другой стороны, закономерен вопрос: до какой степени настоящий человек совпадает с легендой о нем? Над разрешением этой задачи бьются почти все биографы почти всех крупных деятелей политики, науки или культуры. Создаются целые книжные серии «человек-миф», заранее предполагающие, что вот сейчас мы поднимем коврик, и там окажется…

В дни Книжной Ярмарки в Москве, 11 сентября, на стенде «ЖЗЛ» прошла презентация книги Виктории Балашовой «Принцесса Диана» с пылу, с жару, предложенной читателям. Виктория – яркий автор-прозаик, специализирующийся на английской культуре. После романов о Шекспире и Тюдорах нет ничего удивительного, что под микроскоп уже не художественного, а публицистического исследования попала Диана – идеал для миллионов людей, принцесса, которой так и не суждено было стать королевой.

Книга резко отличается от других биографий знаменитой «леди Ди» именно своим критическим настроем. Нет, со всеми легендами нас, конечно, познакомят. И даже расскажут, как они сложились. Однако читателю, помимо путешествия по страницам великосветских хроник (которое уже само по себе захватывает), предстоит еще знакомство с малоприятной личностью – с главной героиней.

Диана окажется истеричной и деспотичной, злопамятной, не желающей прощать обид. То есть вовсе не готовой к семейной жизни. Тем более к королевской семейной жизни – у всех на виду. Правда это или нет? Документы, приведенные автором, подталкивают именно в сторону тех выводов, которые сделаны в тексте. Кстати, очень раскованном и профессиональном – ни разу скучно не станет. Однако, фанатичным поклонникам читать категорически воспрещается. Чтобы не нарушить внутренний хрупкий мир с самими собой.

А вот людям въедливого направления ума знакомиться с текстом полезно, и прямо-таки необходимо. Чтобы разобраться в важном феномене ушедшего XX века: как ничего не сделавшая женщина аккумулировала в себе иллюзии миллионов, и, только благодаря своим фотографиям, сделалась для них родней семьи? Свято место пусто не бывает. Многим надо же во что-то верить! Так почему не в сказку о современной Золушке, пусть и с плохим концом? Мало у кого хватает силы духа, как у автора, заглянуть в глаза этой Золушки. И, перефразируя крик ребенка из сказки Андерсена, заявить, что принцесса голая.

Автор книги Виктория Балашова

Количество страниц 240

Год выпуска 2016

ISBN 978-5-235-03925-4

Издательство Молодая гвардия

Серия Жизнь замечательных людей

Елена Васильева

Марина Бурлакоа: Все грани жизни из одного источника

В серии «Современники и классики» Интернационального Союза писателей у Марины Бурлаковой вышел сборник «За жизнь давай поговорим!». Изящно и очень легко написанные поэтические произведения вдохновляют и дают возможность читателю расслабиться и насладиться чтением наедине со своими мыслями.

Отличает книгу то, что в ней отражена различная тематика – любовь, Родина, материнство, жизнь.

Сборник полон любви к русской земле и тесно связан с религиозной тематикой, ведь ментальность России веками формировалась, прочно связываясь с христианством, Русской Православной Церковью, звоном колоколов. Автор подчеркивает это во всех своих произведениях.

Нельзя Россию-мать представить

Без золоченых куполов,

Мы присно будем ее славить

В стихах, под бой колоколов!

Очень трогательно и тонко поэтесса пишет о материнской любви. В стихах «Жизнь младенцу подари», «С днем рождения, мама!», «Сыну», «Молитва матери» и других, автор то «кричит» беспокойным материнским сердцем, то гордится, то делает наставления.

Пожалуй, нельзя представить сборник настоящего русского поэта, который не поднял бы в своих стихах тему Великой Отечественной войны. Народная боль, которая легла бременем в сознании десятков поколений, находит отражение в поэзии. У Марины Бурлаковой это произведение «Детская участь войны»:

В глазах детей отрывистая лента,

Как провожали батьку на войну.

С слезами ждали весточки с фронта,

Их Левитан вещал на всю страну.

Сборник стихов Марины Бурлаковой «За жизнь давай поговорим!» действительно охватывает все грани жизни. В любом настроении, чтобы ни происходило в жизни, можно уютно устроиться у окна, открыть книгу и найти свое – то, что затронет собственные грани жизни.

Варис Елчиев: Останоитесь. Оглянитесь. У вас на это «13 дней января»

Еще одно приятное литературное впечатление – книга азербайджанского писателя Вариса Мусы оглу Елчиева, «13 дней января». У нее два чередующихся включения:

– Истории из жизни людей, у каждой – свое название. Они не связанные, но объединенные одним отрезком времени – преддверием Нового года. У этих историй еще кое-что общее – у всех героев проблемы: с личной жизнью, работой, семьей, друзьями, деньгами. Этими историями автор показывает, как по-разному люди переживают неурядицы.

– На каждый день января, с 1 по 13, приходятся короткие заметки-эпизоды, это очень едкие, в хорошем смысле, философские наблюдения из жизни, замечания о людях, поступках, словах и действиях. Каждый «день» таких заметок объединяет какая-то общая тема – Прага, пожар в балете, чья-то смерть.

Варис Елчиев, почитаемый и многократно отмеченный различными писательскими регалиями автор, который, используя понятный, близкий каждому человеку слог, находит нужные обороты, описания, аналогии, чтобы донести сакраментальную мысль. Подобное качество бесценно.

Книга написана в духе эпизодического повествования с элементами нравственно-лирических отступлений. Это когда читаешь жутко интересные истории, наполненные хорошим человеческим смыслом, и все время включают рекламу, но в нашем случае рекламу социального, этического или высокодуховного содержания.

Подобные «нравственные ролики» настолько крутые по смыслу, что начинаешь их выписывать, к примеру:

«У кого-то судьба написана «паркером» ценою в пять тысяч долларов, а у кого-то – 20-центной китайской авторучкой. Чувствуете разницу?».

Или:

«Как бы ты ни высовывался, ни вставал на пальцы, ни прыгал – противоположного берега моря тебе не увидеть».

К концу книги стало понятно, что теперь у меня есть свой личный словарик чудесных мыслей Вариса Елчиева. Особенно приятно, когда понимаешь, кем написаны эти строки.

По тексту книги автор использует удивительно точные аналогии, которые наталкивают на размышления, заставляют сравнивать. Ускоренно соображая, искать причину таких сравнений. А ведь это именно то, чего и добивался писатель, создавая свое произведение – заставить остановиться, оглянуться, задуматься над происходящим.

Я бы сказала, что этому произведению присущи метафорические черты, в психологическом смысле, – в идеале, оно должно вывернуть наизнанку обывательское сознание и сделать его… более философским. Как минимум, научить задумываться над происходящим и оглядываться по сторонам.

Книга далеко не для каждого читателя. Это философское, проникающее в сознание произведение, которое способны понять люди открытые, аналитически мыслящие, стремящиеся постичь смысл жизни или хотя бы приблизиться к этому. Для меня Варис Елчиев открыл целый космос. Спасибо.

Книга «13 дней января» издана Интернациональным Союзом писателей в серии «Современники и классики» в 2015 году.

Василий Гуркоский: Роман о жизни конкретного челоека

В серии «Современники и классики» Интернационального Союза писателей вышла книга талантливого, удостоенного множества наград, писателя Василия Гурковского. Автор представил удивительный роман «Семь жен Петра, кузнеца-гинеколога». А удивительный он как содержанием – небанальным лиричным повествованием, так и своими персонажами, их судьбами, тем, что охватывает хронику жизни нескольких поколений крестьянской семьи.

Знакомый с детства с законами казачьей жизни, потомственный казак-запорожец по роду, Василий Гурковский описывает пейзаж, наполненный душой полей и степной глади, рассказывает о жизни казачьих станиц и тонкостях деревенской жизни. Но больше всего из книги читателю понравится детально описанная история жизни центральных персонажей – Лебедей в том неприукрашенном виде, какой она и была.

Что можно сказать об этом семействе? Трудолюбие, внутренняя порядочность, определенный ум, верность семье и своему делу, находчивость отличают членов этого клана от поколения к поколению. Приятно о них читать, приятно знакомиться с вновь прибывающими персонажами – следующими членами семьи Лебедь. Как жили, как любили, чем промышляли и как умирали – все в этом романе «Семь жен Петра, кузнеца-гинеколога».

Сам Петр, центральный персонаж, достойный представитель Лебедей, бывший известным кузнецом и ставший еще более известным врачом, потрясает своей невероятной и при этом какой-то естественной судьбой! Трудолюбие, порядочность, профессиональный талант и скромность, ставшие отличительным признаком мужчин этой семьи, определили насыщенную жизнь Петра.

Очевидно, что автору дороги его персонажи, и ему трудно прощаться с ними, ставшими такими родными. Так и нам, читателям, жаль расставаться с этой историей, хочется продолжения, такого же доброго, насущного и очень интересного. Тонкие нотки сожаления от расставания с книгой – верный признак, что писатель всецело выполнил свою авторскую задачу!

Татьяна Эдел восхитила: «Давай просто обнимемся и будем спать»

Новая американская русская – писательница Татьяна Эдел, с творчеством которой имели удовольствие познакомиться немалое количество читателей, приятно удивила. Почему же вы не стали делать этого раньше, Татьяна Яковлевна, – писать? Тут вам не просто забавный притягивающий сюжет, нет, – это массовый прием, и он уже не цепляет. С рассказами Татьяны Эдел все по-другому.

В объятиях с ее рассказами читателей ждет шквал эмоций, разных: иногда интрига, иногда страсть, а следом обида, а иногда и неприязнь, и так часто – душевная боль, терзания. Как хорошо у автора это получается – создавать эмоциональный фон!

«Занимайтесь жизнью так же хорошо, как занимаетесь любовью». Пожалуй, эта фраза идеальна для героев рассказа «Секс, любовь, шизофрения?» – Льва и Екатерины, которые опутали себя паутиной неразборчивых эмоций, непонятных отношений, странных разговоров. Но при этом все равно стремятся друг к другу, чувствуют родство душ, прекрасно проводят время вдвоем, дарят друг другу пылкую страсть, фонтан эмоций… Но достаточно ли этого, чтобы быть вместе?!

Герои романа немолоды, разве это имеет хоть малейшее значение, когда между людьми пробегает электрический разряд? Сто дней страсти дают героине надежду на прочные счастливые отношения, но Лев ведет себя странно, уезжает отдыхать с бывшей женой и внуками. Катерина уходит, но, не рассчитав силу воли, звонит и просит мужчину привезти оставшиеся вещи…

Снова страсть, огонь, они вместе, ночь любви заканчивается предложением. Однако сказанные в пылу любви слова уносит рассвет… Снова встречи, расставания, обиды – история длиною в несколько лет. Однажды они встретятся, не видя друг друга долгий год, посидят в машине и вновь поймут, что ближе нет человека во всем мире, чем тот, кто напротив. А он просто скажет ей: «Давай просто обнимемся и будем спать».

Резюмирую:

Любовь без границ, пафоса, морали, компромиссов – без всего, что отягощает отношения и убивает флирт, портит интимный вкус, притупляет экстаз, селит сомнения. Вот к чему ведет читателя автор рассказа – несмотря ни на что, любите друг друга, берегите отношения, будьте рядом.

Злата Якушова

Юрий Максудо и его «Торгоая война»: «Я продолжаю семейные традиции»

Уже одно то, что Юрий Максудов – писатель потомственный, унаследовавший литературный талант от своих родителей, должно вызывать у читателя жгучий интерес познакомиться с его творчеством. Он считает себя литератором начинающим, однако на деле пишет очень давно – более 30 лет, и это видно по его новому поэтическому сборнику «Торговая война», первые стихи в котором датированы 70-80-ми гг.

Очень интересный авторский прием: некоторым стихам предшествуют предисловия – стихи Анны Максудовой, матери писателя, или отца Мир-Вахида Максудова. Далее следует «ремейк» – авторская версия или продолжение стихотворения родителей. Например, «Ода Ленивке», посвященное родной улице писателя. Или «После пожара» – очень глубокое произведение, обращенное к отцу.

Потрясают отдельные произведения из сборника, они хороши тем, что демонстрируют связь времен прошлого и настоящего. К примеру, в произведении «Наде Курченко», посвященном 19-летней бортпроводнице, которая погибла от рук террористов в 1970-м году. Автор пишет: «Терроризм и тогда мог творить зло безнаказанно».

Девчонка, в жизни многого не знала,

А кто тут знает наперед?

Ты на пути бандитов грудью встала,

Закрыв к пилотам им проход…

Юрий Максудов пишет не только о прошлом, он затрагивает проблемы нынешней молодежи, – вот стихотворение «Хромая лошадь», посвященное страшному пожару в ночном клубе в Перми. В стихотворении автор явно указывает на болезни современного общества:

Кто это сделал, поджог совершив?

Кто, все позволив, о долге забыл?

Кто к нам в упряжке на кляче хромой

Тащит за бабки веселье с бедой?

Кто без оглядки, как жесть, напролом,

В прятки за взятки играет с огнем?

Автору близка активная гражданская позиция, но он не ограничивает себя рамками определенной тематики. Приняв поэтическую эстафету от своих родителей, Юрий Максудов обращается к вершинам творчества значимых для себя классиков русского Слова: Пушкина, Блока, Пастернака, Маяковского и находит для современного читателя новые смыслы и образы, восстанавливающие оборванную связь времен. Особо запоминается автобиографичное стихотворение «Разговор с нефтяником о поэзии», ставшее оригинальным продолжением стихотворения Владимира Маяковского «Разговор с фининспектором о поэзии».

В сборник «Торговая война» включены разные по стилистике стихотворения, по которым можно проследить творческий путь автора, продолжающего высокие духовные и творческие традиции не только своей семьи, но и подлинных классиков русской поэзии. Сборник занял достойное место в серии «Современники и классики». По итогам творческого конкурса Интернационального Союза писателей в 2015 году книга «Торговая война» признана лучшей книгой в номинации «Поэзия». Мы желаем Юрию Максудову достижения новых литературных вершин, а всем нашим читателям открытия творческого наследия его замечательной семьи.

Голоса провинции

Лариса Дегтярева

Лариса Дегтярева родилась в 1972 г. в г. Астрахани. Научный сотрудник Каспийского НИИ рыбного хозяйства. Издала пять поэтических сборников: «Бесцветные гармонии», «Музеи», «Открытое письмо», «Разговоры во сне», «За кадром».

В 1996 году была принята в Союз писателей России. В 2015 году – в Союз российских писателей.

Публиковалась в газетах «Очарованный странник» (Ярославль), «Литературная Россия» (Москва), «Хлебниковская веранда» (Астрахань) и др.; в журналах «Ковчег» (Ростов-на Дону), «День и ночь» (Красноярск), «Южная звезда» (Ставрополь), «Зеленый луч» (Астрахань) и др.

Замужем, имеет сына и дочь.

«Часам придется шаркать, уходя…»

Часам придется шаркать, уходя,

топтаться у дверей, притворно кашлять.

И маятник бессильно станет биться, даже

не зная, что не сможет никогда

взлететь чуть выше. Только на разбег

и хватит сил. Бессмысленность какая!

Он словно предрекает мне прожить свой век,

туда-сюда бессмысленно шагая…

«Пусть времени осталось…»

Пусть времени осталось

только на глоток,

из блюдца циферблата

все до капли выпью.

Из жадности, от жажды,

для того,

чтоб успокоиться,

и сделать верный выбор.

Найти слова,

что в памяти твоей

остались бы.

И пусть хотя бы смутно,

но ты всегда бы помнил

обо мне,

на черный день не отложившей ни минуты.

«Укрывшись тонким слоем белого песка от ветра…»

Укрывшись тонким слоем белого песка от ветра,

спит маленький Эрех. А ветер с минарета

веками бережно сдувает пыль

без устали, без отдыха, лишь иногда вздыхая.

Он что-то робко шепчет белыми стихами.

Он точно что-то знает о любви,

о страсти жаркой и слепой, о глубине печали,

когда уходят те, кто был с тобой вначале,

когда еще ты сам едва возник.

Он помнит все до мелочей – как уходили люди,

все бросив – пыль на вазах, тусклый свет на блюдах,

и, позабыв банановый язык…

«Встретятся северный ветер и южный…»

Встретятся северный ветер и южный

в доме твоем. И для них

тотчас найдутся послушные шторы,

пряди волос льняных,

пыль по углам и любые страницы

книг о великой любви,

запахи, шорохи, вздохи, минуты…

Лишь успевай ловить…

Все, что способно летать, будет где-то

здесь, у тебя под рукой,

силясь попасть в твою новую песню

с первой пустой строкой.

Выбери пыль, этот скромный подарок

вечности, маленький штрих,

что начертало прошедшее время

в чистых глазах твоих.

«Любую глупость можешь совершить…»

Любую глупость можешь совершить –

Взять бледность от заснеженных вершин

И томность взгляда от густых туманов

Дым коромыслом променять на дым костра,

Поверить, что ковер из пыльных трав

Удобнее продавленных диванов

Подумать: женщина – такой тяжелый груз,

Который я осилить не берусь

Разубеждать не стану

«На запах травы, на шепот волны…»

А. Киселеву

На запах травы, на шепот волны,

на дым от костра успеть

к воде из ручья, к вину по глоткам

и к рыбе, попавшей в сеть,

где ближе к утру густеет туман,

на листьях дрожит роса,

где запах цветов в плену у ветров,

а время во власти сна.

«Я помню хрупкий голос твой…»

Я помню хрупкий голос твой

с едва заметной трещиной.

Ты медленно унес его

на край земли. И там

ты робко опустил его

к ногам прекрасной женщины,

чем заслужил согласие

и кофе по утрам.

Пока вся пыль уляжется

во впадины хрустальные…

Пока весь свет нацедится

в фарфоровую тьму…

Пройдет так много времени,

что все обиды старые,

что все обиды глупые

не вспомнить никому…

«Расплетай дороги, чтобы мы…»

Расплетай дороги, чтобы мы

никогда не встретились нежданно.

Уходи отсюда напрямик,

только не петляя, не блуждая…

И вяжи дороги в узелки,

как на память о ненужной вещи.

Так и свяжешь петли на силки

на таких, как я, неосторожных женщин…

«В ковре утопает босая нога…»

«Босая нога утопала в ковре…»

К.С. Петров-Водкин

В ковре утопает босая нога.

Во тьме города утопают.

Плывущие мимо ветра иногда

пески оставляют на память.

Еще в Самарканде не ночь, но уже

так тихо, спокойно, пустынно.

И так непривычно светло на душе

при виде привычной картины.

Астральный орнамент, майолика, синь

и золото, звездная россыпь.

Стекаются в город вчерашние сны

и нового зрителя просят.

Впускают их в дом свой радушно, тепло

всегда полусонные сарты.

Предложат на ужин шербет с пастилой.

Попросят остаться до завтра.

Обычная ночь – ни любви, ни тоски,

ни сна. И опять до восхода

с горячим дыханием ветра пески

скрывают ушедшие годы.

Предположение

Резко взмахнув веслом –

долго ли – улететь…

Но не крыло – весло –

кнут, а быть может, плеть

Видишь, идут волной,

рябью бегут рубцы –

видимо, шли до нас

вверх по реке гребцы.

Видно, срывая злость;

верно, смиряя пыл,

силясь скорей догнать

тех, кто уже уплыл,

хлестко лупили гладь

еле-живой воды…

Так как ее хлестать

станешь теперь и ты…

«Вчерашний сумрак через черный ход…»

Вчерашний сумрак через черный ход

выходит и идет тебе навстречу.

А ветер, овладев бессвязной речью,

бормочет что-то… трудно уловить…

А время так устало от ходьбы,

что на краю любого циферблата

готово пасть. И я уже не рада

приходу твоему… твоей любви…

«Их было двое. И ни одного…»

Их было двое. И ни одного.

Они пускались в странствия. К разлуке

стремились. Ты заламывала руки.

Смотрела вдаль в глубокое окно.

Смотрела вслед им долго, тяжело.

Хватала воздух жадными губами.

Но воздух был горячим, словно пламя,

и обжигал. А слабый, чуть живой

уставший ветер вылетал в окно,

боясь попасть под проливные слезы.

Темнело небо. Становилось поздно.

Их было двое. И ни одного.

«Припрячь в рукав еще один часок…»

Припрячь в рукав еще один часок,

наручные часы украдкой пряча.

Одергивая руку, наудачу

зажми в кулак счастливое число.

Четыре встречи: осенью, зимой,

опять зимой, еще лет через двести…

Тебе хотелось голову повесить,

а мне – представь – повеситься самой…

Теперь все проще… Тихий зимний сквер…

Идем-бредем, дурачась и беспечась…

И у тебя пока еще есть время в рукаве…

И у меня в кармане наберется вечность…

«Измерив эту комнату в шагах…»

Измерив эту комнату в шагах,

я насчитаю сто причин остаться.

И с мнимым равнодушием скитальцев,

привыкших за собой мосты сжигать,

и с призрачным спокойствием людей,

готовых к переменам и потерям,

полночи прометавшись на постели,

увижу сон. И силясь разглядеть

хоть что-то, с точной памятью слепца

увижу этот дом и эту спальню,

как мелкую деталь на дальнем плане,

последний штрих Творца.

Татьяна Иванченко

Татьяна Иванченко родилась и живет в Астрахани. В 1996 г. была принята в Союз российских писателей. Автор пяти стихотворных сборников. Стихи и проза публиковались в литературных журналах и альманахах в Астрахани, Красноярске, Оренбурге, Москве.

«Ах, как печален уходящий день!..»

Ах, как печален уходящий день!

Еще один – он вычеркнут навеки.

Но все еще текут ветра и реки

В него, не зная, где его предел.

Лишь берега, стоящие на страже

Незыблемой законченности дня,

Сегодняшние тайны сохранят,

Как сохранили все следы вчерашних.

«Как тревожно и странно, и день остывает на веках…»

Как тревожно и странно, и день остывает на веках,

Превращаясь, как в детстве, в огромный и сумрачный сад.

И, как в детстве, по саду слоняются сонные ветры,

То взъерошат сирень, то в вишневых ветвях зашуршат.

Как менялись они, эти звуки в вечернем миноре,

Как пугали и звали, и как нагоняли тоску!

Нет, не день уходил, – сквозь дыру в нашем старом заборе

Уходила обыденность, чуть отодвинув доску.

Ах, какие мечты, недоступные в светлое утро,

Приходили ко мне с наступленьем вечерних теней,

И прозрачные ветви, запутавшись в воздухе мутном,

Тяжелели и гнулись над маленькой жизнью моей.

Как петляли тропинки, уже недоступные зренью,

Как коварно вставали кусты, заставляя свернуть, –

Мой таинственный сад – десять соток – прощанье – прозренье!

И никак невозможно пройти до конца этот путь.

Так и буду кружить от стены камыша до калитки,

Не считаясь с годами и фактами, – что мне до них!

Неизменный маршрут, как ракушка на сонной улитке,

Как на старой катушке зеленая тонкая нить…

А от детской игры остается наивная вера,

Что назавтра я снова вот так же сыграю в нее…

Как тревожно и странно. И день остывает на веках.

И тихонько стареет в стекле отраженье мое.

«Где же печаль, что появлялась в сумерки?..»

Где же печаль, что появлялась в сумерки?

Пели сверчки, спали на крыше голуби.

Ни голосов не доносилось с улицы,

Ни ерунды не приходило в голову.

Окна напротив светились сквозь ветви тополя

(Окна, деревья – вечная моя тема!).

Всё мне казалось, что время – ниточка тонкая,

Я обвязать этой нитью себя хотела.

Что же случилось? Тополь растет по-прежнему,

И прилетают голуби на балкон.

Только уже ничего, о чем я бредила,

Не возникает ветрено и легко.

По вечерам всё остывает в комнате,

Как остывает в кружке зеленый чай.

Разве что так, что-то случайно вспомнится,

Но не хватает темы даже на час.

Это не тьма и не тоска кромешная,

Все под рукой, все на своих местах.

Просто какая-то жилка особо нежная

Вдруг перестала биться и трепетать.

Ниточки дней, переплетаясь суетно,

Всё тяжелеют – не удержать в руках.

Где же печаль, что приходила в сумерки,

И почему мне без нее никак?

«Что же я писала так недавно?..»

Что же я писала так недавно?

Письма с берегов Большой Реки –

В детские неведомые дали,

На холмах зеленых городки.

В те сады, где так сияло лето,

В те дома, где так легко спалось.

Где хватало мне и тьмы, и света,

Были там и холод, и тепло.

Где растенья оплетали тропы,

В лабиринт сплетаясь без конца.

Где клевали бисерное просо

Стаи птиц в кормушке у крыльца.

Где печаль имела силу знанья

Обо всех ушедших и живых,

Где года казались временами,

Небеса клонились до травы.

Где со всех сторон слетались ветры,

В них кружились кольцами стрижи.

Где любовь имела силу веры

Воскрешать и близких, и чужих.

Мелких речек быстрое теченье

Не пугало мрачной глубиной, –

Что же слова не могу прочесть я,

На воде написанного мной?

Где-то там остались и пропали

Дорогие сердцу пустяки.

И моя встревоженная память

Шлет и шлет им письма и стихи.

И идут нечастые ответы –

В полусне, – дорога не легка.

Но проснусь – ни отсвета, ни света,

И тоска, какая же тоска!

«Это такая тайна – тучи над горизонтом…»

Это такая тайна – тучи над горизонтом,

Это в дождях осенних вымокшие сады.

Я не ходила дальше, я открывала зонтик

И наблюдала круговорот воды.

Сколько дождей я приняла на веру!

Утром они означали озноб и грусть,

По вечерам склоняли к мыслям о вечности,

То добавляя, то облегчая груз.

Были дожди бодрые, словно марши,

Как заводские окраины серые и скупые,

Милые, скромные или с большим размахом,

Еще практичные – для устраненья пыли.

Это такая тайна – шорох тяжелых капель,

Опустошенность улиц, замершие шаги.

Я не просила больше, я находила в каждом

Легком движенье тающие круги.

Всё ли так просто – слушать и слушать воду

В этом общении неба – земли – меня?

Новые крыши, травы, деревья, воздух

Предполагались в свете нового дня.

Так откровенно, так простодушно-чисто

Происходила смена цветов и свойств.

Всё обновлялось – вплоть до имен и чисел,

И поднимался новый небесный свод.

Всё отмывалось, всё оставалось в прошлом:

Прикосновенья или следы подошв…

В книге природы невосполнимый прочерк, –

Это такая тайна – обычный дождь.

«Как мир рассыпался в руках!..»

Как мир рассыпался в руках! –

Песочный замок над рекою.

Но как уже не беспокоит

Струенье светлого песка.

Руины радостной игры,

Когда старательно, с азартом,

Мы создавали этот замок

В часы полуденной жары.

На берегу Большой Реки

Он вырастал форпостом детства, –

А с ним лежали по соседству

Сухие, древние пески.

Там засыпались города,

Там засыпало всё живое,

И, развлечений наших возле,

Текли тягучие года.

Песочный замок, малый круг,

Кольцо непрочных укреплений…

А мы стояли на коленях,

Едва ли зная, чтó вокруг,

Что мир рассыплется в руках

Однажды в полночь или в полдень,

И даже всё, что будет после,

Размоет Вечная Река.

«Холм, как перевернутая чаша…»

Холм, как перевернутая чаша,

Прикрывает прежние века.

Где-то в нем скрываются начала

И концы житейского клубка.

В нем лежат и радости, и скорби

Вперемешку с грудой кирпичей, –

Охранитель вечного покоя,

Мертвых тайн спасительный ковчег.

Соревнуясь, с ним сверяют силы

То дожди, то знойные ветра,

Размывая ветхие могилы,

Засыпая столбики оград.

На поверхность, что зовут дневною,

Не вернуть кипение страстей, –

Но какой-то силою иною

Этот холм пронизан до костей.

Эта бездна старого погоста,

Что хранится в чаши глубине,

Не о страхе, нет, и не о горе,

О другом рассказывает мне.

О каком-то светлом утешенье,

О согласье с собственной судьбой,

И о том, что память об ушедших

Нас неспешно тянет за собой.

Этот холм, как выпитая чаша,

Посреди житейского стола,

Утолил и жажды, и печали, –

Может, капля мимо протекла.

«Зимние тайны прозрачны, как лед…»

Зимние тайны прозрачны, как лед.

Кутаюсь в плед и листаю страницы

Летних разгадок, – но мне на ресницы

Белый, как иней, слетает налет.

И начинается то ли игра,

То ли падение в белые дали, –

Словно в ловушку, туда попадали

И пропадали мои вечера.

Зимние тайны – как ветка в саду

Дома, где окна друг друга напротив.

Вижу насквозь: неотчетливый профиль,

Листья герани, над ними – звезду.

Что же, пока не зажегся огонь,

Эту прозрачность никто не встревожит,

И остановится время, быть может,

И никогда не окончится год.

Всё так и будет: звезда за двумя

Окнами дома с зеленой геранью,

Ветка, растущая где-то за гранью

Мира, где движется тень от меня,

И состоянье, всему вопреки,

Где от земли освещается вечер,

И навсегда не зажженные свечи

Так и стоят на столе у руки.

Мне ни к чему появляться внутри –

Зимние тайны прозрачны, но крепки.

Просто поставлю для памяти крестик

Варежкой смятой на старой двери.

«Как два ведра на старом коромысле…»

Как два ведра на старом коромысле,

На мне повисли скука и печаль.

Одна скрипит ломотою в плечах,

Другая ищет вымысла и смысла.

Одна лениво бродит по углам

И выбирает книги и занятья,

То новое придумывает платье,

То, ГОЭЛРО сродни, великий план.

Велосипед изобретает смело,

И механизм, который сдвинет мир,

И вспоминает, сколько черных дыр

Осталось нам, и сколько пятен белых.

Нанизывает бусы по ночам,

А по утрам их снова рассыпает.

И все искусней двигаются пальцы,

И все бесстрастней часики стучат.

Другая ждет, соседке не мешая.

Она молчит, укрывшись в полутьме.

Ей ничего не надо ни уметь,

Ни изучать, просчитывая шансы.

Ей ничего не надо. Серый день

Она раскрасит серой акварелью

И будет наблюдать, как зреет время

В плодах растений и умах людей.

С приходом ночи высветятся краски

Вокруг нее, как в круге фонаря,

И я придвинусь к ней, благодаря

За этот свет, бесплотный и прекрасный.

«Странно, что с годами не печали…»

Странно, что с годами не печали,

А покой приходит в жизнь мою.

Я как будто больше получаю.

Я как будто меньше отдаю.

Я гляжу на прежние смятенья,

Как на роль, не сыгранную мной.

Надо мною властно тяготенье

Лишь в закономерности земной.

Отчего-то именно сегодня,

В эти дни взбесившихся идей,

Я живу ровнее и свободней,

Будто не сегодня и не здесь.

Будто все исчерпаны сомненья,

Будто все решенья налицо.

Все теперь во мне: земля и небо, –

Так, как в детстве, как перед концом.

Я как будто вовремя проснулась,

Чтоб успеть побыть и наяву.

Все во мне. Мне ничего не нужно,

Сверх того, чем снова я живу.

Все воскресло, что хранила память,

Не надеясь что-то воскрешать.

Думала: за пазухою камень, –

Оказалось, – все-таки душа.

Ольга Маркова

Маркова Ольга Александровна родилась в Астрахани в 1964 г. Историк по образованию. В юности посещала литературные студии астраханских поэтов Нинели Мордовиной и Николая Ваганова. В 1996 году на Всероссийском совещании молодых писателей, организованном правлением СРП в Ярославле, была принята в Союз писателей России по первой книге стихотворений «Осенний блюз». Потом появились стихотворные сборники «Небесные колодцы», «Горсть», «Стражник степи», «Дом из речного песка», изданный благодаря грантовой поддержке Министерства культуры РФ, книга детских стихотворений «Мамины помощники». Публиковалась в литературных журналах и альманахах «Арион» (Москва), «Паровозъ-2» (Москва), «День и ночь» (Красноярск), «Башня» (Оренбург), «Литературный Кисловодск» (Кисловодск), «Мосты», «Ойкумена», «Зеленый луч», «Астраханский вернисаж» (Астрахань).

«С какого перепуга…»

С какого перепуга,

с какой-такой лузги

Над конскою подпругой

рождаются стихи.

В походах и в гортресте,

В рабочих городках

они как дрожжи в тесте,

Как птицы в облаках.

Над стройкой и над станом,

Над мелочью любой

Они поют осанну

И призывают в бой.

Они снуют повсюду

и просятся на стол.

Но для стихов посуду

Никто не изобрёл

Не всякому гурману

Даётся без греха

Рассыпчатая манна

Небесного стиха.

«Много ли надо нам? Сало, ржаной калач…»

Много ли надо нам? Сало, ржаной калач.

Волжской тараньки да алтынжарских дынь.

Шёпот прибрежных волн, кулика плач,

Птички-синички заветное – пинь-пинь.

Пусть растекается нашей судьбы вода –

Мёрзлая, талая, всякая – лишь бы жить,

Чувствовать привкус её, окунать уста

В чашу бездонного неба –

И пить…

пить…

Верить в любимых наших, растить детей,

Не забывая, что на горизонте лет

Ждут нас иные задачи – куда сложней

Нынешних, грешных, земных,

Рукотворных мет.

Ждут нас внезапный и сильный толчок в грудь,

Небо, опавшее тысячью крыл враз,

И вечный странник, который нашёл путь,

Только не видит на этом пути нас.

В песках

Засыпаны злыми барханами,

Столетьями занесены

Останки жилища саманного

На знойных просторах страны.

Кто в доме молился и пиршествовал –

Хранитель отары чужой?

А может, сторожкой кладбищенской

Был этот домишко простой?

Мрачнел неприкаянным абрисом

На самом отшибе села.

И всё это было оазисом,

Где жизнь, как ведётся, текла.

Звенела струя о подойники,

Объедки клевал воробей,

Земле предавались покойники,

Живые рожали детей.

Но всё изменилось, развеялось

Песками на нет изошло,

Исчезло, как будто и не было:

Стоянка, сторожка, село…

Вскипают под огненным мячиком

Раскаты барханной волны,

И времени это – до лампочки,

До жёлтого глаза луны.

Памяти Сергея Скисоа

Зачем ты не повесил на дверь замок,

Чтоб замок твой не рухнул, а лоб не взмок,

Чтоб каждый любопытный тебя дразня,

Пред скважиной замочной стоял полдня?..

Возможно это где-то, а не у нас,

Где за своим богатством – лишь глаз да глаз.

Но я вошла несмело, и вот иду

До лиственницы белой в твоём саду,

Иду по гулким залам, винным складам,

По всем твоим вокзалам и городам

До этих омертвелых, бессонных дней,

До снежного придела души твоей.

Ледяной стих

Дни из чёток ледяных перебираю,

Всех друзей своих шальных припоминаю.

И заблудших, и безвременно ушедших,

Всех, однажды мне дорогу перешедших.

Время тихо шелестит над головами,

Снег кружится над бетонными домами,

Погружёнными в размытое пространство,

Где равно смешны и грех, и постоянство,

Где у всех одни извечные заботы –

Не остаться без жилья или работы,

Схорониться среди кухонек и спален,

Чтобы вечер был не слишком тривиален.

Дрейфовать и продвигаться к общей цели

В этой города застывшей колыбели

Изо льда сотворены и дни, и чётки,

Их былые очертания нечётки,

Разбиваются с годами и дробятся,

В этих днях уже мне нечего бояться.

Я давно превозмогла душевный трепет,

Страх полночный, полусонный детский лепет,

Всех снегов былых и таянье, и негу,

Непомерное влеченье к человеку:

К человечьему теплу, столу, обеду,

К разговорам ни о чём, или об этом…

Город вымощен снегами, заморожен,

Он меня перехитрить уже не сможет,

Обмануть, загнать в тупик,

встряхнуть и выжать,

Видно, понял, что я в нём сумею выжить.

Выжить, жить и заниматься пустяками:

Человеками, собаками, стихами…

Ленинград. 1942

Охо-охохо-охохонюшки.

Рассмейтесь, скорей, смехачи.

До пяток, до самого донышка

Душа промерзает в ночи.

Крест-накрест бумагой заклеены

Неровные грани окна.

Топорщится сказочным веером

Морозных узоров тесьма.

Ещё кипяток был, да кончился,

Ещё был единственный сын.

Блокадным прижимистым почерком

Ты пишешь стихи из глубин…

Поэты – извечные странники:

В болезнях, нужде и бою

Всё песни поют в конопляннике,

Всё пишут эпоху свою.

«Рыбы просятся в сети, как в иные века…»

Рыбы просятся в сети, как в иные века,

Когда жил только ветер и оркестр тростника,

Как случилось в том странном недосказанном сне,

Где земли океаны бушевали во мне.

Там, где глазом тараща и боясь умереть,

Кистепёрый их пращур выбирался на твердь.

Содрогнулся от взлёта из бездонных глубин.

И вдохнул кислорода. И остался один.

Овчарке Норе

Собака есть у меня, большая собака

Седая овчарка, скрещённая с волчьей кровью.

Она меня ждёт с работы – скулит, однако,

И греет меня своей колдовской любовью.

Ей скоро тринадцать. И я вспоминаю ныне,

Как резвый кутёнок мои растерзал ботинки,

Как я принимала роды в седой полыни,

И как раздавала щенят на собачьем рынке.

Собака моя. Ты живи ещё, сколько можно.

А я тебе стану прислугой, и буду вечно

Тебя поминать – если ты уйдёшь осторожно

На небо бездонное к пастве своей овечьей.

Сны Бахчисарая

Бахчисарай хранит Заветы.

Струится Вечность на песок,

где саламандра из-под ног

мелькает маленькой кометой.

Здесь все завещано Творцу –

чинары, камни, минареты…

Татарской улочкой прогретой

спускаюсь к Ханскому дворцу.

Его беседки и сады

скрывают образы былые

и сына смуглого России

таят размытые черты.

Туристы шествуют в Гарем,

где им покажут быт наложниц,

где лучики садовых ножниц

сверкнут устало надо всем

покоем женским. Опадут

две розы нежные на плиты,

две жизни, две слезы разбитых

в Улитку Вечности стекут

Бахчисарайского фонтана,

и Сон Востока чужестранный

Земной любовью нарекут.

«Лёгкий снег на век нелёгкий падал…»

Лёгкий снег на век нелёгкий падал

Мимо труб, балконов, этажей,

От паденья снежного и лада

Сразу полегчало на душе.

Ничего о жизни мы не знаем,

Ангелов не чуем пред собой.

Сыпь зима, снегами заметая

След звериный и оскал людской.

«Время бежит, сворачиваясь в спираль…»

Время бежит, сворачиваясь в спираль.

Знай, поспешай, раскручивая педаль

велосипеда, ближним дари тепло,

чтоб не бежало оно, а почти текло

плавно и покачивалось на волнах

В полузабытых, глубоких, нездешних снах.

Мне не хватает времени на стихи,

на пересмотры файлов и на звонки,

на разговоры и тайны, на зов любви…

Время, не дай захлебнуться в твоей крови,

в чёрные бездны ночи и в ярость дня,

словно щенка бездомного, загоня.

Снова побудка утра, хрустящий снег,

предновогодний кошмар человечьих рек,

тел человечьих, укутанных в мех и твид, –

Время их всех утрамбует, а Бог простит,

спустится на асфальт, изречёт закон –

это и будет началом конца времён,

будет началом иной, неподсудной тьмы, –

точкой отсчета безвременья и зимы.

«Утром я в переполненный транспорт…»

Утром я в переполненный транспорт

Утрамбуюсь, спеша на работу.

Человек – это справки и паспорт,

Или всё-таки большее что-то?

Но когда, всё земное осилив,

Стану всех облаков невесомей,

Вдруг пойму: человек – это символ

Бесконечности – не хромосомы.

«Пока целы и кошелёк, и голова…»

Пока целы и кошелёк, и голова,

Пока бреду усталой клячею с работы,

И сил хватает дотащиться до субботы –

Не злы прогнозы, жизнь сермяжная права.

Невнятны смыслы, отголоски не новы,

Маршрут не выверен, прозренья ненадёжны,

Но запах прелой, наспех скошенной травы

щекочет ноздри и сознание тревожит.

Она опять на всех забытых пустырях,

И отцветёт, и прорастёт, и вновь завянет,

И наша кожа в солнца майского лучах

Ещё прозрачнее и призрачнее станет.

Но только сбрасывая кожу, должно жить,

Как змей болотный, как любая тварь земная,

Своим маршрутам никогда не изменяя,

Свои заботы никому не одолжив.

«Зима закончится, закончится…»

Зима закончится, закончится,

На реках растворится лёд,

И всё, что было – обесточится,

А всё что будет – прорастёт,

Воспрянет из-под снега талого,

Явится дождиком скупым,

В круговороте мира шалого

Прольётся светом золотым.

И этот свет, упавший на воду,

На все земные города,

Одарит нас небесной радостью –

На час, на время, навсегда…

Придёт невольное смятение,

И сквозь уснувшие века

Вновь зазвучит стихотворение,

Как пробуждённая река.

Виктор Мостовой

Виктор Мостовой родился в г. Стаханове Луганской области в 1952 году. Здесь, на Донбассе, пролегла трасса его жизни. Более 17 лет он проработал на шахтах производственного объединения «Стахановуголь», совмещая шахтёрский труд с творчеством. С 1993 года – член Союза писателей СССР, позже реорганизованного в МСПС.

Стоял у истоков создания Межрегионального Союза писателей Украины. За 40 лет творческой деятельности выпустил 13 поэтических сборников («Очаг» 1990 г. «Боль» 1994 г. «Лепестковый звон» 1995 г. «Лирика» 1997 г. «Я возвышусь над судьбой» 1999 г., «Осенняя изморозь» 1999 г., «Эх. Годы, годы» 2001 г., «У яблонь на балу» 2002 г., «Избранные стихи» 2002 г. «Стихи Пласты Донбасса 2005 г., «Трасса жизни» 2005 г., «В круговерти жизни» 2007 г., «Я стихами душу изолью» 2012 г.), публиковался в антологиях, альманахах и коллективных сборниках в Москве, Киеве, Донецке, Луганске, Мельбурне, Канаде, США.

Более 40 лет руководил городским литературным объединением «Стахановец».

Стихи опубликованы в поэтических антологиях и книгах: «Строки мужества и боли» (Москва), «15 веков русской поэзии» (Москва), «Сто луганских поэтов» (Луганск), «Украина. Русская поэзия. 20 век» (Киев), «Песни Южной Руси» (Донецк).

Стихи публиковались в газетах и журналах:

«Поэзия» (Москва), «Молодая гвардия» (Москва), «Литературная газета», «Российский колокол», «Московский вестник», «Форум» (Москва), «Отражение» (Донецк), «Слово-Word» США, «Северо-Муйские огни» (Бурятия), «Юрьев день» (Киев)

Стихи публиковались в литературных альманахах:

– «Крылья» (Москва, 2016 г.)

– «Свой вариант», «Лугань», «Под высокими звёздами» (Луганск)

– «Вітрила» (Киев)

– «Рыцари слова», «Злато слово» (Донецк)

– «Мозаика слова» (Горловка)

– «Многоцветье имён» (Мариуполь)

Литературные награды:

– Лауреат литературной премии им. Б. Гринченко (2012 г.)

– Лауреат литературной премии им. Ю. Каплана Конгресса литераторов Украины (2010 г.)

– Лауреат Международной литературной премии им. М. Матусовского (2009)

– Лауреат литературной премии им. Б. Горбатова (2007 г.)

– Лауреат литературной премии им. О. Бишарева (2006 г.)

– Лауреат Международного конкурса поэзии Н. Рубцова «Звезда полей – 2003»

– Лауреат Международного фестиваля «Славянские традиции – 2012» (Крым),

2-е место в номинации «Юмористическая поэзия»

– Лауреат Международных поэтических фестивалей: «Пристань менестрелей» в Балаклаве (1-е место); песенно-поэтический фестиваль им. Ю. Визбора в Харькове (1-е место); фестивали «Донецкая степь» (1-е место в номинации «Лирика»)

– Грамота Международного Сообщества Писательских Союзов «За многолетнюю творческую деятельность» (2002 г.)

– Грамоты Межрегионального Союза писателей Украины «За вклад в развитие литературного процесса в Украине»

«Я Родину свою не предал…»

Я Родину свою не предал,

Не превращал Донбасс в руины.

Не скоро я домой приеду…

Нет больше в сердце Украины.

Нас власти оградили стенкой,

Смертельное устроив шоу.

Была мне Украина ненькой,

А стала стороной чужою.

«Лютуют «незалежны» и «свидомы»…»

Лютуют «незалежны» и «свидомы»,

Несут и смерть, и слёзы артобстрелы.

Взошла заря, платок накинув вдовий,

И на Донбасс сквозь чёрный дым смотрела.

Мой край, ты искалечен и изранен,

Земля моя в воронках и осколках,

Но выстоит Донбасс, и утром ранним

Взойдёт светло и улыбнётся зорька!

«Костёр веков раздую…»

Костёр веков раздую,

И озарится мгла.

Ужалит даль степную

Монгольская стрела.

Споткнётся конь, а русич

Качнётся чуть в седле

И волос светло-русый

Рассыплет в ковыле.

И горе хищной птицей

Над степью кружит вновь,

И Русь с ордою биться

Зовёт своих сынов.

«Костёр веков раздую…»

…Она идёт прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С усилием начал читать молитвы и заклинания…

Н.В. Гоголь, «Вий»

И крученым стал я, и верченым,

В заботах весь – боже ты мой!

Не выйти б из круга очерченного,

Что встарь был обведен Хомой.

А жизнь, словно злобная панночка,

Пытается круг разомкнуть,

За горло, за самое яблочко,

Схватить, чтоб не дать продохнуть.

Александру Грину посвящается…

1

Залюбуюсь журавлиным клином

И услышу голос, вдаль зовущий,

И поеду к Александру Грину,

И к девчонке, по волнам бегущей.

Поспешу, помчусь – плевать на старость!

Пусть приблизит время поскорее

И морской простор, и алый парус,

И Ассоль, и капитана Грэя.

2

Старое кладбище Крыма…

Но средь оградок и плит

Вижу я парусник Грина,

Слышу, как море бурлит.

И под порывистым ветром –

Я не поверил глазам –

Девушка в образе светлом

Быстро скользит по волнам.

Лес

1

Сноп света, дождя ли завеса

Среди земляничных угодий.

И хвойные лапищи леса

Прекрасны при всякой погоде!

Хор птичий запел, изумляя,

И ветер в ветвях хороводил,

И музыка эта лесная,

Как гимн величальный природе!

2

Лес полон духа и слуха.

Туча грозой пригрозила.

Там, где поляна, – сухо,

Там, где валежник, – сыро.

Птичий испуганный выкрик,

А за сосной и за елью

В мглистой глуши не грибник ли

Взглядом ощупывал землю?

3

Дождь сыпался на лес,

Как в сказочном спектакле,

На иглы хвойных лап

Нанизывались капли.

А ветер как подул,

И озорной, и русый,

У сосен на ветвях

Раскачивая бусы.

4

В глушь лесную солнце забрело,

Долго в залежах листвы топталось

И тепло на сосны разлило,

Сняв с деревьев древнюю усталость.

Меж бровей игольчато-густых

Сгладил лес суровые морщины.

Я стоял, как вкопанный. Притих

И смотрел, как двигались вершины.

5

Я в лес, как в музыку, входил,

Бродил по тропам, как по нотам.

И лес один, и я один –

Мы песенным полны полётом.

Той песни солнечный мотив

Переливался в хвойных лапах.

Я в лес, как в музыку, входил,

Мелодии вдыхая запах.

Август – сентябрь 2014 г.

Из цикла «Я люблю…»

«Ночь в окне в сиянье лунном тонет…»

Ночь в окне в сиянье лунном тонет.

Мы одни. Мы слышим листопад.

Я возьму лицо твоё в ладони,

Буду целовать сто раз подряд.

Твои плечи, руки буду гладить –

Перед божеством не устою!

Знаю, что с рассудком мне не сладить,

Ощущая красоту твою.

«Ах, луна! Не колдовство ли?..»

Ах, луна! Не колдовство ли?

От неё ль любви исток?

Поле, стриженое поле

Так и манит в душный стог.

И волной – волос сиянье.

Так и льётся отсвет лунный.

Мы с тобой не в одеянье.

Первозданны. Юны-юны.

Поцелуи ли, сверчки ли

Душу всю перевернули?

Мы с тобой в луну нырнули

И поплыли, и поплыли…

Лунный отсвет будоражит

Кровь. Слились и ночь, и поле.

Кто-то скажет: «Бог накажет».

– Ну и пусть. Нам до него ли?!

Виктор Перепечкин

Виктор Яковлевич Перепечкин родился в 1963 году в с. Сурковка Астраханской области. Стихи пишет со студенческой скамьи. Участник «Семинара молодых писателей Поволжья» (1996). Первая публикация – в журнале для поэтов «Мансарда», г. Санкт-Петербург (1992).

Автор поэтических сборников «Капля молчанья» (1997), «Акварель века» (2001), «Калина красная» (2006). Кроме того, публиковался в коллективных сборниках «Астраханский Парнас» (2001) и «За грани века» (2003), «Колос(с) слова – 2» (2010), «Колос(с) слова – 3» (2010), «Лепестки лотоса» в (2014 и 2016), «По русскому словоглобусу», переведенном на английский язык (Санкт-Петербург, 2015), а также в местной прессе. Член Союза российских писателей с 2016 года.

«Мордобой созревших яблок…»

Мордобой созревших яблок

Над полуденным крыльцом.

Кабы яблоком был, я бы

Не свалился в грязь лицом.

Не купал слезами кукол,

Что замучались плодить,

Не кудыкал в неба купол, –

Он и так завис поди.

Я наливом, как нарывом,

Пробудил бы к жизни вкус.

Я бы нес, как волхв, дары вам

И, как змей, земной искус.

Но сегодня вы не вышли

С царской грустью на крыльцо –

Суд вершить над нами высший,

Жечь румянами лицо.

Колдовство ли ваше чуя

Или – редкий случай – сглаз…

Воспылал во мне Мичурин.

Мечет молнии из глаз.

Приглушив пытливый ропот

Сорта сладкого – ранет,

Я сведу и пот, и опыт,

Придушив тоску на нет.

Только б вы не одичали

Среди дач и фонарей,

Только б вы не промолчали

О любви, любви моей!

Только б слушать вас под тенью,

Моя гордая из Муз!

И предаться вдохновенью –

Сочным яблоком на вкус.

Я учусь – и тут же трачу,

Звонко падая с крыльца…

С красным боком – на удачу,

Белым – выбраком с лица.

Снег

А он, проказник, все же выпал,

Как зуб молочный – белый снег –

Как непреоборимый выпад

На весь наш странный, старый свет

Он не спросил, не подал знака

И в ночь не грабил, словно вор,

Он редкой тенью Пастернака

Прокрался с улицы во двор.

Слегка прошелся по карнизам,

По крыше ползал, по крыльцу…

Он хладом погреба пронизан,

Прохожих гладил по лицу.

Садился вдруг на подоконник,

Смотрелся в окна: – Что там в них?

На утро бледный, как покойник,

В саду под липами утих.

И – ни карет, ни ржаний конских…

Никто умом не поразил.

Летал мой снег, как князь Болконский

И сном серебряным грозил.

А город выболел без звука,

И тихо спал у барских ног.

Пьеро! – Пьеро? Нет – Пьер Безухов!

Кто также горд и одинок.

На эполетах окон – иней

Блестел, как колдовской узор.

И снег скрипел, как Паганини

На скрипке, пряча блудный взор.

Охолонив угар простора,

Он время музыкой пронзал:

Глаза восторженные, зал…

И вечность целая – Ростова!

«Синеву небесных окон…»

Синеву небесных окон

Залепляет легким пухом.

Золотой березы локон

Над зеленым шепчет ухом.

Что случилось, – рощу спросим,

Она в пятницу молилась…

По приметам, это – осень,

Что на лето часто злилась.

По поверью – к Иван-чаю

Паутину сна приносит…

Нежным паром укачает

Чашку чая на подносе.

Это все – конец ромашкам

И романам, что в вопросах.

Видишь: небо в промокашках,

Его лупит солнца посох.

Пролетят крикливо гуси

Над копной, пропахшей мятой.

Вскрикну: «Господи Исуси!»

От бессонницы проклятой.

Весь помятый и небритый,

Слышу, как тоскуют клены!

Трижды клятый, трижды битый,

Но по-прежнему влюбленный.

В тени раздумья

Сквозь пелену озноба слышу пенье,

И боль плывет уж лодкой небольшою…

Как звездочка воскресная – Терпение,

Где откровенен разговор с душою.

Мне предрекли скандалы и скитанья

Созвездия, пронзающие ропот,

Что орошают каплей испытанья

Земную чашу, под названьем Опыт.

Как сон какой все звезды и паденье.

Еще б вина! И что там, из одежды…

Мой час раздумья – всенощное бденье,

Где Дух Святой с лучом моей Надежды.

«Каких участник, дядя, оргий?..»

Георгию Юматову

Каких участник, дядя, оргий?

Как имя?

Громче!

Как? Георгий?!

Ах, Жорка…

Глянь, – кулак…Мате-ер!

Ты что – и впрямь, мужик, актер?!

Обидных слов – болото, топь…

В которых зло топталась дробь.

Кино…

Мотор!

Легко и быстро смотать назад…

Раздался выстрел!

Пронзила сердце память – боль.

Смеялся черт: «Вот это роль!»

Пошло – поехало по кругу.

И стыдно жаловаться другу.

О, Муза, – верная жена!

Душа насквозь обожжена.

Прости, помилуй меня, Муза!

С войны не брал такого груза.

Мальчишка, «юнга», Г.Юматов

На фото старом с автоматом.

А где-то снова кроют матом

И ставят ветеранам мат.

Войной пригретые подранки…

А ты Победу вез на танке!

Кино…

Мотор!

Летели быстро

Твои года, солдат,

Под выстрел!..

Под славу в шубе, словно моль,

Под жизни сыгранную роль.

Есть раны, что роняют бодрость.

Твой выстрел в хамство наше,

Подлость…

Привал!

Закуривай, пехота!..

В нас поиск правды без конца.

А мне тебя – ну, как отца,

Обнять, с экрана, так охота!

Глаза дитя

Внуку Илюше

Мой бог, глаза дитя, как – два колодца – братья,

Берут не глубиной, а выкатом, слегка…

В них свет далеких солнц и трепет ткани платья,

В них бег во весь галоп, чтоб сбросить седока.

Не то слепой восторг, не то святая бездна,

В которую упасть я каждый раз был рад.

Просить прощенья в них, как славить – бесполезно

И остается лишь – корпеть за маскарад.

В них – заяц – лунный луч и лис ночной тревоги,

В них хлад морских глубин и зной степных широт.

И как в них пес цепной кидается к нам, в ноги,

Срывая с мира грим и всласть слюнявя рот?!

Иди сюда, малыш… Воскресни чудный снимок!

Тебя прижать к груди так хочется до слез!

Откуда жажда чувств, любви?! Необъяснимо!

Но только в этот миг меня сам Бог вознес.

И где-то там, в дали, все время вспоминая

Родной ребенка взгляд сквозь топот, копоть верст,

Я ощущаю вдруг, что музыка иная

Звучит во мне, как гимн рожденья новых звезд.

Город

В шуме машин, в шелесте шин

Крик издает

Птица.

В веере брызг – наглость и риск.

Город устал

Злиться.

Холод дорог, голод тревог –

Предгрозовым

Вздохом…

Чаще мой пульс, чаще и пусть,

Только бы не

Сдохнуть.

В спины осин дождь моросил,

Кидался псом

В ноги.

Сердца упрек – не уберег

От суеты

Многих.

Голос дрожит, ночь ворожит

Палевый лист,

Пряный…

Город стоит, как сателлит, –

Мокрый, худой,

Пьяный.

«Тонки черты его лица…»

Николаю Олялину

Тонки черты его лица…

В глазах – тоски закономерность,

Где назиданий нет отца,

А есть мальчишеская верность.

Вернее – танковый прорыв,

Чтоб быть врагу всегда в прогаре…

И слышать собственный надрыв

Души в предательском угаре.

Не нюхав пороха всерьез,

Так претерпеть свернатиск роли,

Что слезы капали с берез,

И риск выветривал пароли.

Свой в доску парень, мировой…

А мир готовился вдруг к бою.

Да, жизнь была ему игрой,

Но та игра – игра судьбою.

Прицел такой же, – заряжай!

Как заряжал он редким взглядом!

Нам бесконечно будет жаль

Того, кого нет с нами рядом.

Того, кого не воскресить

И не собрать со всех окраин…

А он все тот же на экране,

На неизведанной оси.

Один из тысячи мужчин,

Один в своем бессмертном Беге…

Траншеи тихие морщин,

Как доля равная в Победе.

Алеппо

Век двадцать первый… Но странно, нелепо,

Даже мучительно-дико в душе.

Варвары… Смерть бродит нагло в Алеппо.

Кажется – мир не исправить уже.

Кто-то легко разбирается в винах,

В данный момент, когда сыплется град,

Пуля настигла кого-то в руинах

Гордого города, как Сталинград.

Пуля не дура, она – лишь отвесок

Того, невозбранного, сущего зла.

Сколько еще нужно черных повесток –

Тайну чтоб вскрыть неморского узла?

В чокнутом мире снесется и кочет,

Курам на смех и на новый наряд…

Только вот сердце ребенка не хочет,

Чтобы над крышей взрывался снаряд.

Чтобы трясли эти умные пули

Детства мечту, обо всем дорогом.

Кто вы, все те, кто надуманно пнули

В мирную душу дитя сапогом?

Кто вы такие? – Недочеловеки!!

И вам от возмездия здесь не уйти.

Город Алеппо бессмертен навеки,

Город – Голгофа на трудном пути.

Стыд мой и страх опускаются долу,

Чтобы земля не ушла из-под ног.

Сукин ты сын, восхитительный доллар!

Крик мой в ночи, знаю, не одинок.

Бог мой, – Алеппо! Мы, право, не в цирке

Мзду не возьмешь… И надежду не дашь.

Все истребительней бегает циркуль

Там, где заточен на смерть карандаш.

Эти легко разбираются в винах,

Те, кто на Западе, заповедь чтут…

Город лежит, непокорный, в руинах,

Но сохранивший ребенка мечту.

Олег Таланов

Родился в 1962 году в Астрахани. После окончания средней школы учился по военной специальности «рулевой – сигнальщик». Потом служил срочную службу на Тихоокеанском флоте. Долгие годы работал на судоремонтном заводе имени 10-й Годовщины Октябрьской революции. Проходя службу на флоте, печатал свои стихи во флотской газете «Боевая вахта».

Первые стихи были о море и о нелёгкой флотской службе. В 1985 году, через год после службы на флоте, начал проходить учёбу в литературной студии «Тамариск», которой руководил поэт Николай Ваганов. Печатался в газетах «Комсомолец Каспия», «Астраханские известия», в газете «Огни Кавминвод», альманахе «Литературный Кисловодск», петербургском литературном альманахе «Край городов» и «Перо и Кисть». В 2004-м году был лауреатом областного конкурса самодеятельных поэтов «С Тредиаковским в 21 век», а в 2014-м году опубликован в сборнике поэтов – лауреатов этого конкурса. Печатался в астраханском сборнике «Мы снова вместе». Автор книги стихов «Звёздный час».

Туманы

Зимой нагрянули нежданно,

Объемля город вширь и вдоль,

К снегам прильнувшие туманы,

Как лоси, лижущие соль.

Привычка

Имею я к труду привычку,

И с ней в пылу работы сам,

Я электрод зажгу, как спичку,

И прикурить любому дам.

И может, удивлю кого-то,

С кем ныне шапочно знаком,

Что не курю я, но работа

Ведётся мною с огоньком!

И пусть потухнет сигарета,

Но электрод зажжётся мой,

Объемля небо ярким светом

Моей привычки огневой.

Мои лучшие строки

Отточен и чёток мой почерк,

Когда, не взирая на шум,

Посланья из огненных строчек

Я морю металлом пишу

О верности дружному флоту,

В котором когда-то служил

И чтил огневую работу,

И ею в мечтаниях жил.

Попробуй-ка, «текст» мой потрогай!

В нём вечна любая строка.

Как критик убийственно-строгий,

Вникает в него ОТК!

Светлеют комиссии лица,

Когда очищаю я шлак,

И шов мой зеркально лучится –

Отличного качества знак

Звёздный час

Перекрывая гам людской,

Шумит у берега вода.

У старой стенки заводской

Качаясь, высятся суда.

А над судами, там, где мост

Над Волгой сумрачно навис,

Электросварщик гроздья звёзд

При вспышках молний мечет вниз.

И не поймёшь – вот чудеса! –

Что устремляется куда:

То ль искры сварки – в небеса,

То ль звёзды с неба – на суда?

Морская соль

Не потому ль судьба такая –

Служить на флоте моряком –

Меня ждала, что соль морская

В меня впиталась с молоком.

Ведь мой отец, измерив Волгу

И Каспий вдоль и поперёк,

С собою брал меня надолго

И в трудном деле не берёг,

И на лихую с морем стычку

Водил со всеми наравне,

Чтоб соль её – к борьбе привычка –

Осталась памятью во мне

Астрахань

Накат волны форштевнем вспорот.

Заходит старый катер наш

В любимый сердцу знойный город,

И трап выносит экипаж…

Там крепость с гордою осанкой,

Когда-то грозная на вид,

Как теплоход с морской осадкой,

В туманном мареве стоит.

С почтеньем к ней по шири волжской

Все устремляются пути.

И я в толпе походкой флотской

Спешу на борт её взойти.

Элеонора Татаринцева

Коренная астраханка, родилась в 1947 году. Почти всю свою жизнь проживает в Астрахани. Профессия техническая, инженер связи. Работала, начиная с 17 лет на междугородней телефонной станции, потом на железной дороге, а с 1982 года на астраханском газоконденсатном комплексе. Двое детей, сын Вадим и дочь Наталья. Впервые публиковаться начала еще в школьные годы в газетах «Комсомолец Каспия», «Волга». В дальнейшем продолжила журналистскую деятельность в качестве внештатного корреспондента в разных астраханских газетах. В течение нескольких лет сотрудничала с ГТРК «Лотос», как сценарист и ведущий игровых программ.

Серьезно начала заниматься литературным творчеством с 1976 года, когда в Астраханьприехала Н.А. Мордовина и возглавила литературную студию «Моряна». В разные годы участвовала в литературных семинарах в Астрахани, Волгограде, Пензе, Москве. В активе астраханской писательской организации выступала на предприятиях города и области. После ухода из жизни учителя и друга, Нинели Александровны Мордовиной, вместе с А. Беляниным являлась инициатором организации литературной премии Н. Мордовиной, которая просуществовала десять лет. Вела литературную студию «Образы» при Астраханьгазпроме. В настоящее время издано четыре сборника поэзии и два – прозы. Участвовала более чем в десяти коллективных сборниках. Член Союза российских писателей с 2015 года. В составе литературно-музыкального содружества «Ковчег», созданного по инициативе астраханских поэтов и бардов на общественных началах, является организатором концертной деятельности на разных площадках города.

«Фонтанами счастья – врасплеск…»

Фонтанами счастья – врасплеск,

Никак не взрослея с годами,

По жизни нести свое знамя

Святое: из ветра и грез.

По шороху листьев и волн,

По краешку солнечных линий,

Приняв и причастие ливней,

И крики усталых ворон…

Что может быть лучше дорог,

Которые вечно не правы?

Но к ним прикасаются травы,

И время клубится у ног.

Каких еще знаков искать?

По праву надежды и веры

Фонтанами счастья без меры

По жизни себя раскидать…

«Мне дано называться русской…»

Мне дано называться русской,

Но к истокам путь перекрыт:

Из непомнящих…

Мертвым грузом

Память предков под спудом лежит.

Лишь созвучья остались в генах,

Резонируя вдоль времен:

Ритмы Греции – несомненно

Это предок мне шлет поклон.

Не ответит никто, хоть тресни,

Почему, словно вдоль ручья,

Украинской ласковой песней

Уплывает печаль моя.

Окликает, знать не случайно,

Звуковой мой водоворот –

Вдруг еврейской мелодии тайна

В душу, как на престол взойдет.

И бегут узнаванья токи

Вдоль по жилам – цыганский пляс!

Но Россия, твои истоки

Это накрепко в каждом из нас.

У дорог есть закон сложений

Самых разных имен и встреч.

Чьих неназванных продолжений

Мне дано приметы беречь?

Страны, правила и границы,

Разделяющие людей,

Согласились помочь родиться

Тем, кто стали судьбой моей.

И Россия открытым сердцем

Принимала, давала кров,

Каждый мог у тебя согреться

С благодарность за любовь.

Разным говором, цветом кожи,

Начертаньем своих имен

Как мы красочно непохожи!

Как созвучны в ряду времен!

И не ты ли старалась пестовать,

И была в том сильнее всех,

Что сплелись и корнями, и песнями

Армянин,

и казах,

и грек…

Уживались спокойно, мудрые,

И была ты для всех одна…

Разбрелись.

Вавилонской смутою

Заболела моя страна.

Каждый день теперь болью выжженный,

Каждый тщится себя назвать.

Кто из этих, названных, выживет?

Как нас будут потом называть?

«Под шепот недосмотренного сна…»

Под шепот недосмотренного сна

(хрустят его хрустальные осколки…)

В окне рассветном зацветет весна,

Слезой росы прольется втихомолку.

Печальное смирение минут

На протяженность лет наложит тени.

Так хочется еще остаться тут,

На годы, на недели, на мгновенья…

Я знаю, что на поезд не успеть,

Чтоб в радостные дали устремиться –

Кому-то упоенно песни петь,

Кому-то исполненьем насладиться…

Упал необратимой жизни след

На радости мои и на дороги,

А, говорят, – в конце тоннеля – свет?

Но это открывается немногим.

В реальной жизни доверять лучу,

Он высветит, что свято, а что – страшно!

Подсказки эти различать учусь,

Чтоб каждый день был прожит не напрасно.

Но все ж оно открыто для добра –

Мое неуспокоенное сердце,

И высится манящих дел гора,

И есть еще в пути единоверцы.

Мой повседневный груз – уже не груз,

А праздник проживаемого мига.

Смиренью перед прошлым я учусь,

Чтоб будущее не промчалось мимо…

Смеркается… Судьбе положен срок

По звездам обозначить расстоянье

До вечности, где выучен урок,

Где новый путь и новое сиянье!

«Пробую на вкус слова…»

Пробую на вкус слова,

Пробую на цвет и запах.

И кружится голова…

День приходит в мягких лапах

Облаков. Струится свет

Белоснежности привета –

Пробую слова на цвет,

Доверяя им при этом.

Этот промысел не нов –

Всласть ловить цветные тени,

Аромат пьянящих слов

Будущих стихотворений…

«У осени моей коричневая масть…»

У осени моей коричневая масть,

В повадках и доверчивость, и нега.

Такая власть,

что хочется упасть

И всласть дышать землей, травой и небом.

А в дымке влажно побуревших крон

Загадана и нежность, и тревога.

Такая синь стеклась со всех сторон

На край небес, спадающий к дороге!

А той призванье – вслед печалиться и ждать,

Бездомной, вечно тосковать о доме

И смысл хранить чьего-нибудь следа,

Слегка припорошенного соломой.

У осени мятежная душа,

Ветров нетерпеливые олени:

По проводам, по гривам камыша

Бегут, бегут, до ломоты в коленях,

До стона в искореженном стволе

Больной ветлы безлиственной и черной.

Уходит осень, сразу постарев,

Лохмотья туч повиснут обреченно,

И всех тонов коричневый разгул

Перечеркнет надменность серой стужи –

Седой камыш в низовьях утонул,

И ветру бег ветвей уже не нужен.

«Куполов золотое парение…»

Куполов золотое парение

Над дремотой поверженных крыш.

Вдохновению над успокоением

Устремляться не запретишь!

Этот город…

В каких измерениях

Возрожденная пластика стен?

Удивление? Нет – потрясение!

И беззвучной мелодии плен.

У старинных, полуразрушенных,

Отстрадавших свой возраст домов,

Обнажаются добрые души

И взмывают на свет куполов.

И окликнув Творца на подмогу,

Сквозь бетонную серость оков,

Осиянная Астрахань с Богом,

Вглубь веков, вдаль веков, в суть веков!

Что остается

День пережитый, сегодняшний – мимо…

Завтра другой утвердится под солнцем.

Дни и века пролетают над миром,

Что остается?

Детям, рожденным на этой планете,

Мало кому уцелеть удается.

Рушатся идолы прошлых столетий,

Что остается?

Волны агрессий похожи на одурь,

Кровь бесконечная жертвенно льется,

В перерождении стран и народов

Что остается?

Скорбные идолы острова Пасхи

Тайны далеких времен сохраняют,

В мире сегодняшнем новые краски –

Все полиняют…

Выцветет и обесценится время,

Миру живых обольщаться не стоит!

Все убивает безродное племя

Тех, кто не строит…

Древней Пальмиры разрушены храмы,

Рваные раны земли остывают,

Пепел пожарищ не ведает сраму,

Память растает?

Век созидателей, кажется, минул –

Строим поспешного дня на потребу.

Логики, разума, памяти – мимо:

Все это – в небыль?

Драматургия

Анна Богачева

Родилась 31.12.1975 в г. Новосибирске. Живет в Екатеринбурге.

В 2001 г. окончила Екатеринбургский государственный театральный институт, факультет «Литературное творчество», специальность литературный работник. Драматург. Победитель драматургических конкурсов: «Евразия – 2003», «СТАRТ – 2005», «Премьера (текст) – 2005», «Я-мал, привет! – 2005», «Маленькая драма – 2015». Лауреат конкурсов «Действующие лица – 2005», Новая проза для наших детей».

Публиковалась в журналах:

«Современная драматургия», «Урал», «Кукумбер».

А также в сборниках пьес:

«Метель», «Репетиция», «Книга судеб», «Нулевой километр», «Все будет хорошо», «Действующие лица».

«Летучая семейка» (сказка), «Дылда» (сказка) – Волшебный буфет: сборник лауреатов конкурса «Новая проза для наших детей». – СПб.: Культурный и издательский центр «Эклектика», 2007.

В 2015 году в серии «Репертуар для детских и юношеских театров» издательством «Я вхожу в мир искусств» (г. Москва) издан сборник «Чемоданное настроение», куда вошли восемь лучших пьес Анны Богачевой для детей.

Автор сценария художественного фильма «Китайская бабушка», режиссер Владимир Тумаев, 2010 год, Мосфильм.

Чемоданное настроение

Пьеса-сказка

Эта история случилась на железнодорожном вокзале. Или на автовокзале? Да нет же, в аэропорту! Или просто в порту? Даже на речном вокзале она могла произойти. Одно точно – там был зал ОЖИДАНИЯ. И в этом зале ожидания ожидали своих самолетов, или может быть, пароходов, или может быть, паровозов пассажиры. Они сидели на твердых пластиковых сидениях. И сидение на этих сидениях было ужасно томительным и неудобным.

Пассажиры подсовывали себе под головы рюкзаки, складывали ноги на чемоданы, обнимали руками коробки с котомками, вздыхали, стонали и вскрикивали во сне. Каждые пять минут нечеловеческий голос из репродуктора грохотал какие-то объявления. Пассажиры как по команде открывали глаза, трясли головой, смотрели на часы, пожимали плечами и засыпали обратно.

Там, в зале ожидания, ожидали своего рейса сестрица Соня и братец Лёня. Еще они ожидали маму, которая все время уходила то звонить, то курить, то в буфет, то в туалет, то в справочную, то в булочную, то в аптеку, то в библиотеку, то в кассу поездов дальнего следования. Соне и Лёне велено было сидеть тихо, никуда не убегать, сторожить сумку и два рюкзачка.

Они сидели и ожидали свой рейс, ожидали маму, ожидали скорую встречу с папой, который ожидал их дома… Одного они не ожидали – того, что случилось с ними через несколько минут.

РЕПРОДУКТОР. Внимание! Рейс Москва – Верхняя Ослянка откладывается из-за нелетной погоды. Скорый поезд Париж – Гремячинск опаздывает из-за схода лавины. Теплоход «Михаил Светлов» сел на мель. Граждане! Не оставляйте детей без присмотра! За детей, оставленных без присмотра, администрация ответственности не несет.

Соня и Лёня сидели и болтали ногами. Делать-то все равно нечего.

СОНЯ. Знаешь, что… эта…

ЛЁНЯ. Что?

СОНЯ. Сколько еще ждать?

ЛЁНЯ. Сколько надо.

СОНЯ. Когда мама придет?

Еще они легонько попинывали друг друга сандалетами. Просто так, от скуки.

СОНЯ. Ты чего?

ЛЁНЯ. Надоело.

СОНЯ. И что – пинаться?

ЛЁНЯ. Когда мама придет?

Еще Лёня иногда раздувал щеки, щелкал языком, в общем, издавал всякие такие звуки…

ЛЁНЯ. Знаешь, что… эта…

СОНЯ. Чего?

ЛЁНЯ. А ты так не умеешь (издает смешные звуки).

СОНЯ. Перестань.

ЛЁНЯ. Не умеешь. Ну, сделай так (звук). Вот. Не можешь.

СОНЯ. Крякает, как придурочный.

ЛЁНЯ. А ты в носу ковырялась.

СОНЯ. Делать мне больше нечего что ли?

ЛЁНЯ. Ковырялась.

СОНЯ. Когда мама придет?

И тут к Соне и Лёне подошел… не мама, а грузчик с чемоданом на тележке. Чемодан был огромный, видавший виды, весь в наклейках, переводках, бирках и ярлычках.

ГРУЗЧИК. Свободно?

Он поднатужился, крякнул и поставил чемодан около них.

ГРУЗЧИК. Пущай чумодан покедова тут постоит, лады? Вы, это, того, приглядите, если там чего, лады? Не в службу, а в дружбу, чтоб без всяких там этих, лады?

ЛЁНЯ. Лады.

И грузчик ушел.

СОНЯ. Ты чего?

ЛЁНЯ. А чего?

СОНЯ. Ты зачем сказал ему «лады»?

ЛЁНЯ. Просто.

СОНЯ. Мы и так с тобой сторожим уже сумку и два рюкзака, а теперь еще и чемодан этот. Ну, ты совсем точно!

ЛЁНЯ. Пусть стоит. Тебе-то что?

РЕПРОДУКТОР. Внимание, пассажиры! Соблюдайте меры предосторожности! Не соглашайтесь на просьбы незнакомых людей, не приглядывайте за их чемоданами! О вещах, оставленных без присмотра, и прочих подозрительных предметах сообщайте дежурному контролеру.

Молчание.

СОНЯ. Надо сообщить про этот подозрительный чемодан.

ЛЁНЯ. А что в нем подозрительного?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Да, что в нем подозрительного?

СОНЯ. Ты слышал?

ЛЁНЯ. Это эхо?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Это эхо-о-о.

СОНЯ. Там кто-то есть. Смотри, он раскачивается.

ЛЁНЯ. Там, наверное, собака. Слышишь, скребется.

СОНЯ. Очень подозрительно. Надо сообщить.

ЛЁНЯ. Надо сначала узнать, что внутри. Тебе разве не интересно?

СОНЯ. Как мы узнаем? Шариться по чужим чемоданам – нехорошо.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Ох, нехорошо!

ЛЁНЯ. Но он нам не чужой. Раз мы за ним приглядываем, то он теперь как бы наш.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Вот это новость!

Лёня заглянул в замочную скважину чемодана.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Р-р-р! Гав!

СОНЯ. Собака…

ЛЁНЯ. Непохоже. У собаки, если ее посадить в чемодан, глаза будут грустные-грустные, а на меня оттуда посмотрел такой веселенький глазик!

В зал ожидания вошел дежурный контролер в фуражке и с красной повязкой на рукаве.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Ой-ой-ой! Он идет! Сюда идет контролер с повязкой! (Чемодан задрожал.) Ребятушки, солнышки, заиньки, не выдавайте меня! А я вам за это три желания исполню! Лады?

ЛЁНЯ. Лады.

СОНЯ. Ты чего?

ЛЁНЯ. А чего?

СОНЯ. Ты зачем опять сказал «лады»?

ЛЁНЯ. Молчи. Понятно? (Показывает сестре кулак).

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (очень грозный). Нарушаем? Дети? Почему одни? Где взрослые? Не положено.

ЛЁНЯ (вытянувшись). Уважаемый дяденька дежурный контролер. Разрешите доложить. Ничего мы не нарушаем, а наоборот спокойно сидим. Мама ушла в буфет. Скоро придет.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Молодец. Доложил по форме. Люблю порядок. А это чей чемодан? Ваш?

СОНЯ. Это не…

ЛЁНЯ (наступает ей на ногу). Это не наш, это мамин. А еще вот эта сумка и два рюкзака.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (большим и указательным пальцами измеряет длину и ширину чемодана). Так-так. Передайте своей маме, что придется оплатить багаж.

ЛЁНЯ. Так точно. Передадим.

Дежурный контролер уходит.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Спасибо-спасибище! Спасибо, друг! Ты спас меня, и за это я выполню три любых твоих желания.

ЛЁНЯ. А вы можете из чемодана выйти?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Для тебя – все, что угодно!

Слышно, как поворачивается ключ в замке, раздается щелчок, чемодан открывается, оттуда вылезает тетенька небольшого роста, непонятного возраста и необычного вида. На голове кепка, на носу очки от солнца, на шее фотоаппарат, на поясе сумка-кошелек, на ногах кеды, на попе бантик. Розовый. Она начинает потягиваться, задирать ноги, махать руками, подпрыгивать – небольшая разминка.

СОНЯ. Ой, тётя…

ФЕКЛА. У меня есть прекрасное имя и изумительная фамилия. А кто еще раз назовет меня тетей, получит от меня в лоб.

ЛЁНЯ. А как тогда называть?

ФЕКЛА. Ты действительно хочешь узнать мое имя?

ЛЁНЯ. Хотелось бы.

ФЕКЛА. Будем знакомы – Фёкла Чемоданова.

Протягивает руку для рукопожатия сначала Соне, потом Лёне.

ФЁКЛА (жмет руку Соне). Здорово, корова, уже полвторого!

СОНЯ. Я не корова, я Соня.

ФЁКЛА. О? Пардон. Соня? Тихоня и засоня?

ЛЁНЯ. А я Лёня.

ФЁКЛА (жмет ему руку). Очень приятно! Лёня – по уши в бульоне! Хо-хо! Кто же это вас так назвал?

СОНЯ. Родители нас назвали. Меня – в честь бабушки. А его – в честь дяди. Двоюродного.

ФЁКЛА. Повезло, что и говорить.

ЛЁНЯ. Хо-хо! Хе-хе! А у вас-то! У вас-то самой какое смешное имечко – Фёкла! Нос, как свекла!

ФЁКЛА (сводит глаза к носу, оценивает). Нет. Не могу согласиться. Мой нос напоминает собой скорее маленькую, аккуратненькую картошечку. Свеклой здесь и не пахнет. Но все равно я тебя поздравляю!

Она опять долго жмет руку Лёне.

ФЕКЛА. Поздравляю! Поздравляю тебя, Лёня!

ЛЁНЯ. С чем?

ФЁКЛА. Вот и выполнены целых два твоих заветных желания!

ЛЁНЯ. Как? Когда?

ФЕКЛА (загибает пальцы). Первое – ты хотел, чтобы я вышла из чемодана. И вот я здесь! Второе – ты хотел узнать мое имя. И теперь оно тебе известно! Фекла Чемоданова, проездом из Ливерпуля в Мариуполь. (Поклон). Остается одно желание.

РЕПРОДУКТОР. Внимание транзитным пассажирам, путешествующим из Ливерпуля в Мариуполь! Ваш рейс откладывается из-за нелетной погоды. О времени отправления вашего рейса будет сообщено дополнительно.

ЛЁНЯ. Как, всего одно желание осталось? Так нечестно.

ФЁКЛА. Ах, так?! Ты обвиняешь меня в нечестности?! Ты назвал нечестной меня, меня – Фёклу Чемоданову, которая в жизни и мухи не обманула! Что ж, благодарю покорно!

Залезает обратно в чемодан, резко захлопывает крышку. Чемодан трясется, оттуда доносятся всхлипы и рыдания.

СОНЯ (шепотом). Видишь, что ты наделал. Обидел человека.

ЛЁНЯ. А чего я-то?

СОНЯ. Проси прощения. Ну, давай. А то, если она так громко будет рыдать, придет дежурный контролер и нас арестует.

ЛЁНЯ. За что?

СОНЯ. За укрывательство.

РЕПРОДУКТОР. Внимание, пассажиры! Незнание закона не освобождает от ответственности. Все виновные в укрывательстве подозрительных чемоданов будут арестованы дежурным контролером!

Лёня наклоняется к чемодану, шепчет в застежку.

ЛЁНЯ. Фекла! Вы меня слышите? Это я, Лёня. Тише, тише. (Гладит чемодан рукой.) Простите меня, пожалуйста. Я больше не буду, я не подумал…

ФЁКЛА. А теперь подумай и ответь: я исполнила два твоих желания?

ЛЁНЯ. Да, да, оба, и одно, и другое. Простите, пожалуйста.

ФЁКЛА. Хорошо. Я тебя прощаю. (Выходит из чемодана.) И тем самым исполняю третье твое желание. Все честно? Нет возражений? (садится рядом с ними, тоже болтает ногами).

ЛЁНЯ. Нет.

СОНЯ. Нет.

ФЁКЛА. Зато у меня есть. Когда ты просил прощения, ты назвал меня на ВЫ. Так?

Лёня кивает.

ФЁКЛА. По-твоему, это вежливо? Я – уважаемый, можно сказать, человек, заслуженная туристка и лягушка-путешественница, обращаюсь к тебе на ТЫ. А ты что себе позволяешь?! (вскочила)

Лёня пожимает плечами.

ФЁКЛА (кричит). Уж не хочешь ли ты тем самым намекнуть на мой возраст!?! Уж не считаешь ли ты меня старой перечницей, к которой можно обращаться только на ВЫ и никак иначе?!?!!!

ЛЁНЯ. Нет, конечно! Что вы! То есть, что ты, Фёкла! Только не обижайся опять. Я больше не буду.

К ребятам подбегает грузчик.

ГРУЗЧИК (на ходу ворчит). Да что ж это делается? Да кто ж так делает? Ой, нелады-нелады! И чего теперь и как? Тоже мне… (Детям.) Вы тут случайно не видали такую (изображает что-то непонятное, смешное…) Ой, да вот же она. Я ее по всему вокзалу ищу.

ФЁКЛА. Шерше ля фам. (Говорит с акцентом). Кто ищеть, тот всегда найдеть!

ГРУЗЧИК. Я чего-то не понял. Отвернулся, повернулся – и нет человека. А квиток-то, главное, у меня. (Отдает Фёкле бумажку.)

ФЁКЛА (обмахивается ей, как веером). Мерси-караси.

ГРУЗЧИК. Не поймешь этих иностранцев.

ФЁКЛА. Гудбай-попугай!

ГРУЗЧИК. Ну, гудбай, так гудбай. Когда объявят, приду, лады? Только чтоб больше никаких этих, лады? Чтоб на месте и никуда, лады?

ФЁКЛА. Окей-хоккей!

Грузчик уходит.

СОНЯ. Фёкла, а почему ты сидела в чемодане?

ФЁКЛА (загробным голосом). В этот чемодан меня заточил злой волшебник Сулейман ибн Дауд… (Достает из кармана ключ от чемодана, вертит его на пальце подкидывает.) На самом деле я сидела там просто так. По привычке.

СОНЯ. А тебе там не страшно?

ФЁКЛА. С чего это мне вдруг будет страшно, если этот чемодан – мой дом родной.

ЛЁНЯ. Ты всегда в нем живешь?

ФЁКЛА. Ну, не всегда. В чемодане я, в основном, только сплю, ем и принимаю гостей.

СОНЯ. К тебе приходят гости?

ФЁКЛА. А как же!

ЛЁНЯ. Прямо в чемодан?

ФЁКЛА. А куда же еще!

Чемодан превращается в маленький домик. Фекла выглядывает из домика, зовет гостей.

ФЁКЛА. Эй, гости дорогие! Вытирайте ноги, не стойте на пороге.

Соня и Леня протискиваются в домик.

СОНЯ. Как здесь мило! А где ты спишь?

ФЁКЛА. В спальне, разумеется.

ЛЁНЯ. А где она?

ФЁКЛА. Протри глаза. Ты же стоишь как раз посреди спальни.

СОНЯ. Ой, а я, наверное, стою в гостиной.

ФЁКЛА. Точно. Присаживайся.

СОНЯ. Куда?

ФЁКЛА. На диван. Или лучше на кресло. Кстати, оцените вид из окна.

ЛЁНЯ. Вид о-го-го. Хорошенький видочек! Вообще, у тебя тут уютно, Фёкла. Но… все же, здесь… тесновато.

ФЁКЛА. А меньше надо трескать котлет с пирожными! Впервые вижу такого упитанного ребенка!

ЛЁНЯ. Это кто тут еще упитанный надо посмотреть! Это я, что ли, упитанный!?

ФЁКЛА. Ну, не я же!

СОНЯ. И не я же!

Фекла и Соня убегают от Лёни, носятся, дразнят его: «Толстый! Пухлый! Жиромясокомбинат!»

ЛЁНЯ. Да я из вас самый худой вообще! У меня вообще нет ни жиринки, только одни мышцы! А бабушка вообще говорит, что я шкилетина.

Фёкла и Соня дразнят его: «Шкилетина! Шкилетина!». Бегают, смеются, визжат.

Появляется дежурный контролер.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (очень строгий). Нарушаем? Стоять! Молчать! На вопросы отвечать!

Соня, Леня и Фёкла остановились, построились по росту, встали руки по швам.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Что это за строй? Что за строй, я вас спрашиваю!? Немедленно оправиться, застегнуть все пуговицы и заправиться. У вас, рядовой, шнурок развязался, а у вас прическа не по форме. Голова должна быть опрятной, как у меня. Беспорядок на голове влечет за собой беспорядок в голове, то есть в мыслях. А это что такое?!? Почему бантик на попе?!?

ФЁКЛА. Сполз.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Стыдитесь, гражданочка. (Поправляет ей бантик, пристраивает его сначала на голову – нет, не то. Внимательно смотрит ей в лицо.) Вы случайно у нас в здравпункте не служили?

Фёкла отрицательно мотает головой.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (спускает бантик Фёкле на шею и затягивает потуже. Фёкла хрипит). Так-то лучше. Делаю вам всем последнее предупреждение. Последнее! Еще один такой раз – и мы будем с вами разговаривать в другом месте. (ПАУЗА.) Где-то я эту физиономию уже видел… (Уходит).

Фёкла возвращает бантик обратно, взъерошивает Соне волосы, делает из них хвостики и рожки, потом наклоняется, развязывает Лёне шнурки. Толкает Лёню, хватает за руку Соню, дергает, тянет, тормошит. Дети стоят, как вкопанные.

ФЁКЛА. Ну, что вы? Побежали!

СОНЯ (тихонько). Нельзя.

ЛЁНЯ (шепотом). Он сказал – последнее предупреждение.

СОНЯ. Нельзя, понимаешь?

ФЁКЛА. Да что ты заладила, как раненый попугай: нельзя, нельзя, нельзя, нельзя… Давайте в ляпы!

Дети молчат.

ФЁКЛА. Ты – ляпа!

Дети не двигаются.

ФЁКЛА. Шкилетина! Шкилетина! (ПАУЗА.) Эй, что такое? (Щелкает пальцами у них перед носом). Вы оглохли? В чем дело?

СОНЯ. Нельзя, нельзя, нельзя…

ЛЁНЯ. Нельзя, нельзя, нельзя…

ФЁКЛА. Все ясно. Ну, конечно! Это был не дежурный контролер. Это был дежурный колдун! Он их заколдовал. И если я немедленно их не расколдую, они будут стоять, как истуканы, еще тридцать лет и три года. К счастью, есть одно средство! Сейчас, сейчас. Не волнуйтесь, дети, добрая волшебница Фёкла Чемоданова поможет вам! (подскакивает к Соне, щекочет ее). Щекотка! Щекотка!

СОНЯ (хихикает, смеется). Ой, не могу! Хватит! Хватит! Я уже расколдовалась! Всё! Всё!

ФЕКЛА. Точно? Может, еще чуть-чуть?

СОНЯ. Точно (смеется).

ФЕКЛА. Хорошо. Следующий – кричит заведующий! (Подходит к Лёне.)

ЛЁНЯ (зажался). Не надо, ну, не надо! (Отбивается, пытается увернуться.) Ну, я сказал, перестань. Хватит уже. Хватит, сказано. Не хочу. Отстань.

ФЕКЛА (Соне). Тяжелый случай, профессор. Похоже, тут потребуется ваша помощь. Итак, на счет три, я слева, ты справа. Раз! Два! Три!

Они вдвоем щекочут Леню. Леня хохочет.

ЛЁНЯ. Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Хе-хе-хе! Гы-гы-гы! О-о-о! Не могу больше! Ха-хо-хе-е-е! Хы!

ФЁКЛА. Вот это то, что я называю веселый детский смех. Что может быть прекрасней!?

РЕПРОДУКТОР. Внимание транзитным пассажирам! Начинается регистрация билетов на рейс Ливерпуль – Мариуполь.

ЛЁНЯ (перестал смеяться). Вот вечно так…

Дети вновь погрустнели.

ФЁКЛА. Что такое? Колдовство вернулось?! Сейчас мы это поправим! Сейчас-сейчас!.. Раз! Два…

СОНЯ. Нет. Колдовство ни при чем. Просто объявили твой рейс.

ФЁКЛА. Да ну?

СОНЯ. Надо торопиться. Мы поможем тебе собрать вещи.

ЛЁНЯ. Ну, вот и все. Фёкла, где твой билет?

ФЁКЛА (хлопает себя по карманам). Где билет? Где билет? Где же он? Билетик? Ау!

ЛЕНЯ. Ты его потеряла?

СОНЯ. Поищи получше.

Фёкла снимает кеды, переворачивает, трясет их, встает на голову, подпрыгивает и т. п.

ФЁКЛА. Нет билета.

ЛЕНЯ. Значит, потеряла. (Заглядывает под сидения, ищет.)

ФЁКЛА. Исключено. Человек не может потерять то, чего у него вообще никогда не было.

СОНЯ. У тебя не было билета? Как же ты собиралась лететь?

ФЁКЛА. Как обычно – в чемодане, в багажном отделении. Вот мой документ. (Показывает). Ба-га-жна-я кви-тан-ци-я.

ЛЕНЯ. Теперь понятно, почему за тобой дежурный контролер охотится.

СОНЯ. Но ведь это очень опасно – путешествовать в чемодане. Тебя, например, могут где-нибудь уронить вниз головой или стукнуть.

ФЁКЛА. Насчет этого не волнуйся, они обращаются со мной очень бережно. Я всех предупредила, что в чемодане старинный китайский сервиз на 86 персон, и, если хоть одна тарелочка, хоть одно блюдечко разобьется или треснет, им придется заплатить столько… столько… Короче, не уронят. Смотрите сюда.

Фёкла показывает наклейки на чемодане – рюмка, зонтик, стрелки и пр.

Дети читают надписи: «не кантовать», «не мочить», «не переворачивать», «уходя, гасите свет», «тихо, идет экзамен», «без доклада не входить», «не влезай, убьет», «тары нет», «уехала на базу»…

ФЁКЛА. Как видите, я все предусмотрела.

РЕПРОДУКТОР. Внимание транзитным пассажирам! Продолжается регистрация билетов на рейс Ливерпуль – Мариуполь. Поторопитесь сдать свои вещи в багаж.

Соня и Леня бросаются к Фёкле, обнимают ее.

СОНЯ. Мы с тобой еще встретимся?

ФЁКЛА. А почему бы и нет?

ЛЕНЯ. Когда?

ФЁКЛА. Когда у вас снова будет чемоданное настроение.

СОНЯ. Какое?

ФЁКЛА. Чемоданное.

ЛЁНЯ. А как это?

ФЁКЛА. Это когда все вещи уже собраны и билет в кармане. Когда тебе немного грустно, оттого, что с кем-то придется расстаться, но все-таки весело, потому что с кем-то ты скоро встретишься. Это такое настроение, когда в любую минуту могут начаться разные приключения. Это когда ты чего-то ждешь, а чего – не знаешь. (ПАУЗА.) В общем, конечно, ужасно приятно стоять вот так и обниматься. И я бы, наверное, могла прообниматься с вами до завтрашнего обеда, или даже до ужина. Но мне пора.

Подходит грузчик с тележкой.

ГРУЗЧИК. Все на месте. Вот и лады. То есть, вот и хоккей.

ФЁКЛА. Вот квитанция, и не забывайт: там сэрвиз. Плиз.

Она протягивает ему бумажку, размахивает квитанцией у грузчика перед носом, влево-вправо, вверх-вниз. Грузчик хлопает ладонями в воздухе, пытаясь схватить бумажку. Фекла роняет квитанцию. Пока грузчик наклоняется и поднимает ее, Фекла прячется в чемодан.

ГРУЗЧИК. Одно слово – иносранка. Все у них не как у людей, с ужимками да с выкрутасами. Так и опоздать недолго. Ну, пойдем, что ли. Хоккей? (ПАУЗА.) Куда она опять подевалась? Мадама?!

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Эй, грузчик! За мной! Я уже почти на посадке.

ГРУЗЧИК. Вот шустрая старушка.

СОНЯ. Она не старушка.

ГРУЗЧИК. Значит, тетя.

ЛЁНЯ. А кто еще раз назовет ее тетей, получит в лоб.

ГРУЗЧИК. Да кто она такая?

СОНЯ. Она Фёкла Чемоданова. Заслуженная туристка!

ГРУЗЧИК. А. Так бы сразу и сказали.

Кряхтя, он поднимает чемодан, ставит его на тележку, чуть не уронил. Дети бросаются помогать ему.

СОНЯ. Осторожней!

ЛЁНЯ. Там же… это… блюдца, китайские.

ГРУЗЧИК. Знаем, знаем. Не боись. Всё хоккей. Доставим в сохранности.

Появляется дежурный контролер.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (ужасно бдительный). Нарушаем? Предъявите квитанцию.

ГРУЗЧИК. Хоккей. Плиз. (Предъявляет.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (читает). Сервиз китайский, особо ценный. Не кантовать, не мочить, не переворачивать. Так-так-так.

ГРУЗЧИК. Посуда, начальник, тяжеленная. Тарелки, чашки. Морока с ними. Ну, я поехал, лады? (Катит тележку в свою сторону.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Стоять. Есть подозрение, что в этом чемодане не сервиз. (Катит тележку в свою сторону.)

ГРУЗЧИК. Написано так. (В свою.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Написать можно все что угодно. (В свою.)

ГРУЗЧИК. Некогда мне тут с вами. Сейчас самолет улетит без чумодана, скандал будет. Вы, это, отпустите меня, хоккей? (В свою.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Я вас не задерживаю, можете идти, а этот багаж останется здесь. (В свою.)

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Дзинь-дзинь.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Что это?

ГРУЗЧИК. Видать, тарелка разбилась. Ой, нелады, вот нехоккей-то какой! Скандала не миновать.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Я вас отпускаю. Передайте, что этот багаж задержан лично мной для дополнительного досмотра.

Грузчик спускает чемодан на пол и уходит с пустой тележкой.

РЕПРОДУКТОР. Заканчивается посадка на рейс Ливерпуль – Мариуполь.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Значит, сервиз… (пытается открыть чемодан).

СОНЯ. Дядя, ведь это не ваш чемодан.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Молчать. Вас не спрашивают (изо всех сил старается открыть застежку).

ЛЁНЯ. Хозяйка очень рассердится, когда узнает…

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Как же он открывается? (заглядывает в замочную скважину застежки). Чемодан заперт изнутри! Это еще что за шутки?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА (придуриваясь). Это еще что за шутки?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Кто меня дразнит?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА (изумленно). Кто меня дразнит?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Хватит за мной повторять.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА (тоненько). Хватит за мной повторять.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Ни за кем я не повторяю.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА (басом). Ни за кем я не повторяю.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Это ты повторяешь.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Это ты повторяешь.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. А я говорю – ты.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. А я говорю – ты.

Соня и Лёня смеются. Дежурный контролер сел на чемодан сверху и замолчал. ПАУЗА.

ЛЁНЯ. Вы что – теперь с нами тут сидеть будете?

Контролер кивает.

СОНЯ. А вам разве никуда не надо спешить?

Контролер отрицательно машет головой.

ЛЁНЯ. У вас, наверное, столько еще дел важных…

Контролер махнул рукой.

СОНЯ. Ой! Ой! Смотрите! Дым! Чемодан дымится!

Контролер хитро прищуривается, качает головой, грозит Соне пальцем.

ЛЁНЯ. Дым! Пожар! Горим! Да смотрите же! Дым, правда!

Наконец, дежурный контролер замечает, что из застежки чемодана струится дымок. Он вскакивает и убегает за огнетушителем. Из чемодана выбирается Фёкла, она громко кашляет, хватает ртом воздух. Возвращается дежурный контролер в пожарной каске и с огнетушителем.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Где пожар?

ФЁКЛА (кашляет, разгоняет дым рукой). Какой пожар?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Из этого чемодана только что шел дым.

ФЁКЛА. Вам, наверное, померещилось. (Кашляет.) Нет дыма без огня. То есть, нет огня без дыма… В общем…

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Вы кто собственно? И почему кашляете? Вы больны? Тогда необходимо вас изолировать.

ФЁКЛА. Я собственно хозяйка вот этого чемодана. И кашляю от возмущения. Из-за вас я не успела на самолет, и сейчас вас ждет грандиозный скандал. (Снова кашляет.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Это случайно не ваш портрет висит на стенде «Их разыскивает милиция»?

ФЁКЛА. Моими портретами увешены стены многих музеев и дворцов культуры. Про какой стенд вы говорите?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Надо кое-что проверить. Так, так, так. (Уходит.)

ФЁКЛА. Так, так, так – сказал бедняк и съел корову натощак.

ЛЁНЯ. Фёкла, что с тобой было?

СОНЯ. Тебе плохо?

ФЁКЛА. Я чуть-чуть не погибла. Решила устроить небольшой перекур… Весь мой прекрасный уютный домик тут же наполнился ужасным едким дымом. Хотела просто выкурить трубку, а получилось, что сама себя выкурила из чемодана. Самое страшное, что когда я пыталась выскочить на воздух, чемодан не открывался.

ЛЁНЯ. Это дежурный контролер уселся на твой чемодан.

ФЁКЛА. Я уже подумала, что задохнусь. Никогда! Никогда! – слышите, дети, – никогда не курите. Это жутко опасно. Никогда-никогда, никогда-никогда-никогдашеньки! Обещайте мне, что вы никогда не будете курить… в чемодане.

СОНЯ. Мы не будем.

ЛЁНЯ. Обещаем.

СОНЯ. Зачем ты вообще возишь с собой трубку?

ФЁКЛА. Это не просто трубка. Когда я улетала из Индии, то славный вождь индейцев, по имени Щедрый Барсук, подарил мне ее, эту Трубку Мира…

СОНЯ. Ты все перепутала, Фёкла. Индейцы живут в Америке.

ФЁКЛА. Ну-ну. А американцы, стало быть, в Австралии?

ЛЁНЯ. Мы в школе проходили.

ФЁКЛА. В школе?

Чемодан превращается в школьную парту, а Фёкла в учительницу.

ФЁКЛА. Итак, дети, кто мне ответит, где живут индейцы?

СОНЯ (тянет руку). Индейцы живут в Америке.

ФЁКЛА. Садись. Два. Леонид, где живут индейцы?

ЛЁНЯ. Северная Америка – родина индейцев. Так написано…

ФЁКЛА. Написать можно все, что угодно! Открывайте тетради, пишите диктант: «Нас-та-я-щи-и ин-дей-цы жи-вут толь-ка в Ин-ди-и-е».

СОНЯ. Но в Индии живут индийцы. А родина индейцев – Америка.

ФЁКЛА. Хватит спорить со мной, выскочки! Неважно, где у индейцев родина, а только они давно уже перебрались в Индию, живут себе, греются на солнышке и в ус не дуют.

Она достает из чемодана помаду, наносит себе и детям боевую раскраску, украшает головы перьями. Чемодан превращается в вигвам, а герои в индейцев.

ФЁКЛА. Слушай меня, краснокожий брат. Отныне я буду звать тебя Ловким Бобром.

ЛЁНЯ (недовольно). Почему бобром?

ФЁКЛА. Потому что ты ловкий. А тебя, сестра, я назову Отважной Перепелкой, лады?

СОНЯ. Лады!

ФЁКЛА. Меня можете звать просто – Мудрая Выдра.

Улюлюкают вместе со зрителями.

ФЁКЛА. Ую-лю-лю-лю! Этим кличем мы, индейцы, подаём друг другу знак, если видим поблизости бледнолицых.

ЛЁНЯ. Ую-лю-лю-лю! Что мы будем делать теперь, Мудрая Выдра?

ФЁКЛА. Ловкий Бобер, забирайся вон на ту гору и что есть силы бей в тамтам. А мы с Отважной Перепелкой будем своей неистовой пляской поднимать боевой дух нашего племени.

Соня и Фёкла исполняют ритуальный танец.

СОНЯ. А зачем его поднимать, Мудрая Выдра?

ФЁКЛА (зажав трубку в зубах). Чтобы все бледнолицые собаки дрожали от страха!

В сапогах и ковбойской шляпе появляется дежурный контролер.

ЛЁНЯ. У-лю-лю-лю!

ФЁКЛА (Соне). Отважная Перепелка, ты слышишь, Ловкий Бобер подает нам сигнал. Беги скорей к нему, узнай, что случилось.

Дежурный контролер подкрадывается к Фекле, направляет на нее пистолет. Леня и Соня прячутся в траве.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (очень воинственный). Нарушаем? Стоять. Молчать. Сейчас я вызову охрану.

ФЁКЛА (скрестив на груди руки). Мудрая Выдра давно ждала встречи с тобой, Трусливый Шакал. Зови на помощь своих бледнолицых псов. Вы можете убить Мудрую Выдру, но она все равно не выдаст вам своих краснокожих братьев.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Курить в общественном месте запрещено. (Забирает у Фёклы трубку.)

ФЁКЛА. Ты отнял у нашего племени священную Трубку Мира, за это ты дорого заплатишь, Безмозглый Койот.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. О, нет, Мудрая Выдра, за это ты заплатишь Безмозглому Койоту – штраф, который выпишут тебе мои бледнолицые псы.

В это время Ловкий Бобер накидывает на контролера лассо, а Отважная Перепелка выбивает у него из руки пистолет. Втроем с Феклой они привязывают бледнолицего к дереву и затыкают ему рот кляпом.

ФЁКЛА. Молодец, Ловкий Бобер, ты вовремя вспомнил про лассо. Спасибо и тебе, Отважная Перепелка, ты вернула племени священную трубку.

ЛЁНЯ. Что мы будем с ним делать, Мудрая Выдра?

ФЁКЛА. По древнему индейскому обычаю, на рассвете мы должны снять с него… что-то такое… ну, такое слово, вылетело из головы…

ЛЁНЯ. Мы должны снять с него штаны!

ФЁКЛА. Нет.

СОНЯ. Может быть, снять показания?

ФЁКЛА. Да нет же. Вспомнила! По древнему индейскому обычаю, на рассвете мы должны снять с него скальп!

Дети морщатся, дежурный контролер дрожит от страха.

ФЁКЛА. Пожалуй, это слишком древний обычай. Да и зачем нам с вами такой облезлый, поношенный скальп? Придумала! Лучше мы снимем с него фотографию на память!

Она достает из чемодана фотоаппарат и фотографирует детей в обнимку с плененным контролером. На время фотосессии контролеру вытаскивают кляп изо рта. Он начинает ругаться.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (орет). Нарушаем!!!!

ФЁКЛА (спокойно). Нарушаем, нарушаем.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Прекратить! Вы не имеете права! Я не потерплю! Безобразие! Спасите! Не сметь! Отойдите от меня! Уберите детей!

ФЁКЛА. Нет, этот бледнолицый и здесь постарался всё напортить! С таким выражением лица он похож на злобную взбесившуюся макаку. Кому нужны фотографии, которые нельзя будет показать ни детям, ни внукам? От такого страха они тут же начнут заикаться и вскрикивать по ночам.

ЛЁНЯ. Я знаю! Его надо просто развеселить и тогда снимать.

ФЁКЛА. Не так уж это и просто.

ЛЁНЯ. Смотрите, как я могу! (Отворачивается, «закатывает» веки, поворачивается к контролеру и показывает «инопланетянина»). Здравствуй, землянин! Я иду с тобой на контакт… Или еще водолаз. (строит рожу «водолаза»). Буль-буль.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Глупости.

СОНЯ. Можно, например, рассказать ему смешную историю.

ФЁКЛА. Не знаю, не знаю…

СОНЯ. Расскажи им про зеленку! Давай! Помнишь, как на море… (Смеется.)

ЛЁНЯ. Слушайте, короче, все, обхохочетесь! Когда мы были на море, то утром дедушка спал такой… А мы с Сонькой такие к нему подкрались… (смеется). А у него на ногах такие ногти!.. (смеется)

ФЁКЛА. Какие? Большие?

ЛЁНЯ. Нет, ну, просто они так торчали из-под одеяла… А мы такие взяли зеленку…(смеется) Ой, не могу… А он такой спал… А мы… а мы в это время…. (смеется)

Соня тоже хохочет, заливается. Фёкла тоже смеется, заразившись их весельем, но все время переспрашивает: «Ну? А дальше? А вы? А он? Ого! Да ну?»

ЛЁНЯ. Все! Я не могу, дальше ты рассказывай (смеется).

СОНЯ. А мы взяли и покрасили ему ногти зеленкой (смеется). На ногах! (смеется).

ЛЁНЯ. А он потом три дня в носках купался (смеется). И загорал в носках тоже, скажи ж? А бабушка так смеялась! И мама!

ФЁКЛА (хохочет). Ну, вы даете! Ногти дедушке?! Зеленкой!? На ногах! Представляю себе картину! (Все трое смеются.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Отвратительная история. Ничего смешного. Глупые невоспитанные дети. Надеюсь, дед всыпал им как следует, когда проснулся.

СОНЯ. Он гонялся за нами по всему дому! Потом мы долго боролись, и он уже почти что нас поборол.

ЛЁНЯ. Но тут такая бабушка подскочила и как напрыгнет! Пришлось ему сдаваться…

В этот момент контролеру удалось ослабить веревку и освободиться. Он пытается скрыться.

ЛЁНЯ. Держи его! Он сбежит!

СОНЯ. За ним!

ФЁКЛА. Далеко ему не уйти. Он еще не знает, что в этих местах водятся дикие голодные страшные крокодилы. А вот и один из них. Сюда!

Соня и Лёня подбегают к Фекле, помогают ей поднять чемодан, который прямо у них в руках превращается в пасть огромного крокодила. Крокодил гонится за контролером, затем подкарауливает его в зарослях тростника. Он открывает пасть еще шире, прыжок – и нет контролера.

СОНЯ и ЛЁНЯ. Ура-а-а!

ФЁКЛА. Ура-уральское!

ЛЁНЯ. Мы победили! Ура!

СОНЯ. Страшный дикий крокодил…

ЛЁНЯ. Контролера проглотил!

Все втроем громко распевают:

СТРАШНЫЙ ДИКИЙ КРОКОДИЛ КОНТРОЛЕРА ПРОГЛОТИЛ!

Повторяют на все лады, пляшут, прыгают, хлопают в ладоши, улюлюкают.

Набесились, устали, уселись на сидения, болтают ногами.

ФЁКЛА. Все-таки жаль его.

СОНЯ. Кого?

ФЁКЛА. Мальчика в чемодане.

ЛЁНЯ. Какой еще мальчик? Там сидит дяденька – контролер.

ФЁКЛА. Я про него и говорю.

СОНЯ. Он уже большой. Взрослый.

ФЁКЛА. Это только кажется. Я, так и быть, открою вам одну тайну. На самом деле в каждом взрослом сидит ребенок.

ЛЁНЯ. Как в чемодане, что ли?

ФЁКЛА. Ну, да. Именно. Знаете, если очень сильно прищуриться и посмотреть на какую-нибудь лампочку, то она засияет так волшебно, радужно, и длинные лучи во все стороны. А если прищуриться еще сильней и посмотреть на какого-нибудь взрослого, то обязательно увидишь, каким он был ребенком. Правда, попадаются иногда такие все из себя взрослые, что очень трудно в них что-то разглядеть.

ЛЁНЯ. Например, как этот дежурный контролер?

ФЁКЛА. И даже хуже. (ПАУЗА.) А почему он молчит?

СОНЯ. Может, с ним что-то случилось?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Что-то случилось.

ФЁКЛА. Эй, с тобой все хорошо?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Хорошо.

ФЁКЛА. А он хитрец. Залез в мой собственный чемодан и меня же оттуда дразнит. А ну, выходи!

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Не выйду.

ЛЁНЯ. Ты что там жить собрался?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Ага.

ФЁКЛА. Так не пойдет. Давай, вылезай. Вылезай, давай! Тебе на работу пора.

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Не хочу на работу. Мне эта работа не нравится.

СОНЯ. Зачем же ты на нее устроился?

ГОЛОС ИЗ ЧЕМОДАНА. Не знаю. А! Вспомнил. Я устроился на эту работу, чтобы каждый день бывать в зале ожидания. Чтобы видеть всех приезжающих и уезжающих. И чтобы не пропустить одну очень важную встречу.

Он открывает чемодан, но не выходит, а продолжает сидеть в нем. Вид у него странный, растрепанный и печальный, на ухе болтается красная повязка.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Я так долго ждал, так долго ждал этой встречи, что даже забыл, чего я жду. Всё эта нервная работа. Из-за нее я сделался таким лысым и ворчливым. Я всю жизнь ждал одного человека. А когда тот человек наконец-то приехал, я так заработался, что даже не узнал его. (Плачет, вытирает слезы повязкой.)

СОНЯ. А тот человек, он разве не узнал тебя?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Нет, не узнал. Прошло столько лет. Я ужасно изменился. (ПАУЗА.) Ты не узнаешь меня, Фекла?

Фёкла прищуривается и долго смотрит на него.

ФЁКЛА. Ваня?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР (кивает). По уши в сметане. Помнишь, в камере хранения, я тогда потерялся, а ты нашла меня.

ФЁКЛА. Ну, конечно! Мы тогда играли в шпионов. Мы еще оставили тайник в 14-ой ячейке.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Я как-то попытался открыть его, но забыл шифр.

ФЁКЛА. 48 – половинку просим.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. 48 – половинку просим! Точно! Половинка от 48 – это 24. 48-24! Ну, как я мог забыть! Бежим!

СОНЯ и ЛЁНЯ (повторяют). 48 – половинку просим! 48 – половинку просим! А что в тайнике?

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР и ФЁКЛА. Клад!

Они прибежали в камеру хранения и открыли 14-ую ячейку. Бережно, почти не дыша, Фекла и Ваня достали свои сокровища: «Ух, ты!..»

СОНЯ и ЛЁНЯ. Покажите, покажите! Можно посмотреть?

ФЁКЛА. Смотрите…

У нее на ладони зеленая бусинка, солдатская звезда и что-то непонятное.

СОНЯ. Что это?

ФЁКЛА. Это зеленая бусинка. Ее можно носить на шее. (Дарит бусинку Соне.)

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Это настоящая солдатская звезда. Сейчас таких не найдешь. (Дарит звездочку Лёне.)

ЛЁНЯ. А это?

ФЁКЛА. А это наша жвачка.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Почти не жёваная. Хотите?

СОНЯ и ЛЁНЯ. Нет, спасибо.

Фекла собирается отправить жвачку в рот.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. 48 – половинку просим!

Фёкла делится с Ваней жвачкой. Они жуют, улыбаются, надувают пузыри.

РЕПРОДУКТОР. Внимание! Потерялись дети. Девочка Соня и мальчик Леня. Соня и Леня, вас ждет мама! Повторяю, Соня и Леня, срочно вернитесь в зал ожидания. Мама волнуется!

СОНЯ. Нам пора.

ФЁКЛА. Постойте, погодите. (Отдает им фотографию.) Вот вам еще, на память. Правда, ее нельзя показывать ни детям, ни внукам. (Подмигивает дежурному контролеру.) Зато… зато…

ЛЁНЯ. Придумал! Зато мы сделаем из нее тайник в 14 ячейке!

Они положили фотографию туда и вместе набрали шифр.

СОНЯ и ЛЁНЯ. 48 – половинку просим.

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Не забудете?

СОНЯ и ЛЁНЯ. Нет!

ФЁКЛА. А теперь бегите. Вас ждет мама. Как хорошо, что мы уже сегодня попрощались, ведь теперь на это совсем нет времени. Гудбай, попугай! Выше нос, паровоз!

СОНЯ и ЛЁНЯ. Пока-покедова!

ДЕЖУРНЫЙ КОНТРОЛЕР. Пока-покедова!

Соня и Леня убегают, дежурный контролер и Фёкла машут им вслед. Они сидят на пластиковых сидениях, болтают ногами, держатся за руки, надувают пузыри. Время от времени они легонько подталкивают друг друга в плечо.

ВАНЯ. Знаешь, что…эта…

ФЁКЛА. Чего?

ВАНЯ. Ничего. Настроение такое – ЧЕМОДАННОЕ!

Конец.

24.02.05

Интервью

Елена Васильева

Марина Бурлакоа: Поэзию люблю с детства

Марина Геннадьевна Бурлакова – натура изящная, душевная организация тонкая, посадка аристократическая, каждый из этих эпитетов нашел отражение в главном ее таланте – писательской деятельности. Она – поэтесса, прозаик, автор песен и их исполнитель. Марине Геннадьевне присущи большая любовь к музыке и России, это замечательно раскрывается в ее стихах, а затем и песнях в стилистике русского народного творчества.

Писательница увлекается историей, философией, ведет исследования по генеалогическому древу в архивах Ульяновска и Самары, в результате чего ей удалось установить, что ее родовая ветка произошла от графского семейства Сергея Владимировича и Марии Владимировны Орловых-Давыдовых.

Будучи потомком знаменитой семьи, Марина Геннадьевна просто не могла оставить этот факт «без внимания», поэтому надеемся в скором времени, читатели смогут ознакомиться с новым романом, для написания которого писательница пока еще активно готовит информацию.

В декабре 2016 года Марина Бурлакова приняла участие в финале VII Международного музыкального конкурса, который прошел в Германии, как автор и исполнитель своих песен, и получила звание «Финалиста Шансон – 2016», за исполнение и текст авторской песни. Сегодня писательница, поэтесса, исполнительница в гостях у «Российского колокола» и у нас, от лица всех читателей есть возможность задать вопросы ей лично.

Марина Геннадьевна, расскажите, что значит поэзия в вашей жизни?

– Поэзию люблю с детства. Поэзия – это когда объект превращается в поэтический образ, эмоции – в чувство и душу стиха, движение мысли ложится строкой на листе бумаги или льется в песне. Это – вечность, которая никогда не умрет.

Как вам пришла идея создания песен на ваши стихи?

– С песней тесно связана моя жизнь, с детских лет я пела в хоре и сольно со сцены, мне всегда нравились песни, в них я слышала не только красивую музыку, но и обязательно вдумывалась в смысл стихов. Еще совсем в раннем детстве я вслушивалась в бабушкины пластинки Марка Бернеса, Клавдии Шульженко, Утесова, могла целыми днями их слушать, голоса завораживали. Позже моими любимыми исполнителями были Галина Ненашева, Мария Пахоменко, Иосиф Кобзон, Муслим Магомаев и Валерий Ободзинский.

Когда я начала писать свои стихи, многие из них были созвучны какой-то мелодии, мне об этом говорили многие мои слушатели, что на строках лежат ноты или наоборот, то есть их хотелось петь, а не читать. Я люблю стихи о Родине, о России, с проявлениями всей ее старинной нетронутой красоты, с самобытностью и русскими обычаями. Так родились строки моей песни «Первопрестольная»:

Даль полей бела, снега пушистые,

Синь ветвей вдоль серебристая,

Тройка русская, быстроногая,

Бежит резво так, что душу трогает.

Хрусталем трещат реки длинные,

Славит родину песнь старинная.

Бытует мнение, что поэту никогда не удается создать интересную мелодию, а как считаете вы сами?

– Ну, здесь я возражу! Вот, например, песни Булата Окуджавы, которые знает от мала до велика вся страна: «Виноградную косточку в теплую землю зарою», «Бери шинель, пошли домой», «Мы за ценой не постоим» и много других шлягеров. Вот и я создаю свои песни еще задолго до написания самого текста, сначала плывет музыка и она рождает строки, потом получается песня, и музыканты мне подбирают аранжировку и создают аккомпанемент.

Вообще люблю читать музыкальность в литературных произведениях, не только в поэзии, но и в прозе. У многих классиков эта тонкая грань между словом и музыкой чувствуется, плетет свои чудные ажуры. Вот, например, как у Гоголя в «Сорочинской ярмарке» из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», слышим музыку и воспринимаем ее, как есть, как задумал сам автор в голосах перепелок, в крике чайки, жаворонков.

Как думаете, какова роль песенного жанра в нашей культуре?

– Песня – это огромный вклад в культуру и развитие нашего мировосприятия, особенно это важно для подрастающего поколения. С древних времен на Руси песня выражала все: и боль, и переживания, и любовь, впрочем, как и сейчас. Скажу так – когда в России еще не было всеобщей грамотности, песня несла в себе культуру и историю народа, ее не читали – ее пели в напевах, в частушках, в колыбелях, в прибаутках: и в праздники, и в горе, и на войне.

Сегодня, к сожалению, основная масса людей разучилась читать книги, не любит поэзию, но все слушают песни, а это большого стоит. Единственное, нужно, чтобы песня несла в себе смысл, чувства, взывала к мысли. Вот посмотрите, как много было создано поэтами песен и гимнов о «Бессмертном полке», это же сегодня, это при том, что просто читать стихи о войне молодежи не интересно, а патриотизм народа с его патриотической песней на устах у многих, а значит патриотизм через песню или наоборот. Я тоже написала «Гимн Бессмертному полку» (отрывок):

Поклонимся, поклонимся сейчас,

У обелисков, где глядят на нас

Солдаты – победители в войне.

Минуту помолчим мы в тишине.

Чтоб помнили, не забывали никогда,

Какой ценой досталась нам война,

Как уходили в бой за матерей,

За Родину, за малых сыновей.

Полки бессмертные шагают по стране,

И люди русские не будут в кабале.

Под вражьим полчищем фашистского лица

Помянем всех, кто отдавал сердца.

Кто погибал и воскресал в бою,

Кто оставался, был еще в строю,

Кто раненых в бомбежке выносил,

Кто Господа о Мире умолил!

Кто хлеба корку отдавал бойцу,

Кто партизанил, чтоб помочь отцу.

Кто у станков снаряды выпускал,

За весь народ, что от войны страдал!

Марина Геннадьевна, присуща ли вашим песням некая сценичность?

– Да, конечно, без сценичности не представляю песни, должен быть всегда смысл и образ, песню надо не только петь, ее надо играть на сцене, надо вжиться в нее, вот тогда она затронет сердца слушателей, тогда будут бежать мурашки по коже или холодок. Тогда она становится шлягером, известной, народной.

А что насчет ваших песен – их кто-то, кроме вас, исполняет?

– Свои песни исполняю я сама, и совсем скоро выйдет мой сольный альбом на мои стихи «Песни, спетые душой». Я, конечно, не жадный человек, и если кто-то еще пожелает их исполнить, с большим удовольствием подарю их исполнителю. У меня есть по этому поводу задумки, пока не буду называть исполнителей, в чьих голосах я вижу свои стихи.

В вашем сборнике «За жизнь, давай поговорим» в серии «Современники и Классики» собраны лучшие ваши стихи или все, и почему такое название сборника?

– «За жизнь!» Думаю, что само название говорит за себя. Жизнь – это наше присутствие в этом Божьем мире, и все с этим связанное: природа и ее красоты, тоска по родине, дети, любовь, друзья, помыслы и рассуждения. Много стихов не вошло в этот сборник, они очень личные или критичные, думаю, что в следующем. Жизнь продолжается, а значит, будут и новые впечатления, и новые стихи.

Кстати, о религии. Вы верите в Бога? В ваших стихах часто есть обращение к Небу, к Всевышнему: «Господь ты мой, прошу тебя…» или «Друзей навряд ли выбираем, друзей дают нам Небеса»?

– Я считаю, что все творчество подарено Богом и, конечно, я верю! Жаль только, что люди не всегда это понимают сразу, а зачастую, лишь тогда, когда вдруг тяжело или беда, тогда просят о помощи. Я так думаю, что каждая частица человека связана со Вселенной, то есть с Богом, и все, что в нас заложено – это дар его!

Как вы создаете свои стихи?

– Стихи вызревают в душе, это как таинство. Никогда не пишу за столом, по принципу «вот прям села, взяла ручку и начала рифмовать слова». Все по-другому. Обычно, сначала в голове крутится пара строк, и стоит войти в транс или, так сказать, отключиться от внешних раздражителей, то дальше может идти стих. Многие мои стихи я даже не хочу переделывать, пусть останутся, как они мне пришли, несмотря на некоторые неправильности в литературной рифме, как например, не рекомендуется рифмовать глаголы. Кто создал все эти законы? Люди, литературоведы, критики. А вот стихи, они из глубины души, а она, душа, – частица Бога, значит это послание свыше. Стихи от души отличаются от просто рифмованных по всем правилам строк. Поэзия – это поэтические образы, чувства, слова души. Считаю, что когда говорит душа, то такие стихи и нравятся до слез, до мурашек, до крика! Они выразительны, и порой прожиты собственной судьбой или чужой, но прошли через тебя током.

Кто из сегодняшних поэтов вам интересен своими строками?

– Поэтов сегодня достаточно много хороших, благодаря современным СМИ и интернету, можно много прочитать не только то, что отобрали специалисты и издали. Хочется выделить Дмитрия Дарина, я его для себя открыла совсем недавно, мы познакомились на фестивале «Во славу Бориса и Глеба» в Борисоглебске, прочла и влюбилась в его стихи, особенно запомнилось «Сердце на ладони» – потрясающе. Проза его, «Барак», – как сказано о доброте и любви – сильно! Нравятся стихи Виктора Пеленягрэ, особенно в песнях, а когда он их еще и сам поет, это великолепно: «Ключевой водой напои меня…», «Как упоительны в России вечера». У таких талантов есть чему учиться.

Есть ли у вас наставник в вашем творчестве?

– Вопрос интересный, так сложилось, или поправлюсь, видимо, он мне дан Небом, конечно же, это Александр Николаевич Гриценко. Несмотря на его молодой возраст, я его в шутку называю «наш отец». К нему действительно можно обратиться с любым вопросом, и у него на все есть ответ, он не только вдохновляет, но и подсказывает, как продвигать свое творчество, и все для этого делает и сам. Недавняя его поездка в Америку к агентам по литературе дала свои ростки, и теперь многие авторы Интернационального Союза писателей получат, благодаря ему, известность за океаном. Смотришь в его добрые, открытые, умные глаза и просто диву даешься – на беседы задушевные и наставления, на критику, на все хватает у него времени. Он для меня даже больше, чем наставник, он для меня друг, а друзей точно «посылают Небеса…»

Что бы вы пожелали читателям?

– К своим коллегам-писателям я бы обратилась такими строками:

Творцы земли пришли по воле Неба

Писать, творить, оставить души след.

Как пролетевшая во млечности комета

Для вечности рассейте вы свой свет!

Пусть пробуждает ваше слово

Потребность в чистом воздухе сполна,

Ибо от грязи и от пыли умирает

Неочищенная и темная душа.

А читателям хочу пожелать мирного неба над головой, добра, и открывать для себя новые произведения и новых авторов, обогащая разум и душу.

Татьяна Эдел: «Пишу о простых людях простым доступным языком»

Урожденная сибирячка, осевшая на Брайтон-Бич, писательница Татьяна Эдел начала писать в сознательном возрасте и всего за 5 лет подготовила к изданию 5 книг: «Нечаянная встреча», «Я тебя подожду», «Проходя мимо», «Секс, любовь, шизофрения?», «Приключения кота Батона и другие бабушкины сказки». Ее произведения – это трогательные истории о женских судьбах, как будто бы пережитых самим автором. А работать над детскими сказками для автора – особое удовольствие.

Татьяна Яковлевна Эдел хотела стать журналистом, но стала инженером, в Америке получила специальность социального работника и трудится в сфере медицины. Всю жизнь, наряду с основной работой, выступает на сцене: поет романсы, читает стихи. Является волонтером Нью-Йоркского института JBI, где записывает на диски книги для людей с плохим зрением.

«Послужной список» писательницы впечатляет, выдавая в ней сильного и открытого человека. Посмотрим, как она раскроется в нашем интервью. Сегодня в гостях у «РК» писательница Татьяна Эдел.

В нескольких словах расскажите о себе, пожалуйста.

– Я родилась в Сибири, в Алтайском крае. Соответственно, и характер имею открытый с душой нараспашку. Закончила политехнический институт в России и колледж в Америке. Живу в Нью-Йорке 11 лет.

Мечту написать книгу имела с детства, но осуществила, только прожив 60 лет. Потом из меня посыпались слова, будто плотину прорвало. Все, что накопилось в душе, хочется рассказать. И если читатель задумается о своей жизни после прочтения, значит, я не напрасно писала.

О чем же вы пишете, что такого уникального в ваших произведениях?

– Я пишу о простых людях, простым доступным языком. Пишу истории о женских судьбах. Рассказываю о человеческих чувствах, о самом сокровенном, что происходит между мужчиной и женщиной, в том числе, о красоте, искренности и естественности сексуальных отношений.

Верю в искренние чувства и хочу вселить и в читателей светлую веру в то, что если твое «жизненное небо» затянуто тучами, то это не навсегда. Ведь даже когда все звезды на небе скрыты облаками, ты знаешь, что они все равно есть.

Как вы относитесь к понятию «женская литература»?

– Я не делю литературу на женскую или мужскую. Точно знаю, что мужчины также с удовольствием читают мои истории. И мне очень дороги отзывы мужчин, потому что только они могут сделать нас счастливыми. Мужчины пишут, что я их вдохновляю на новые чувства, вселяю веру, даю им силу – это и мне приносит вдохновение для новых рассказов. Значит, еще какой-то одинокой женщине я принесла счастье. Не зря живу.

Какие ваши книги были представлены на ММКВЯ?

На выставке представлены пять моих книг: «Нечаянная встреча», «Я тебя подожду», «Проходя мимо», «Секс, любовь, шизофрения?». И сборник сказок «Приключения кота Батона и другие бабушкины сказки», изданная в серии «Сергей Лукьяненко представляет автора».

Кроме историй о любви, в этих книгах представлена и мелодрама с приключенческим сюжетом «Там за облаками» и рассказ «Выбор», который заставит задуматься каждого о своем выборе жизненного пути.

Есть и рассказы о трудном пути от пьянства к вере, об американской мечте русской женщины, о трагическом случае в деревне. Читатель посмеется над веселыми похождениями рассеянной героини в рассказе «Веселенький отпуск» и поразится странностям женского организма в одноименном рассказе. Узнает, как дельфин спас ребенка в рассказе «Голубой шарф». Скучных рассказов точно нет.

Может ли совсем незначительное событие повлиять на ваше решение?

– Да, еще как. Находилась в состоянии тумана несколько месяцев и писать ничего серьезного не хотелось. Прочла книгу В. Токаревой «Мои мужчины» и возродилась к жизни. Спасибо ей. Почему, не знаю. Просто захотелось жить, писать, ЖИТЬ!

Какой у вас характер, вы вспыльчивы, отходчивы, какая вы?

– Через пять минут я не помню злых высказанных слов и, если не права, сразу повинюсь. Не всем это понятно.

Вы быстро принимаете решения?

– Да очень. И нередко сожалею об этом.

Кто для вас интересен?

– Люблю умных людей, неважно из какой они сферы. Беседовать с умным человеком, все равно, что напиться родниковой воды в пустыне. Интересны талантливые люди. Когда певец или певица прекрасно поет, я могу плакать от счастья, что слышу их.

Что вам мешает в жизни?

– Иногда – неуверенность в своих силах. Часто – отсутствие денег для внедрения творческих проектов.

Как обстоят дела со способностью прощать людей? Первой идете на примирение?

– Я не держу зла и часто даже не помню, что было. Так осадок какой-то далеко в душе и все. На примирение иду первой. Некоторые пользуются этим. Хотя я и лидер по натуре, но иногда чувствую себя совсем мямлей, не люблю себя в этот момент. Мягковат характер.

Как вы относитесь к художественной самодеятельности?

– Замечательно! Россия полна талантами. И именно самодеятельность позволяет человеку проявить себя. Я с 10 лет на сцене, это целая эпоха в моей жизни.

Вас посещает чувство, что занимаетесь не своим делом?

– О, еще как! Когда-то давно я сделала неправильный выбор в жизни. Мечтала стать журналисткой или певицей. По прошествии 30 лет, слушая меня, народная артистка, преподаватель Гнесинки, качала головой и сокрушалась, что драть меня было некому, потому что не пошла в консерваторию учиться. А я даже и не попробовала поступать, не верила в себя.

А поступать на журналистский факультет с четверкой в аттестате было смешно. Ее поставила учительница за пару лишних запятых. Потом через длинных 20 лет, нечаянно встретившись, она просила прощения, что сломала мне жизнь, молодая была, это был ее первый выпуск. Но ничего уже вернуть нельзя. Работать всю жизнь приходится лишь для того, чтобы было на что существовать. Зато на сцене пела всю жизнь, а теперь вот еще и книги пишу.

Кто ваша читательская аудитория?

Однажды ко мне подошла одна дама и сказала: «Не дождусь, когда муж отдаст вашу книгу, первый схватил читать». Так что жизненные истории интересны всем: и женщинам, и мужчинам. А другой мужчина-читатель сказал, что я вдохнула в него жизнь. После прочтения книги «Секс, любовь, шизофрения?» он сразу взял путевку в круиз и там встретил хорошую женщину. Другой же мужчина, прочитав повесть «Проходя мимо», предлагал мне прислать деньги, чтобы я приехала за новым приключением.

Так что, мои книги читают не только женщины, но и мужчины с удовольствием.

У вас есть долгосрочные планы?

– Года на два-три, думаю есть. О творческих планах говорить не принято, а то не получится. Я подумываю даже вернуться в Россию, когда выйду на пенсию в Америке. Еще хочу, чтобы каждый ребенок полюбил моего кота Батона из книги сказок и одноименного мультфильма. Сказки я пишу с удовольствием. Даже вижу довольные мордашки ребятишек перед собой.

Желаем автору обязательного осуществления ее планов – творческих и личных!

Варис Елчиев и его блестящая литературная карьера: «Я занимаюсь литературой 25 часо из 24-х»

Гениальные афоризмы этого писателя, восхищающие своей удивительной жизненной проницательностью, известны если не всем, то многим. Во всяком случае, они быстро разлетелись по десяткам ресурсов в сети интернет, подчеркивая нетривиальность мысли их автора. Это Варис Елчиев и, несмотря на свою достаточно молодую литературную карьеру, он добился таких высот, что хватило бы как минимум на 2-3 авторов, но то ли еще будет.

Азербайджанский писатель, родом из Сумгаита, сразу выбрал для себя карьеру, связанную с красотой слова. Окончил факультет филологии Бакинского государственного университета. Ему удалось поработать и на должности заместителя директора Молодежного Центра, и главным редактором газеты «168 часов», а также главным редактором в издательстве «Азербайджан» Управления Делами Президента Азербайджанской Республики. На данный момент занимает должность главного редактора ЗАО «Азербайджанское телерадиовещание».

В гостях у «Российского колокола» один из самых-самых талантливых людей современности, Варис Елчиев! И у нас есть эксклюзивная возможность поговорить с ним на любые темы.

Вы говорите, что свободного времени у вас не бывает. После работы и после нескольких часов творчества вы либо читаете, либо смотрите фильмы, либо наслаждаетесь музыкой. Еще играете в футбол. Стараетесь уделять время 5-летней дочери. Жизнь кипит! Скажите, что читаете сейчас и почему именно это?

– В настоящее время я читаю роман «Дервиш и смерть» Боснийского писателя Меши Селимовича, философию «Апокалипсис нашего времени» великого русского философа Василия Розанова, новый роман «Странности в моей голове» турецкого Нобелевца Орхана Памука, «Формулу удачи» Марты Бек и учебник «Азербайджанская геополитика» Али Гасанова.

А так, обязательно читаю все новые литературные произведения последних могиканов – Жозе Сарамоги, Харука Мураками, Милана Кундеры, которые остались после Габриэля Гарсиа Маркеса – гения литературного классицизма и Умберто Эко.

Вообще, в чтении литературы я придерживаюсь разнообразия. Одновременно читаю и художественную, и философскую, и политическую, и мотивационную литературу. Какую и когда читать, зависит от моего душевного состояния на тот момент.

Что вас больше всего впечатляет в жизни? И вообще, легко ли вас чем-то впечатлить? Вы «видите радугу» в простых вещах или это должно быть что-то из ряда вон?

– Меня больше всего впечатляет красота. Будь то природа или искусство, литература или человеческая красота, не имеет значения, каждый из перечисленных может затронуть душу, вызвать в ней трепет и бурю эмоций. Возьмем для примера музыку и кино.

Часами могу слушать Фредерика Шопена. Еще люблю азербайджанский мугам. Говорят, в мугаме скрывается код начальной цивилизации человечества. Все, кто слушает его, оказывается в плену у этой чарующей музыки.

Что же касается фильмов, то не пропускаю новые картины выдающихся режиссеров современности Стивена Спилберга, Мартина Скорсезе, с нетерпением жду новый фильм Джоша Транка «Ронзо», о последних днях жизни подпольного властителя Чикаго Аль Капоне.

Также меня впечатляют путешествия. Я ужасно люблю путешествовать. Каждое знакомство с другой страной откладывает у меня в душе море впечатлений. И этой энергии с позитивным впечатлением хватает мне на долгое время.

Я счастлив, когда делаю кому-то добро, вызвав тем самым улыбку на лице и услышав слова благодарности из уст того человека. И, наконец, я жажду удачи, победы. Что еще, кроме успехов, достигнутых человеком в какой-то сфере, может добавить красоту в его жизненную палитру.

Ваши афоризмы, так сказать, мысли вслух, – откуда в вас эта мудрость, как рождаются эти выдержки?

– Быть писателем, по-моему, значит нести миссию. Писатель – это человек, одаренный талантом видеть обратную сторону стены, потолка и пола. Литературной деятельности писатель отводит определенные часы, я же занимаюсь литературой 25 часов из 24-х.

В любое время суток, независимо от того, день или ночь, во время работы или раздумываний, за обедом я или сплю, в движении или во время отдыха, будто в сознание мне передаются информации из другой галактики. Но лишь мизерную часть их могу переписать на лист бумаги, а вся остальная забывается.

И на протяжении всей жизни больше всего досады у меня вызывают те фразы, которые мне не удавалось переписать. Кстати, за самые удачные выражения, которые навечно вошли в книги, в любом случае, я обязан своей памяти. Некоторые из них я могу рассказать даже наизусть:

«Свои самые сильные удары прибереги для самых слабых времен своей эпохи».

«У кого-то судьба написана Parker'ом, ценою в пять тысяч долларов, а у кого-то – 20-центной китайской авторучкой».

«Если бы мы могли после визита к пластическому хирургу изменить то, что написано у нас на лбу»…

Ваши слова: «Своими произведениями я хочу покорять весь мир. Если это не удастся, то хотя бы помочь людям, дать им советы». Довольно честолюбивое замечание про покорение мира, во всяком случае, цель вы поставили серьезную.

Справедливости ради надо заметить, вы планомерно идете по намеченному пути, как вам ощущение признания, популярности?

– Мой первый роман под названием «Надежда умирает последней» в 2008 году был издан рекордным тиражом для страны – 10000 тысяч экземпляров. Книга повествует о вечной теме – о любви. Хочу отметить, что этот роман очень скоро принес мне популярность: был переиздан 5 раз, вышли 10-тысячные пиратские экземпляры. «Бакинский книжный клуб» официально признал роман «самым читаемым в стране». В 2012 году узбекским издательством «Даракчи» был переведен на местный язык и издан 126-тысячным тиражом.

В 2009 году вышел мой второй роман «Горсть земли», в котором основной линией проходит судьба одной семьи, ставшей беженцем в результате Карабахской войны.

Этот роман также за короткое время стал бестселлером и в 2011 году был удостоен Высшей литературной премии Азербайджанского Правительства. По мотивам романа в 2014 году был снят 14-серийный художественный фильм, финансовые средства на который были выделены указом президента Азербайджанской Республики. Недавно по заказу Фонда развития тюркоязычных государств роман был переведен на киргизский язык и будет издаваться в Бишкеке.

В 2010 году вышел в свет мой 3-ий по счету роман «Верю тебе». По этому произведению также снят телесериал. Фильм, который состоит из 32 серий, был продемонстрирован по местному телеканалу «Хазар» и вышел на лидирующие позиции в рейтинговой таблице. Кстати, именно с этим романом в 2013 году у меня состоялся дебют в Турции. Роман был издан в издательском доме IQ.

Кстати, все эти книги вошли в фонд известной Германской Галлийской библиотеки. Следует заметить, что «13 дней января» получила Московскую Литературную Премию, а «3+1» стала номинантом медали Адама Мицкевича, учрежденной совместно со Славянским литературным фестивалем, проведенным в Варшаве, и ЮНЕСКО. Всего же у автора вышло 13 романов.

Однако, несмотря на все это, в литературе я чувствую себя человеком, находящимся на первом этаже и готовящимся взбираться на последний этаж высотного дома. Никакая слава не должна обернуться тщеславием. Всю жизнь человек должен стремиться к прогрессу и совершенствованию. Как только он перестанет развиваться, решив, что достиг совершенства, и перестанет поливать свое дерево творчества, то это дерево рано или поздно засохнет.

У вас столько литературных регалий, что нет никаких сомнений – вы невероятно талантливы, ваш мозг уникален. Расскажите, какой была ваша первая большая литературная победа?

– Отец мой был известным литературоведом своего времени, поэтому наш дом всегда был полон книг. Детство мое прошло в мире книг. Сперва я игрался с ними, потом стал засматриваться на картинки, а позже начал читать. В свои 6 лет уже выпустил первую свою «книжку», старательно вырезав из канцелярской тетрадки. Исписал всю ее печатными буквами левой рукой, при этом не забыл дать замысловатое название «Романы, рассказы, стихи, поэмы, новеллы, очерки, фельетоны и пьесы Вариса».

Вот это было моей первой победой.

Роман «Надежда умирает последней» переиздан 5 раз. Есть какая-то реальная история о девочке-подростке, доведенной до суицида, которой попалась в руки эта книга. И она спасла ей жизнь, научив быть сильной. Быть может, и не одну жизнь спасли ваши романы? Что чувствуете, осознавая значимость своего слова, реальное подтверждение своей писательской силы?

– История такая. Узбекское издательство «Даракчи» выпускает газету типа «Роман-газета» советского времени. Один день в неделю в ней печатался по частям мой роман «Надежда умирает последней». В Самарканде девочка-подросток, доведенная до отчаяния издевательствами отчима, на чердаке дома хотела накинуть петлю на шею. В это время на глаза ей попался обрывок газеты. Настолько заманчивым показался ей заголовок «Надежда умирает последней», что она забыла о том, что надумала. Она начала прочитывать и когда дошла до слов «начало в предыдущем номере», отправилась в библиотеку и попросила предыдущие части. Потом каждый раз, прочитав «продолжение в следующим номере», стала ждать следующие недели. Таким образом. мысль о суициде у девушки ушла из головы. В конце она пришла к выводу, что нужно быть борцом в этой жизни. Пришла в редакцию «Даракчи» и рассказала о том, как одно произведение спасло ей жизнь.

Я, естественно, горжусь тем, что имею сотни тысяч читателей в ряде стран, доставляю им удовольствие и приношу пользу, даже могу спасти кому-то жизнь, как в том эпизоде в Самарканде. Я горжусь тем, что грузинка Натия Микадзе выучила азербайджанский язык, чтобы прочитать мою книгу. Я горжусь тем, что самый отважный национальный герой независимого Азербайджана Мубариз Ибрагимов, отправляясь в бой, как он сам признался своим товарищам, находился под впечатлением моего героического романа. Я горжусь тем, что в Египетском Александрийском университете студенты разных национальностей просили своего товарища Хайла Сефи, чтобы она читала им вслух мой роман о любви и переводила на английский. Как можно не гордиться тем, что, обладая хорошим литературным вкусом российская писательница Татьяна Шторм, впечатленная моими рассказами, сравнила меня с великим Чингизом Айтматовым? А американский редактор из Огайо, Марта Лаври, назвала мои произведения сокровищем познаний Восточной культуры для Западного человека? Жизнь коротка, и думаю, что я должен больше писать и доставлять людям больше удовольствия и приносить больше пользы. Я не поставил себе целью войти в историю. В этом смысле, признаюсь, я не максималист. Я не люблю пафоса. Я хочу, чтобы литературу сегодня любили, читали и ценили. В этом смысле я минималист.

Откуда черпаете вдохновение? Или в этом и вовсе нет нужды, ведь вы всегда чем-то заняты?!

– Например, однажды в ветреный день, я был свидетелем того, как птица-мама усердно кормила из клюва своего новорожденного птенца. Я видел, как она усердствовала. В другой раз был свидетелем победы дзюдоиста-паралимпийца Ильхама Закиева. Этот человек потерял зрение в боях на Карабахской войне, но, невзирая на это, пришел в спорт, вступил в паралимпийское движение и добился больших успехов. Увидев это, я тоже стал работать с удвоенной силой. В первом случае я получил вдохновение от любви, во втором же от героизма.

Для оказания финансовой помощи в реставрации редких рукописей Апостольской библиотеки, а также Римских катакомб Святого Марчеллино и Петра, Ватиканская церковь несколько лет тому назад обратилась в ряд государств христианского мира. Но безуспешно. Тогда эту миссию взяла на себя первая леди Азербайджана, мусульманка по вероисповеданию Мехрибан Алиева. Реализацией этого проекта Мехрибан ханум подарила вторую жизнь одному из самых значимых памятников христианского мира. В этом же случае меня вдохновила толерантность, вызванная гуманизмом.

Я добавлю вот что: для писателя очень много означает и сообщество, где он состоит. Я в рядах Союза писателей Азербайджана, России, Евразийского и Интернационального Союза писателей. И еще: на данный момент я работаю с одним из самых продуктивных продюсерских центров в области литературы Восточной Европы – с Продюсерским центром Александра Гриценко.

И напоследок, мы просто не можем оставить наших читателей без какой-то сакраментальной фразы от Вариса Елчиева! Просим, поделитесь какой-то своей новой мыслью, о чем угодно.

– С удовольствием: «На этом свете, оказывается, нет ничего бессрочного, чем временное явление…»

Я хочу сказать, что… В один прекрасный день, когда мы пройдем по многолюдной улице, а потом свернем, мы сами внезапно выйдем к себе навстречу. И с того дня в нашей жизни пойдет отсчет назад!

У одних это произойдет раньше, у других – позже, но непременно произойдет.

В этот день нам не следует вздрагивать.

Спасибо за эти чудесные мысли, новые эмоции.

Злата Якушоа

Юрий Максудов и его поэтические взгляды через призму современной реальности

Поэт, писатель, воспитанный по канонам высокой классической литературы, перенявший отличный поэтический вкус от своих родителей, с детства имевший возможность внимать и созидать. Такое воспитание заслужено принесло творческие плоды: Юрий Максудов – автор, многократно отмеченный различными регалиями за свой литературный талант:

• Медаль «За развитие русской мысли» имени И.А Ильина (2013 г.);

• Медаль «За вклад и подготовку празднования 70-летия Победы в Великой Отечественной войне» (2014 г.);

• Медаль Московской литературной премии (2015 г.);

• Медаль имени Адама Мицкевича (2015 г.).

• Дипломом Интернационального Союза писателей «Лучшая книга в номинации «Поэзия» в 2015 году» за сборник стихов «Торговая война».

Знакомство с автором, его творчеством предполагает что-то неожиданно интересное. Мало того, что литература у него в крови, так он и стихи пишет необыкновенные – проницательные, задевающие за живое поднимаемой в них проблематикой или эмоциями.

Юрий Максудов в гостях у «Российского колокола» и у нас есть возможность познакомиться ближе с его творчеством, мыслями.

Вы выросли на классической русской литературе. Кого из поэтов зачитывали до дыр, кто вас вдохновлял и может быть, вдохновляет теперь?

– Да, вы правы – мои поэтические предпочтения сформировались достаточно давно, в основном, из произведений авторов «золотого» и «серебряного» веков отечественной литературы. Также, в определенной степени, сказалось и влияние родителей – им близка по духу восточная и русская лирика. В целом, получилась достаточно богатая палитра.

Поскольку желающих довести поэтов «до дыр», в прямом и переносном смыслах, во все времена было достаточно, старался беречь книги любимых авторов, правда, это не всегда получалось. Например, много лет не расставался со сборником стихов Бориса Пастернака, был сразу покорен даром мастера: простотой слога и отточенностью рифм, глубиной мысли, яркой палитрой чувств и переживаний. Общение такого рода происходило также с книгами других авторов, но сборнику стихов Бориса Пастернака «досталось» от меня больше всех. Одним из последних таких открытий, для меня стала поэзия Льва Гумилева, сына Анны Ахматовой и Николая Гумилева. Прочтите «Каждый день так взволнованы зори» – этому стихотворению больше восьмидесяти лет, а читается оно, как предостережение о том, что может ожидать нас завтра.

Все русские поэты поднимали в своих вдохновенных произведениях какую-то проблематику. А иначе в чем смысл поэзии?! Играть рифмованными словами несложно, а вот сказать в такой форме о чем-то значимом и значительном – не каждому дано. Пушкин, Блок, Есенин, Маяковский, Пастернак – они смело говорили и платили за свою дерзость. Насколько близка для вас современность поэтов прошлых веков? Считаете, проблемы были и остаются одними – политика, власть, народ?

– Опыт моего общения с миром поэзии подсказывает, – настоящий поэт современен всегда. Иногда, в виде литературных опытов, пробую «продолжить» темы, поднятые когда-то Пушкиным, А.К. Толстым, Блоком, Маяковским. Насколько удачно получилось, судить читателю. К вечным поэтическим темам стоит также отнести любовь, питающую творчество в любую эпоху.

Сегодня мы имеем счастливую возможность жить, стараться понять окружающий мир и, конечно, творить будущее. Далеко не всем повезло оказаться на переломе исторических эпох. Пушкину, чтобы создать одно из самых великих своих произведений, пришлось обратиться ко времени царствования Бориса Годунова и начала Смутного времени. «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух один, и бил в ладоши, и кричал, ай да Пушкин! ай да сукин сын!».

Для вас самого поэтическая публицистика – близкий жанр, она часто прослеживается в ваших произведениях. Вы поднимаете злободневные вопросы и машете топором, высекая правду. Что вас цепляет в тех или иных ситуациях?

– Как известно, плетью обуха не перешибешь. Когда правду уже «высекли», махать топором бессмысленно. Не случайно, мой первый поэтический сборник вышел под названием «Торговая война». В нем речь не о правилах и способах ведения конкурентной борьбы. Мы живем в период ведения самой изощренной из всех войн – за умы и сердца людей, которые уже щедро заплатили свою цену за «демократию», «свободу совести», «права человека». Это также битва и за нравственные начала и устои. Сражение в самом разгаре, но его итог вполне предсказуем – духовное очищение одних и деградация других, тех, кто запустил этот процесс и сам участвует в нем.

Проанализировав ваше творчество, я не отнесла бы вас к той категории «народа», что предпочитает отмалчиваться в стороне. Можете назвать себя деятелем, активистом?

– Если только деятелем культуры, который должен быть открытым и понятным. Нельзя быть за «народ», не понимая мотивации представителей власти, в том числе, так называемой «элиты». С другой стороны, всем нужно понимать, если «элита» относится к своему народу как к «быдлу», то она обречена. Пушкин преподал прекрасный урок исторической памяти. Молчание народа – тревожный сигнал.

Вы сравниваете Россию прошлую и нынешнюю, много пишите о стране. Что для вас ваша страна?

– Прежде всего Родина, дающая ощущение родства и духовной взаимосвязи с окружающим миром. В образе России проявлен архетип женского одушевляющего начала. По размеру территории, природным богатствам, многообразию языков и культур, самобытности и уникальности, Россия не имеет аналогов. Она прошла путь от раздробленных княжеств, терзаемых междоусобицами, до империи, сверхдержавы, сухопутного континента. Когда-то Тютчев заметил, что русского человека выделяет умение ужиться с любым народом. Очевидно, это происходит благодаря проявлению его лучших качеств: способности к милосердию, терпимости, открытости.

Вы замечаете, как сильно семейные ценности утрачивают свою священную значимость на фоне вседозволенности, информационной доступности и разврата, упадка нравственности, что думаете об этом, к чему это ведет?

– Процесс размывания семейных, исторических ценностей идет достаточно давно. Ныне, к примеру, в современной школе на уроках полового воспитания детей младших классов (!) учат вместо: «папа» и «мама» называть своих родителей под номерами: «родитель один», «родитель два». Идея создать «человека будущего» в отрыве от семьи не нова, однако несмотря на свою очевидную нежизнеспособность продолжает продвигаться. Замечу, в культурной традиции различных стран от Китая до Исландии издревле принято помнить и чтить своих предков. У человека, защищающего свой очаг и семью, есть огромное превосходство перед наемником или роботом. Но если клонов пытаются создавать в реальной жизни, «значит – это кому-нибудь нужно?».

Герой нашего времени. Кто он в вашем понимании?

– Нынешнее поле битвы – это сознание человека, на которого обрушился шквал предложений обилия и счастья, нужно только сделать выбор. Мой герой не аскет, он потребитель, который хочет попробовать вкус новой жизни и испытать свои возможности. Вопрос, который мой герой пытается периодически разрешить – какова цена этому подарку судьбы? Вопрос не новый, им задавались в своих произведениях О. Хаксли, И. Ефремов, братья Стругацкие, Ф. Бегбедер, С. Минаев и другие авторы.

Часто ли вы сталкиваетесь с проблемой взаимоотношений между поколениями? По-вашему, между людьми, рожденными в СССР и современной России, – пропасть? Считаете, людям прошлых поколений сложно адаптироваться к современным условиям?

– Суровая действительность показала, если между поколениями связующими звеньями являются общие нравственные ценности, то эта взаимосвязь будет прочна всегда. Акция «Бессмертный полк» является наглядным тому подтверждением. Надеюсь, мне также удалось внести вклад в сохранение исторической памяти. В прошлом году при поддержке Интернационального Союза писателей издан поэтический сборник моей матери, Анны Максудовой «Все, что дорого и свято!», который донес обеспокоенность поколения Победителей за судьбы сегодняшнего мира. Надеюсь, что книга также является значимым вкладом в сохранение памяти нынешней молодежи об их ровесниках 1941 года.

Спасибо автору за это потрясающее живое интервью, его показательное, во всех смыслах, мнение и любовь к России.

Сноски

1

Автономов Алексей Иванович (1890 – 1919 гг.) – красный военачальник, участник Первой мировой и Гражданской войн. Главнокомандующий вооруженными силами Кубанской советской республики.

2

Сорокин Иван Лукич (1884 – 1918 гг.) – красный военачальник, участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Главнокомандующий Красной армией Северного Кавказа.

3

Сукин сын! (польск.)

4

Мольфар – в культуре гуцулов – человек, который, как считается, обладает сверхъестественными способностями, колдун.

5

Лев Яковлевич Штернберг (1861 – 1927 гг.) – российский и советский этнограф. Профессор Петроградского университета.

6

Науз – в славянском язычестве оберег в виде узла, завязанного определенным образом.

7

Иван Георгиевич Эрдели (1870 – 1939 гг.) – русский военачальник, генерал от кавалерии. Командир отдельной Конной бригады Добровольческой армии.

8

En route – В пути (фр.)

Content

Российский колокол № 7-8 2016

Слово редактора

Современная поэзия

Евгений В. Харитоновъ

Две стороны медали

«Как невозможно быть…»

«Корпоративная интеллигенция…»

Любовь к революциям

Смысловая фонетика (Неточные палиндромы)

Так и жили

«В принципе…»

Утопия для людей

Пистолетик

Первое тасманийское стихотворение

Из стихо к Ирине

1. Доверие

2. «Выкрасить…»

3. «Она…»

«Подозрительно легко…»

Леся Яровова

Ведьма

Дети Гекаты

«Вы летали вдвоём до рассвета…»

Рифмоплёт

«Остывший микрофон, остывшие ладони…»

Старый корабел

«Замолчу и на стол деревянный…»

Чайка

Крылья

Детектив

На пляже

Он и она

Танцорка

Звезда

Цена победы

Современная проза

Дмитрий Лазарев

Вальс с тенью (рассказ)

Юрий Лунин

Под звёздами

Сеня

В морге

Александра Окатова

Лето, осень, зима, весна и опять лето

Дом (Сезон песка)

Владислав Русанов

Екатеринодарский излом

Елена Соловьева

Альпенгольд (повесть) (Продолжение. Начало в журнале «Российский колокол», выпуск 5-6)

Культурология

Саша Кругосветов

Лучшие произведения конкурса «Литературная галактика»

Михаил Ханин

Сказка о том, как Вика и Томас превратились в эльфов

Публицистика

Виктория Балашова

Американские гастроли ИСП

Анатолий Ливри

Мюнхенский сговор

Александр Токарев

Красная косынка

Русское зарубежье

Нью-Йоркские истории

Елена Литинская

У станции «Конечная»

Анна-Нина Коаленко

En route

Ян Гамарник

«R5»

Фаина Косс

Жил-был на Манхеттене маг

Алекс Гаркин

Валентинов день, 24 часа

Миша Нержин (1950-2013 гг.)

Старик, Ля-Ля и море

Нина Косман

«Видишь, как солнце прячет…»

«Погляди, они возвращаются…»

«Погляди, они возвращаются…»

Пленный

Испечение Св. Лаврентия

Александр Алейник

Летаю – словно мальчик

Чистилище

Всероссийская вольная энциклопедия современности

Игорь Переверзев

Лихоносов Виктор Иваноич

Детская литература

Андрей Белянин

Как казак с ведьмой разбирался

Как казак с чёртом в шахматы играл

Как казак царевну замуж выдавал

Сказ о святом Иване-воине и разбойных казаках

Как казак банницу отвадил

Как казак графа Дракулу напоил

Как казак девицу от слепоты излечил

Сотников гарем

Как казак на том свете гостил

Как казак сироту от свадьбы избавил

Как казак студента от пекла спас

Как бабы хивинцев отваживали

Как чёрт в казаки ходил

Память казачья

Маша Зяблова

Цветок на Облаке

История про зубик

Подружка с Земли

Перелетный друг

Фокусница

Путешествие на соседнее Облачко

За желанием по радуге

Встретить рассвет

Литературные курсы

Генриетта Мальченко

Счастливый день

Анастасия Гремяцкая

Бал женихов

Галина С.Березина

Окулус (Новелла)

Александр Борзов

Лев Шумило (Новелла)

Ирина Кульджаноа

Сеанс практической магии (Новелла)

Юлия Суходольская

Уходи, пока можешь (Новелла)

Надежда Бек-Назарова

Пульс Жизни

Рецензии

Ольга Елисеева

Голая принцесса Отзыв на книгу Виктории Балашовой «Диана Спенсер»

Елена Васильева

Марина Бурлакоа: Все грани жизни из одного источника

Варис Елчиев: Останоитесь. Оглянитесь. У вас на это «13 дней января»

Василий Гуркоский: Роман о жизни конкретного челоека

Татьяна Эдел восхитила: «Давай просто обнимемся и будем спать»

Злата Якушова

Юрий Максудо и его «Торгоая война»: «Я продолжаю семейные традиции»

Голоса провинции

Лариса Дегтярева

«Часам придется шаркать, уходя…»

«Пусть времени осталось…»

«Укрывшись тонким слоем белого песка от ветра…»

«Встретятся северный ветер и южный…»

«Любую глупость можешь совершить…»

«На запах травы, на шепот волны…»

«Я помню хрупкий голос твой…»

«Расплетай дороги, чтобы мы…»

«В ковре утопает босая нога…»

Предположение

«Вчерашний сумрак через черный ход…»

«Их было двое. И ни одного…»

«Припрячь в рукав еще один часок…»

«Измерив эту комнату в шагах…»

Татьяна Иванченко

«Ах, как печален уходящий день!..»

«Как тревожно и странно, и день остывает на веках…»

«Где же печаль, что появлялась в сумерки?..»

«Что же я писала так недавно?..»

«Это такая тайна – тучи над горизонтом…»

«Как мир рассыпался в руках!..»

«Холм, как перевернутая чаша…»

«Зимние тайны прозрачны, как лед…»

«Как два ведра на старом коромысле…»

«Странно, что с годами не печали…»

Ольга Маркова

«С какого перепуга…»

«Много ли надо нам? Сало, ржаной калач…»

В песках

Памяти Сергея Скисоа

Ледяной стих

Ленинград. 1942

«Рыбы просятся в сети, как в иные века…»

Овчарке Норе

Сны Бахчисарая

«Лёгкий снег на век нелёгкий падал…»

«Время бежит, сворачиваясь в спираль…»

«Утром я в переполненный транспорт…»

«Пока целы и кошелёк, и голова…»

«Зима закончится, закончится…»

Виктор Мостовой

«Я Родину свою не предал…»

«Лютуют «незалежны» и «свидомы»…»

«Костёр веков раздую…»

«Костёр веков раздую…»

Александру Грину посвящается…

Лес

Из цикла «Я люблю…»

«Ночь в окне в сиянье лунном тонет…»

«Ах, луна! Не колдовство ли?..»

Виктор Перепечкин

«Мордобой созревших яблок…»

Снег

«Синеву небесных окон…»

В тени раздумья

«Каких участник, дядя, оргий?..»

Глаза дитя

Город

«Тонки черты его лица…»

Алеппо

Олег Таланов

Туманы

Привычка

Мои лучшие строки

Звёздный час

Морская соль

Астрахань

Элеонора Татаринцева

«Фонтанами счастья – врасплеск…»

«Мне дано называться русской…»

«Под шепот недосмотренного сна…»

«Пробую на вкус слова…»

«У осени моей коричневая масть…»

«Куполов золотое парение…»

Что остается

Драматургия

Анна Богачева

Чемоданное настроение Пьеса-сказка

Интервью

Елена Васильева

Марина Бурлакоа: Поэзию люблю с детства

Татьяна Эдел: «Пишу о простых людях простым доступным языком»

Варис Елчиев и его блестящая литературная карьера: «Я занимаюсь литературой 25 часо из 24-х»

Злата Якушоа

Юрий Максудов и его поэтические взгляды через призму современной реальности

Сноски