Одри Карлан

Calendar Girl. Никогда не влюбляйся! Февраль

Audrey Carlan

CALENDAR GIRL

February

Печатается с разрешения литературных агентств Bookcase Literary Agency и Andrew Nurnberg

© Calendar Girl – February by Audrey Carlan, 2015

Copyright © 2015 Waterhouse Press, LLC

© Зонис Ю., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Посвящения

Февраль

Джинанна Гудолл

Год назад я выпустила свой первый роман. И с тех пор ты была моим болельщиком, бета-ридером и фаном номер один.

Сейчас я горжусь тем, что могу назвать тебя другом.

Ты любишь моих персонажей так, словно они твои собственные, и помогаешь мне прочувствовать их.

У тебя множество способностей и талантов, и я рада, что ты делишься ими со мной. Любовь и свет.

Глава первая

Ржавая и гнутая решетка древнего лифта захлопнулась с громким лязгом под руками опустившего ее шофера. Сам шофер до сих пор не произнес ни слова, лишь поинтересовался: «Вы Миа?», когда я сошла с эскалатора в зоне выдачи багажа международного аэропорта Сиэтл-Такома. Я решила, что могу без лишних опасений следовать за ним, поскольку он держал в руках табличку с моим полным именем, а еще потому, что, по словам тетушки Милли, к следующему клиенту меня должен был доставить младший родственник гигантского дровосека из сказок. «Гигантский» в данном случае не было преувеличением, и дело не в росте. Парень оказался всего на пяток сантиметров выше меня, но то, что он недобрал в росте, полностью компенсировалось шириной. По-моему, он смахивал на профессионального борца или одного из этих накачанных культуристов.

Лифт поднялся на десятый этаж. Кабина дико заскрипела и, дернувшись, остановилась, швырнув меня на младшего братишку Поля Баньяна[1]. Тот был словно каменная стена – даже не вздрогнул, когда я влетела в него, только заворчал по-звериному. Огромные двери открылись. Баньян поднял решетку и вытолкнул меня в помещение, больше всего смахивающее на обширный склад. Балки и ничем не прикрытые трубы виднелись не менее чем в семи метрах над бетонным полом. Повсюду сновали люди, причем половина из них была голой.

Во что, черт возьми, я впуталась?

Щелкали камеры, рефлекторы и софиты перемещались по залу на колесных тележках, а я стояла в дверях, пытаясь понять, что тут вообще происходит. Баньян поставил мою сумку у стены и ткнул пальцем в сидевшего на корточках человека, прилипшего лицом к фотоаппарату.

– Мистер Дюбуа, – пророкотал он, после чего неожиданно повернулся и скрылся в том самом лифте, из которого мы только что вышли, предоставив меня самой себе.

– Немногословный мужчина, – заметила я и медленно выдохнула.

Я понятия не имела, что делать. Сидеть в сторонке и ждать, пока кто-то ко мне подойдет, – в надежде, что этим кем-то окажутся не обнаженные мужчины и женщины, рассыпавшиеся по залу, – или оторвать от дела человека, увлеченно снимавшего что-то, чего я не видела?

Вместо того чтобы ждать, я решила пройтись и получше все рассмотреть. Это был лофт открытой планировки, но не жилой. В правой стене виднелся ряд рассохшихся окон. Некоторые были приоткрыты снизу, остальные плотно закрыты. Похоже, для того, чтобы их открыть, требовалась специальная ручка – это показалось мне невероятно классным и старомодным. Голые и полуголые женщины мерили меня взглядом, проходя мимо и направляясь к огромному белому холсту. Они не позировали по-настоящему – просто замирали перед холстом в разных положениях, в то время как ассистенты в черном придавали их фигурам большую завершенность, то чуть сдвигая локоть моделей, то отодвигая ногу в сторону. Затем ассистент отходил на пару шагов, делал фотографию, и все начиналось заново. Снова небольшие поправки и очередной снимок. Это выглядело откровенно странно.

Я перешла в другую зону, где обнаженная пара лежала на большом куске белого холста, по меньшей мере три на три метра. Один из ассистентов взобрался на невысокую лесенку с платформой как раз над телами моделей и методично поливал каждый сантиметр их кожи ярко-синей краской.

– Не шевелитесь! – вопил он. – Нам придется начинать все с начала, и это не понравится мистеру Дюбуа.

Голая парочка застыла, намертво сцепившись. Руки женщины обвились вокруг шеи мужчины, словно она собиралась поцеловать его. Мужчина тоже обнимал партнершу – одна рука на ягодице придерживала ее ногу над его бедром, а вторая лежала на затылке женщины.

Краска капала с их ног и размазывалась по холсту круглыми пятнами.

– Не двигаться, – снова предупредил ассистент.

Меня так захватила эта необычная сцена, что я не замечала, что ко мне подошли сзади, пока чья-то рука не отбросила волосы с моей шеи.

– Совершенство, – шепнули мне на ухо, и чьи-то губы прижались к обнаженной коже там, где шея переходит в плечо.

Я рефлекторно отшатнулась, не глядя, куда наступаю, просто стараясь отодвинуться подальше от прикоснувшегося ко мне незнакомца – и тут же наткнулась на что-то позади меня. Не успела я обернуться, как ботинок зацепился за край холста, и я врезалась прямиком в платформу, где стоял раздраженный ассистент с краской. Тут-то и начался настоящий хаос. Мужчина с ведром полетел вперед, и липкая краска выплеснулась ярким фонтаном, прежде чем разлиться по холсту и покрывающему пол брезенту. Парочка внизу, должно быть, успела заметить приближающуюся катастрофу, потому что мужчина откатился с голой красоткой в сторону с таким проворством, словно проходил армейскую тренировку в боевых частях. Он избежал столкновения с ассистентом и не попал под дополнительную струю краски, а также сумел в последний момент увернуться от платформы, которая чуть на них не грохнулась.

Мне повезло меньше.

Когда я начала падать назад, второй каблук пробил толстый холст и застрял в нем, а меня качнуло в противоположном направлении. Лодыжка больно подвернулась, и, вскрикнув, я пропахала носом лужу синей краски и ошметки холста.

– Боже правый!

Мужчина, от которого я пыталась отскочить, вступил в эту кучу-малу и поднял меня за подмышки. В его золотисто-карих, завораживающих глазах вспыхнула тревога. Тонкие морщинки в уголках глаз выдавали его возраст – по крайней мере лет на десять старше меня. Каштановые волосы с натуральными золотистыми и рыжими прядями были собраны на затылке в небольшой узел. Точеную челюсть и пухлые губы обрамляли идеально подстриженные бородка и усы. Я никогда еще не встречалась с бородатым мужчиной, но сейчас, стоя перед этим человеком и чувствуя, как сильные руки прижимают меня к высокому и мускулистому телу, уже не могла вспомнить почему. Он был просто отпад. Напоминал Бена Аффлека, только на порядок сексуальней.

– Я не хотел тебя напугать. Просто увидел, как ты стоишь тут, такая красивая, намного красивей обычной модели. Я просто обязан был прижать губы к твоей золотистой коже. Ты, конечно же, Моя Миа, – восхищенно произнес он.

Его карамельный взгляд пристально изучал мои черты, от кончиков волос до ботинок на высоких каблуках. Я готова была избавиться от этих ботинок в ту же секунду, когда смогла бы наконец-то скинуть их со своей стремительно опухающей лодыжки.

Я для пробы наступила на пятку поврежденной конечности. Боль пронзила голень и прострелила всю ногу. Я вскрикнула и схватила мужчину за предплечья, вонзив в его тело ногти.

– Ох, ты и в самом деле поранилась!

– Вы так полагаете? – съязвила я, закатив глаза.

Подхватив меня длинными руками под колени, мужчина поспешно ринулся к софе с выгнутой спинкой. Только это была не современная софа – ее спинка была выше с одного конца и ниже с другого, так что диванчик напоминал ту мебель, которая встречается в старых романтических фильмах и на которой так удобно падать в обморок отчаявшимся девицам. Рука на лбу, трепетный вздох, и дева оседает на подушки. Что касается меня, то я скрипела зубами и готова была покусать любого, кто притронется к моей ноге.

– Я позову врача! – сказал один из вездесущих людей в черном незнакомцу, который, как я поняла к тому времени, и был моим клиентом.

– Нет, ce n’est pas nécessaire[2], – быстро выпалил он по-французски.

Затем, впившись в меня взглядом, он добавил:

– Свяжись с 3B. Она врач и мой друг.

– С тобой все будет в порядке, Миа, – уверил меня мой спаситель.

Когда он заговорил с этим легким акцентом, я действительно чуть не потеряла сознание – между бедер все сжалось. Мужчины с акцентом убийственно сексуальны. С другой стороны, может, у меня все сжалось от боли, терзавшей ногу. Хотя я ничуть не сомневалась, что виноват акцент.

Не прошло и нескольких минут, как в комнату ворвалась миниатюрная женщина с чем-то вроде старомодного докторского саквояжа в руке. Представившись, она помогла мне снять ботинок, не потревожив ногу. Она просто творила чудеса. Пока врач ощупывала мою лодыжку, я услышала, как у меня за плечом громко хмыкнули. Я оглянулась на своего клиента, которого, как мне было известно, звали Алеком Дюбуа, хотя мы еще не успели обменяться любезностями.

– Что?

– Твои носки. Они просто очаровательны, ma jolie[3], – закончил он по-французски.

Прозвучало это чертовски соблазнительно, но только еще больше разозлило меня – ведь я понятия не имела, что он сказал. Может, это означало «растяпа» или «дурында», мне никогда не узнать. Я опустила взгляд на свои рождественские носки, а затем взглянула на врача. Уголки ее губ изогнулись вверх, однако женщина с профессиональным спокойствием завершила осмотр моей лодыжки. Она мне понравилась; что касается сексуального французского фотографа, жюри присяжных еще не вынесло окончательный приговор.

– Что ж, перелома нет. У вас легкое растяжение. Я сделаю перевязку, но постарайтесь как можно меньше наступать на эту ногу. И через пару недель будете как новенькая. Надо дать ноге отдых, прикладывать к ней лед, поднимать выше уровня сердца и перевязывать. И я бы посоветовала вам достать костыли, – сказала врач, и мои плечи обреченно поникли.

Я ненавидела костыли. Весь мир ненавидит костыли. Они отстойны. Невероятно. Мне вовсе не улыбалась перспектива растертых до крови или украшенных синяками подмышек в дополнение к растянутой лодыжке, особенно на новой работе. Возможно, мистер Дюбуа захочет возместить расходы за неудачное приобретение. На секунду меня охватила паника при мысли об отце и о том, чем платить Блейну в следующем месяце, если француз не захочет принять поврежденный товар.

– Я позабочусь о тебе, ma jolie. Тебе не надо ни о чем беспокоиться.

Алек присел рядом и покровительственно обвил рукой мою талию, придвинув меня ближе к себе – настолько близко, словно мы были знакомы много лет, а не пару минут. У него явно были проблемы с соблюдением границ личного пространства. Но при всем при том мне стало лучше, и я перестала бояться, что Алек отошлет меня домой.

– Retournez au travail[4].

Отдавая этот недвусмысленный приказ, он снова взял меня на руки и поднял, словно я ничего не весила.

– Что это значит? И что вы делаете?

Я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, пока он нес меня к лифту.

– Доставляю тебя домой, чтобы ты могла отдохнуть. Ты, вероятно, устала после поездки. А теперь, с больной лодыжкой, тебе надо полежать.

Он заботливо посмотрел на меня и добавил:

– А до этого я велел своей команде возвращаться к работе.

Теперь акцент француза стал заметней, но он явно много времени прожил в Штатах. Его английский был практически безупречен.

Я фыркнула, но продолжала цепляться за него.

– Все так странно. Прошу прощения за картину и за этот бардак, но теперь я растянула лодыжку, а предполагалось, что я буду какой-то там потрясающей музой.

– Ох, но ты и есть spectaculaire[5], прекраснейшие черты и лицо с идеальной зеркальной симметрией, – сказал он так, словно сообщал мне невероятную новость, хотя я толком ничего не поняла.

– Я не знаю, что вы имеете в виду под «зеркальной симметрией», – ответила я, тряхнув головой.

Один из людей в черном из команды Алека шагнул за нами в лифт, держа в руках мою единственную сумку, и нажал кнопку двенадцатого этажа, самую верхнюю на панели. Мистер Дюбуа так и оставил без внимания мое замечание. Мы вышли из лифта, и он внес меня на руках в еще один просторный лофт. Этот был того же размера, что и помещение на десятом этаже, но оснащен кухней, жилой зоной и лестницей, очевидно, ведущей в спальню. Стен здесь не было, не считая одного уголка с дверью. Если бы я была склонна заключать пари, а это так и есть – ведь папа научил меня всему, что знал об игре, – то я бы поспорила, что вышеупомянутая дверь ведет в ванную.

Алек донес меня до двери, и да, за ней была ванная. Когда он опустил меня на пол, я допрыгала на одной ноге до раковины. Из ниоткуда возникла моя сумка, и Алек, порывшись в ней, извлек футболку и пару пижамных шортиков.

– Надень это, а я принесу пакет для твоих вещей.

Через пару секунд он вернулся и протянул мне мусорный пакет.

– С тобой все будет в порядке? – спросил Алек, взявшись за дверную ручку.

– Все будет нормально. Благодарю вас.

Я чувствовала, как горят мои щеки, когда он прикрыл дверь.

Тупая, тупая, тупая разиня! Я как можно быстрее избавилась от заляпанных краской джинсов и блузки и натянула на себя футболку и шорты. Покончив с этим, я смыла с себя все видимые пятна краски. Мне требовалось как следует постоять под душем, но сейчас важней было утрясти все дела с клиентом, выяснить, в каком он настроении и не сердится ли на меня.

Стоило мне открыть дверь ванной, как стоявший за ней Алек снова подхватил меня на руки.

– У-у-уф! – охнула я.

Он пронес меня через комнату и усадил на секционный диван, обтянутый бархатом самого глубокого бордового цвета, известного человеку. Обивка была такой темной, что казалась почти черной, но если провести по ней пальцем, ворс сминался, окрашиваясь в намного более светлый баклажанный оттенок. Как только я устроилась поудобней и положила ногу на оттоманку, стоявшую перед диваном, Алек и сам уселся на оттоманку и водрузил мою больную лодыжку себе на колени. Нагнувшись, я сжала голень руками. Было не очень понятно, как поделикатней отнять у него мою ногу.

– А теперь что касается зеркальной симметрии…

Кивнув, я прикусила губу. Подняв руку, Алек провел пальцем по моему лицу, ровно посередине – от линии волос, по лбу, носу, губам и наконец остановился на подбородке. По моему телу от этого горячего прикосновения пробежала дрожь. Или, может, все дело было в его обжигающем взгляде – он смотрел так, как будто я была самой прекрасной женщиной в мире. Уэс смотрел на меня так же. Черт, рядом с Уэсом я чувствовала себя такой. Я ощутила укол вины, но быстро отмахнулась от нее. Мы с Уэсом не были парой. Друзья и секс по дружбе – несомненно… плюс надежда на большее. Однажды. Возможно. Но не сегодня.

– Если разрезать твое лицо пополам, – он снова провел по моему лицу подушечкой пальца, глядя на меня, как загипнотизированный, – то каждая сторона будет зеркальным отражением другой.

– Как и у всех остальных, – нахмурилась я.

Алек положил руку мне на щеку. Длинные пальцы, пробившись сквозь путаницу темных локонов, обхватили затылок.

– Да, ma jolie, но они не будут полностью симметричны. А твое лицо – совершенство. Обе половинки одинаковы. Одна не хуже и не лучше другой. Это необыкновенно. Поразительно. Ты уникальна.

Лицо Алека придвинулось ближе, и его губы прижались к моей щеке в теплом поцелуе.

– Завтра мы начнем работать, oui[6]? Сегодня ты отдыхаешь.

Он водрузил на оттоманку подушку и переложил на нее мою распухшую ногу.

– А теперь я должен потрудиться, – сказал он и энергично вскочил, уже захваченный предстоящими ему делами.

Интересный тип этот Алек Дюбуа.

* * *

Всю вторую половину дня я, так и не решившись подняться по лестнице на одной ноге, хромала по комнате и дремала на кушетке. Еще я позвонила своей лучшей подруге Джинель и связалась с тетей Милли. И Джин, и тетя Милли чуть не лопнули от смеха, услышав, как я вывихнула лодыжку и застряла тут, полностью во власти сексуального французского художника. Джин назвала меня везучей сучкой, а тетя Милли просто завершила звонок словами: «Развлекайся в свое удовольствие, куколка».

Дверь лифта звякнула, и я услышала металлический скрип поднимающейся решетки. Сидя на кушетке, я не могла разглядеть, кто пришел, но долго ждать мне не пришлось. Алек пересек комнату размашистым шагом, с костылями в одной руке и белым пакетом для еды на вынос, источавшим восхитительный аромат китайской кухни, в другой. Алек без промедления выложил еду на кофейный столик, прислонил костыли к кушетке, а затем уселся рядом со мной.

Прежде чем я успела открыть рот, он обхватил ладонями мою шею так, что большие пальцы прижались к щекам, и поцеловал меня в обе щеки. Его губы были теплыми, и я чувствовала их прикосновение еще долго после того, как Алек отодвинулся, чтобы взглянуть мне в глаза.

– Как ты, ma jolie?

– Э-э… наверное, в порядке, – заморгала я, и он улыбнулся. – Что означает «ma jolie»?

Губы Алека поползли вверх. Склонив голову набок, он сжал пальцами свесившуюся мне на лоб прядь волос и заложил за ухо. Воздух вокруг нас сгустился, наполнившись неясным предчувствием.

– На английский это переводится как «моя прелесть».

– Ох, ладно, – шепнула я, не в силах отвести взгляд от этих золотисто-карих глаз.

– Проголодалась? – спросил он, мило раскатывая «р».

Я кивнула. Чувствуя, как пересыхает во рту, я следила за тем, как Алек встает, выходит на кухню, приносит тарелки и столовые приборы, а потом садится в опасной близости от меня. Боком он вплотную прижался ко мне. Если бы я отодвинулась, он не мог бы этого не заметить, а мне не хотелось снова производить плохое впечатление на нового клиента – так что пришлось терпеть тепло его тела. И его запах. Этот запах грозил довести меня до погибели. Смесь свежей краски и «Хьюго Босс». Я была знакома с этим ароматом только потому, что однажды работала в парфюмерном магазине в одном из супермаркетов Вегаса. Мне приходилось разбрызгивать кучу всякой фигни. Так много, что под конец дня я пахла как мешочек с ароматической смесью. У «Хьюго Босс» был вкусный мужской запах, проникавший прямо в ноздри и, как стрела, поражавший теплое местечко у меня между ног.

Сделав усилие, я попыталась немного отстраниться. Алек просто оглянулся на меня и подмигнул, продолжая раскладывать по тарелкам чоу мейн и кунг пао.

– Надеюсь, тебе нравится китайская еда? – сказал он, протягивая мне тарелку.

Жадно схватив блюдо, я поднесла его к лицу, закрыла глаза и вдохнула божественный аромат: смесь исходящего аппетитным паром цыпленка, специй и лапши. Еда пахла так великолепно, что рот у меня наполнился слюной, и я со стоном вожделения набросилась на свой ужин. Подняв голову, я обнаружила, что Алек, вместо того чтобы наполнять собственную тарелку, уставился на меня. Я чуть не подавилась: эти глаза так и горели откровенным желанием. Француз даже не пытался его скрыть.

– Ты потрясающе красива.

Он прикоснулся к моей щеке, затем обхватил ее ладонью. Я невольно прижалась к его ладони еще сильнее, упрочив наш контакт. Прошло всего несколько дней, но мне уже не хватало мужского прикосновения. Алек провел большим пальцем по моей нижней губе, после чего хрипло произнес:

– Tu es le cadeau de Dieu au monde.

– Что это значит?

– «Божий дар этому миру». Вот что ты такое. И я хочу дать шанс каждому упиться этим даром.

Дар. Алек считает, что я дар этому миру. Прекрасный дар.

Ответить я не смогла. Ни тогда, когда он отставил в сторону собственный ужин. Ни тогда, когда забрал у меня тарелку и поставил ее на стол. Ни тогда, когда он наклонился вплотную ко мне, так, что между нами осталось всего несколько сантиметров. Но я сумела ответить, когда мои окончательно спекшиеся мозги зарегистрировали его поцелуй.

Теплый, мягкий и сладкий. Его губы скользнули по моим, после чего Алек втянул в рот мою нижнюю губу и провел языком по чувствительной коже. Дальше зайти он не успел, потому что я схватила его за шею и притянула к себе. Мои пальцы погрузились в его шевелюру и наткнулись на резинку для волос. Ну уж нет. Я потянула за нее с такой силой, что резинка порвалась, и густые, пропитанные ароматом лимона пряди волнами рассыпались по моему лицу вдоль щек, скрыв наш поцелуй за завесой его великолепных волос. Алек, взяв меня за подбородок, развернул мою голову. Его язык скользил у меня во рту, внутрь и наружу, постигая, что меня заводит, что заставляет стонать и кусаться. Так я и сделала. В смысле, укусила. Я принялась покусывать его губы, словно голодный зверь – кусок мяса. Кажется, это его не смутило. В какой-то момент, я почти уверена, он зарычал – да, зарычал – не отрывая своих губ от моих и делая поцелуй все глубже.

Мое тело звенело от возбуждения, и я напряглась, желая притянуть Алека как можно ближе, нуждаясь в этом. Но когда я попыталась откинуться на кушетке, чтобы он мог лечь на меня, Алек отодвинулся. Прижавшись лбом к моему лбу, он шепнул: «Très jolie fille»[7] – на языке, который быстро превращался для меня в самый зажигательный стимул. Не то чтобы раньше я была равнодушна к французскому, но после того как губы Алека касались моих губ, а язык хозяйничал у меня во рту, его слова ласкали меня с той же уверенной легкостью, с какой, как мне казалось, ласкали бы его руки. Жадно, пылко, умело.

– Успокойся, chérie[8], – проворковал он, и его голос бальзамом пролился на пожар у меня внутри. – У нас будет масса времени для того, чтобы познать друг друга физически. Я хочу насладиться тобой, предвкушая твой сладкий вкус на языке, твою гладкую кожу под подушечками моих пальцев, твое тело у меня на холсте.

Я отстранилась, и наши взгляды встретились.

– Ого, – сказала я, прикусив губу и сглотнув.

Алек ухмыльнулся.

– Я полагаю, что «ого» – это очень мягко сказано. Давай поедим. Нам надо познать друг друга на всех уровнях. Только после этого физическое выражение нашего союза будет столь сладким.

Алек Дюбуа, определенно, был загадочным типом. Кто вообще так говорит? «Физическое выражение нашего союза»? Возможно, он провел слишком много времени за чтением «Спроси Дживса» по Сети.

– Ты странный парень, – заявила я, после чего схватила тарелку, водрузила себе на колени и закинула в рот огромную порцию лапши.

Просто божественно! Почти так же хорошо, как наш поцелуй пару секунд назад.

Алек запрокинул голову и расхохотался. Видите, стопроцентно странный чувак.

Взяв в руки свою тарелку, Алек нагрузил ее едой и откинулся назад, вытянув ноги и положив рядом с моими на оттоманку. Затем он повернулся и взглянул на меня.

– Ох, сладкая моя, ты и не догадываешься, насколько, но скоро узнаешь. А теперь давай есть.

Глава вторая

Вечером, после того как я до отвала налопалась лучшей в своей жизни китайской еды, Алекс на руках отнес меня в спальню и уложил на собственную кровать. Насколько я могла судить, другой комнаты в этом перестроенном складском помещении у него не имелось. Несмотря на это, Алек не счел само собой разумеющимся, что мы будем спать вместе, даже после нашего поцелуя. За что ему причиталась моя вечная благодарность. Этот вечер я хотела провести наедине с собой, для того чтобы сориентироваться в новом для меня мире.

Сложно было свыкнуться с тем, что я уже не в доме Уэса, спрятанном в холмах Малибу, не в своей уютной постельке из белых облачных кружев. Нет, меня уложили на твердую, хотя и удобную двуспальную кровать, и теперь вокруг были холодные тона и ткани. Приглушенный голубой, пепельно-серый и несколько вклинившихся между ними пятен темно-синего. Кровать стояла на невысокой платформе. У нее было крепкое деревянное изголовье и никакого изножья, зато куча подушек, позволявших расположиться максимально комфортно. Мебели тут почти не было. Полированный приземистый комод с пятью ящиками и две прикроватных тумбочки, одна с лампой, вторая со стопкой книг. Проглядев названия, я заметила, что несколько из них на французском. На некоторых даже была библиотечная печать с номерами и кодом. Вероятно, французик любил чтение и завел себе библиотечную карточку. Это почему-то заставило меня внутренне улыбнуться.

Пока что Алек вел себя в основном по-джентльменски. Он не отправил меня на выход с вещами после того, как я вывихнула лодыжку, и со вчерашнего ужина, казалось, надышаться на меня не мог. Несмотря на то что француз выглядел занятым человеком, стоило ему взглянуть на меня, по-настоящему взглянуть, как все его мысли и чувства сосредоточивались на мне. Девушке легко пристраститься к такому взгляду – словно мир вокруг нее перестает вращаться. И потом, конечно, тот поцелуй. Когда я вспоминала его теплые губы, по телу бежала дрожь возбуждения. А его язык, абсолютно точно знающий, где надо щекотать и подразнивать, оказался приятным сюрпризом. То, что он вообще поцеловал меня, тоже было сюрпризом, но не таким большим. В смысле, этот парень провел немало времени в моем личном пространстве. Он лапал меня за один день больше, чем кто-либо другой, включая Уэса, – а я знаю, что Уэсу действительно нравилось прикасаться ко мне.

Уэс.

Нет, не позволю себе думать об этом. Мы договорились, что останемся друзьями, и будем отталкиваться от этого. Он знает, что я должна сделать то, что должна, ради спасения своего отца, и знает, что я не намерена все это время воздерживаться. Просто я не такая. Стоило мне распробовать этот жар, ту страсть, что показал мне Уэс, и я уже начала желать ее. Она стала мне необходима. Без нее я чувствовала себя обделенной. Наверное, это как отлепить пластырь – секунду воешь от боли, и все. Готова запрыгнуть на нового ковбоя и скакать, если можно так выразиться. Именно это я и собиралась сделать. Между мной и Алеком, несомненно, возникло притяжение, та самая сексуальная химия. Если судить исключительно по его языку, мистер Дюбуа должен быть очень хорош в постели, а, исходя из его слов, он тоже не сомневается, чем все дело кончится. Время поразвлечься. Насладиться жизнью.

В какой-то момент ночью Алек поставил мои костыли у стены рядом с кроватью. Осмотревшись, я запрыгала к небольшому шкафу, чтобы подобрать себе одежду. Однако на вешалках висели только мужские костюмы. Ничего кружевного, легкомысленного или розового в поле зрения. Ха. В моем контракте значилось, что клиент обязан снабдить меня соответствующим гардеробом на тот месяц, что я проведу у него. И куда же он запихнул все мое тряпье? Я методично выдвинула все ящики комода и изучила их содержимое. Мужские боксеры, носки, пижамные штаны, футболки и джинсы. Для меня ничего.

Мою сумку тоже доставили прошлым вечером, так что я вытащила из нее пару чистых джинсов и фирменную футболку Radiohead. Вспоминая те времена, скажу, что мы с Джинель так колбасились и орали на том концерте, что на следующий день потеряли голос. Но нам было плевать – Том Йорк невероятно талантлив, и, когда группа вроде Radiohead приезжала в Вегас, я готова была добыть билеты любой ценой.

Одевшись, я натянула один кроссовок, оставив вторую ногу в бинтах и носке. На верхней ступеньке лестницы я уселась на задницу, отправила костыли вниз в самостоятельное путешествие и начала сползать, опираясь на руки и ягодицы, чтобы не потревожить лодыжку. Весьма увлекательный процесс.

– Эй! Я бы помог тебе спуститься, ma jolie! – вознегодовал Алек, обходя барную стойку и направляясь ко мне.

У меня отвисла челюсть. На Алеке были только широкие пижамные штаны. Его грудь, покрытая золотистым загаром, с рельефными мускулами, была выставлена на всеобщее обозрение. Истинный пир для глаз. Его длинные волосы падали на плечи чудесными волнами каштановых, рыжих и золотистых тонов. Он шел ко мне как в замедленной съемке. Когда Алек наклонился и помог мне встать и опереться на костыли, литые мышцы на его животе напряглись. Я обняла его за талию и не ощутила под пальцами ничего, кроме жил и мускулов.

Ох, матерь божья, ну я и вляпалась.

Когда мы разобрались с костылями, он подвел меня к табурету, стоявшему у барной стойки. Убедившись, что я комфортно уселась, Алек развернулся – и у меня перехватило дыхание. В эту секунду он как раз оглянулся и, перехватив мой взгляд, понял, на что я пялюсь, чуть ли не исходя слюной. Слева у него по спине, начиная с лопатки и переходя на ребра, вилась гигантская черная татуировка. Целый вихрь французских слов.

– Твоя татуировка… она…

От восторга я почти утратила дар речи.

– Она… прекрасна, – наконец-то выдавила я.

Алек подошел к плите, ловким движением фокусника разбил одной рукой два яйца и вылил их на сковороду. На секунду меня посетило искушение научиться у него этому трюку, пока наш месяц вместе не закончился.

– Merci[9], – ответил он, разбивая на сковородку еще пару яиц.

Рядом с яйцами, на другую сковородку, он бросил несколько полосок бекона. Бекон немедленно начал шипеть и скворчать.

– Что это значит?

Алек заложил за ухо выбившуюся прядь волос, продолжая без всякого стеснения курсировать по кухне полуобнаженным. Я любовалась его телом и грацией движений, пока он снимал с крючка многоцветную керамическую кружку и наполнял ее кофе.

– Это стихотворение Жака Превера, французского поэта. Он написал его в 1966.

Тут Алек кивнул на кружку с кофе, стоявшую перед ним.

– Сливки или сахар?

– И то и другое, пожалуйста, – ответила я.

Он заправил мой кофе, поставил кружку передо мной и вернулся к плите, чтобы перевернуть яйца и бекон.

– Можно спросить, о чем это стихотворение? – сказала я, отхлебывая кофе и пытаясь спрятаться за огромной кружкой.

Алек облизнул губы, прислонился к барной стойке и скрестил босые ноги. Боже, ну и красавчик же этот мужчина! Уэс был привлекательным парнем, но этот просто супер. Они казались полными противоположностями. То, что у Уэса было светлым, у Алека – темным, и наоборот, и так до мельчайших деталей, вплоть до темных волос, усов и бороды Алека по сравнению с чисто выбритым, но порой чуть шершавым подбородком Уэса.

– Это отрывок стихотворения, посвященного людям, рассматривающим картины Витольда. Оно переводится примерно так:

Загадка обычных людей,

Изображенных с любовью в тиши их жизней

И в навязчивом уличном шуме.

Ты следишь за их движеньем,

Но видишь их лишь со спины

И, подобно им,

Сам подставляешь лишь спину взглядам

других посетителей,

Что займут твое место пред рядом картин.

– Его стихотворение напоминает мне о том, что множество людей будет смотреть на мои работы и порой их впечатление будет зависеть от других зрителей, рассматривающих те же картины. Это влияет на то, что они видят. Поэтому современный взгляд на искусство таков: человек, стоящий перед картиной, становится ее частью.

Пару секунд я раздумывала над тем, что он сказал.

– Глубоко копаешь.

Алек покачал головой и улыбнулся, после чего выложил бекон и яйца на тарелки и уселся напротив меня.

– Ешь, ma jolie. Нам предстоит целый день работы в лофте.

– Кстати о целых днях, где моя одежда? – спросила я с полным ртом яичницы.

Перегнувшись через стол, Алек запустил зубы в кусок бекона. Услышав мой вопрос, он нахмурился.

– Какая одежда?

– Одежда, – я сделала размашистый жест рукой. – Ну, то, в чем ты хочешь меня видеть, пока я здесь. Предполагается, что ты снабдишь меня…

Я замолчала, не завершив фразу. Мне было неловко говорить о нашем контракте. Алек ухмыльнулся широкой улыбкой кота, сожравшего канарейку, после чего уперся руками в стол и наклонился ко мне.

– Ma jolie, никакой одежды для тебя нет, потому что в мои планы не входит видеть тебя в одежде. Ты – моя муза, и я хочу любоваться твоим телом, всему его углами и изгибами, насколько это в человеческих силах.

Я моргнула, открыла рот, закрыла его и снова моргнула. Он же не всерьез?

– Ты хочешь, чтобы я расхаживала голышом? Все время?

– Oui, – просто ответил он, словно вся тяжесть мира не заключалась в этом вопросе, как это было для меня.

– Oui? И это все, что ты можешь мне сказать?

Я бросила вилку, громко звякнувшую о тарелку.

– Ты полагаешь, что я стану расхаживать тут, – мои руки снова взлетели в воздух, – без единого клочка ткани на теле?

Алек опять нахмурился.

– Ты стесняешься своего тела, ma jolie?

– Черт! Я просто не верю своим ушам, – вспылила я, тряхнув головой и скрестив руки на груди. – Нет, я не стесняюсь своего тела, ну, почти нет. Конечно, скинуть пару килограммчиков мне бы не помешало, но я не знаю ни единого человека, который чувствовал бы себя свободно, разгуливая весь день в чем мать родила.

– Хм-м, тогда у нас есть небольшое затруднение. Но уверен, мы с этим справимся. Закончи свой завтрак, нам надо спуститься в лофт. Я хочу сделать несколько твоих фотографий до того, как изменится свет, а потом начнем работать с краской.

Закинув в рот последний кусок еды, он подошел к раковине, сполоснул тарелку и поставил ее в посудомойку.

– Пойду соберусь. Остальное обсудим позже, oui?

– Oui, – ответила я нарочито-саркастическим тоном.

Алек покачал головой и метнулся к лестнице. Не прошло и секунды, как он схватил одежду и галопом проскакал к ванной. Еще через пару мгновений я услышала, как шумит душ и натужно гудят древние складские трубы, не справляющиеся с нагрузкой.

Он хотел, чтобы я ходила голой все время. Странный тип, как я и думала. Я закатила глаза и сжала зубы. Он даже не удостоил меня нормальным ответом – просто сказал, что у нас затруднение, ловко сменил тему, а затем смылся. Второй день, похоже, грозил стать не лучше первого. Правда, я видела прекрасное тело Алека полуголым. Это было приятно и, несомненно, давало второму дню преимущество над первым, с его постыдным падением. Но хотя поцелуй прошлого вечера и мог задать жару сегодняшнему идиотизму «я-хочу-чтобы-ты-все-время-была-голой», нагишом я расхаживать не собиралась. Это никоим образом не входило в мой контракт, и я ни на что такое не подписывалась. В самолете я тщательно перечитала контракт, и в нем нигде не было сказано: «Миа добровольно соглашается весь месяц разгуливать абсолютно голой!» Психопат!

* * *

После завтрака Алек помог мне снова спуститься вниз, в свою студию.

– Значит, оба этажа твои? – спросила я, хромая за ним по мастерской.

К моему удивлению, здесь крутилось всего несколько человек, хотя было уже восемь утра. Может, у них был не обычный рабочий день, длящийся с восьми до пяти?

– Да, это моя мастерская, а на другом этаже, как тебе известно, моя квартира. Мне нравится работать близко к дому. Иногда я провожу здесь всю ночь до утра. По завершении рабочего дня я не хочу ехать через весь город. А так мне надо всего лишь немного подняться на лифте.

Я кивнула.

– Логично. А где все? – сказала я, плюхаясь в кресло, которое мне пододвинул Алек.

Перед нами на ярко освещенном участке стены висели два пустых холста. Первый был примерно двух метров в ширину и полутора в высоту. Второй, наоборот, в высоту около двух метров и порядка полутора в ширину. То есть холсты были примерно одного размера, только одно полотно горизонтальное, а второе вертикальное.

– Сегодня займемся творческой частью. Для этого мне не требуется много помощников. Только ты, мой фотоаппарат и краска, и все это сейчас передо мной.

– Круто.

Я огляделась.

– Так что же я должна сделать?

– Начнем с пробных снимков. Мне надо, чтобы ты встала перед горизонтальным полотном.

Он помог мне подняться, после чего подхватил на руки и дотащил до другого кресла, стоявшего у стены. На полу под моей вывихнутой лодыжкой лежала подушка. Алек поставил меня рядом с креслом так, чтобы я могла опираться на его спинку.

– Подушка на тот случай, если тебе придется опустить ногу на пол. Не хочу, чтобы ты поставила ее на твердый бетон и повредила еще больше. Это должно помочь, oui?

Я широко улыбнулась.

– Да, спасибо, Алек. Просто делай то, что собирался делать. Я в порядке, мне совершенно удобно, – заверила я его.

Он походил вокруг, затем подошел к треножнику и подправил свет.

– Ладно, теперь сними футболку. Пока что можешь оставить нижнее белье на себе. Мне надо видеть только очертания твоих плеч, рук и шеи, верхней части тела.

Глубоко вздохнув, я прикусила губу, стянула футболку через голову и отбросила ее в сторону.

– Ладно, французик, но это будет тебе дорого стоить, – предупредила я.

– Я прекрасно осведомлен о цене вопроса, – отозвался он из-за камеры.

В ту же секунду, когда я сняла футболку, фотоаппарат начал щелкать.

Я застыла, как статуя, в своем черном кружевном лифчике. Он прятал все, что можно, открывая не больше тела, чем верхняя часть бикини, но я все равно нервничала. В последние годы я немного играла и надеялась сыграть еще больше ролей, но моделью никогда не работала. Не думала, что у меня для этого подходящая фигура.

– Impressionnant[10], – бормотал Алек по-французски.

Это прозвучало как комплимент, так что я держала язык за зубами, не мешая художнику работать.

– Ты прекрасно справляешься, – сообщил он.

Я негромко фыркнула.

– И как же мне это удается? Я ничего не делаю, просто стою здесь.

– С твоей красотой этого вполне достаточно. К тому же это только пробные снимки – я проверяю позу, свет и все такое.

Еще несколько щелчков, и он подошел ко мне.

– Не устала стоять?

– Немного, – честно ответила я.

Балансировать на одной ноге оказалось трудней, чем я думала, хоть я и могла опираться на кресло.

Мы сделали перерыв, во время которого Алек принес мне воду и одеяло. Одеяло я использовала, чтобы скрыть свою наготу. Затем он снова заставил меня встать, но на сей раз пришлось опустить голову, взлохматить волосы и снова ее откинуть. Я повторила это несколько раз, пока Алек не остался доволен. Мне казалось, что шевелюра стала просто растрепанной и неопрятной, но, похоже, ему как раз нужны были растрепанные и неаккуратные волосы.

– У тебя просто идеальное сочетание цвета волос и кожи, ma jolie.

Алек подошел к столу и взял с него кисточку и небольшой тюбик краски вишнево-красного цвета.

– Ощущения будут немного необычные, но я хочу нанести эту краску тебе на губы. Она не токсична.

– Конечно, если тебе это нужно. Ты же платишь.

Алек покачал головой и хмыкнул. Я улыбнулась, но затем выпятила губки, и он аккуратно нанес на них краску. Она ярко блестела, и губы стали словно пластмассовые. Закончив, Алек еще пару раз взлохматил мои волосы и вернулся обратно к фотоаппарату.

– А теперь, Миа, подумай о чем-нибудь печальном. О чем-то, что ранит тебя… очень сильно. Может, даже о чем-то, чего тебе не хватает, oui?

Мне не хотелось портить грим на губах, так что я просто уставилась в пространство и вспомнила Уэса. Что он сейчас делает? С кем он? Скучает ли обо мне? А что, если он стоит полураздетым перед другой женщиной? Эти мысли были слишком мучительны, так что я попыталась переключиться на что-нибудь другое. Лишь богу известно почему, но я подумала о своем отце. Я не видела его уже целый месяц. Он все еще оставался в коме, и его дочь не сидела с ним рядом. Эта мысль поразила меня в самое сердце.

– Миа! – резко сказал Алек, и я обернулась так быстро, что заморгала.

Одинокая слеза скользнула вниз по щеке. Камера щелкнула.

– Готово, – мягко произнес Алек.

Я быстро вытерла оставшиеся слезы, почти уже готовые пролиться.

– Мы закончили?

Мой голос сорвался, и Алекс протянул мне кусок влажной ткани.

– Да, с этой частью проекта закончили. Можешь смыть краску и отдохнуть. Я принесу твою футболку.

– Спасибо, – шепнула я, чувствуя, что слегка раскраснелась и сильно разволновалась.

После того как мы завершили работу и я оделась, мы с Алеком сели рядом, глядя сквозь одно из ветхих окон на улицу Сиэтла внизу. Легкий дождик застучал по асфальту, и прохожие ускорили шаг, чтобы не промокнуть.

– А что это за картина, над которой ты сейчас работаешь?

– Ты имеешь в виду, как она называется?

Я кивнула, но не сказала ни слова, продолжая глядеть на мокрую мостовую.

– «Нет любви для меня».

Ну конечно же. Это, мать вашу, должно стать лейтмотивом моей жизни.

– Я готова вернуться к работе.

Алек снова подвел меня к холсту. В тишине я сняла футболку, взлохматила волосы и встала в нужную позу.

Наконец я нарушила молчание.

– И что дальше? – спросила я, вновь собравшись.

– Мы, конечно же, находим твою любовь.

Глава третья

Третий день в обществе Алека снова застал меня в студии. Прошлым вечером мы вернулись после съемки пробников в, казалось, миллионах чуть различающихся поз. Мы даже пропустили обед – очевидно, когда является муза, надо использовать ее визит на полную катушку. Но, говоря объективно, если вы – гетеросексуальный мужчина и находитесь в обществе полураздетой женщины, вполне логично допустить, что муза пойдет вразнос. Все мужчины – свиньи, так или иначе. Просто этот прикинулся сексуальным художником-французом.

Однако должна признать, что я была полностью за. Мне так и не терпелось запустить руки… да куда угодно. В его шевелюру, особенно в его шевелюру. Длинные волны цвета темной охры и золота, идеальным каскадом падающие на его плечи. Высокая, мускулистая фигура с тонкой талией заставляла меня исходить слюной уже вторые сутки подряд. К несчастью для меня, Алек был законченным трудоголиком. Закончив дела в мастерской и поднявшись к нему, мы поужинали пиццей, а потом он снова спустился в студию, чтобы поработать над образом, который мы создавали сегодня. Он даже не вернулся наверх до того, как я улеглась в одиночестве в постель… опять. Меня бесило, что он даже не пытался никак ко мне подкатиться, не считая того единственного поцелуя. Я была на взводе и вполне созрела для того, чтобы совершить следующий шаг. Мне надо было сорвать этот пластырь, если можно так выразиться. Перестать думать о Уэсе и доске для серфинга на кольце с ключами, где висел ключ от его входной двери и его сердца.

Сегодня Алек не ждал меня на кухне. Я сползла по ступенькам на заднице, искренне полагая, что он уже встал и готовит мне завтрак, как вчера. А вот и нет. Вместо этого я обнаружила записку, написанную его наклонным мужским почерком и лежавшую рядом с кофейником. Она гласила:

Ma jolie,

Встретимся внизу, когда будешь готова. У нас много работы.

A

Я съела банан, выпила кружку кофе, после чего проковыляла на костылях к лифту и спустилась в мастерскую. Сегодня там было намного оживленней, чем вчера. Опять вокруг сновали несколько людей в черном, делающих то и это и щелкающих камерами – возможно, они снимали те самые скучные пробники. Я была рада, что Алек сделал мои пробники лично. Так, по крайней мере, я могла с кем-то поговорить. У людей в черном, определенно, был пунктик насчет разговоров с моделями. Каждые несколько минут я слышала «ш-ш-ш-ш», или «тише», или «помолчите» с разных концов комнаты. Хотя все это выглядело очень странно, было интересно понаблюдать за внутренней кухней всемирно известного художника и узнать, как он оттачивает свою живопись и управляет подручными, занятыми грязной работой.

– Наконец-то ты здесь, – пропыхтел один из людей в черном, подбегая ко мне.

Он схватил меня за руку и потащил за собой быстрее, чем позволяли мои костыли.

Пока я пыталась поспеть за ним, резинка на конце костыля угодила в проволоку, тянувшуюся по бетонному полу. Костыль задел провод под неудачным углом, так что я качнулась вперед и чуть не налегла всем своим весом на больную ногу. Я опасно зашаталась, но умудрилась удержаться от падения, балансируя на костылях. Ну все! С меня хватит. Основательно разозлившись, я вырвала руку у ассистента.

– Предупреждаю тебя, чувак. Если не перестанешь тащить меня за руку, я загоню этот костыль тебе в зад. Я тебе не собака на поводке.

Наставив на ассистента костыль, я многозначительно поводила им перед лицом этого парня.

– Отвали.

– Que se passe-t-il?[11] – громко сказал кто-то у нас за спиной.

Там, уперев руки в бока, стоял Алек. Черты его лица исказились в сердитой гримасе. Он выглядел смертоносно, словно лев, готовый наброситься на добычу.

– Что все это значит? – в конце концов спросил он по-английски.

– Мистер Дюбуа, ваша модель нерасторопна, и вы ожидали ее уже час назад, – ответил его подручный.

Час назад? Как бы не так! Если ему хотелось, чтобы я встала рано, он должен был поставить будильник или, может, найти более интересный способ меня разбудить. Но поскольку он этого не сделал, виноватой я себя считать была не намерена.

– Imbécile[12], – проворчал Алек достаточно громко, чтобы услышали мы двое, но недостаточно для постепенно собиравшейся вокруг нас кучки зрителей. – У тебя что, плохое зрение?

Ассистент сморщил нос и отдернул голову.

– Зрение? В смысле могу ли я видеть?

– Ты что, заодно и глухой?

На сей раз мужчина решил оскорбиться.

– Послушайте, мистер Дюбуа, вы сами сказали, что модели должны следовать правилам, в том числе приходить вовремя. А она опоздала, сильно опоздала. На целый час. Я просто пытался поторопить ее…

– Достаточно. Ты, – Алек указал на этого доходягу, – идиот. Ты что, не видишь, что у нее повреждена нога и она не способна бегать на костылях?

– Я просто пытался…

– Assez![13] Нет. Закрой рот, прежде чем выроешь себе такую глубокую яму, что уже не выберешься из нее, – проскрежетал Алек.

Он оглядел комнату и поднял руку.

– Так, все, кто меня слушает, а я знаю, что вы слушаете…

Несколько людей отвели глаза, словно хотели скрыть тот факт, что все их внимание было приковано к нам.

– Эту женщину зовут Миа, – Алек указал на меня. – Она – первая и единственная муза для «Любви на холсте». Для вас она столь же бесценна, как любое из моих полотен. Относитесь к ней соответственно. А теперь возвращайтесь к работе.

Он два раза хлопнул в ладоши, после чего пришел мне на помощь.

– Ты в порядке, ma jolie?

– Да, все нормально, он просто меня разозлил. Тянул слишком сильно, так, что я почти упала. Это непреднамеренная оплошность.

– Которую он уже не повторит, – ядовито бросил Алек, после чего заключил меня в объятия. – Как спала?

Заметив открывшуюся возможность, я тут же за нее ухватилась.

– Спала бы лучше, если бы рядом было чье-то теплое тело, – дерзко выпалила я.

Алек остановился и замер, глядя мне в лицо. Его медово-карие глаза потемнели, зрачки расширились.

– В самом деле?

– Я никогда не лгу.

Что было не совсем правдой. Я лгала постоянно, по любому подходящему поводу или когда оказывалась в затруднительном положении. Но хотя повод сейчас был подходящий, в этот раз я не врала.

– Трудно в это поверить, ma jolie, – ухмыльнулся Алек.

Он отнес меня в тот же угол, где мы работали вчера, и усадил в то же кресло.

– Уж поверь, французик, – шепнула я ему на ухо, прежде чем он разжал руки, после чего нежно чмокнула его в щечку.

Всего лишь напоминание о нашем горячем поцелуе пару дней назад.

– Похоже, нам придется срочно что-то делать с нашим спальным местом. Не хотелось бы оставлять твои нужды без внимания.

– Это было бы просто трагично, – широко ухмыльнулась я.

В ответ он подмигнул мне, после чего развернулся и снова вытащил тюбик краски и небольшую кисточку.

– Опять накрашенные губы?

Алек шагнул ко мне и поднял подбородок, без слов требуя, чтобы я развернулась и взглянула на то, что у меня за спиной. Я повернулась в кресле боком, помня о своей больной ноге. И тут я увидела это. То есть не это, а… меня. Две версии меня. Первой было мое черно-белое изображение. Второй – комбинированная фотография на одной половине холста, в то время как вторая оставалась пустой. Ярко-красные губы были единственным цветовым пятном на второй картине. Первое, нарисованное изображение было невероятно похоже на оригинал, даже больше, чем фотография на втором холсте. Я встала и, прыгая на одной ноге, приблизилась к картине. Мазки кисти были крохотными, и нарисованный образ почти идеально копировал снимок. Можно было даже разглядеть стекающую по моему лицу слезу. Печаль в моих глазах, поза и поникшие плечи – все это выдавало глубоко несчастную женщину. Грустную и все же… прекрасную. Запечатленное мгновение.

– Это… Просто не верится… как? – шепнула я и подняла руку, чтобы прикоснуться к картине.

Однако прежде чем я успела дотронуться до холста, Алек перехватил мое запястье и осторожно отвел назад.

– Не трогать. Краска еще не высохла. Я работал над этим всю ночь.

Я охнула, широко распахнув глаза.

– Ох, извини, пожалуйста! Я не сообразила. Как тупо. В смысле я должна была понять, это же логично. Извини, – нахмурившись, повторила я.

Алек протянул руку и нежно погладил прядь моих волос, зажав ее между пальцами. Затем он провел кончиком пальца от моего виска вниз по скуле и к подбородку. По моим предплечьям побежали мурашки, и я вздрогнула.

– Замерзла?

По его губам скользнула тень улыбки. Он точно знал, что со мной делает. Как его прикосновение зажигает что-то внутри.

– Нет.

Я облизнула губы и беззастенчиво уставилась на губы Алека, мечтая о том, как он наклонится и прижмет свои губы к моим. Или к чему-нибудь еще. К чему угодно.

– Что ж, тогда начнем.

Он пальцами расчесал мои волосы и закинул их за плечо. Потом проделал то же самое с другой стороны. Не совсем то, чего я ожидала, но ощущение было приятное, так что пришлось этим довольствоваться.

– Присядь, я хочу накрасить твои губы.

Я разочарованно застонала, но все же проковыляла обратно к креслу, плюхнулась на него и закатила глаза. Алек подошел и опустился передо мной на колени.

– Ты когда-нибудь вообще думаешь о чем-то, кроме работы?

– Это ты сейчас о том, что я хочу целовать тебя до тех пор, пока в твоих легких не кончится весь воздух? Или о том, что, если бы я мог, я сорвал бы с тебя футболку и терзал бы твои розовые соски, пока ты не начала бы умолять меня заняться с тобой любовью?

– Заняться любовью?

Я захихикала, несмотря на то что от его слов по моему телу побежало тепло и странное волнение – ведь они были так горячи и… волнительны.

– Разумеется, chérie. Французы занимаются любовью. Есть множество способов заниматься любовью. Жестко. Быстро. Медленно. Технично. Я планирую проделать все это с тобой и посвятить этому долгие, долгие часы. Но не сейчас. Сейчас время для работы. А после – поиграем.

Я кивнула, не в силах ничего сказать. Мне очень хотелось узнать, что для него означает слово «поиграть». Я была практически уверена, что эта та самая игра, на которую я надеялась. Если будет на то воля Божья. Алек неспешно нанес на мои губы клейкую вишнево-красную краску. Покончив с этим, он поднял меня и перенес с кресла к картине.

– А вот теперь начинается сложная часть. Я хочу, чтобы ты прижалась к полотну губами в том самом месте, где они нарисованы. Я помогу тебе, насколько смогу. Подойди как можно ближе и затем медленно прижми губы к картине, чтобы краска с них перенеслась на холст.

Я мрачно взглянула на него, но, как и вчера, не хотела ничего говорить, чтобы не испортить макияж на губах. Теперь даже сильнее, чем раньше. Алек взял меня за голову, а я уперлась руками в стену по обе стороны от картины. Для начала я придвинулась очень близко к холсту.

– Будь осторожна – не прикасайся к картине ни в каком другом месте, иначе мне придется все переделывать, – предупредил Алек, отчего меня тут же охватила паника.

Я медленно вдохнула через нос, выдохнула и наклонилась почти вплотную к картине. Когда я приняла примерно ту позу, в которой должна была находиться, Алек слегка скорректировал положение моей головы, держа ее обеими руками, а потом чуть подтолкнул, чтобы я двинулась вперед.

Выпятив губы, я поцеловала себя, а затем отодвинулась назад. Алек помог мне дать задний ход, чтобы я не потеряла равновесие, а потом донес до кресла. Теперь у черно-белого изображения были идеальные красные губки. Выглядело это почти так, словно художник нарисовал их, однако можно было понять, что это отпечаток. Пускай не абсолютно точный, но, по-моему, в целом выглядело неплохо.

– Именно так, как я это представлял. Ты поражаешь меня, Миа, – с замиранием в голосе произнес Алек, глядя на свой шедевр.

Он стоял со скрещенными на груди руками – одна рука опирается на другую, подбородок уткнулся в ладонь, взгляд неподвижно уперся в картину. Алек смотрел и смотрел.

– Слышал такое выражение: «Не ешь меня взглядом, лучше сделай фотку – она сохранится дольше»? – хихикнула я.

Алек медленно развернул голову ко мне.

– Это будет храниться у кого-нибудь дома в течение всей его жизни. Будет передаваться из поколения в поколение, став наследием на множество грядущих лет.

Ну что ж, когда он это так формулировал, звучало фантастически круто.

* * *

Оставшуюся часть дня он опять меня фотографировал. На сей раз я, уже раздетая догола по пояс, стояла лицом к пустому холсту, на второй половине которого была моя фотография.

– Не понимаю, зачем мне для этого раздеваться, – сказала я, прикрывая рукой обнаженную грудь.

Мои девочки покрылись мурашками, что вряд ли придало фотографии особую прелесть. Мои волосы снова были распущены и взлохмачены, но теперь Алек пригласил стилиста, который профессионально привел их в беспорядок. Я так хохотала, что мой француз сделал разворот кругом и поспешно отправился проверять другие участки фронта. Вообще-то я прекрасно понимала, что достаю его. Вероятно, мистер Дюбуа не привык к тому, чтобы музы препирались с ним и затрудняли его работу. Это, в свою очередь, заставило меня задуматься о том, сколько же муз у него было в прошлом. Мысль, что я лишь одна из многих, бесила меня.

– Ты раньше уже нанимал музу?

Мне вовсе не хотелось слышать ответ, но я не могла удержаться от вопроса.

Камера щелкнула, и Алек обратился по-французски к одному из ассистентов. Тот передвинул большой софит на пару сантиметров, и камера щелкнула вновь.

– Нет, ma jolie. Ты единственная, – в конце концов ответил Алек.

Что ж, этого было достаточно. Мне нравилось, что я у него единственная наемная муза. Не уверена, что это как-то возвышало меня над другими моделями, но ради своего душевного спокойствия я предпочитала думать, что так и есть.

– А что мы сейчас делаем? – спросила я, стоя перед пустым участком холста незавершенной картины.

– Я собираюсь заставить тебя полюбить твое изображение. Для зрителя это будет означать любовь к себе.

Уверена, что при этих словах мои глаза неприятно сощурились.

– Повтори-ка еще раз.

Алек устало вздохнул.

– Ma jolie, мне надо доделать эти снимки, чтобы я смог порисовать, потом отужинать с тобой, заняться с тобой любовью, а затем изобразить тебя на холсте. Мне многое надо сделать, – повторил он как сломанная пластинка.

Однако не это прошлось холодком по моему подсознанию. Нет, дело было в озвученном им списке вещей, которые необходимо было сделать и где ужин со мной и занятия любовью стояли рядом с остальными задачами на вечер.

– Не делай ничего ради меня, – сердито выпалила я.

– Миа, твое настроение влияет на фотографии. Пожалуйста, перестань думать о том, как я тебя раздражаю, и сосредоточься на работе.

Я гневно развернулась к нему, уперев руки в боки и совершенно забыв о том, что мои груди открыты всем ветрам и выставлены на всеобщее обозрение.

– Я не могу этого сделать!

Мой голос взлетел вверх на несколько октав, привлекая дополнительное внимание работавших в мастерской людей в черном. Я прикрыла грудь рукой, решив проявить хоть немного скромности.

– Я даже не знаю, чего ты от меня хочешь! – прошипела я сквозь сжатые зубы.

Алек подошел ко мне и снова поставил меня у стены. Наклонившись ближе, он отвел мои волосы с плеча и шеи в том месте, где еще недавно втягивал носом мой запах.

– Ma jolie, прости, я не хотел тебя злить. Мы все напряжены. Давай вместе сосредоточимся, а обсудим все позже. Oui? – произнес он тем спокойным тоном, который всего за два дня стал действовать на меня как дудочка факира на змею и одновременно заставлял сконцентрироваться.

Затем Алек легонько приложился губами к моему плечу. Это походило на обещание, и я собиралась сделать все для того, чтобы француз сдержал его позже вечером.

– А теперь положи свою руку сюда, – он провел моей правой рукой вдоль стены. – Вторую положи на нижнюю часть холста, туда, где должно быть сердце на твоем снимке.

Я аккуратно прикоснулась рукой к холсту. Хоть это и была трафаретная печать, мне не хотелось ее испортить. Алек вернулся к своей камере.

– Ладно, Миа, а теперь смотри на свое изображение. Вспомни то время, когда ты чувствовала себя любимой. Прекрасной. Полностью довольной собой.

Внезапно меня перенесло в те времена, когда я была маленькой девочкой. До того, как мама нас бросила. Тогда мы четверо еще были одной счастливой семьей. Я только что получила главную роль в детской пьесе, ставящейся в нашем округе. Мать была даже рада за меня, хотя обычно ее заботили лишь собственные цели и достижения. Но не в тот день. В тот день она обняла и поцеловала меня и сказала, что гордится мной и всегда будет меня любить. А затем папа подхватил меня на руки и прижал к себе. Он шепнул мне на ухо, что всегда знал – во мне есть что-то особенное. Что-то, чего нет больше ни у одной маленькой девочки. И в тот миг, на руках у отца и в сиянии материнской любви, я поверила ему. Лучший день в моей жизни.

Фотоаппарат бешено щелкал. А затем воспоминание продолжилось: на следующий день мать уехала, чтобы никогда не вернуться. И я так и не сыграла в той пьесе. Долгое время я была уверена, что мама бросила нас из-за меня – потому что я так отличилась и заслужила все внимание папы, то самое, которого так жаждала моя мать. Я точно это знала, хотя мне исполнилось всего десять лет. Теперь, став взрослой, я думаю по-другому. Ну, в основном.

Я взглянула в плачущее лицо двадцатипятилетней Миа на холсте и пожалела ее. Всего на секунду я позволила себе пожалеть о том, как я росла, о том, каким путем пошла моя семья, и о том, какой путь я позже выбрала для себя. О том, как я живу сейчас. Красивая картинка разлетелась вдребезги. Теперь я видела перед собой грустную девушку, утратившую нечто ценное. Нечто прекрасное.

Не спрашивая, закончили ли мы и получил ли Алек то, чего хотел, я надела лифчик и футболку, встала на костыли и захромала прочь. Стена, которой я окружила свое сердце, пошатнулась и затрещала по швам. Еще один удар – и я окажусь на полу в куче обломков.

– Миа! – окликнул меня Алек.

Но я не остановилась, лишь махнула ему рукой, не оглядываясь. Дело шло к ночи, и у меня был длинный день. Он не мог винить меня за то, что мне понадобилось отдохнуть.

Я поднялась в жилой лофт, отправилась прямо на кухню и нашла там початую бутылку вина и бокал. Налила себе солидную порцию багряной жидкости и сделала огромный глоток, после чего наконец расплакалась.

В этот момент вернулся Алек. Он подошел ко мне, взял другой бокал и тоже налил себе вина. Затем, прислонившись к барной стойке, он взглянул на меня. Я пыталась взять себя в руки и сделать вид, будто не ревела только что как ребенок.

– Почему ты не любишь себя?

Его слова ударили меня, словно кувалдой, оставив во мне огромную, зияющую брешь.

Глава четвертая

– Я люблю себя.

Слова выплеснулись из меня, словно кислота, обжигающая обнаженную плоть.

Взгляд Алека остановился на мне. Я только что налила себе еще вина и стояла, опершись о барную стойку.

– В самом деле? Тогда ты ловко маскируешься, – игриво ответил Алек, сделав щедрый глоток красного.

– Ты думаешь, что знаешь меня? Узнал всего за пару дней? – гневно парировала я, скрипнув зубами и нахмурившись.

Алек обернулся ко мне и сжал губы в тонкую линию. Все его чувства читались во взгляде: разочарование, упрямство и что-то еще.

– Я думаю, что знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь – или, по крайней мере, лучше, чем ты готова признать.

Он шагнул ближе и приложил ладонь к моей щеке. Я оттолкнула его руку и отскочила назад на одной ноге, оберегая лодыжку.

– Да? Думаешь, если ты какой-то там «художник», то можешь запросто читать людей? Если ты и в самом деле так считаешь, то твоя магия не сработала, французик – потому что последний человек, которого я сейчас хочу видеть рядом, это ты!

Я с силой грохнула бокалом о столешницу, расплескав вино.

– Твою мать!

Я проковыляла к рулону бумажных полотенец и яростно потянула, оторвав слишком много для такой небольшой лужицы.

– Давай я.

Алек попытался отобрать у меня полотенца, но я снова оттолкнула его.

– Я вполне справлюсь. Я подтирала за собой и за всеми остальными большую часть своей жизни. Уж с маленьким пятном я как-нибудь разберусь, – фыркнула я, сдерживая проклятые эмоции, которые так и рвались наружу.

Я ни в коем случае не могла позволить себе сорваться сейчас. Он решил бы, что я слабая и неприспособленная к жизни клуша.

Алек отступил и выставил руки ладонями ко мне.

– Ладно, ладно, je suis désolé. Прошу прощения, – повторил он на английском.

Я понимала, что веду себя как стерва. Но это была не его вина. Алек ничем не заслужил такого отношения. Когда я вытерла пролитое, он протянул мне новую бутылку вина. Я снова наполнила свой бокал.

– Поговори со мной, ma jolie. Я рядом. Я хочу быть рядом, чтобы тебе помочь, – мягко произнес Алек.

Взглянув ему в глаза, я поняла, что он говорит искренне. Ни в его голосе, ни во взгляде не было жалости. Лишь тревога за меня.

– Алек, прости. Просто сегодня, когда ты попросил меня подумать о счастливых временах, я вспомнила кое-что очень хорошее. Но это воспоминание было омрачено другим, очень горьким. Я все еще не разобралась до конца с этим периодом своей жизни. Вот и все. Ты тут ни при чем.

Подавшись вперед, я обвила его руками и опустила голову на его теплую грудь. Потянув носом, я вдохнула свежий лесной аромат его одеколона. Алек прижал меня к себе, обняв обеими руками. Одной он поглаживал меня по спине, утешая так, как мог сделать лишь мужчина его роста.

– У меня есть ощущение, что ты провела большую часть своей жизни, заботясь о других, oui?

Вместо ответа я только кивнула, по-прежнему уткнувшись лицом в его грудь и не желая видеть его глаза. Алек глубоко вздохнул и сильнее сжал руки.

– Значит, теперь, ma jolie, для тебя пришло время позаботиться о себе, oui?

И снова я кивнула из своего безопасного, укромного убежища.

– Я помогу тебе. Этот проект, «Любовь на холсте», станет для тебя отдушиной. Вместе мы отыщем для тебя мир и покой. С помощью искусства я покажу тебе и всем, кто пожелает увидеть картины, насколько ты совершенна.

Он взял меня за плечи и чуть отстранил от себя. Я вытерла рукой слезы. Я даже не понимала, что плачу, пока не заглянула в его прекрасные глаза. Такие умиротворенные, золотистые с кружащимися в них карими искорками. Я не могла оторвать от них взгляд, да и не хотела.

– Это будет лучшей из моих работ, и благодаря ей ты обретешь часть того, что поможет тебе двигаться дальше.

Он улыбнулся и наклонился ко мне. А затем наконец-то поцеловал меня так, как мне хотелось с первой же секунды нашей встречи.

Поцелуй был глубоким.

Влажным.

И долгим.

Его губы приникли к моим. Наклонившись вперед, он прижимался ко мне до тех пор, пока мое тело не попало в тиски между барной стойкой и его расставленными по обе стороны от меня руками. Мои руки зашарили по его телу, начиная с живота. Отчетливые кубики пресса – мой язык с радостью бы прогулялся по ним. Твердые грудные мышцы проступали под тонкой тканью футболки. Добравшись до шеи, я потянулась выше и погрузила пальцы в его шелковую гриву. В какой-то момент Алек распустил ее, что доставило мне величайшее удовольствие. Он заставил меня откинуть голову, чтобы получить лучший доступ, и к игре подключились его руки. Эта версия игры, несомненно, пришлась мне по вкусу.

Алек ласкал меня так, словно писал по холсту. Тут мазки деликатней, а здесь – сильнее. И все это подчинялось лишь одной цели, соблазнению. Я хотела ощущать его руки повсюду и как можно скорее избавиться от одежды. Нога начала болезненно пульсировать: я то и дело пыталась опереться на нее, чтобы встать на цыпочки и получить возможность еще плотнее прижаться к нему. Я разочарованно откинулась назад, и его губы оторвались от моих с отчетливым сосущим звуком.

– В чем дело? – спросил Алек, дыша так тяжело, что я чувствовала каждый выдох на своем лице.

Он озабоченно взглянул на меня, но я прижала ладонь к его щеке и провела большим пальцем по влажным губам.

– Моя нога… болит. Мне надо… прилечь. Кровать? – я задыхалась после нашего поцелуя не меньше, чем он.

Алек широко ухмыльнулся, подсунул руки мне под задницу и поднял меня. Я немедленно обвила ногами его стройную талию.

– С удовольствием, ma jolie.

Он направился к лестнице и медленно поднялся по ступеням, неся меня на руках, словно бесценный груз, и по пути осыпая мою шею легкими поцелуями. Когда мы добрались до кровати, он крепко сжал меня в объятиях, поставил колено на матрас и наклонился, так и не выпустив меня ни на секунду. Мысль о его мощном теле, нависшем надо мной, мгновенно погрузила меня в водоворот желания.

Стоило мне лечь, как я просунула руки под футболку Алека, чтобы ощутить под пальцами его кожу. Я неловко дергала за футболку, пока Алек не приподнялся и не стянул ее через голову, отбросив за спину. Затем он расстегнул пару кнопок на джинсах, приоткрыв ширинку. Я не видела ничего, кроме голой кожи, завитков рыжих волос и небольшой части его напряженного члена. Французик не носил трусов. Впечатляюще.

– Коммандо? – ухмыльнулась я.

– Quoi? – нахмурился он, тряхнув головой. – Что?

Я положила ладони ему на талию, а затем приподнялась так, что смогла просунуть их в джинсы Алека и сжать его голую задницу. Когда я это сделала, он застонал и напряг мышцы бедер.

– На тебе нет трусов.

Язык Алека прошелся по нижней губе. Я уставилась на эту губу, словно в ней крылись разгадки всех тайн мироздания.

– Oui. Я не ношу le caleçon. Они неудобные и бесполезные. И мешают мне быстро добраться до того, чего я хочу. К примеру, до тебя.

Сообщив это, Алек улегся на меня. Его губы начали путешествие по моей шее. Ощущения были приятные. И даже более чем приятные. Он облапал обе мои груди через ткань футболки, после чего приподнялся и избавил меня от лишней одежды. В мгновение ока передняя застежка моего лифчика была расстегнута, и он присоединился к футболке. Алек принялся пальцами выписывать узоры по моей обнаженной коже. Закрыв глаза, я позволила ему прикасаться ко мне так, как ему нравилось. Так, как ко мне никто не прикасался раньше. Почти благоговейно, словно я была уникальной, а мое тело – бесценным.

– Vous êtes de l’art[14], – шепнул Алек по-французски, мягко обводя пальцами контуры моей груди и ребер.

– Vous êtes l’amour[15].

Подушечки его пальцев скользнули по верхней части обеих грудей.

– Vous êtes la beauté[16].

Его большие пальцы принялись выписывать круги у моих сосков.

Охнув, я подалась навстречу его легкому, словно перышко, прикосновению. От его слов, вкупе с этими магическими касаниями, меня бросило в жар.

– Что ты сказал? – хриплым шепотом спросила я.

Наклонившись ко мне, он поцеловал меня над самым сердцем.

– Я сказал, что ты само искусство.

Говоря это, он перешел к моей груди и поцеловал оба пышных холмика сверху. Я втянула воздух, не в силах выдохнуть.

– Что ты сама любовь.

Высунув язык, он обвел им вокруг одного соска, а затем и второго, заставив меня ахнуть.

– Ты сама красота.

Обхватив губами мой сосок, Алек принялся посасывать его, сильно и надолго втягивая в рот, пока ареола не напряглась и ее не пронзили сладкие иглы возбуждения.

Мои руки тоже не остались без дела. Я царапала ногтями спину Алека, а потом запустила пальцы ему в волосы. Длинные волнистые пряди щекотали меня, пока Алек продвигался от моей груди вниз, к животу. Добравшись до цели, он легко сдернул с меня штаны вместе с трусиками.

Расположившись у меня между ног, он поднял одну из них. Поцеловав подъем стопы, двинулся по лодыжке дальше, вплоть до внутренней части колена, которую принялся облизывать и покусывать. Я и не представляла раньше, что под коленкой есть такая мощная эрогенная зона, но между ног все уже изнывало от желания – а он там даже еще ко мне не притрагивался. Алек повторил то же самое со второй ногой, только на сей раз сделал это с особой осторожностью, чтобы не потревожить бинт на растянутой лодыжке. Когда он добрался до внутренней части колена, я нескрываемо содрогнулась.

– Замерзла? – усмехнулся он.

Он знал, что дело не в этом, но, как и раньше, ему нравилось играть со мной. Вынуждена признать, что предвкушение того, что он сделает дальше, щекотало мне нервы, и я наслаждалась этим.

Я покачала головой. Он опустил мою ногу, после чего положил руки на оба колена и раздвинул бедра.

– Я хочу ощутить вкус твоей красоты на языке.

Алек вопросительно заломил брови, словно спрашивая у меня разрешения. Он ждал, не отводя от меня взгляд. Он действительно просил разрешения. Облизнув губы, я кивнула. Глаза Алека потемнели, взгляд стал тяжелым и сумрачным. Он прижался к кровати, как готовый броситься на добычу ягуар. Я посмотрела вниз, чтобы насладиться видом его великолепного тела у себя между ног – и тут он атаковал с быстротой молнии. Его губы прижались ко мне, а язык проник глубоко внутрь.

– О боже! – вскрикнула я и сжала в руках его голову.

Алек не стал наращивать темп постепенно, как можно было ожидать. Большинство мужчин начинают с медленных, пробных движений. Но не Алек. Нет, он набросился на мою киску так, словно другой возможности ему не представится. Внутри его язык обследовал каждый доступный миллиметр, доставляя мне неистовое удовольствие. Миниатюрные электрические разряды разбегались оттуда по всему телу. Его бородка приятно покалывала мои половые губы. Он издавал почти животные звуки – рычание, стоны, прерывистые вздохи и довольное урчание – когда я жадно вжималась в его лицо.

Затем Алек подключил к игре пальцы. Пока его язык погружался в мой жар, большой палец кружил в окрестностях кнопки, запускающей оргазм. Уронив руки на кровать, я смяла в ладонях простыни, ощущая, как тугая пружина оргазма раскручивается у основания позвоночника. Наслаждение захватывало все мое тело, словно плющ, ползущий по изгороди. Меня как будто окутало его силовое поле – сама моя кожа гудела в предвкушении взрыва.

– Как божественно. Ты сладкая, ma jolie.

Облизнув пальцы, он погрузил их внутрь меня, согнул и резко дернул вниз.

– Как лучшее шампанское.

Он лизнул то самое место, и я застонала, чувствуя, что вызванный им из глубин оргазм вот-вот накроет меня.

– Я могу никогда не насытиться. Я буду поглощать твою сладость, пока не вкушу твой сок, chérie.

Его слова были явно непристойными, но именно этой малости мне не хватало, чтобы перешагнуть через грань.

– О да.

Он продолжал растягивать меня пальцами изнутри и облизывать мою кнопку оргазма, когда мое тело восхитительно напряглось и погрузилось в полную нирвану.

На самом пике наслаждения Алек вытащил пальцы и облизал крошечную дырочку в моей тыловой области, что заставило меня содрогнуться, – а затем присосался к моей щелке. Он в самом буквальном смысле пил из меня сок. Когда Алек закончил и оргазм утих, мои ноги вновь оказались широко раздвинуты. Я полагала, что Алек расположится сверху и введет в меня член. По крайней мере, я надеялась на это и почти готова была умолять. Но у него оказались другие планы.

Неспешно проводя языком от влагалища вверх, Алекс опустил палец к крошечной розетке под моей щелкой и описав там несколько кругов, постепенно продавил палец на сантиметр вглубь. Я ахнула и отвела бедра назад – я не знала, хочется ли мне вторжения с этой темной стороны, однако не смогла сдержать дрожь возбуждения, пробежавшую по телу от его прикосновения. Алек был наблюдательным человеком. Он заметил мою реакцию. Когда я взглянула вниз, он ухмыльнулся, а потом прикусил свою соблазнительную нижнюю губу. Мне хотелось этого. Так и не получив полного удовлетворения, я откинула голову обратно на кровать, снова сжала простыни и взмолилась:

– Трахни меня, Алек.

– Non, pas encore[17], – промурлыкал он в мою плоть.

Я не знала, что это значит, но понимала значение слова «анкор»[18], и была целиком за.

На сей раз, когда его язык омылся в моей киске, движение было медленным и размеренным. Он как будто оглаживал мое тело, пытаясь запомнить все мельчайшие черточки. Спустя какое-то время меня охватило нетерпение. Бедра закачались из стороны в сторону и завращались в такт прикосновениям его языка и рук. Без дальнейших приготовлений Алек запустил внутрь два пальца. Я застонала. Наконец-то! Но, прежде чем я успела обрадоваться тому, что его сильные пальцы оказались в точности там, где надо, он вытащил их. Однако ненадолго. Его язык заменил пальцы, вылизывая все внутри, а затем переместился к самой горячей точке. Стоило ему прикоснуться ко мне там, как я настроилась на еще один невероятный оргазм.

– Твою мать, да!

Я приподняла бедра и ухватила Алека за волосы, заставляя плотнее прижаться ко мне лицом. Француз не разочаровал меня. Он понял это как приказ двигаться быстрее, долбить сильнее, брать больше. Я наслаждалась каждой секундой и настолько погрузилась в предвкушение второго взрыва, что не заметила, как влажный палец Алека кружит у того потайного местечка, к которому не прикасался еще ни один мужчина. Не заметила до тех пор, пока не было уже слишком поздно. Этот палец прижался к розетке, проникая внутрь, в то время как Алек изо всех сил присосался к моей кнопке, запускающей оргазм. Я попыталась вырваться, но Алек придержал мои вскинувшиеся вверх бедра и продолжал пальцем трахать мою задницу. Я вся затряслась. Ощущения были совершенно другие, жгучие и настолько приятные, что я начала подмахивать ему, желая, чтобы он двигался быстрей и сильнее.

– Très belle[19], – шепнул Алек и поцеловал мой клитор.

С моей киской он был нежен, но в заднице орудовал без всякой жалости, толкая меня вверх по кровати с каждым новым движением руки. Я наслаждалась, разрешая ему взять меня этим новым, темным путем. Там, где никто до него не бывал. Там, куда я никого не хотела допускать – или, по крайней мере, не подозревала, что хочу, пока он не взял меня. Мой француз.

Алек привстал на колени, но его рука продолжала трудиться во мне. Вторую руку он положил туда, где я больше всего хотела его прикосновения. Я охнула и зажмурилась, зная, что он за мной наблюдает.

– Ouvrez les yeux, – сказал он, а затем повторил уже по-английски: – Открой глаза.

Я сделала так, как он велел. Его глаза стали черными. Ни намека на привычный золотисто-карий цвет.

– Я хочу видеть тебя. Запомнить твое лицо в тот момент, когда твоя внутренняя красота засияет ярче всего.

Он с силой вошел в меня. Я ахнула, а затем резко двинула бедрами ему навстречу. Алек яростно трахал меня пальцами, а затем, когда он зажал мой клитор между большим и указательным пальцем, я воспарила. Я в буквальном смысле покинула этот план бытия. Мое тело распахнулось, свободное, словно птица, которой Алек дал крылья.

Где-то на границе сознания я услышала шелест фольги. Чуть пахнуло резиной. Руки Алекса сжались на моих плечах, а через секунду он уже был там, войдя в меня всей своей великолепной длиной. Джинсовая ткань его штанов царапала внутреннюю поверхность моих бедер, пока он погружался все глубже и глубже. Казалось, это удовольствие будет длиться вечно. Я еще даже не пришла в себя после прошлого оргазма, а он уже вспахивал меня своим мощным членом. Алек застонал мне в волосы, а я обвила его тело руками и ногами, прижимая как можно ближе к себе и наслаждаясь теплом его кожи.

– Chaud, soyeux et parfait[20], – сказал он и поцеловал меня по-настоящему.

Я открыла рот, позволяя ему войти в меня со всех сторон, сливаясь с ним так, как мне хотелось с той первой секунды, когда я увидела его фотографию. Твердый, длинный, он погрузился глубоко в меня. Мне хотелось, чтобы он никогда не останавливался, но еще больше я желала, чтобы и он достиг этого. Чтобы он ощутил то, что дал мне уже дважды. Поэтому, приложив все силы, я сдвинулась и перекатилась, оседлав его. И начала трудиться.

Его руки немедленно легли мне на бедра, помогая двигаться вверх и вниз по его мощному члену. Это было великолепно. Мышцы на его предплечьях напрягались и вздувались с каждым толчком. На выпуклых мышцах живота выступила пленка пота. В какой-то момент я нагнулась и присосалась к плоскому диску его соска.

– Putain, oui[21], – выдавил он сквозь сжатые зубы.

Я теребила и покусывала его сосок, пока тот не потемнел и не напрягся, затем переключилась на второй и проделала то же самое. Пальцы Алека впились в мои бедра, показывая, что ему надо больше. Я приподнялась, откинула волосы за спину и принялась скакать на нем… что было силы. Каждый раз, опускаясь вниз, я вжималась в его подвздошную кость, отчего по моей киске бежали импульсы возбуждения. Я сжималась вокруг него, используя свои внутренние мышцы и отдавая все, что могла.

Алек быстро заговорил по-французски. Я не понимала ни слова. Сев, он отталкивался ногами до тех пор, пока не прижался спиной к изголовью кровати. Наклонив меня назад, он в самом буквальном смысле нанизывал меня на свой член и снимал с него, наблюдая за тем, как снова и снова входит в меня. Как бы мне ни хотелось угодить ему, я невольно завелась сама. Опять. Мое тело плотно сжалось и напряглось, словно кольца змеи, и Алек тоже это видел. Нагнувшись, он присосался к моим соскам, пока те не стали темно-красными, словно малина. Так продолжалось до тех пор, пока он больше не мог сдерживаться.

Наконец его затылок уперся в изголовье кровати, а я ухватилась за доску сверху для упора. И вот тогда я заставила нас обоих шагнуть за грань, погрузиться в океан сладостного ничто, где единственным звуком был шум нашего сдавленного дыхания и наш одновременный крик. Мои мышцы сжались вокруг его ствола с силой, раньше казавшейся мне невозможной. Он прижимал меня к себе, все еще вдавливаясь в мой вход снизу бедрами и втирая в меня последнюю дрожь наслаждения.

Некоторое время мы оставались в такой позе – я, нанизанная на его член, сидела у него на коленях, все еще цепляясь руками за изголовье. Руки Алека оглаживали мою спину, руки, бедра, словно он хотел прикоснуться ко мне, убедиться, что я действительно существую. Я могла его понять. Когда ты настолько растворяешься в наслаждении, настолько высвобождаешься, нужно что-то простое и повторяющееся, чтобы вернуться обратно.

Постепенно наш пульс успокоился. Просунув руки за спину Алеку, я прижалась к нему. Он тоже не хотел отпускать меня, целуя и лаская всюду, куда мог дотянуться. Это было приятно – очень приятно, если говорить откровенно.

На секунду он напомнил мне Уэса. Красивого, милого, приземленного Уэса. Одного-единственного мужчину, которого я, пожалуй, действительно могла полюбить. Я прерывисто вздохнула, не позволяя себе расплакаться. Я не изменяла ему. Я. Не. Изменяла. Ему. Несмотря на то что я вновь и вновь повторяла это себе, надо мной все равно навис призрак вины, словно готовое обрушиться на голову мачете.

– В чем дело? – спросил Алек, чуть отстраняя меня так, чтобы заглянуть мне в глаза.

Я покачала головой. Это были не те мысли, которыми я намерена была делиться с Алеком или, если на то пошло, с любым другим человеком.

– Просто расслабляюсь у тебя в объятиях.

Я поцеловала его в нос, затем потерлась о его нос своим.

– Нам надо помыться и убрать, э-э…

Я взглянула вниз. Алек посмотрел туда же.

– Ах да, презерватив. Сейчас сделаю.

Он приподнял меня, потом встал, снял с себя резинку и завязал на конце, после чего завернул в бумажку и выкинул в мусорное ведро. Вероятно, последнее, чего он хотел сейчас, – это спускаться по лестнице в ванную, но мне нужно было именно это. Перекатившись на спину, я застонала.

– Что случилось?

– Мне надо пописать, – пробормотала я, и Алек рассмеялся.

Прежде чем я успела что-то сказать, он подхватил меня на руки и отнес вниз, в ванную. Дойдя до унитаза, он опустил меня и вышел за дверь.

– Я приготовлю нам что-нибудь перекусить, oui?

– Oui, – ответила я, и француз, хмыкнув, прикрыл дверь.

Я быстро разобралась со своими делами, после чего сняла с крючка на двери халат. Халат был роскошного пурпурно-винного цвета, плюшевый на ощупь, и нежно ласкал мою обнаженную кожу. Мне не хотелось выскакивать из ванны абсолютно голой.

Подпрыгивая на одной ноге, я добралась до кухни. В одной руке Алека был поднос с закусками, в другой два стакана вина. Причем он ничем не потрудился прикрыть свою голую задницу, предоставив мне возможность любоваться этим великолепным зрелищем. Татуировка змеей вилась по его телу, что напомнило мне о том, как я хочу провести по ней… языком.

– Un moment[22], – сказал он, галопом промчавшись по лестнице в спальню наверху.

Прежде чем я успела сообразить, что происходит, он уже несся обратно, вовсю размахивая членом. Я захихикала, глядя, как он спешит ко мне.

– Что? – спросил он с невероятно обаятельной улыбкой.

Когда Алек был счастлив, в нем оставалось меньше от напряженного творца и больше – от обаятельного француза. Хотя оба мне очень нравились.

Подойдя ко мне, Алек притянул меня к себе, поднял на руки и снова понес вверх по лестнице.

– Вижу, ты обнаружила мой халат, – сказал он с шутливой суровостью в голосе.

Затем он опустил меня на здоровую ногу и потянулся к поясу халата.

– Это неприемлемо. Я уже говорил тебе, ma jolie, что желаю видеть твое обнаженное тело.

Я позволила ему снять с меня халат, после чего заползла на кровать и уютно там устроилась. Алек уселся рядом, поставил перед нами поднос и протянул мне бокал вина. Богатый ягодный вкус согрел мое горло и приятно растекся в желудке. На подносе была нарезка салями, небольшие кубики сыра чеддер, зеленый виноград и клубника.

Желудок заурчал. Изучив меню, я остановилась на куске сыра. Он хорошо сочетался с вином.

– Благодарю, – сказала я, подтягивая простыню к груди.

– За что?

Взяв ягодку клубники, я поднесла ее к губам.

– За это, за сегодняшний вечер, за то, что рисуешь меня и включаешь в свою работу. Для меня настоящая честь быть здесь, с тобой.

Подняв руку, Алек приложил ее к моей щеке.

– Ты моя муза, Миа. Ты создана для того, чтобы быть здесь.

Глава пятая

Поев, мы еще немного подурачились, целуя, лаская и узнавая друг друга все лучше. После глубокого поцелуя я прилегла Алеку на грудь и обняла его.

– А ты знаешь, что почти не говоришь по-английски, когда трахаешься?

Тело Алека у меня под руками напряглось.

– Я не трахаюсь, chérie. Я говорил тебе – я занимаюсь любовью с тобой, с твоим телом.

Тон у него был убийственно серьезный, и я не могла понять почему.

– И я говорю по-французски, – продолжил он, – потому что настолько забываюсь с тобой, что теряюсь в тебе, в твоем сексуальном теле.

Я выдала ему свою лучшую сальную усмешку – но потом задумалась о разнице между трахом и занятиями любовью.

– Но разве занятия любовью все не усложняют? Разве в тебя не влюбляются, когда ты это делаешь?

Крепко прижав меня к себе, он сжал мой бицепс.

– Надеюсь, что так.

– Подожди минутку: ты хочешь, чтобы я в тебя влюбилась?

Оторвавшись от его груди и приподнявшись, я пристально взглянула ему в глаза. Такие красивые.

– Разумеется. А ты разве нет?

Его лицо исказила гримаса изумления.

Я тряхнула головой так сильно, что волосы разлетелись по сторонам.

– Нет, ни под каким соусом. Я хочу поразвлечься с тобой. А потом я буду с другим клиентом и могу вступить или не вступить с ним в сексуальные отношения.

– Как и я.

Он выглядел совершенно озадаченным, что говорило о многом – учитывая, что я тут лезла в воду, не зная броду.

Я откинула волосы с лица за спину.

– Ладно, давай-ка разложим все по полочкам. Ты хочешь, чтобы я влюбилась в тебя, хотя знаешь, что я уеду и буду с кем-то другим. Пока что я правильно тебя поняла?

Он кивнул с невинной улыбкой.

– И ты собираешься влюбиться в меня, но после моего отъезда заниматься таким же потрясающим сексом с другой девушкой?

– Потрясающим сексом? – осклабился он.

Чертова свинья. Все мужчины думают членами, могу поклясться. И это – лишнее тому доказательство. Я стукнула его в грудь.

– Не отвлекайся.

– Я не могу не отвлекаться, когда ты говоришь о любви и сексе, двух вещах, которые, по-моему, всегда превосходно сочетаются. Мы должны соединить их снова прямо сейчас.

Алек приподнял меня и уложил на себя. У него опять стоял. Пару секунд я упиралась. Снова стояк? Черт, да этот парень – само воплощение мужской силы. Сжав мои ягодицы, Алек прижался ко мне бедрами.

– Мы покончили с разговорами, ma jolie? Я снова хочу заняться с тобой любовью.

– Нет!

Я уселась прямо, оседлав его бедра, и скрестила руки на груди. Во всем этом не было и толики смысла.

– Я тебя не понимаю.

Он сузил глаза.

– А что тут понимать? Я занимаюсь с тобой любовью. Я влюбляюсь в тебя все больше с каждым днем.

Я закатила глаза.

– Ладно, давай продолжим с этого. Ты с каждым днем влюбляешься в меня все больше, но тебя не смущает, что я уеду?

– Я буду дружелюбен, если можно так выразиться, – сказал он с каменным выражением лица.

– А-а-а-а-а! Будешь дружелюбен? Я не понимаю тебя! – воскликнула я и взмахнула руками, словно отгоняя стаю несуществующих мух.

Алек притянул меня к себе на грудь, после чего перевернулся, оказавшись на мне. Одной ногой он отпихнул в сторону мою здоровую ногу и прижался к моим бедрам. Крупный эрегированный член соблазнительно потерся о мою увлажненную плоть. Я глубоко вздохнула, стараясь не обращать на это внимания. Не помогло.

Алек нежно поцеловал меня.

– Позволь мне объяснить тебе, oui?

– Пожалуйста!

– Французы занимаются любовью. Я занимаюсь любовью. Но для того чтобы по-настоящему заниматься с тобой любовью, у меня должны быть какие-то чувства к тебе, oui?

– Oui, – повторила я.

В этом был смысл. Но в том, что мы радостно влюбимся друг в друга, а потом с улыбочкой разбежимся, смысла не было. По сути, именно из-за этого мне так тяжело далось расставание с Уэсом. Пускай я и не желала признать, но у меня были чувства к этому парню. А теперь французик желал, чтобы я прониклась чувствами к нему – любовными, судя по всему, – чего мне совершенно не хотелось.

Алек снова заговорил.

– Значит, мне надо немного любить тебя, чтобы быть с тобой. Я могу любить тебя и все же отпустить. Но, уехав, ты увезешь с собой мою любовь, и она останется с тобой навсегда. Эта частица моей любви будет с тобой до конца твоих дней.

Вынуждена признать, что прозвучало это красиво. То, как он видел секс и любовь и как это было связано с женщинами и с его отношениями с каждой из них.

– Значит, мы будем вечно любить друг друга, но не будем связаны друг с другом так, как женатые пары или даже любовники, – резюмировала я.

– Oui. Именно так, ma jolie! Ты все поняла. Я обязуюсь любить тебя всем сердцем, пока мы вместе, и это останется с тобой. А я заберу с собой твою любовь. И мы всегда будем знать, что время, проведенное нами вместе, было основано на доверии, любви и дружбе.

Прервавшись, он мягко поцеловал меня и добавил:

– Больше в жизни ничего и не нужно.

От правды, заключавшейся в его словах, мои глаза затуманились и по щеке скатилась слеза. Алек стер ее.

– Могу ли я сейчас заняться с тобой любовью?

Его слова были просты, но глубоко меня поразили.

– Да, Алек. Мне будет очень приятно, если ты займешься со мной любовью, – сказала я сквозь вставший в горле ком.

Именно этим он и занимался – всю ночь или, по крайней мере, до той минуты, пока я не заснула. Именно это и было мне нужно, чтобы справиться с тем, что случилось раньше в студии, и с нарастающим чувством вины перед Уэсом.

Мы с Алеком сошлись на том, что между нами будет дружеская любовь и взаимоуважение. Мы решили, что позволим себе наслаждаться телом и интеллектом друг друга, пока я здесь, а когда все закончится, то закончится. Мы по-прежнему будем неравнодушны друг к другу, и у нас останется любовь – исключительно наша, – которую мы сможем отложить в дальний ящик в глубине наших воспоминаний и навещать в случае нужды. В этом было что-то до боли совершенное. В тот день я поклялась, что не буду запрещать себе что-то чувствовать по отношению к каждому из клиентов. Нет, я позволю себе любить каждого из них по-своему – хотя «вечная любовь» и не будет иметь к этому никакого отношения. Вечная любовь священна, и она придет только в правильный момент, когда появится правильный человек.

Я снова вспомнила Уэса и то, как по нему скучала. То, что происходило у нас с Алеком, позволило мне по-новому взглянуть и на отношения с Уэсом. Показало мне, как весь наш месяц с Уэсом я провела в попытках не влюбиться в него. В попытках защитить себя и свое сердце даже от намека на подобные чувства. Только это не сработало, потому что я любила Уэса. По-своему. И, думаю, он тоже любил меня. Только в его случае я не была уверена, что это не та самая вечная любовь. Именно эта мысль окончательно укрепила мою решимость покинуть его. Я могла с уверенностью сказать, что мы оба были честны друг с другом, испытывали друг к другу глубокие чувства и, если этому суждено превратиться в вечную любовь, у нас будет время взрастить ее. Если суждено. Но до тех пор я позволю себе насладиться своим французом и всеми остальными впечатлениями, которые готовил для меня этот год работы в эскорте.

* * *

На следующий день, когда я спустилась в мастерскую, там снова царила тишина. Я уже начала замечать некую закономерность. Один день Алек делал снимки, а на следующий рисовал и отпускал весь свой персонал, чтобы поработать в одиночестве. Когда я зашла глубже в помещение мастерской, послышались звуки музыки, прекрасной до дрожи. Мелодичный голос и звучные фортепиянные ноты эхом отражались от стен. Женский голос, поющий слова песни, сплетался с звучанием фортепиянных клавиш. Она почти шептала и все же пела. В своей красоте это было почти пугающим. Затем подключились струнные. Зажмурившись, я впитывала музыку душой и сердцем. Я старалась навеки запечатлеть в памяти этот момент и эту мелодию – нежную, тонкую, именно такую, как мне надо.

Щелк. Вздрогнув, я открыла глаза и увидела Алека, стоявшего передо мной с камерой в руке.

– Не смог сдержаться. Ты была настолько великолепна в лучах этой гармонии. Я должен был это запечатлеть.

Наклонив голову к плечу, я ухмыльнулась.

– Получил то, чего хотел? – спросила я не без нотки сарказма.

– А ты? – парировал Алек, заломив бровь.

Он всегда пытался преподать мне урок, мой француз.

Глубоко вздохнув, я оглядела студию, решив не развивать эту тему.

– Идем, нам многое надо сделать, – сказал Алек, развернувшись и быстрым шагом направляясь к нашему участку лофта.

Я похромала за ним и уселась на свое место. Передо мной снова было мое изображение, только на сей раз на широком холсте. На одной половине была отпечатанная фотография, а на другой – нарисованная им картина. Наверное, он встал посреди ночи, когда я отключилась после второго раунда его «занятий любовью» со мной.

– Как?.. – вот и все, что я сумела выговорить, глядя на себя на холсте.

На картине я стояла лицом к сделанной им вчера фотографии. Вытянув руку, почти касаясь лбом снимка, – но на картине Алека моя рука притрагивалась к фотографии там, где было сердце. То, как он смешивал разные техники изображения, было совершенно уникальным – прежде я никогда ничего подобного не видела. Вот почему он стал всемирно известным художником и люди платили бешеные деньги за его полотна. И я стала частью его творчества, существенной частью. Его музой.

– Много спать мне не нужно. Вдохновившись твоим телом, я должен был нарисовать его.

– То есть наш секс настолько впечатлил тебя, что ты спустился сюда и нарисовал это?

– Oui. Твое обнаженное тело. Занимаясь с тобой любовью, я получил энергию для того, чтобы создать эту прекрасную картину для других людей. Теперь ты понимаешь, oui?

Я вгляделась в черно-белое изображение. Там был дан лишь намек на мою обнаженную грудь. Еще я видела, что мой нарисованный двойник излучает радость, прикасаясь к сердцу опечаленной девушки на позавчерашнем снимке. Выглядело это так, словно мое счастливое «я» утешает мое грустное «я». По моей спине и рукам пробежала дрожь.

Алек снова наполнил баночку липкой краской и подошел ко мне с кисточкой в руке. Пока он накрашивал мои губы, я молча восхищалась стоявшей передо мной картиной. Работа Алека заворожила меня, словно чья-то рука сжала мое сердце узловатыми пальцами. Оно бешено колотилось, а по щекам катились слезы. Музыка изменилась. Она стала громче, стремительней и печальней, мелодия то взмывала вверх, то почти затихала. Гремели тромбоны и трубы. Алек сжал мою ладонь, потом подхватил меня на руки и отнес к картине. На сей раз он не предложил мне поцеловать свой портрет в губы.

– Поцелуй здесь.

Он указал на руку, лежавшую поверх сердца второго изображения. Подавшись вперед, я поцеловала холст. Идеальный отпечаток губ вспыхнул ярко-красным на нарисованной руке. Алек нанес на мои губы еще краски.

Он указал на локоть, и я поцеловала его. Еще краска. Плечо, середина спины. Еще краска. Он обновлял ее снова и снова, заставляя меня целовать все обнаженные участки тела на его картине. Мы делали это до тех пор, пока все изображение не покрылось красными следами поцелуев. Это было странно, но не испортило его шедевр, а добавило нечто совершенно новое. Отпечатки губ были яркими и сильно выделялись на фоне черно-белого полотна и картины.

Когда мы закончили, Алек помог мне снова добраться до кресла.

Затем он методично протер мои губы влажными салфетками, убирая все остатки краски, после чего протянул мне стакан воды и бальзам для губ. Клянусь, этот мужчина продумывал все до мельчайших деталей. Затем Алек отошел на другой конец комнаты, оставив меня наедине с музыкой и картиной. Я все глядела и глядела на себя. Тот образ, для которого я позировала в первый день, висел на стене слева. Ярко-алые губы и текущая по щеке слеза поражали глубиной своей скорби. На картине справа был тот же образ, запечатленный на фотоснимке, но рядом, приложив руку к его сердцу, стояла другая я. Следы поцелуев покрывали почти каждый свободный сантиметр картины.

Горящий над полотнами свет как будто исходил из них, подчеркивая глубину черного и белого. Вдобавок, текстура красной краски придавала всему изображению иллюзию объемности.

– Ты уже поняла, что это значит? – спросил Алек, глядя на свою работу.

Я смотрела на него несколько долгих секунд. Наблюдала за тем, как он оценивает свое творение, и думала, что он был бы гораздо более подходящим предметом для этой картины. Такой высокий, сильный и мужественный. Волосы, собранные в небольшой узел у него на затылке, отливали в свете ламп золотом. Он поскреб бороду и усы костяшками пальцев и снова спросил:

– Поняла, ma jolie?

Я покачала головой и сосредоточилась на картине.

– Я вижу, что она прекрасна и что я на ней как бы движусь.

Его взгляд метнулся ко мне.

– Движешься?

– Да, – шепнула я, глядя на первое полотно. – Здесь я выгляжу грустной, но не просто грустной. Я погружена в тихое отчаяние. Ты нарисовал в моих глазах такую глубокую печаль, что кажется – я никогда не буду счастлива. Что она никогда не будет счастлива.

Я попыталась отстраниться от девушки на картине, хоть это и было трудно. У меня создавалось ощущение, что Алек этого не хотел.

Он кивнул.

– Да, когда я сделал этот снимок, он причинил мне боль. Так я понял, что он – тот самый, который мне нужен. Искусство заставляет тебя что-то чувствовать. Чувствовать себя хорошо или плохо, чувствовать печаль, любовь, ненависть, холод, тепло. Все, что мы видим, вызывает в нас какую-то эмоцию. Этот вызвал в тебе именно те чувства, что и должен.

– Но почему? Почему ты хочешь, чтобы кто-то ощутил печаль и тоску настолько глубокие, что от них невозможно оправиться?

Он пристально взглянул мне в глаза.

– Потому что это то, что я хочу показать зрителю. Картина называется «Нет любви для меня».

Его слова пронзили мне сердце, словно стрела. По обеим щекам покатились слезы.

– А другая? – спросила я, хотя боялась услышать ответ.

– Что ты чувствуешь, глядя на нее?

Быстро взглянув на своего грустного двойника на фотографии, я поспешно отвела глаза.

– Стыд.

Алек сжал зубы и чуть кивнул. Я снова сосредоточилась на картине, на которой прикладывала ладонь к сердцу печальной Миа.

– Надежду.

И снова он молча смотрел на меня, ожидая чего-то. Я оглядела все красные отпечатки губ на изображении Миа, протягивающей руку к своему печальному образу.

– Любовь, – пожав плечами, добавила я.

Алек развернулся, подошел к креслу, в котором я сидела, и опустился на колени. Взяв мое лицо в обе руки, он нежно поцеловал меня. Я почувствовала во вкусе его губ выпитый утром кофе и что-то еще, темное, присущее лишь ему.

– Ты видишь то, что я хотел показать. Стыд, надежду и любовь.

Он глядел на меня широко распахнутыми глазами, и черты его лица странно смягчились.

– Но почему? Эти чувства трудно постичь. И дело не только в этом – они часто приводят людей к гибели.

– Как порой и искусство. Все в глазах смотрящего. То, что видишь ты, и то, что вижу я, вызывает у нас разные чувства, как и должно быть.

– Ты уже назвал ее?

Он медленно кивнул.

– Как?

– Так, как должен почувствовать себя зритель, глядя на нее.

Я медленно сглотнула, ожидая, что он скажет. Но Алек замолчал.

– А именно?

Он провел пальцем по моему лицу, от виска и до губ. В его глазах, устремленных на меня, сквозило благоговение.

– «Возлюби себя».

Глава шестая

На следующей неделе у нас с Алеком установилось регулярное расписание. Съемка, еда, секс. Живопись, еда, секс. Мы не выходили из здания, а на улице большую часть времени шел дождь. Я мечтала оказаться в солнечном Малибу, где можно было свободно плавать, гулять и заниматься серфингом. Но больше всего, не считая своей семьи, я скучала по Уэсу. Не поймите меня неправильно – Алек меня не разочаровал. С ним было легко общаться, и в постели он оказался просто сногсшибателен, но наши с ним отношения все равно ограничивались работой и трахом. Это были «занятия любовью», по его выражению, а я называла это трахом и обожала, хотя и не собиралась делиться своим восторгом с Алеком. Вообще-то могло быть и хуже. Он мог таскать меня по скучным музеям и заставлять любоваться картинами других художников.

Сегодня я не должна была спускаться в мастерскую до вечера. Что-то новенькое. Обычно он желал видеть меня там сразу после того, как я просыпалась. Проблема заключалась в том, что, оставшись наедине со своими мыслями, я начинала думать обо всех тех вещах, которые остались в моей настоящей жизни и по которым я скучала. Об отце – он так и не вышел из комы, хотя его и перевели в отделение для выздоравливающих и под опеку государства. Джин сказала, что там нормально, ничего из ряда вон выходящего. Еще она сказала, что они с Мэдди навещают его каждые несколько дней, читают ему и стараются составить ему компанию. Она послала мне его фотографию. Папа лежал на кровати. Синяки у него на лице в основном сошли, но большая часть тела по-прежнему оставалась в гипсе.

Я глядела на экран телефона, на фотографию папы. Было похоже, что он просто спит, а не борется за свою жизнь. Врачи не знали, в каком состоянии будет его мозг, если отец вообще очнется. «Когда он очнется», – напомнила себе я. Незачем заряжать вселенную негативными эманациями. Хотя я не верю по-настоящему во всю эту чепуху, но, если она существует на самом деле, я лично не собираюсь портить отношения с высшими силами.

Пролистнув список контактов, я нажала на быстрый набор Мэдди. Прошла уже добрая неделя с тех пор, как мы с ней разговаривали, и я соскучилась по своей младшей сестренке.

– Привет, сестра, – прозвучал в трубке звонкий голосок Мэдди.

От ее жизнерадостного тона тревога, сжимавшая сердце, чуть ослабла.

– Привет, Мэдс, как дела? – спросила я.

В трубке раздалось шуршание бумаги и звук расстегиваемой молнии.

– Ну, ты же меня знаешь, готовлюсь к занятиям.

– И что у тебя сейчас?

– Судебная патологоанатомия, – ответила Мэдди.

Я повела рукой по волосам и поглубже зарылась в одеяла.

– Это там, где мертвецов изучают, что ли?

Снова зашелестела бумага, а затем Мэдди вздохнула.

– Ага. Технически говоря, это дисциплина, позволяющая определить причину смерти после осмотра трупа. Аутопсию осуществляет патологоанатом, обычно при расследовании уголовных дел и, в некоторых административных округах, при рассмотрении гражданских исков…

Она продолжала в том же духе, но, услышав, что надо осматривать труп, остальное я уже пропускала мимо ушей.

– Так ты что, собираешься вскрывать покойника?

Я не смогла скрыть шок. Кто станет делать такое по доброй воле? Ну то есть я знала, что есть люди, которые занимаются этим, и что это часть расследования убийств и так далее, но представить, как моя милая младшая сестричка будет резать жмуриков? От этой мысли у меня даже волоски на руках встали дыбом.

– Это называется «трупом» и входит в мою программу. Все студенты должны взять несколько разных курсов, и я выбрала этот. Кстати, он действительно интересный. Ты не поверишь, какие дикие вещи люди иногда вытворяют.

На этот счет я могла бы ее удивить.

– Я знаю, на что способны психи, и не хочу, чтобы моя младшая сестренка даже близко подходила к такому дерьму. Ты золото, малышка. И я не желаю, чтобы тебя запятнали больные фантазии каких-то подонков.

– Мамма Миа, ты не сможешь оберегать меня вечно. Мне уже девятнадцать. К тому же ты всего на пять лет старше меня.

– И это не помешало мне до сих пор заботиться о тебе! – парировала я.

Она испустила такой долгий вздох, что я почти физически ощутила его тяжесть, давящую на сердце.

– Миа, я до сих пор не знаю, каким ученым стану…

– Таким, который изобретет лекарство от рака или новые таблетки для похудения, чтобы я навсегда могла остаться стройняшкой! Таким, который не имеет ничего общего со смертью!

Я села в постели, чувствуя, что начинаю злиться. Мне не хотелось, чтобы она узнала уродливую сторону жизни. Нам хватило этого с детства, и я впахивала как лошадь, с тех пор как Мэдди исполнилось пять, чтобы сестренка видела все только самое светлое. Все лучшее, что я могла ей дать.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, – мягко сказала она, тем голоском, который всегда превращал меня в тряпку. – И я знаю, что ты хочешь для меня самого лучшего, и я…

Она сделала паузу, и груз на моем сердце стал еще тяжелее.

– Миа, я хочу найти собственную дорогу. Ладно? Обещай, что позволишь мне самой разобраться и не будешь вмешиваться.

Самой разобраться? Моя маленькая сестренка делала что-то совершенно независимое от меня. Без моей помощи, без защиты, и я не могла спасти ее от житейской грязи. Я почувствовала себя словно робот. Программный сбой. Программный сбой. Я отмахнулась от этого идиотизма и попыталась поддержать ее.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Мэдс, – сказала я, стараясь сдержать эмоции. – Просто пообещай мне, что рассмотришь все варианты.

В ту же секунду она превратилась в прежнюю беззаботную Мэдди.

– Ох, ну конечно! Я еще взяла курс ботаники, и он совершенно потрясный!

– Что такое ботаника?

Боже, какой же глупой я себя чувствовала, спрашивая у сестренки значение слова! Когда-то я его слышала, но не могла припомнить, что оно значит.

– Наука о растениях, – хихикнула Мэдди.

Она сказала «о растениях»? От мертвых к травкам?

– «Растениях»?

– Ага. Вообще-то это реально круто. Мы изучаем взаимоотношения различных растений с окружающей средой. Затем мы перейдем к флористике и садоводству, которые посвящены культивации съедобных и декоративных растений.

Это звучало довольно странно, но в то же время безопасно и даже мило. Все любят растения и цветочки, и убийства тут точно не входят в программу.

– Мне нравится, как это звучит, – признала я.

– Я так и думала. И, Миа, меня поставили в пару с одним парнем, и, о боже, он такой сексуальный! – хихикнула она снова как школьница, которой, по сути, и была.

Это мгновенно сняло тяжесть с моей души и зашвырнуло куда подальше.

Вот такой разговор я легко могла поддержать.

– О да, расскажи мне все!

Так она и сделала. Поделилась тем, как они флиртовали уже несколько недель, но он пока так и не набрался храбрости пригласить ее на свидание. Он был на год старше и получал степень по ботанике. И ему это в самом деле нравилось. Значит, парень был настоящим заучкой. Я предложила Мэдди самой пригласить его. Она запсиховала. Моя милая невинная сестренка ни в коем случае не могла сама позвать парня на свидание. И я гордилась этим. А еще больше гордилась тем, что в девятнадцать она все еще оставалась девственницей. Пару раз Мэдди почти решалась переступить черту, но мы обсуждали это, и она приходила к выводу, что тогдашние ее парни того не стоили. Мне хотелось, чтобы для нее это стало чем-то особенным, и так ей и говорила. Не как у меня, нажравшейся в хлам на заднем сиденье пикапа моего школьного дружка. А вскоре он сбежал с капитаном команды поддержки, у которой сиськи были побольше, а IQ поменьше, чем у меня.

Я была откровенна с моей младшей сестренкой и рассказала ей о своем опыте. В то время она ужаснулась поступку моего бывшего и поклялась, что никогда не совершит подобных ошибок. Я правильно сделала, что поделилась с ней этим дерьмом. Если она извлекла из моей истории какой-то урок и впредь будет способна защитить себя, значит я выполнила свой долг – а я считала своим долгом вырастить ее, и относилась к этому очень серьезно. Она была лучшим, что я сделала в своей жизни, – и я была твердо намерена, даже сейчас, приложить все силы, чтобы она добилась успеха. За нас обеих.

После звонка Мэдди я почувствовала себя куда лучше. Узнав, что дела в колледже у нее идут хорошо, что она нашла сексуального ботаника и вовсю с ним флиртует, и что дома заплачено по всем счетам, я ощутила настоящее душевное спокойствие. В тот момент, более чем когда-либо, я поняла, что решение поступить на работу в службу сопровождения тети Милли было верным. У Мэдди появилась пара лишних долларов на банковском счету, еда в холодильнике, а я могла вовремя рассчитаться с Блейном. Пребывая в отличнейшем расположении духа, я приняла душ – и, когда уже выжимала влажные волосы, телефон звякнул. Я допрыгала до унитаза, устроила на нем свою обернутую полотенцем тушку, после чего взяла телефон и взглянула на экран.

От: Уэса Ченнинга

Кому: Миа Сандерс

Как тебе в Сиэтле?

При виде его имени сердце у меня забилось чаще, а в животе запорхали бабочки. Я не знала, чем у нас с Уэсом все обернется. Он сказал, что на протяжении этого года мы останемся друзьями, так что, похоже, это была попытка поддержать дружеские отношения. Я пару минут обдумывала ответ. Вина за то, что было у меня с Алеком, попыталась процарапаться наружу из подсознания, но я отмахнулась от нее. Я должна была относиться к Уэсу, как к другу, и наоборот. Да, конечно, между нами есть глубокие чувства. Да, я рада была бы сидеть сейчас с ним, но жизнь решила иначе. И это решение не изменится еще десять с половиной месяцев.

От: Миа Сандерс

Кому: Уэсу Ченнингу

Мокро. Ты знал, что в Сиэтле почти каждый день идет дождь?

Так, это должно сработать. Нечто платоническое. Чисто дружеское. Я читала и перечитывала этот простой ответ несколько раз, прежде чем отослать его. Когда я сушила волосы феном, телефон снова дзинькнул.

От: Уэса Ченнинга

Кому: Миа Сандерс

Это все знают. Но в среднем там равное количество дождливых и солнечных дней. Ладно, я посмотрел на сайте weatherunderground. Через пару дней увидишь солнце. Конечно, ты в любой момент можешь вернуться в Малибу. Солнце стоит высоко, и вода в бассейне теплая.

Можно было не сомневаться, что Уэс попытается меня вернуть. Интересно, навсегда ли наши отношения останутся такими – легкими, шутливыми, но со жгучей страстью, бурлящей под самой поверхностью.

От: Миа Сандерс

Кому: Уэсу Ченнингу

Прошу прощения, мистер Ведущий Прогноза Погоды. И спасибо за свежий выпуск. Малибу в январе был прекрасен. Возможно, я запланирую поездку туда на следующий январь;)

Я добавила подмигивающий смайлик, чтобы смягчить ответ. Мы обсуждали это, но я не могла дать твердого обещания. Большая часть года все еще оставалась впереди, и кто знает, к чему мы оба придем.

От: Уэса Ченнинга

Кому: Миа Сандерс

Тогда буду ждать твоего приезда. Не мокни там, дорогая.

Я не ответила. Не нашла в себе сил. Уэс был воплощением всего того, что я желала увидеть в своем мужчине, и даже больше – но он не был моим. Может, когда-нибудь, но не сейчас. Но перекидываться с ним смсками было приятно. Напоминало о том, что мне есть к чему стремиться в конце года. Меня редко ждало хоть что-нибудь радостное. Но теперь сексуальный художник наполнял мои дни незабываемыми впечатлениями. А Уэса, конечно, мне никогда не забыть.

* * *

В шесть вечера я, следуя инструкциям Алека, спустилась в мастерскую. Я не видела его целый день, что случилось впервые. Время, проведенное в одиночестве, пошло мне на пользу. Большую часть последних двух недель я провела на Алеке, фигурально и буквально. Последняя мысль заставила меня улыбнуться. Когда я зашла в студию, то заметила Алека в углу, противоположном от того, где мы обычно работали. Держа в руках камеру, он полукругом обходил мужчину, стоявшего в двух с половиной метрах от него перед белым полотном, и делал снимки. Очень голого и отнюдь не обиженного матерью-природой мужчину. Срань господня. Не то чтобы я никогда прежде не видела мужика, но этот парень был молод – вероятно, где-то моих лет – мускулист и со стопроцентным стояком.

Пытаясь производить как можно меньше шума на своих костылях, я отошла в сторонку. Время от времени парень закрывал глаза, брал член в руку и делал пару фрикций. Затем облизывал губы и наклонялся вперед. Камера щелкала как бешеная, и Алек негромко подбадривал своего натурщика.

– Oui, именно так.

– Выгнись больше – представь, что ты красуешься перед своей дамой.

– Вот так – выпусти его и подними обе руки за голову, – так звучала его последняя команда.

Глядя на то, как этот парень дрочит, а Алек делает фотографии, я чувствовала себя вуайеристкой. Выглядело это весьма похабно, но сексуально. Две вещи, от которых в комнате резко поднялась температура, а у меня между бедер сделалось влажно.

– Fini[23], – объявил Алек, делая последний снимок.

Он взял халат, лежавший рядом с одним из софитов, и протянул его натурщику. Парень накинул халат и взглянул на снимки на экране камеры.

– Этого на фотографии не будет. Я это нарисую, oui? Ты согласен?

Мужчина кивнул.

– У вас замечательные работы. Поначалу я решил, что это будет что-то вроде порно, но тут нет ничего такого.

– Нет, ничего такого, – тихо согласился с ним Алек и хлопнул модель по плечу. – Готов к встрече с женщиной?

Я огляделась. Подошва туфли скрипнула о бетон, и двое мужчин обернулись ко мне.

Подняв руку, я помахала им и неловко сказала:

– Привет.

Хорошо еще, что в этом углу было темно и они не заметили предательский румянец, ползущий у меня по шее и щекам.

– Миа, подойди сюда. Познакомься с Эйденом. Он будет позировать вместе с тобой, ma jolie.

Слова Алека ошарашили меня, словно ведро ледяной воды.

– Э-э… что?

Алек подошел ко мне и подвел меня к Эйдену. Мы обменялись рукопожатием.

– Рад знакомству, Миа. С удовольствием поработаю сегодня с тобой, – очень мило сказал Эйден.

Да ладно. Милый, мускулистый и до чертиков сексуальный? Вселенная точно больная и извращенная сука. Теперь я понимаю, почему ее описывают как злобную тетку. Любое божество, способное создать Эйдена, Алека и Уэса – три идеальных воплощения мужественности, появившихся в моей жизни с интервалом в пару недель, – является экспертом по жестоким и изобретательным пыткам.

Я буркнула какое-то приветствие, после чего развернулась к Алеку.

– Что ты имеешь в виду? Я должна с ним позировать?

– Запретная любовь, chérie. Я собираюсь снять вас, занимающихся любовью на холсте.

Слова «занимающихся любовью» ударили меня, как хлыстом, так что я отдернула голову.

– Объясни… и поживее, – предостерегающе прошипела я сквозь сжатые зубы.

– Ох, non, вы не будете faire l’amour[24], – поспешно выпалил Алек. – Не заниматься любовью по-настоящему, non. Это будет постановочный кадр.

Взяв мое лицо в обе руки, он добавил:

– Maintenant, tu comprends? Теперь ты поняла?

– Нет, ничего я не поняла. Изложи подробней, пока я не свалила отсюда, французик, – произнесла я тем тоном, с которым Алек успел близко познакомиться за две проведенные вместе недели.

Алек сжал губы и упер руки в бока. Эйден отошел от нас и уселся в кресло. Я оценила его попытку предоставить нам немного приватности.

– Mon amour[25], мне надо, чтобы вы двое, неодетые, обнимали друг друга, как любовники. А потом, когда у меня будет достаточно снимков, я это нарисую.

Он пододвинулся ближе.

– Конечно же, после того, как мы с тобой позанимаемся любовью.

Он потерся носом о мой нос, от чего по всему телу побежали искорки возбуждения.

– Это будет моей самой вдохновенной работой.

Ты и этот человек, такой мужественный, в пароксизме страсти.

Нагнувшись, он коротко поцеловал меня, лизнув нижнюю губу перед тем, как отстраниться. Французик явно использовал этот поцелуй для того, чтобы уговорить меня, не уговаривая. Горячий французский мерзавец.

Фыркнув, я отбросила волосы с глаз.

– Ты сказал «неодетые», то есть голые, или я что-то не так поняла?

– Oui. Мне надо видеть тело, чтобы изобразить его. К тому же ни у одной женщины нет такого великолепного тела, как у тебя.

Его взгляд задержался на моих джинсах и обтягивающем топе. Я не стала надевать лифчик, зная, что сегодня мне придется раздеваться по меньшей мере до пояса – и под его взглядом, меряющим мою фигуру, соски напряглись и отчетливо проступили под футболкой. Руки Алека легли на мою грудь справа и слева, пыльцы прошлись по торчащим соскам.

– Я вижу, что эта идея тебе очень нравится.

Я прижалась к нему теснее, радуясь тому, что стою спиной к Эйдену.

– Мне нравится идея секса с тобой, а этого парня я не знаю, – честно ответила я.

Было уже достаточно трудно раздеваться для Алека, чтобы он рисовал меня, но кататься голышом по холсту с каким-то неизвестным обнаженным парнем, прикидываясь, что мы занимаемся любовью? Звучало как-то натужно и искусственно, в отличие от других работ, когда я оставалась наедине с Алеком.

Алек наблюдал за мной, ожидая, пока я переварю его просьбу. Взгляд его золотистых глаз оставался благожелательным, без всякого давления. К тому же я ведь не должна была по-настоящему заниматься сексом с этим мужчиной. Только притвориться. Я оглянулась на Эйдена. Тот поглядывал на нас и быстро отводил взгляд. Колени его приплясывали.

– Хорошо. Я попробую. Ради тебя.

Мне хотелось дать Алеку понять, что я не стремилась к такому всю свою сознательную жизнь. Это было вне моей зоны комфорта, даже более чем позирование голышом перед ним. Я согласилась, потому что верила в его дар.

– Хорошо, Миа, отойди туда и разденься. Эйден, халат.

Алек снова целиком погрузился в работу. Эйден встал и снял халат. Его великолепное обнаженное тело предстало перед нами во всей красе. Даже в расслабленном состоянии он впечатлял. Он наверняка осчастливит какую-нибудь даму своими достоинствами. Я захихикала, глядя на него, но не видя по-настоящему.

Эйден нахмурился.

– Что-то не так?

Он опустил взгляд и нерешительно прикрыл ладонью член.

Глаза у меня стали размером с блюдца, когда я сообразила, что, по его мнению, послужило причиной моего веселья.

– О боже, нет! У тебя замечательный член… В смысле… э-э-э… меня рассмешил не твой размер. А-а-ах.

Застонав, я вскинула голову к потолку. Твою мать, Миа. Вот теперь ты заставила Адониса усомниться в его мужественности.

– Ну почему я не могу вести себя по-нормальному? – выдохнула я с такой силой, что губы зашлепали, как у рыбы.

Эйден хмыкнул.

– Все в порядке. Я тебя понимаю.

Улыбаясь уголками губ, он подошел к белому полотну, покрывающему мягкий мат, и уселся в центре.

– Честно, Эйден, я думала о том, какой ты горячий парень и как можешь осчастливить какую-нибудь женщину, – сказала я, расстегивая джинсы и стягивая их.

– Никаких жалоб от моей девушки пока не поступало, – ухмыльнулся он.

Затем Эйден подмигнул, и внезапно все пришло в норму. У него была девушка. Простое осознание того, что он пришел сюда, чтобы позировать, и что дома его ждет подружка, сильно улучшило мое самочувствие. Хотя и не должно было, учитывая, что мне предстояло кувыркаться голышом с этим парнем, но что есть, то есть.

– Совершенно обнаженной, ma jolie, – сказал Алек, взбираясь на стремянку над матом.

Я сдернула футболку через голову, и мои сиськи призывно закачались, освободившись из плена. Соски снова встали торчком, только на сей раз от холода.

– Здесь есть обогреватель, так что, когда вы с Эйденом ляжете на мат, то не замерзнете.

Глубоко вздохнув, я скинула с себя трусики и запрыгала к мату. Моя лодыжка уже почти пришла в норму, но если я опиралась на нее слишком сильно, всю ногу пронзала резкая боль. Я старалась ходить аккуратней и дожидалась полного выздоровления, прежде чем опереться на нее всем весом. Плюхнувшись на мат, я застенчиво подползла к Эйдену.

– Не волнуйся. У тебя самой потрясная фигурка. Ты готова? Можно к тебе прикоснуться?

Облизнув губы, я уставилась вверх, на направленные на нас яркие софиты. Я едва различала очертания фигуры Алека. По позвоночнику пополз страх, на коже выступили мурашки.

– Да, наверное, – сказала я, хотя чувствовала нечто прямо противоположное.

– Ложись на спину, Миа. Эйден, просунь руку ей под шею так, чтобы голова Миа опиралась тебе на руку. Правой рукой обними ее и прижимай к мату.

Эйден подобрался ближе и лег на бок. Опустив глаза, я обнаружила, что его член напрягся. Сглотнув, я прикусила губу, стараясь подавить те странные и неприятные чувства, что возникли при виде его возбуждения. Я знала, что для мужчины естественно возбудиться в присутствии обнаженной женщины, но все равно мне это не понравилось. Абсолютно.

Алек продолжал раздавать команды.

– Подними ее бедро и накрой им свое, чтобы скрыть твое мужское достоинство.

Эйден, подчиняясь инструкциям, взял меня за колено и закинул мою ногу себе на бедро. Его член прижался к моей промежности, и я невольно поежилась.

– Миа, – рявкнул Алек. – Сделай вид, что ты обнимаешь любимого мужчину. Гляди ему в глаза.

Скрипнув зубами, я подняла взгляд. Глаза Эйдена были шоколадно-карими. Доброжелательными, но наполненными тем самым чувством, которого я не желала там видеть. Вожделением. Прикусив губу, я осторожно положила руки ему на талию. Его рука скользнула по моему бедру, затем он сжал в ладони мою ягодицу. Я напряженно застыла. Камера щелкнула несколько раз. Дыхание Эйдена казалось невообразимо громким в узком пространстве между нашими лицами.

– Миа, ты ничего мне не даешь, – недовольно сказал Алек. – Вытяни шею. Так, Эйден, теперь медленно целуй ее вдоль шеи, пока я это снимаю. Сожми ее крепче, вонзи пальцы в плоть.

Эйден так и сделал, и я постаралась выполнить указания. Когда натурщик сильней прижал ко мне свой член, я ощутила, как моей кожи коснулась крошечная капелька влаги. Судорожно сглотнув, я начала мысленно считать – мне оставалось лишь надеяться, что Алек поскорей сделает свой снимок и все это закончится.

Алек шумно спустился со стремянки.

– Это не работает. Pas bon. Нехорошо.

Сжав голову руками, он принялся мерить шагами студию.

– Два прекрасных тела, слившихся в объятии, должны быть magnifiques[26], oui? – говорил он сам с собой.

Я отодвинулась от Эйдена и скрестила руки на груди, ожидая, чем это закончится. Алек взглянул на меня. Эйден тронул меня за плечо, но, стоило ему коснуться меня, как я брезгливо отпрянула. Алек это заметил. Он все замечал.

– Эйден, ты можешь идти, – сказал он, подходя к натурщику и протягивая ему халат.

– Но что со съемкой? Мне нужен гонорар за эту работу, – ответил Эйден, закусив губу.

– Тебе заплатят. Ты хорошо справился. Первый фрагмент я нарисую.

Глаза Эйдена радостно вспыхнули.

– Правда?

Алек скупо улыбнулся ему и хлопнул по плечу.

– Правда. А теперь иди. Теперь мне надо поработать с моей музой.

Эйден направился в ванную, чтобы переодеться. Алек протянул мне свой собственный халат, заставив меня широко улыбнуться. Я накинула халат и уселась на мат, скрестив ноги. Алек подошел и сел рядом со мной.

– Тебе не понравилась эта съемка.

Гениально, Шерлок.

Однако я сидела тихо, ожидая, к каким же выводам он придет.

– Но мне нужен этот снимок. Так что у меня есть идея.

– Ладно, – тихо и робко ответила я.

Меня беспокоило, что моя работа ему не понравилась.

Прижав ладонь к моей щеке, Алек взглянул мне в глаза.

– Я буду твоей музой для этой съемки.

Глава седьмая

– Ты? Моей музой? Но как?

Я слышала, как на другом конце студии Эйден подошел к лифту, открыл дверь и с грохотом опустил решетку. В этот момент Алек встал и снял свою терморубашку с длинными рукавами. Его грудь блеснула в ярком свете софитов. Затем он потянул за широкий ремень из коричневой кожи. Расстегнув его, он дернул вниз молнию на джинсах и позволил им упасть на пол. Еще разок, коммандо. Облизнув губы, я положила руки ему на бедра и подняла взгляд вверх, на его скульптурный торс.

– Ты будешь позировать со мной. Я использую это, – сказал он, показывая мне пульт дистанционного управления.

Пульт был цилиндрическим, с красной кнопкой наверху. Он напомнил мне один боевик, где злодей примотал себе на грудь бомбу с кабелем и кнопкой. Алек нажал на кнопку, и фотоаппарат щелкнул.

– Видишь, я буду позировать с тобой. Только со мной это будет настоящая любовь на холсте.

Что ж, эта идея порождала весьма интересные перспективы. Лукаво ухмыльнувшись, я огладила руками его бедра, подалась вперед и поцеловала головку его члена. Алек обхватил ладонью мою щеку, а я тем временем демонстрировала ему свой восторг от его блестящей идеи. Облизав член по всей длине, я отодвинулась.

– Ты же знаешь, что не обязан был это делать.

– Нет, обязан, ma jolie. Ты чувствовала себя некомфортно. То, как ты сморщила свое милое личико, было уже слишком. Я с самого начала понимал, что будет трудно, но, увидев твое лицо, когда он прикоснулся к тебе, зная, что ты стараешься для меня… non, ce n’était pas bon[27], нехорошо. Я должен был знать. На это время ты отдала свое сердце мне. А это означает, что тебе не захочется любить незнакомца. Истинная любовь, та, которую я хочу видеть у себя на картинах, должна быть authentique, подлинной и даваться по доброй воле.

Качнувшись вперед, я взяла его в рот и принялась азартно сосать, показывая, как много значат для меня его слова. Он ценил мой комфорт превыше всего и понимал, что я не просто девочка для развлечений. Этот месяц я полностью принадлежала ему. Мы договорились об этом, и он серьезно отнесся к своему обещанию, сейчас более, чем когда-либо прежде. Алек откинулся назад, запрокинув голову, и я приняла его член как могла глубоко. Камера щелкала. То, что Алек снял этот интимный момент, заставляло меня еще больше намокнуть и еще жарче хотеть его. Сильнее всего на свете мне хотелось, чтобы он взял меня, прямо здесь и сейчас.

Какое-то время он трахал меня в рот, но затем внезапно отстранился.

– Твой ротик слишком хорош. Увы, мне нужен снимок, где мы сливаемся в акте любви.

Я кивнула. Алек отошел на пару шагов, подобрал свои джинсы и вытащил из кармана презерватив. Мне захотелось сказать ему, что я на таблетках и, технически, пользоваться презервативом не обязательно, но промолчала. Что-то в этом показалось мне неправильным. Алек, надев чехол на свой член, крадущейся походкой направился ко мне. Он положил меня на бок, как и Эйден. Только на сей раз я прижалась как можно теснее, сплющив грудь о его торс, и с охотой принялась ласкать его… всюду.

– Вижу, ты больше не стесняешься камеры, – скривив губы в усмешке, заметил Алек.

– Ох, заткнись уже и делай свой снимок, французик, – сказала я и прижалась губами к его губам.

Я слышала, как размеренно щелкает фотоаппарат. Руки Алека шарили по моему обнаженному телу под мерцание вспышки. В какой-то момент пульт и моя грудь оказались у него в руке одновременно. Я чувствовала, как холодный пластик вдавливается в мой сосок, добавляя свою долю боли и удовольствия.

– А теперь займемся настоящей любовью.

Алек раздвинул мои ноги, устроился у меня между бедер и ввел член, сантиметр за блаженным сантиметром. Моя голова откинулась, бедра качнулись ему навстречу.

– Oui, chérie, прими мою любовь, – шепнул он, проталкивая себя внутрь.

Схватив меня за бедро, он сильно потянул, вводя свой член до конца, давя на точку высшего наслаждения внутри и чуть не расплющивая в процессе мой клитор.

Я выпала из реальности.

Меня немедленно охватило блаженство – оргазм сотрясал мое тело, словно играя в пинг-понг на позвоночнике. Я прижалась к Алеку еще теснее, еще, и мне все было мало. Спина выгнулась так, что я почти ощущала боль. Я изо всех сил длила и длила пик удовольствия, под закрытыми веками вспыхивали огни – но нет, то была вспышка камеры, запечатлевающей миг высочайшего наслаждения.

Когда Алек заставил меня лечь обратно, я перекатилась и взобралась на него. И вырвала у него из руки пульт.

– Давай уж по-справедливости, – хмыкнула я.

Алек не стал отбирать у меня пульт, а вместо этого положил свои длиннопалые руки художника мне на грудь и начал играть с сосками, потирая и потягивая их до тех пор, пока они не превратились в раскаленные добела центры неистового желания. Сидя на Алеке, я запрокинула голову, приподнялась и с силой опустилась. Он напрягся, и я щелкнула фотоаппаратом. Может, эти снимки были и не для широкой публики, но они уж точно получатся чертовски горячими. Наш месяц с ним пройдет, но фотографии будут вдохновлять его еще долгие годы.

Я так азартно скакала на своем французе, что он задыхался и постанывал от наслаждения. Я ждала, пока он не начнет непрерывно лепетать по-французски, прежде чем дать ему передышку. Это был знак того, что он близок к точке невозвращения.

– Votre sexe est si chaud.

– Je pourrais vous aimer toute la nuit.

– Encore plus, bébé.

«Еще, крошка». Это я выучила еще в начале нашей с ним связи.

Прежде чем я довела его до разрядки, он снова перекатил меня на бок. Боже, этот парень был просто маньяком в постели. Его выносливость не знала равных. Он снова начал долбить меня, сдавливая в процессе мой клитор. Не успела я сообразить, что происходит, как уже снова оказалась на грани взрыва. Наши тела стали скользкими от пота. Софиты лишь подогревали атмосферу.

– Что ты сказал мне по-французски? – спросила я, после чего впилась зубами в его нижнюю губу, втянув ее в рот.

– Я сказал, что твоя киска так горяча, что я мог бы любить тебя всю ночь напролет. И, думаю, я так и сделаю, ma jolie.

Вот и все. Он продолжал трахать меня. Слова были уже не нужны. Пульт куда-то подевался – наверное, валялся на мате рядом с нами, но я выронила его, когда меня волной накрыло предвкушение второго оргазма. Затем мой француз просунул руку между нашими телами и обвел пальцем раскаленную точку у меня между ног, пульсирующую в ожидании его прикосновения. Пока он дразнил меня, я цеплялась за него, оставляя на спине следы от ногтей при каждом мощном толчке. Крепко обхватив его ногами, я держалась. Приподняв меня на руках, он вытащил член почти целиком и с сокрушительной силой загнал его обратно. У меня застучали зубы и поджались пальцы на ногах, когда второй оргазм принялся терзать мое тело, словно смерч – дощатый дом.

Неумолимо.

Хаотично.

Разрушительно.

Я вскрикнула, и мои крики смешались с криками Алека, тоже достигшего пика.

Блаженство.

Где-то посреди этого буйства оргазма он снова повернул нас набок, и последнее, что я запомнила перед тем, как отключиться, – щелчок камеры и вспышка света.

* * *

Я проснулась в одиночестве. Мое обнаженное тело было накрыто парой халатов. Из колонок неслась классическая музыка. Все еще вялая со сна, я приподнялась на локтях и огляделась. Алек стоял на противоположном конце студии, в джинсах и с голым торсом. М-м-м, аппетитно. Мышцы его спины напрягались и сокращались в такт мазкам. Не знаю, сколько времени я провела в отключке, но, вероятно, долго, потому что француз почти закончил портрет Эйдена. В основу лег один из тех снимков, на которых натурщик сжимал в руке член и наклонялся вперед, откинув голову и стиснув зубы. Накинув один из халатов, я попробовала наступить на больную ногу. Не так уж и плохо. Я медленно подошла к Алеку, стараясь не выдавать шумом своего присутствия. Он не услышал меня – музыка играла достаточно громко, чтобы заглушить мои шаги. И, в любом случае, художник был погружен в свой собственный мир.

Я тихо уселась в кресло метрах в пяти от него и принялась наблюдать за тем, как он пишет картину. В работе он был педантичен, в мазках – предельно точен. Со стороны это казалось почти магией. Под его идеально выверенными мазками образ быстро проступал на полотне. И каждый мазок, казалось, точно совпадал по времени со звуком фортепианных клавиш. Музыкальная живопись. Абсолютно прекрасно. Вся эта студия, мужчина и его картина сливались в одно совершенно неземное впечатление, которое я не смогла бы ни забыть до конца своих дней, ни испытать снова.

Прошло довольно много времени, и я поняла, что не могу больше ждать. Мне надо было прикоснуться к нему. Все так же тихо я сняла халат и оставила его на спинке кресла. Затем на цыпочках подошла к Алеку, по-прежнему не в силах оторвать взгляд от его картины. Она казалась мне законченной, но у меня нет художественного чутья. У меня вообще нет чутья ни в одной области, исключая сексуальных парней, концертные футболки и мотоциклы.

Подойдя к Алеку, я легонько обняла его сзади, положив ладони ему на грудь и прижавшись губами к теплому местечку между лопаток. Он пах божественно. Лесом, сексом, потом и краской. Когда я коснулась его, Алек резко втянул воздух – я почувствовала это по тому, как поднялась у меня под ладонями его грудь. Он был погружен в свой внутренний мир, и я нарушила его концентрацию, однако он, похоже, не рассердился.

Я думаю, Алеку нравилось прикосновение моих рук. Нет, я точно знаю, что нравилось.

– Ты – сама красота и свет.

Я покрыла поцелуями его лопатки, затем мои руки скользнули вниз, по всем рельефным выпуклостям и впадинам его живота. Боже, этот парень был чудесно сложен! Для того, чтобы иметь такое тело, любому художнику пришлось бы проводить бессчетные часы в спортзале – однако на этой неделе все его тренировки ограничивались сексом со мной.

– Non. Я прячусь во тьме и выступаю на свет лишь тогда, когда люди смотрят на мою живопись. Это ты вызываешь свет на поверхность. Ты видишь свою красоту, отраженную во мне, то, как мое тело взывает к твоему, и твое – к моему.

Его слова соблазняли меня так же легко, как его живопись и тело. Я совершенно теряла волю, растворяясь в них и в нем. Медленно расстегнув его джинсы, я сжала в руке пробуждающийся член Алека. Теперь, когда я тянулась из-за спины, его ствол казался массивным, целиком заполняя руки. Я куснула Алека в спину, задыхаясь от желания ощутить его глубоко в себе, как уже привыкла за эти недели нашей любви.

Уронив палитру и кисти, он спустил джинсы. Они повисли у него на лодыжках, сковав движения. Я провела пальцем по головке его члена, собрав скопившуюся там влагу и размазав по всей длине. А затем начала ласкать его. Вверх, вниз, сильно, нежно, потом медленно и упорно, так же, как он лизал. Взяв меня за руку, он поднес мою ладонь к своему лицу и принялся посасывать и облизывать каждый палец, втягивая их в рот и увлажняя. Затем его язык защекотал мою ладонь, а потом, опустив мою руку, он положил ее на свой член. Сомкнув мои пальцы вокруг ствола, он показал, как сильно его надо сжимать. А потом повел мою руку вверх, к самой головке, где ненадолго остановился, после чего резко дернул вниз – куда резче, чем сделала бы я сама. Когда я усвоила его ритм, он отпустил меня.

Французская речь полилась в ту минуту, когда Алек расставил руки и оперся ими о стену по обе стороны от картины. Его родной язык еще никогда не звучал так нежно. Алек окончательно погрузился в происходящее. Я наслаждалась этим больше, чем готова была признать. В тот раз Алек передал мне контроль, позволяя моим рукам делать с ним все, что мне захочется. Крепко сжимая его, я медленно вела рукой вверх по члену и быстро дергала вниз, и снова, и снова. Застонав, он продолжил опираться о стену одной рукой, а вторую отвел назад. Когда его пальцы нащупали меня и скользнули между ног, где все было горячим и влажным от желания, я еще сильней прижалась грудью к его спине.

Два пальца потеребили мой разогревшийся бугорок, а затем погрузились внутрь. Ахнув, я согнула левую руку, повиснув у француза на плече. Правая продолжала двигаться вверх и вниз, резко и плавно, сдавливая член Алека именно так, как ему хотелось. Вместе мы стимулировали друг друга, пока оба не растворились в счастье обладания и единения.

Он говорил по-французски, я по-английски. Мы оба шептали сладкую чушь до тех пор, пока я не поняла, что еще одно его прикосновение к ноющему комку нервов, и я взорвусь. Я сжалась вокруг его пальцев – признак надвигающегося оргазма. В ответ из крошечной щелки на конце его члена потекло еще больше влаги. Пощекотав это чувствительное местечко и всю головку, я сильно стиснула его, резко дернула руку вниз и кончила. Моя киска сжалась вокруг его пальцев, моя рука – вокруг его члена. Мы судорожно бились друг о друга, его влага текла по моей руке и капала на бетонный пол. Я впилась зубами в его спину, и Алек вскрикнул, провожая последние отзвуки нашей плотской любви.

Когда мы оба успокоились, я нежно поцеловала и облизала то место на его спине, где я оставила свою метку. Откинувшись назад, я обнаружила два идеальной формы полумесяца у него на коже, как раз над самым широким участком татуировки. Алек взял полотенце со столика со своими художественными принадлежностями и протянул мне. Я вытерла руки, но мой взгляд был прикован к тем отметинам, что я оставила на его коже.

– Извини, – шепнула я, почти касаясь губами синяка.

– Tu ne devrais pas être désoléе, – сказал он по-французски, качнув головой.

Потом повторил для меня:

– Не надо извиняться. Никогда не извиняйся за то, что сделала в пылу страсти. Я буду носить твои метки словно почетные ордена.

Нагнувшись, Алек подтянул джинсы, однако не стал их застегивать. Вместо этого он развернулся и заключил меня в свои горячие объятия. Я вцепилась в него, все еще подрагивая от того, чем мы только что занимались. По щекам катились слезы – чувства переполняли меня.

Алек успокоил меня так же, как и всегда. Он поглаживал меня по обнаженной спине и шептал на смеси французского и английского о том, как я прекрасна. Что я сама любовь. Что я свет. И что сейчас я принадлежу только ему.

Позже он попросил меня позировать для снимков. Было три ночи, но меня это ничуть не смутило. Я была свежеоттрахана, обнажена и полностью удовлетворена.

– Подними руку так, словно прикрываешь его мужское достоинство, – проинструктировал меня Алек.

Я сделала, как он велел.

– Прикрой рукой грудь, откинь голову назад, закрой глаза и приоткрой рот.

Я выполнила все его указания до последней буквы.

Фотоаппарат щелкнул, и я улыбнулась. Камера щелкнула снова. Открыв глаза, я взглянула на своего художника. На своего француза. Он был совершенно великолепен – стоял с камерой, в своих джинсах, все еще расстегнутых, что позволяло мне поглядывать украдкой на те достоинства, которых я причастилась уже дважды за ночь. Я снова зажмурилась, положила руку на грудь и прикрыла лобок.

**щелк**

– Ты закончил?

– Пока да, – сообщил Алек с сексуальной ухмылкой.

Затем он подошел ко мне и уже привычно поднял на руки.

– Знаешь, у меня уже получше с лодыжкой. Я могу ходить.

– Но я предпочитаю нести тебя.

Нагнув голову, он пересек мастерскую со мной на руках, внес меня в лифт и поднял в свою квартиру. Там Алек заботливо уложил меня на кровать и устроился рядом, обняв одной рукой.

Я чувствовала, как мою шею щекочет его дыхание.

– Сегодня ночью, ma jolie, я далеко превзошел все, что когда-либо делал. Быть с тобой, это как… как особое место в мире. Больше это никогда не повторится. Я хочу, чтобы ты знала, насколько я ценю то, что ты мне даешь.

Хоть я и устала и меня клонило в сон, я перевернулась на спину и крепко прижала его к себе. Алек положил голову мне на грудь, в теплую ложбинку. Именно это ему и было надо, именно тут он и хотел быть. И я готова была ему это дать, потому что и он давал мне кое-что: осознание, что я нечто большее, чем просто Миа-сестра, Миа-дочь, Миа-подруга. Что я женщина. Женщина со своими чувствами, желаниями, стремлениями, что я не просто сумма того, с чем оставила меня мать много лет назад.

Работа в эскорте – всего лишь работа, необходимая, чтобы в очередной раз спасти моего отца. Лишь средство для достижения цели. И я, по крайней мере, могла получить удовольствие в процессе.

Прижавшись поближе к Алеку, я провела пальцами по его длинным волосам. Он застонал, засопел мне в грудь и постепенно обмяк. Впервые с нашей встречи он заснул у меня в объятиях.

* * *

Сегодня Алек подал мне завтрак… в постель. Очевидно, он был очень доволен ночной фотосессией. Мне не терпелось поглядеть на снимки. И я намекала ему на то, что лучше бы сделать это вдали от широкой публики, на тот случай если я начну грязно к нему приставать. Алек ответил, что позже мы обязательно их посмотрим, но пока что опять… нам многое надо сделать. Быстрый утренний оргазм с Алеком, чей язык основательно поработал у меня между ног – и я вновь была бодра, свежа и готова к запуску. В буквальном смысле. Он использовал оральный секс как средство для побудки и утреннего подъема. Коварный негодяй! Я слишком облегчила ему задачу. Достаточно было доставить мне удовольствие, и я уже готова была впахивать от зари до зари.

Когда мы спустились в мастерскую, он поспешно устроил меня в моем кресле. Только на сей раз оно стояло перед портретом Эйдена, который француз написал прошлой ночью. Сегодня Алек заставил меня раздеться догола и встать сбоку от холста. Затем он попросил меня развернуться и положить левую руку поверх эрекции Эйдена, отчасти прикрывая стоящий член. Вторую руку я запустила в волосы. Потом Алек прислонил меня локтем к стене – так что, если бы я лежала, это выглядело бы так, словно я дрочу Эйдену. Затем француз сделал кучу моих снимков в этой позе, и на сегодня с работой было покончено.

На следующий день он снова усадил меня в кресло и накрасил губы, после чего подвел к картине, которую завершил прошлой ночью. Эта была попроще – только отпечатанная на холсте фотография моей протянутой руки. Поставив меня рядом с полотном, Алек велел мне целовать изображение моей кисти на члене Эйдена. Ощущения интересные, и это еще слабо сказано – хотя идею я не совсем поняла.

– Поймешь, Миа, я обещаю, – сказал он, но дальнейших объяснений не последовало.

Прошел еще один день. Снова спустившись в мастерсую, я обнаружила гигантское полотно со мной и Алеком в пароксизме страсти, висевшее рядом с изображением Эйдена. А между двумя этими картинами висела переведенная на холст фотография меня и Эйдена – но совсем не та, что я ожидала увидеть. Я даже не предполагала, что Алек это заснял.

Снимок был сделан в тот момент, когда Алек остановил съемку. На нем мы отворачивались друг от друга. Алеку каким-то образом удалось заснять нашу наготу, когда оба мы прикрыли самые интимные детали. Я подтянула колени к животу, а Эйден обернулся и протягивал руку ко мне. Если бы фотография не получилась такой искренней, я бы ее возненавидела.

Ткнув пальцем в среднюю картину, я спросила:

– Зачем это здесь?

– Ты знаешь зачем.

– Ты что, хочешь запутать меня?

– Вовсе нет, – сказал Алек, покачав головой. – Взгляни на все три картины как на единое целое, а не по отдельности, и ты поймешь.

Я взглянула на первое полотно. Эйден, заснятый в момент самоудовлетворения, с рукой на собственном члене. Моя рука, тянущаяся к нему словно в попытке скрыть от мира этот интимный момент, но не способная это сделать. Затем тот же Эйден, пытающийся коснуться меня в ту секунду, когда я чувствовала себя неловко и не понимала, что происходит. А затем наши с Алеком переплетающиеся тела. Моя нога была закинута на его ногу, и его член орудовал внутри меня, хотя зритель этого непосредственно и не видел. Моя рука, обнимающая его, скрывала грудь. Выражение наших лиц было неповторимым – оба достигли самой вершины страсти, одновременно воспарив над бездной.

Если смотреть на все три картины вместе, они как будто рассказывали историю. Мужчина, удовлетворяющий себя. Мужчина, который должен был любить и защищать мою героиню, но не смог это сделать. Его любовь не была взаимной, что ясно показывало среднее полотно. И затем я находила любовь в объятиях другого.

– Теперь ты видишь? – шепнул Алек мне на ухо, обвивая меня рукой и притягивая к себе.

Я кивнула.

– Да. Тут что-то сломано. Разбито.

– Разбитая любовь?

И снова я не смогла найти нужных слов, так что просто кивнула и прижалась к нему.

– Значит, так это и назовем. Они будут выставлены вместе под названием «Разбитая любовь».

Ну разумеется. Разбитая любовь. Другой у меня никогда и не было. Другой я не знала. Стопроцентное попадание.

Глава восьмая

Мое пребывание у Алека подходило к концу. А если точнее, осталось восемь дней. Нам надо было завершить еще две работы, к тому же я так и не выходила на улицу. Сиэтл мне посмотреть пока не удалось, и, хотя солнце теперь светило вовсю, я сомневалась, что Алек захочет покинуть студию. Последние несколько дней он полностью посвятил финальным штрихам ко всем картинам. Он заявил, что собирается добавлять что-то каждый день вплоть до точки невозвращения – через неделю их уже следовало развесить по стенам к открытию выставки. А на следующий день после этого мне предстояло уехать из Сиэтла. И наконец-то отправиться домой в промежутке между клиентами.

Домой.

К сожалению, речь шла не о Лос-Анджелесе. Я ехала в Вегас. Мне нужно было повидать папу, и к тому же меня вынуждали передать деньги по второму платежу лично. Встретиться со стариной Блейном лицом к лицу. И это была не моя инициатива. Часть сделки. Сукин сын. Мне следовало понять тогда, много лет назад, что не стоило связываться с этим мерзавцем. И так каждый раз. Я всегда ввязывалась в неприятности, когда заводила очередной роман. Теперь, по крайней мере, мне за это платили, и по завершении месяца все заканчивалось. Двигайся дальше. Никаких трагедий. Просто работа. Вот как это должно было выглядеть.

И все же отношения с Уэсом и Алеком не вписывались в рамки деловых. Оба были хорошими людьми, небезразличными мне… глубоко не безразличными. Любая женщина постаралась бы вступить с ними в постоянную связь. Но не я. Для меня это не вариант. Впрочем я не верила, что даже при других обстоятельствах мой роман с Алеком продлился бы дольше нескольких месяцев. Не поймите меня неправильно, я всячески наслаждалась его обществом, и он, несомненно, тоже получал удовольствие от моего. Однако это не было теми отношениями, из которых могло что-то вырасти. Я была нужна ему для работы. Он нужен был мне ради денег. И, посреди всего этого, между нами возникла связь, основанная на физическом влечении и дружбе. Ничего более. Но с Уэсом совершенно другая история. Уэс был из тех мужчин, перед которыми преклоняешься, которыми хвастаешься подругам и надеешься однажды окольцевать. «Потрахаться и свалить» – явно не его типаж, хотя вначале он пытался держаться именно такого курса. Но потом это просто перестало работать, и он попросил меня остаться с ним.

Уэс попросил меня остаться. С ним. Ради него. Чтобы мы с ним стали «нами».

Я громко вздохнула и обвела взглядом пустую комнату. За высокими окнами стоял ясный солнечный день. Алек был просто обязан вывести меня в город. Точка. Я безвылазно торчала в этом складском помещении уже больше двух недель. Все, я спеклась.

Но стоило мне направиться к лифту, чтобы начать прессовать Алека, как телефон зазвонил.

– Да? – ответила я, не глядя на экран.

– День добрый, куколка. Как поживает моя самая доходная девочка?

Закатив глаза, я плюхнулась в кресло у двери.

– Привет, тетя Милли.

– Что я говорила насчет «тети Милли»? Для тебя я мисс Милан, девочка моя, – напомнила она, но я в очередной раз пропустила это мимо ушей.

Хотя тетка не могла меня видеть, я покачала головой.

– Ничего не выйдет. И не надейся. Ты меняла мне подгузники, и ты знаешь меня лучше, чем моя собственная мать – твоя дрянная сестричка. Так что для меня ты навсегда останешься Милли, тетушка.

– Ах. Не напоминай мне о том, какая я на самом деле старая перечница, – а то еще комплексы появятся. И, кстати, это навело меня на мысль…

Она замолчала, и я услышала скрип карандаша – возможно, тетка делала пометку.

– …что пора бы позвонить моему пластическому хирургу и сделать свежую инъекцию ботокса.

– Это мерзко, тетушка, – простонала я. – Не надо вливать в свое лицо это дерьмо. Ты и сейчас прекрасно выглядишь.

– Слава богу! – жизнерадостно отозвалась она.

Затем, хмыкнув, перешла к деловой части.

– В любом случае, я звоню тебе по поводу мистера Март. Ты поедешь в Чикаго!

В трубке послышался стук клавиш. Я хлопнула ладонью по лбу.

– Чикаго.

Никогда там не была. Черт, да я вообще нигде не была, не считая Невады и Калифорнии.

– И кому же так повезло на этот раз? – саркастически поинтересовалась я.

Тетя прищелкнула языком.

– Энтони Фазано. Известный ресторатор. Владеет самой большой сетью итальянских ресторанов в стране. «Фазанос», ты помнишь?

– Срань господня! Я там ела чуть ли не миллион раз. Мы с Джин обожаем «Фазанос». Лучшая итальянская кухня в Вегасе!

– Ну да, Энтони Фазано унаследовал сеть из тысячи двухсот итальянских ресторанов по всем Штатам в прошлом году после смерти его отца. Насколько я понимаю, семья всячески давит на него, пытаясь заставить жениться и обзавестись наследником. Из пяти детей он единственный сын, а ты будешь изображать его подружку по переписке, а теперь и невесту с Западного побережья. Он собирается представить тебя семье, чтобы те наконец от него отвязались.

– Похоже на лучшие фрагменты из шоу Джерри Спрингера.

– Слушай, Миа, нас должно волновать лишь то, что они платят кругленькую сумму за твою кругленькую задницу. Все остальное неважно. Встреча совета директоров, вечеринка, муза или необходимость прикинуться чьей-то невестой, чтобы обдурить семью…

Я почти слышала, как она пожимает плечами.

– …все это не наша проблема. Просто делай свое дело. К тому же это еще один выдающийся экземпляр. Можешь заработать свои двадцать процентов экстра. Кстати о них, мистер Ченнинг перевел на твой счет дополнительные двадцать процентов от суммы договора, а вчера поступила такая же сумма от мистера Дюбуа. Похоже, ты там неплохо проводишь время, – заметила тетя.

– Прошу прощения, что ты сказала?

– Кроме того, что ты зарабатываешь кучу бабок?

– Нет! Да. Об этом. Уэс и Алек заплатили мне… за секс?

Я зажмурилась, чувствуя, как замирает сердце.

– Какого хрена? – шепнула я.

Глаза защипало от слез, готовых прорвать плотину и хлынуть потоком.

– Куколка, но они и должны платить тебе. Удивительно, как ты не заметила этого раньше. Мистер Ченнинг запросил твои реквизиты и перевел деньги до того, как ты уехала из Малибу. Мистер Дюбуа отослал их вчера через одного из своих ассистентов. Что тебя беспокоит?

Я тряхнула головой и сжала руки в кулаки, больше всего на свете желая вколотить их обоих в ближайшую стену. Тело охватил жар, словно я была горячей лавой, текущей по склону вулкана.

– Мне надо идти. Отправь мне информацию о следующем клиенте.

Без лишних слов я оборвала разговор, после чего яростно нажала пару клавиш и кнопку «Отправить».

Телефон несколько раз звякнул. Как раз достаточно, чтобы мой гнев достиг точки кипения.

– Привет?

Голос Уэса, раздавшийся в трубке, так и отдавал песком и морской солью.

– Я как раз думал о тебе…

– Не надо ля-ля. Что за чертову игру ты затеял?

Я так и шипела, и в то же время сквозь слова прорывалась боль.

– Прошу прощения, отмотай-ка назад. Что случилось?

На сей раз голос Уэса прозвучал обеспокоенно, но все это было сплошной брехней. Все между нами оказалось одной большой и толстой ложью.

– Деньги, Уэс! Как ты мог это сделать?

Мой голос сорвался – я даже выговорить эту гадость не могла.

– Как, ты их не получила? О боже. С твоим отцом все в порядке? Я могу приехать. Я заплачу любую нужную тебе сумму. Только скажи, что ты не пострадала, Миа! – прокричал он.

– С отцом все нормально. Он все еще в коме. Я говорила не о том, что задолжала акулам. Я спрашивала, как ты мог перевести деньги за то, что был близок со мной. В интимном смысле. Или для тебя это был только секс?

Когда он ответил, голос его прозвучал хрипло и взволнованно:

– Меня никогда не интересовали чертовы деньги, Миа, и ты знаешь это не хуже меня!

Я слышала, как он борется с собой, стараясь сдержать раздражение.

– Тогда почему? Почему ты обращаешься со мной, словно я твоя шлюха?!

Слезы текли по моим щекам быстрее, чем я успевала их вытирать.

– Нет. О боже, нет! Не смей так говорить. Миа, это совсем не так.

– Ах нет? Тогда почему на моем счету появились дополнительные двадцать тысяч долларов от тебя? Милли мне только что сказала!

– Кто такая нахрен эта Милли?

– Моя тетя. Мисс Милан. У нее еще агентство по сопровождению. Припоминаешь? Или надо прочистить память?

– Ты работаешь на свою тетю?

Я скрипнула зубами. Гнев заглушил печаль, заменив ее раскаленной добела яростью.

– Какая, блин, разница, Уэс? Я думала, между нами что-то было. Вот почему я не говорила тебе о дополнительной оплате! Я никогда бы не заставила тебя заплатить за это. Я не девочка по вызову! Я была с тобой, потому что хотела этого, а не потому, что ты мне платил.

– Миа, дорогая, послушай меня. Это указано в моем контракте. К тому же мне хотелось, чтобы у тебя были деньги. Ты не позволила мне заплатить акулам, чтобы выручить твоего папу. И я решил, что, по меньшей мере, ты сможешь использовать эти деньги, чтобы побыстрей выбраться из долгов. Мне так жаль. Я ни в коем случае не хотел обидеть тебя.

Последовала долгая пауза, во время которой в трубке раздался глубокий вздох.

– Черт! Прости меня, Миа, но ты должна мне поверить. Я никогда бы так о тебе не подумал. Ты дорога мне. Очень дорога… – последние слова он произнес шепотом. – Я скучаю по тебе. Больше, чем следовало бы. Я… что я могу сказать, чтобы исправить это?

Я набрала полную грудь воздуха и взглянула в окно. После стольких дождливых дней теперь, когда вышло солнце, все так и блестело яркой зеленью.

– Уэс, это меня обидело. То, что ты сделал. Но…

– Но что?

Его вопрос прозвучал так, словно он цеплялся за соломинки, любыми средствами пытаясь выбраться из ямы, которую сам же себе вырыл.

Зажмурившись, я сглотнула вставший в горле комок.

– Я понимаю, почему ты это сделал. И я верну их тебе… эти деньги.

– Нет, дорогая, нет. Пусть они помогут тебе поскорей выпутаться из всех передряг. Это эгоистично, я знаю, но…

Его голос прерывался от волнения.

– …но, может, это позволит тебе побыстрей вернуться в Лос-Анджелес. Поможет твоей сестре с колледжем. Что бы тебе ни понадобилось, Миа, я просто хочу помочь тебе. Пожалуйста, разреши мне сделать хотя бы это.

– Уэс…

– Прошу тебя.

– Хорошо.

– Спасибо, – мягко шепнул Уэс, как любовник, шепчущий на ухо. – Так между нами все в порядке? Мы по-прежнему…

– Друзья, – быстро сказала я.

Он низко хмыкнул. Этот смешок был самым приятным звуком, что я слышала за последние три недели.

– Да, друзья, – договорил он.

– Да. Мне надо идти.

– К твоему клиенту?

Его слова прозвучали ровно, без грамма эмоций.

Я кивнула в ответ, хотя он и не мог видеть.

– Знаешь, я тоже скучаю по тебе.

– В самом деле?

– Да. У нас все будет хорошо. До связи?

– Ты знаешь, где меня найти, милая. У тебя есть ключ.

– Пока, Уэс.

Я оборвала разговор прежде, чем он успел ответить. Если бы я услышала его ответ, то наверняка захотела бы просочиться сквозь телефонную трубку и поцеловать его, успокоить и утешить. И чтобы он успокоил и утешил меня. По крайней мере, он сделал то, что сделал, для того, чтобы помочь мне, и искренне не понимал, какое значение имеет для меня его поступок.

Я ни для кого не шлюха.

Пришло время разобраться с Алеком.

* * *

– Ma jolie, я тебя жду. Мы должны сделать фотографии для «Эгоистичной любви», – выпалил Алек в ту же секунду, когда я вошла в мастерскую.

Он подтолкнул меня к белой простыне, расстеленной на лежащем на полу мате.

– Снимай все, мы не должны терять время.

Прежде чем я успела выразить клокочущую во мне ярость, он через голову сдернул с меня футболку и уже начал расстегивать штаны. Местечко у меня между ног немедленно потеплело от его настойчивой ласки. Предательское тело.

– Стой, француз! Мне надо с тобой поговорить.

– Non. Снимай одежду, но оставь нижнее белье, – скомандовал он, после чего отошел от меня к стремянке.

Его движения были быстрыми, точными и никак не помогали разрешить ситуацию. Алек был по уши погружен в свой творческий мир – то пространство, в котором он либо бессмысленно смотрел в пустоту, либо рисовал с невероятной скоростью, казалось, не замечая, что делает. Со стороны это выглядело чертовски странно.

– Алек, мне надо поговорить с тобой, – повторила я, пока один из его ассистентов тянул меня за ноги, безуспешно пытаясь снять джинсы.

В результате я сделала то, чего они хотели, чтобы поскорей с этим покончить. Когда я осталась в стандартном белом лифчике спортивного типа и парных белых бикини, ассистент помог мне усесться на мат. Парикмахерша, которую нанял Алек, начала возиться с моей прической, пытаясь придать ей такой вид, словно я прилегла на простыню, раскинув волосы идеальной волной.

Затем один из помощников подошел ко мне с тюбиком красной краски.

– Нет! – я оттолкнула его руку. – Алек, послушай – нам надо поговорить. О деньгах, которые вчера появились у меня на счету.

Стиснув зубы, я ждала, пока он обернется ко мне. Но Алек так и не обернулся. Вместо этого он продолжил хлопотать над камерой, выставлять свет и выкрикивать команды. И лишь потом ответил мне.

– Oui, я сделал это вчера, – рассеянно проговорил он, глядя сквозь объектив.

– Зачем?

– Сунь руку в трусики, закрой глаза и сделай вид, что балуешься сама с собой.

– Прошу прощения?

Алек вздохнул и сжал челюсти так, что мышца в углу быстро запульсировала.

– Слушай внимательно, Миа. Нам…

– Нам многое надо сделать, да, знаю, – рявкнула я в ответ. – Я уже слышала это раз или два.

Его взгляд метнулся ко мне со скоростью пули, вылетевшей из винтовки. Глаза сузились.

– Тогда ты знаешь, что у меня поджимают сроки. Выставка через неделю, а мне надо завершить две картины. Эту и последнюю, которую еще предстоит продумать. Так в чем же дело? Я перевел деньги, ты их получила, oui?

– Да, Алек, но…

Я огляделась. Вокруг нас столпилось по меньшей мере десять человек, что было необычно для дня с откровенной фотосессией. Обычно Алек делал это наедине со мной.

– Я хочу поговорить с тобой без свидетелей.

– И мы поговорим, после того как завершим съемку.

Со вздохом поражения я кивнула и сделала то, что он велел. Только фотографии не получались, и это приводило его во все большее неистовство. В конце концов он выгнал из студии весь персонал.

– Сегодня целый день насмарку, – заявил он, так и сочась ядом.

Его длинные артистические пальцы зарылись в волосы и потянули за резинку, удерживающую пышную гриву, – и вся эта масса волос упала ему на плечи. Расхаживая взад и вперед по студии, Алек недовольно бормотал на французском.

– Да, и чего же ты ожидал? Ты хочешь, чтобы я щупала себя в комнате, полной народу, да еще и когда зла на тебя?

Он резко остановился и повернул ко мне голову, уперев руки в бока. Почти как девчонка. Горячая и несколько мужиковатая девчонка, но эти руки в боки – типично женская поза.

– И что же тебя так разозлило? – поинтересовался он кислым и недовольным тоном.

Это взъерошило мои перышки ровно настолько, чтобы гнев, который я держала под контролем последние несколько часов, вспыхнул с новой силой.

Подавшись вперед, я скрестила ноги.

– Ты заплатил мне за секс, вот в чем дело!

Он с силой втянул воздух в грудь и медленно выдохнул.

– И это тебя разозлило? Почему?

– Я не твоя шлюха! Сегодня уже второй мужчина обходится со мной так, будто я долбаная проститутка! Боже правый, почему мужчины настолько тупые? – завопила я.

В пустой комнате звук отразился от стен сильнее, чем мне бы хотелось. Алек отшатнулся.

– У нас был секс. В твоем контракте говорится, что ты получаешь на двадцать процентов больше, если раздеваешься и/или вступаешь со мной в сексуальные отношения.

Застонав, я вскочила с мата и подошла к французу.

– Мне казалось, ты занимаешься со мной любовью. – презрительно бросила я.

– Так и есть. Мы занимались любовью. К сожалению, в глазах закона это может выглядеть по-другому.

– В глазах закона это выглядит как проституция! Этот пункт – одна из тех неписаных вещей, которые ты делаешь просто ради того, чтобы обойти закон. Боже!

– Неписаных? Тогда и не писали бы об этом в своем контракте. Мисс Милан оговаривает это в отдельном приложении. Нет, это не напечатано мелким шрифтом, но ваши юристы заботятся о том, чтобы до клиентов все дошло в точности. К тому же ты много раз раздевалась для моей живописи. Я должен был заплатить уже за одну обнаженку. А теперь скажи, как мне это понимать, chérie? Хм-м?

Мои плечи поникли, и голова повисла. Вот дерьмо. Алек был не виноват. Он не сделал ничего предосудительного – просто следовал правилам. Все было официально, а я вела себя как идиотка.

После нашего разговора Алек мог бы обругать меня и заставить чувствовать себя еще хуже, но вместо этого он обнял меня своими длинными, сильными руками и прижал к груди, пока я предавалась самобичеванию. Не мужчины внушили мне мысль, будто я шлюха. Не мужчины, а я сама. Моя собственная неуверенность вырывалась из-под контроля и сеяла хаос в моей душе.

– Извини меня.

– Ш-ш-ш, все в порядке. Я могу представить, как это для тебя тяжело.

В его теплых объятиях я спорила сама с собой. Я говорила себе, что знаю, чем являюсь, а чем – нет. Ни долларовая купюра, ни чье-то непонимание, ни даже Милли этого не изменят. Я была многим: дочерью, сестрой, подругой, в какой-то степени актрисой, я была музой этого мужчины – но не уличной проституткой, не девочкой по вызову и не шлюхой. Потаскушкой, может быть, но не шлюхой.

Наконец-то, удовлетворившись тем, к чему я пришла, я поцеловала Алека со всей оставшейся у меня в душе страстью. Затем я высвободилась из его рук, прошла к своему месту на полу и раскинулась на мате. С озорным блеском в глазах я сунула одну руку себе под бюстгальтер. Золотистые глаза Алека заискрились в ярком свете софитов. Он пристально наблюдал за тем, как вторая моя рука неторопливо ползет вниз, к трусикам. Быстро взобравшись на стремянку, француз схватил камеру.

– Покажи мне, как сильно ты можешь любить свое сексуальное тело, ma jolie.

Так я и сделала. Закрыв глаза, я играла с собой так, будто ко мне прикасается он. Каждое движение было сделано его руками. Каждый вздох предназначался ему, каждый стон вдыхали его губы.

И мое воображение не подвело меня, обеспечив ему превосходный снимок.

Глава девятая

Держась за руки, мы с Алеком вышли из бывшего склада. Солнце ярко светило, ветерок развевал мои волосы, и мир приветствовал меня широко распахнутыми объятиями. Привет, мир, я без тебя скучала.

– Ты, кстати, осознаешь, что со дня моего приезда мы в первый раз вышли на улицу, а через три дня я уже уезжаю?

Алек поднял мою руку и поцеловал в тыльную часть ладони.

– Нет, ma jolie, я этого не осознавал. Прости. Мое гостеприимство ниже всякой критики.

Рассмеявшись, я качнула его руку.

– Тебе…

– Многое надо было сделать, – сказали мы в унисон и оба хмыкнули.

– Извини, chérie. Когда я сосредоточиваюсь на работе, для меня не существует ничего кроме нее, еды, сексуального удовлетворения и сна.

– Последнего тебе как раз и не хватало, – упрекнула его я.

Так и было. Алек спал меньше, чем большинство страдающих от бессонницы.

Крепче сжав его руку, я обернулась к нему.

– Так что, куда идем?

Алек снова собрал волосы на затылке в свой неизменный узел. На солнце они казались скорей рыжими, чем золотистыми и каштановыми, – и все равно выглядели невероятно. На нем была тонкая белая водолазка с высоким воротом и пара темных вареных джинсов. На одном плече свободно висел фотоаппарат. Алек Дюбуа выглядел крайне соблазнительно. Мужественный, сексуальный – в общем, на пять с плюсом. И я была той счастливицей, которой он уделял все свое внимание… и будет уделять еще три дня.

– А чем бы тебе хотелось заняться? – спросил он.

Взглянув на улицы Сиэтла, я сказала то, что сказал бы любой посетивший город турист.

– Подняться на Спейс-Нидл, разумеется.

– Что ж, отлично, – ухмыльнулся Алек. – У нас там зарезервирован столик на ужин. А сейчас как насчет сюрприза?

– Да запросто.

Алек подозвал такси, и мы тронулись в путь. Он дал таксисту ряд указаний, которые для меня ровно ничего не значили – так что я пялилась на прохожих, пока машина не остановилась. Алек заплатил водителю, вышел и открыл дверцу для меня. Я ступила на тротуар – и застыла на месте.

Примерно в шести метрах от меня торчал деревянный указатель, где гигантскими, ослепительно-белыми буквами значилось «Зоопарк». А если точнее, «Зоопарк Вудленд Парк».

– Ты отведешь меня в зоопарк? – широко улыбнулась я.

– А отчего бы нет? Я там не был, хотя прожил здесь много лет.

– Действительно.

Снова взяв его за руку, я добавила:

– Давай поглядим на животных.

Я не стала ему говорить, что никогда не бывала в зоопарке. Никогда в жизни. В Вегасе он был не особенно популярен, а с тех пор, как моя мать ушла, отец перестал устраивать семейные поездки любого сорта.

Как оказалось, в зоопарке мне очень понравилось. Тут так много можно было увидеть, так много послушать, потрогать и поизучать.

– И какая экспозиция тебе больше всего приглянулась? – спросил Алек, обнимая меня за плечи.

– Слишком большой выбор, – покачала головой я. – Но если надо выбрать что-то одно, пусть будут оцелоты.

– Кошачьи?

Кивнув, я продолжила:

– Я чувствую что-то общее с кошками. Они одиночки, спариваются, когда хотят, заботятся о потомстве, учат котят, как охотиться, а потом отпускают на все четыре стороны.

Брови Алека сошлись к переносице, отчего его прекрасный гладкий лоб некрасиво сморщился.

– К тому же они красивые. Если бы мне пришлось стать животным, я выбрала бы их. И вообще они суперсексуальные! – добавила я, стараясь разрядить атмосферу. – А ты?

Алек скривил губы. Мне оставалось лишь надеяться, что он не привяжется к моему ответу и не начнет выспрашивать, что и как. Сейчас было не время тревожить старые раны. Нет, сейчас надо было приобретать новый опыт и воспоминания, которых хватит на всю жизнь, – тем более что я уезжала так скоро.

– Если бы пришлось выбрать что-то одно, я бы выбрал песца.

Этот выбор показался мне странным. Я бы сравнила его с газелью или с чем-то еще экзотическим.

– Ладно, а почему?

– Потому что они образуют постоянные пары на всю жизнь. Я всегда завидовал людям, которые на это способны. А теперь, когда я вижу, что такое потрясающее создание, как песец, тоже так делает… это дает мне надежду.

– Ого, французик. Под этими мышцами скрывается мягкое брюшко.

Я шлепнула его по груди, затем привстала на цыпочки и поцеловала его. Он обнял меня и крепко поцеловал в ответ. И тут я услышала щелчок фотоаппарата.

Взглянув вверх, я обнаружила, что он поднял камеру и сделал наше селфи в момент поцелуя.

– Фу, какая пошлость! Селфи? Ты же художник! Я потрясена.

– А как еще мне удалось бы навеки запечатлеть этот поцелуй?

Я постучала костяшками пальцев по его виску.

– Используй свои мозги. Все проведенное нами вместе время должно отложиться здесь, в твоей памяти.

– А теперь оно есть и у меня на пленке.

Остаток дня мы провели, шатаясь от экспозиции к экспозиции. Теперь я поняла, в чем тут фишка. Повсюду бродили семьи. Это заставило меня скучать по Мэдди. Побывала ли она хоть раз в зоопарке? Я сделала заметку на будущее, что надо обязательно ее сводить. В детстве мы с Мэдди пропустили множество интересного. И теперь я собиралась это исправить – как только сниму папу с крючка и вытащу из «камеры смертников», которую устроили ему кредиторы, ну и когда он выйдет из комы. А, может, он захочет пойти с нами. Сомнительно, конечно, но вдруг.

* * *

Позже тем вечером такси подвезло нас ко входу в Спейс-Нидл. Первой остановкой была смотровая площадка. Круговой обзор того, что местные называют Изумрудным Городом. На площадке толпились семьи с детьми и парочки. Мы нашли небольшой выступ, откуда смогли вволю полюбоваться заходом солнца над городом. От этой красоты перехватывало дыхание. Я стояла, положив руки на перила, и неотрывно смотрела на открывшийся передо мной великолепный вид. Мой транс прервали непрерывные щелчки камеры.

– Что? – я с ухмылкой обернулась к Алеку.

Он подошел ближе, зарылся пальцами мне в волосы и поцеловал меня. Это был поцелуй на память. Медленный, нежный и настолько теплый, что по моим нервам пронесся ток желания. Оторвавшись от моих губ, художник прижался лбом к моему лбу.

– Ты так прекрасна. Так уникальна. Ты слишком хороша, чтобы принадлежать одному мужчине. Тот, кому удастся заслужить твою любовь… навсегда… будет un homme très chanceux.

– Что это значит? – шепнула я в его губы, затем потерлась носом о его нос.

Пальцы Алека погрузились в растрепанные пряди моих волос, ладонь легла на затылок. Его глаза были цвета золотых кирпичей – тех самых, что существуют только в волшебных сказках.

– Это означает, что ему очень повезет. Тот, кто навсегда завладеет твоей любовью, станет очень богат.

– Алек…

Я покачала головой, а затем прижалась к его груди – самому безопасному убежищу, где я могла в тот момент оказаться.

– Ох, ma jolie, как же мне будет не хватать твоей любви.

Он обнял меня так же крепко, как я обнимала его. А может, и крепче. Хоть у меня оставалась еще пара дней, именно этот момент мне суждено было запомнить на всю жизнь. То время, когда я поняла, что существуют различные виды любви, и что нормально любить тех, кому ты отдаешь часть себя, даже если они этого и не заслуживают. Но Алек как раз заслуживал, и проведенные вместе недели останутся с нами навсегда.

Мы вместе творили и любили друг друга, пускай и по-своему. Именно это будет иметь значение, когда я оглянусь на свою жизнь и на принятые мной в прошлом решения. Как и на те, что я приму в будущем. Время, проведенное с Алеком, ни с чем невозможно было сравнить – и постепенно я пришла к мысли, что на этом пути каждый клиент добавит что-то свое к узору моей жизни.

– Идем. Нам надо поесть, чтобы поскорей вернуться домой и чтобы я мог хорошенько тебя отжарить на десерт!

Поиграв бровями, Алек отвел меня обратно к лифту.

Ужин в ресторане «Скай-Сити» оказался, мягко говоря, впечатляющим. Я заказала цыпленка-дзидори, запеченного с восхитительной копченой моцареллой и хлебным пудингом. За такое и умереть не жалко! Алеку подали говяжью вырезку. И к ней сырное фондю с беконом, при одном виде которого у меня потекли слюнки. За ужином мы давали друг другу попробовать наши блюда, а под конец обменялись парочкой историй из жизни до «Любви на холсте». Алека удивило, что я выросла в пустыне. Он не спросил, каково работать в эскорте или почему я выбрала эту профессию – и за это я была ему благодарна. Алека больше интересовала моя карьера начинающей актрисы и страсть к мотоциклам. Я, в свою очередь, узнала, что он перебрался в Штаты в двадцать с небольшим, но ездил во Францию после каждой крупной выставки. Он собирался на родину через несколько дней после того, как я перейду к следующему клиенту.

Оказалось, что физическое влечение – не единственное, что может объединить нас с Алеком. Я вполне могла представить, что мы останемся друзьями и после моего отъезда – но, конечно, совсем не такими, как с Уэсом. Мой серфер был единственным в своем роде.

* * *

И вот этот день наступил. День выставки Алека Дюбуа «Любовь на холсте». Мастерскую полностью переоборудовали, превратив в галерею – или, по крайней мере, так мне сказали. Я слегка нервничала в предвкушении того, что люди сегодня скажут о работах Алека – главным образом, конечно же, потому, что центральной темой этих полотен была я. В завершенном виде выставка состояла из семи картин. Алек сказал, что, кроме тех шести, которые я видела, он нарисовал еще одну – но ему хотелось, чтобы она пока оставалась сюрпризом. Работе над седьмой картиной и были в основном посвящены последние два дня.

Эта разлука была нам необходима – ведь оба мы помнили, что завтра я сажусь на самолет в Вегас, который унесет меня из жизни Алека… возможно, навсегда. Никто не знал, что готовит нам будущее. Мы знали лишь то, что оно неизбежно.

Милли прислала мне билеты на самолет в Вегас и билет в одну сторону на Чикаго, где Энтони Фазано должен был встретить меня лично. Срок моего пребывания в Сиэтле подходил к концу. Меньше чем через двадцать четыре часа я буду уже на борту самолета, летящего домой. Джин и Мэдди собирались встретить меня в аэропорту и отвезти прямо к папе. Мне нужно было повидать старика.

Часы показывали шесть вечера. Пришло время подготовиться к сегодняшнему событию. Перерыв сумку, я вытащила единственное привезенное с собой платье. Будучи девчонкой из Вегаса, я всегда возила с собой маленькое черное платье – немнущееся, такое, чтобы можно было его сложить и запихнуть на дно сумочки. Я была практически уверена, что мне придется идти либо босиком, либо в щегольских шлепанцах, либо вообще совершить модное самоубийство и явиться на вечеринку в платье и мотоциклетных ботинках. Пока я перебирала эти немногочисленные варианты, на кровать, где я сидела и рылась в своем барахле, приземлилась огромная белая коробка, перевязанная ярко-алым бантом.

– Для тебя.

Медоточивый голос Алека пробился сквозь туман в моей голове. Я развернулась, и у меня отвисла челюсть. Алек, принарядившийся к выставке, стоял у кровати. На нем был костюм. Впервые я видела его в чем-то настолько формальном. Он выглядел невероятно элегантно – и это еще слабо сказано. При виде его великолепного тела, облаченного в изысканные шелка, у меня аж слюнки потекли. В этом костюме все было черным – пиджак, сорочка под ним и узкий сатиновый галстук. На меня это определенно подействовало. Между бедрами мгновенно увлажнилось. Воздух практически звенел от напряжения, когда полотенце, в которое я завернулась на время поисков одежды, соскользнуло на пол.

– Douce mère de toutes les choses saintes[28], – приглушенно сказал он по-французски.

Моему либидо это не помогло. Вместо того чтобы успокоить, француз только распалил меня еще больше. Я прикусила губу и сглотнула, глядя, как он подходит ко мне. Не прошло и секунды, как Алек прижал свои губы к моим, а меня – спиной к стене. Его ладони легли мне на задницу и приподняли меня. Когда заметная выпуклость у него в штанах вжалась в мое тело там, где я больше всего хотела ее ощутить, еще сильней придавливая меня к стене, я застонала.

– Мы не можем заняться этим сейчас, – наигранно запротестовала я, не веря ни единому своему слову.

Посасывая его шею и губы, я вдавила пятки Алеку пониже спины. Он со стоном засунул язык мне в рот. В течение нескольких долгих секунд для меня не существовало ничего, кроме его языка, вольно гуляющего у меня во рту, зубов, покусывающих мои губы, и прижавшегося к коже шелка.

– Можем. И занимаемся, – выдохнул он, и я ощутила тепло его дыхания на своей шее. – Nous allons nous dêpécher.

– Что это значит? – спросила я, поцеловав его за ухом, там, где ему нравилось больше всего, и с силой оттянула его голову назад, ухватившись за узел волос на затылке.

Его глаза потемнели, и в их чернильных глубинах не читалось ничего, кроме желания ублажать.

– Это означает, что мы спешим.

Дернув за ремень, он расстегнул штаны, вытащил из кармана презерватив и, спустя пару секунд, уже примостился у самого моего входа.

– Черт, только не останавливайся, Алек. Пожалуйста, дай мне себя, – выдохнула я.

Ему нравилось, когда я произносила эти слова, и я это знала.

Он провел крупной головкой своего члена по моей щелке, потерся о скопившуюся там влагу, сгреб меня за зад, подтянул поближе… и вошел в меня.

– Ох, матерь бо… – вскрикнула я.

Его стальной стержень наполнил меня и проник глубже, чем когда-либо раньше – настолько глубоко, что я потеряла способность дышать. Но тут же обрела ее снова, когда Алек вдохнул в меня жизнь своим поцелуем.

– Так хорошо, с тобой всегда так хорошо, – простонал он мне в шею, после чего прижал к стене и держал так, нанизанную на его член.

Затем Алек провел пальцами по чувствительной коже моей груди и, нащупав соски, резко их закрутил. Они превратились в два раскаленных очага желания, и с каждым прикосновением и щипком я улетала в нирвану.

– Я сейчас кончу, – проскулила я.

Алек ухмыльнулся в напряженный сосок, а затем запустил в него зубы.

Все. Этого было вполне достаточно. Оргазм прошелся по мне, словно бензопилой.

– Никогда не забывай то, что чувствуешь сейчас, ma jolie. Je t’aime. Я люблю тебя, – сказал Алек, прежде чем впиться поцелуем в мои губы.

Моя киска сжималась вокруг его члена, давая ему то, что нужно, пока он долбил меня как маньяк. Когда француз отстрелялся, то отлепил меня от стены и перенес на кровать, где уселся, все еще не вынимая из меня член. Потребовалось несколько минут, чтобы дрожь у меня в руках и ногах утихла. Все это время Алек держал меня в объятиях и успокаивал, как обычно. Порой я думала, что его это успокаивало не меньше меня.

– Мы опоздаем на твое собственное шоу, – хихикнула я.

– Зато повод будет уважительный, – улыбнулся он, подмигнул и кивнул на большую белую коробку. – Это для тебя. Чтобы надеть сегодня вечером.

Я восторженно соскочила с него и встала у края кровати. Пока я распаковывала свой подарок, Алек выкинул презерватив.

В коробке я обнаружила коктейльное платье цвета шампанского. Оно было обшито крошечными кристаллами, мерцавшими и сверкавшими на свету. По вырезу ткань лежала свободно, соблазнительно подчеркивая грудь. Тонкая полоска, придерживающая платье у меня на плече, придавала ему такой вид, словно ткань была естественно задрапирована. Подол открывал колени. Платье сидело на мне как нарисованное. Пока я расправляла складки, Алек протянул мне вторую коробку. В ней лежали фирменные туфли «Гуччи». Золотистые, блестящие, на десятисантиметровых шпильках с легким намеком на платформу. Полное совершенство.

– Ни разу не встречал женщину, которая не любила бы туфли.

– Все женщины любят навороченные копытца. Особенно если они до чертиков сексуальны. Это записано у нас в генетическом коде, – пожала плечами я. – Такими уж мы рождаемся.

Пока я собиралась, Алек привел в порядок свой костюм, а затем сопроводил меня вниз, на вечеринку. Когда мы прибыли, она была уже в полном разгаре. В тот миг, когда мы вошли, засверкали вспышки фотоаппаратов и зал содрогнулся от аплодисментов. Блондинка в облегающем белом костюме немедленно завладела Алеком. Его пиар-менеджер. Я не видела ее с первых дней своего пребывания здесь, но она так вцепилась в локоть француза, что при попытке сбежать у него бы точно полилась кровь. Алек оглянулся на меня через плечо. Опущенные уголки губ и нахмуренные брови ясно показывали, что особого удовольствия ему это не доставляет. Я помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй.

Официант с подносом шампанского предложил мне бокал. Я взяла розовое шипучее и направилась к первому полотну. На нем была я. Разумеется. Однако Алек придал изображению куда больше глубины по сравнению с тем, что я видела в первый раз. Теперь казалось, что я могу смахнуть слезинку, текущую по щеке своего нарисованного двойника, и размазать помаду на красном оттиске губ.

Под картиной было написано название: «Нет любви для меня». Пройдя еще метров пять, я увидела ту же самую картину – только на сей раз туда была включена отпечатанная на холсте фотография и мое изображение, прикасающееся к сердцу оригинала. «Возлюби себя». Прочесть эти слова было все равно, что пронзить копьем свое сердце, взбаламутить те чувства, что прятались недостаточно глубоко.

Больше смотреть на это я не могла, так что отошла к серии из трех полотен, где царило наибольшее оживление. Люди толпились у трех висящих рядом и ярко освещенных гигантских картин. Надпись поверх них гласила «Разбитая любовь», но я заметила, что под каждой было и свое собственное название.

Первая, где Эйден ублажал себя, а моя рука прикрывала его эрекцию, называлась «Запретная любовь». Вторая, где Алек сумел поймать очень неловкий момент между мной и Эйденом, получила название «Любовь ранит». И, наконец, последняя. Вокруг этой картины собралась намного более внушительная толпа. Мы с Алеком, сплетающиеся в пароксизме страсти. Эта, определенно, была самой шокирующей из трех. Алек добавил широкие размывы красной краски повсюду вокруг пары на холсте, подчеркивая накал их страсти. Надпись под картиной гласила просто: «Наша любовь».

И это была наша любовь. Моя с Алеком. Прекрасная, страстная, безумная, но все равно любовь, требующая заботы и бережного отношения. Ее чистота была абсолютно точно запечатлена на холсте.

Двигаясь вдоль стены, я наблюдала за посетителями, обсуждающими картины. Ни возмущенных охов, ни неодобрительных гримас я не заметила. Значит, люди готовы были принять его видение.

От следующей картины меня бросило в жар. Между бедрами все намокло, и я готова была наброситься на Алека в ту же секунду, как снова увижу его. Он назвал ее «Эгоистичной любовью». На холсте я ублажала себя на глазах всего мира – но в этом было что-то подлинное и мощное. По крайней мере, я так чувствовала.

Пока я вглядывалась в картину, вокруг моей талии обвилась рука Алека.

– Тебе нравится?

– Мне больше понравилось работать над ней, – ответила я горловым шепотом, в котором слышался стон.

– А, понимаю. Позже мы вернемся к этой сцене, да?

Я поспешно кивнула.

– Давай я покажу тебе последнюю. Это лучшая фотография из всех, что я сделал до сих пор.

А это говорило о многом. Алек Дюбуа был действительно потрясающим художником и фотографом. Его снимки можно было найти повсюду, от календарей до подписанных им литографий. Алек подвел меня к картине, задрапированной огромным куском белой ткани.

Я стояла неподвижно, пока вокруг нас собиралась толпа зрителей, ждущих момента откровения.

– Этот портрет будет продан по цене, вдвое превосходящей начальную. И половина этих денег достанется тебе, ma jolie.

Это меня поразило, и я несколько раз отрицательно мотнула головой – но Алек лишь ухмыльнулся и сдернул драпировку. На картине была я. Только на сей раз это действительно была я. Настоящая я. Просто Миа. Я стояла на обзорной площадке Спейс-Нидл, глядя на горизонт. Мои волосы развевались на ветру, словно черное знамя. Я была спокойна, умиротворена, счастлива и целиком поглощена открывшейся мне красотой. В тот момент я выглядела свободной. Не ограниченной рамками работы, за которую не хотела приниматься, но к которой постепенно начала привыкать. Не пытающейся выкупить отца из долговой ямы или пробиться в мир киноиндустрии в Лос-Анджелесе. Чистая красота. И, впервые за все время, я поняла, что красива. Алек помог мне увидеть это благодаря своей картине.

При виде того что он сумел уловить, у меня на глазах выступили слезы. Тело было охвачено жаром, все сузилось до одной яркой точки, за границами которой царила тьма. Я прочла название под картиной. Слезы потекли по щекам, капая на мою грудь и на бетон под ногами. Я встретилась взглядом с Алеком. Его глаза тоже влажно блестели, хотя он не уронил ни слезинки.

В надписи под самым прекрасным моим портретом из тех, что я видела в жизни, было все сказано.

«Прощай, любовь».

Глава десятая

Последний вечер получился чудесным. Я чувствовала себя Золушкой на королевском балу. Когда открыли завершающую картину, зрители начали понимать, что к чему. Журналисты из газет и других средств массовой информации брали у меня интервью, снимали нас с Алеком и вообще устроили большой фурор. Это было весело. Несколько бокалов шампанского, выпитых мной, тоже не ухудшили настроения. После того как суета с папарацци закончилась, начался аукцион. Следующие шесть месяцев картины будут путешествовать по разным галереям, после чего счастливые покупатели смогут обрести единственный в своем роде оригинал Дюбуа. Однако Алек хотел, чтобы сначала у широкой публики была возможность посмотреть его работы. Я это понимала. Картины составляли весь смысл и страсть его жизни, и, конечно, ему хотелось показать их миру.

Небо в окне было все еще темным, чернильного оттенка. Близился рассвет. Перед тем как собраться на вчерашнюю вечеринку, я упаковала все вещи и спрятала их внизу в уголке. Самолет вылетал рано утром, и я предпочитала ускользнуть незаметно. Как и в случае с Уэсом, мне ненавистна была сама мысль о прощании с Алеком лицом к лицу. Я вгляделась в его потрясающее тело и лицо. Невероятно прекрасное и в полной отключке. Он выпил вчера куда больше шипучки, чем я, после чего отлакировал ее каким-то замысловатым французским напитком, о котором я раньше никогда не слышала. Затем он затащил меня в постель, оттрахал почти до потери сознания и отключился, так и не вытащив из меня свой член.

Это был безумный, изощренный и чувственный секс, в котором воплотился весь прожитый нами вместе месяц. Мне хотелось, чтобы именно он стал нашим последним воспоминанием друг о друге.

Так что я выскользнула из постели и запихнула футболку Алека в свою сумочку. Почему бы не сохранить ее в качестве сувенира? К тому же она чудесно пахла Алеком. Прихватив сумку, я спустилась и приняла душ в ванной внизу. Когда я вошла на кухню, было почти пять утра. Такси должно было подъехать через двадцать минут. Самолет в Вегас вылетал в семь утра.

Я вытащила свой фирменный блокнот и ручку. Время пришло.

Алек, мой любимый француз!

Мне жаль уезжать от тебя так, но будет лучше, если твоим последним воспоминанием останется наша ночь любви. Потому что именно этим мы и занимались все время – любовью. Я должна была сказать тебе об этом еще вчера. Не знаю, отчего не сказала. Ты ведь понимаешь? Я люблю тебя, Алек. Нашей особенной, самой лучшей любовью. Как друга, как любовника, как человека, которого мне суждено было любить все то время, что было нам отведено.

Я навсегда запомню те дни, что мы провели вместе. Ты заставил меня понять, что есть разные виды любви, и поделился своим особенным видением. Это останется со мной до конца моих дней. Ты и твое искусство показали мне, как выглядит любовь, если оба партнера абсолютно честны друг с другом. Ты ни разу не солгал, не ввел меня в заблуждение, ты всегда говорил мне лишь правду. И за это я очень тебе благодарна.

Этот опыт в качестве твоей музы – я никогда и не предполагала, что он сможет меня изменить. Но он это сделал. Ты это сделал. К лучшему.

Благодарю тебя, Алек, за то, что ты показал мне – нормально любить, нормально свободно отдавать свою любовь и принимать любовь, которую предлагают тебе, пусть даже и на краткий срок.

Je t’aime. Au revoir[29].

Миа

Я поцеловала листок рядом со своим именем и оставила его у кофейника. Затем заставила себя выйти за дверь, не бросившись вверх по ступенькам, чтобы взглянуть на него в последний раз. Вместо этого я нажала на кнопку лифта и спустилась к такси, ожидающему меня у входных дверей.

* * *

Аэропорт был битком набит. Пройдя тягомотную проверку службы безопасности, я нашла свой выход и едва успела на посадку. Усевшись в кресло, положила сумочку на колени. Телефон в переднем кармане зажужжал. Я сунула руку внутрь, нащупывая его, и пальцы наткнулись на конверт. Сердце забилось быстрей, гулко стуча в груди, – мне подумалось, что звонок может быть от Алека. Я взглянула на экран мобильника.

От: Джинель Харпер

Кому: Миа Сандерс

Не могу дождаться того момента, когда увижу твою мерзкую рожу. Ну вот, теперь Мэдс орет на меня за то, что я назвала тебя мерзкой. Прости, шлюшка;)

Рассмеявшись, я перевела телефон в режим полета и перевернула конверт. Мое имя было выведено на передней стороне элегантными наклонными буквами. Только это было не мое настоящее имя, а то, которым он называл меня. «Ma jolie». «Моя прелесть» на французском. Мне уже этого не хватало. Этих двух слов, слетающих поутру с его изогнутых в улыбке губ, его волос, разметавшихся по подушке.

Тряхнув головой, я чуть выпустила пар – а то кипящие чувства уже грозили выплеснуться слезами. Я распечатала конверт и вытащила оттуда открытку. Это была копия одной из его картин. Какой-то городок во Франции, который он нарисовал давным-давно, и изображение которого использовали для поздравительных открыток. Это было столь же забавно, сколь и мило. Эгоцентрист.

Я приподняла уголок открытки, и из нее высыпалась целая куча фотографий. Фотографий картин, и несколько наших снимков, сделанных Алеком. В том числе и селфи, из-за которого я его высмеяла. Я держала в ладонях его лицо и самозабвенно целовала. Из узла у него на затылке выбились пряди волос, а мои дико развевались на ветру. На нас лился яркий солнечный свет. Я прижала фотографию к груди и дала волю слезам. Я буду скучать по моему французу. Сильно скучать.

На последнем снимке была копия моего портрета, того, который он так метко назвал «Прощай, любовь». Это было идеальным завершением прекрасного месяца. Он ничего не написал на карточке. Его картины говорили сами за себя.

Как и с Уэсом, я никогда не забуду время, проведенное с Алеком. Я буду бережно хранить эти воспоминания – воспоминания о том отрезке моей жизни, когда я по-настоящему жила и любила.

Затем я пролистала электронные письма от тети Милли, касавшиеся моего нового клиента. Нажала на иконку фотографии. Ничего себе! Еще один красавчик. Этот был стопроцентным итальянцем. В смысле итальянским жеребцом. Где она находит этих парней, в «Секс-игрушки для нас»? Энтони «Тони» Фазано, тридцать один год, бывший боксер – чему и был посвящен снимок. Его тело выглядело так, словно было высечено из загорелого мрамора. Кожа оливкового оттенка, волосы иссиня-черные, как у меня, но глаза цвета голубой стали. Он не был настолько высок, как обычно мне нравилось, примерно метр восемьдесят, но недостаток роста с лихвой искупался брутальной мужской красотой.

Если верить этой фотографии, где он стоял с каким-то боксерским поясом в руках, у него не было ни грамма лишнего жира. Как это возможно? Ведь он владел крупнейшей сетью итальянских ресторанов – а итальянская еда не славится низкой калорийностью.

Может, это старое фото? А, неважно – как сказала Милли, не имеет значения, зачем я ему нужна. Просто нужна. И я прикинусь его невестой. Лишь богу известно, зачем. Женщины из собственной шкуры должны были выпрыгивать, лишь бы захомутать такого богатого красавчика. Может, у него та же проблема, что у Уэса, или его окружают в основном похотливые сучки, а ему хочется обыкновенную девчонку.

Ну ладно. Пара деньков в Вегасе – и я отправлюсь навстречу Энтони Фазано из Чикаго, штат Иллинойс.

Встречай меня, Ветреный город.

Сноски

1

Гигантский дровосек, персонаж американского фольклора.

2

Не нужно (фр.).

3

Красавица моя (фр.).

4

Возвращайтесь к работе (фр.).

5

Эффектная, потрясающая (фр.).

6

Да (фр.).

7

Очень красивая девушка (фр.).

8

Дорогая (фр.).

9

Спасибо (фр.).

10

Впечатляюще (фр.).

11

Что происходит? (фр.)

12

Придурок (фр.).

13

Достаточно! (фр.)

14

Вы – произведение искусства (фр.).

15

Вы – любовь (фр.).

16

Вы – красота (фр.).

17

Зд.: Нет, еще рано (фр.).

18

Еще раз (фр.).

19

Очень красивая (фр.).

20

Горячо, шелковисто, идеально (фр.).

21

Зд.: Черт, да (фр.).

22

Я сейчас (фр.).

23

Закончили (фр.).

24

Нет… заниматься любовью (фр.).

25

Любовь моя (фр.).

26

Великолепны (фр.).

27

Это было не очень хорошо (фр.).

28

Сладчайшая мать всех святынь (фр.).

29

До свидания (фр.).

Content

Одри Карлан
Calendar Girl. Никогда не влюбляйся! Февраль

Посвящения

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Сноски