Александр Алексеевич Овечкин

Особое задание

Случай на озере

Посмотришь на Ваську Осокина - ничего особенного. Ростом мал, вокруг пуговки-носа рой золотистых веснушек, которые не выводились ни летом, ни зимой. Зато походка у Васьки важная. Он всегда неторопливо, заложив руки за спину, шагает по селу. Увидит собаку - остановится. Посмотрит своим добрым, ласковым взглядом, тихонько свистнет - и пес тут как тут, протягивает Ваське лапу.

Случалось, по пути в школу споткнется, упадет в снег, подымется молча и, не отряхиваясь, идет себе дальше.

У школы встретит его учительница и спросит:

- Что, Осокин, упал?

- Упал,- спокойно отвечает Вася.

- А ты стряхни снег с шубенки.

- Сам растает.

В драку с ребятами Васька не лез. Но и не убегал трусливо, когда к нему приставали.

За рассудительность и серьезность ребята прозвали его «Стариком». Осокин не обижался и всегда охотно участвовал в веселых ребячьих забавах.

Жил Васька в большой деревне Мерлюгино, что вытянулась длинной цепочкой домов вдоль восточного берега озера Ильмень. Время было суровое - шел второй год Великой Отечественной войны. Осокин хорошо помнит, как наши солдаты выгоняли фашистов из деревни. Вместе с матерью и сестренкой Клавкой они сидели в глубоком подвале. Сюда явственно доносились выстрелы, крики «ура», от взрывов снарядов сыпалась на головы сухая земля.

Теперь фронт ушел далеко на запад, за озеро, к Новгороду.

Хорошо встречать на Ильмене весну. Пригреет апрельское солнце, и появляются на воде темные разводья. В них, колеблясь на волнах, играют солнечные зайчики. И кажется, что они вот-вот выплеснутся на лед сверкающим серебром.

Васька знал места, где на крючок брались окуни, плотва и даже налимы. Бывало, что после удачной рыбалки он приносил домой длинную связку рыбы.

В один из таких дней сидел Васька на поломанном широком весле в старой полусгнившей лодке. Нос плоскодонки в воде, а корма крепко припаялась к илистому, еще не оттаявшему берегу. Рыбак сосредоточенно смотрел на поплавки и ждал клева. Солнце ласково пригревало спину, а под ногами с легким шумом накатывались на лодку веселые волны.

Вдруг в кустах ивняка что-то хрустнуло. Васька насторожился. Повернул на звук голову. И тут из кустов вывалилось что-то черное, мохнатое и шаром покатилось к лодке.

Васька только успел вскочить, чуть при этом не выпав за борт в воду, как к нему подбежал Николка Зубавин, первый в деревне выдумщик и фантазер. На нем был вывернутый овчиной наружу полушубок. Николка запрыгал на одной ноге, громко выкрикивая:

- Что, напугался, Старик? Думал, медведь, правда? Ну признавайся, думал?

Васька уже пришел в себя.

- Ты не орал бы попусту.- Он снова уселся на весло, свесил над водой ноги, обутые в большие резиновые с разноцветными заплатами сапоги, и рассудительно добавил: - Чудак, откуда тут медведю взяться?

- А вдруг бы! - не унимался Николка.

- А мы не из пугливых,- с достоинством проговорил Васька. Он был рад, что появился Николка. Вдвоем веселее. Можно далее отдать ему одну удочку, пусть ловит, если хочет.

Николка примостился в лодке рядом с другом. Помолчав немного, заговорил:

- Долго следил за тобой. Вот, думаю, Старика напугаю. А ты и глазом не моргнул. Храбрый.

Но Васька умолчал о том, что все-таки здорово струхнул.

- Много поймал?

- Не ахти. Мелочь всякую.

- Врешь, поди? - Николка закасал по локоть рукав, запустил руку в ведерко и деловито сказал: - На уху будет.

Помолчав немного, спросил:

- А ты не боишься, что «мессер» подстрелит?

- А на что я ему,- нахмурился Васька.

- Эх ты! - возмутился Николка.- А что, забыл, год Великой Отечественной войны. Осокин хорошо помнит, как наши солдаты выгоняли фашистов из деревни. Вместе с матерью и сестренкой Клавкой они сидели в глубоком подвале. Сюда явственно доносились выстрелы, крики «ура», от взрывов снарядов сыпалась на головы сухая земля.

Теперь фронт ушел далеко на запад, за озеро, к Новгороду.

Хорошо встречать на Ильмене весну. Пригреет апрельское солнце, и появляются на воде темные разводья. В них, колеблясь на волнах, играют солнечные зайчики. И кажется, что они вот-вот выплеснутся на лед сверкающим серебром.

Васька знал места, где на крючок брались окуни, плотва и даже налимы. Бывало, что после удачной рыбалки он приносил домой длинную связку рыбы.

В один из таких дней сидел Васька на поломанном широком весле в старой полусгнившей лодке. Нос плоскодонки в воде, а корма крепко припаялась к илистому, еще не оттаявшему берегу. Рыбак сосредоточенно смотрел на поплавки и ждал клева. Солнце ласково пригревало спину, а под ногами с легким шумом накатывались на лодку веселые волны.

Вдруг в кустах ивняка что-то хрустнуло. Васька насторожился. Повернул на звук голову. И тут из кустов вывалилось что-то черное, мохнатое и шаром покатилось к лодке.

Васька только успел вскочить, чуть при этом не выпав за борт в воду, как к нему подбежал Николка Зубавин, первый в деревне выдумщик и фантазер. На нем был вывернутый овчиной наружу полушубок. Николка запрыгал на одной ноге, громко выкрикивая:

- Что, напугался, Старик? Думал, медведь, правда? Ну признавайся, думал?

Васька уже пришел в себя.

- Ты не орал бы попусту.- Он снова уселся на весло, свесил над водой ноги, обутые в большие резиновые с разноцветными заплатами сапоги, и рассудительно добавил: - Чудак, откуда тут медведю взяться?

- А вдруг бы! - не унимался Николка.

- А мы не из пугливых,- с достоинством проговорил Васька. Он был рад, что появился Николка. Вдвоем веселее. Можно далее отдать ему одну удочку, пусть ловит, если хочет.

Николка примостился в лодке рядом с другом. Помолчав немного, заговорил:

- Долго следил за тобой. Вот, думаю, Старика напугаю. А ты и глазом не моргнул. Храбрый.

Но Васька умолчал о том, что все-таки здорово струхнул.

- Много поймал?

- Не ахти. Мелочь всякую.

- Врешь, поди? - Николка закасал по локоть рукав, запустил руку в ведерко и деловито сказал: - На уху будет.

Помолчав немного, спросил:

- А ты не боишься, что «мессер» подстрелит?

- А на что я ему,- нахмурился Васька.

- Эх ты! - возмутился Николка.- А что, забыл, как на той неделе фашистский летчик гонялся за Фролом Ивановичем?

- Сравнил тоже! Фрол Иванович колхозный счетовод и ростом с каланчу. А я? С такой высоты за комара сойду.

Вдруг Васька, не спускавший глаз с поплавка, вскочил, подсек удочкой, и через несколько секунд на крючке крохотной серебристой ленточкой затрепетала рыбешка.

- Есть!..- обрадовался Николка, ловя руками добычу.

Издалека, где в сиреневой дымке терялся противоположный берег озера, доносились слабые раскаты артиллерийской стрельбы. Ребята с тревогой прислушивались.

- Как ты думаешь, тот берег скоро наши освободят? - тихо спросил Николка.

Васька, уставившись на поплавок, молчал. Николке даже показалось, что его друг подсчитывает в уме, сколько нужно дней и ночей, чтобы прогнать фашистов с западного берега Ильменя. Временами гулко ухал лед, трескался под теплыми лучами весеннего солнца. Сзади ласково шумел сухой камыш, а над головами, в нежной синеве неба, с громким криком носились грачи.

Над горизонтом, на небольшой высоте, неожиданно показалась темная точка. Она быстро росла, приближаясь к берегу, и так же быстро снижалась, распустив позади себя черную косу дыма. Васька первым увидел самолет. Схватил за плечо Николку.

- Смотри!

- Что это? - встрепенулся Николка.

- Самолет.

- Чей?

- Не знаю.

Николку словно ветром сдуло с лодки. Но увидев, что товарищ за ним не бежит, остановился.

- Ты что? Запустит очередь из пулемета, будешь знать. Тикаем в камыши.

- Смотри, Николка, он горит…- И вдруг у Васьки дрогнул голос: - А может, это наш?..

Казалось, самолет вот-вот заденет брюхом лед. Тот, взревев мотором, резко взмыл кверху, поднялся невысоко, но, потеряв скорость, камнем пошел вниз. Чиркнул по льду фюзеляжем, подпрыгнул. До ребят донесся глухой удар, резкий скрежет металла. Стена воды, снега и дыма на некоторое время скрыла самолет.

Мальчишки замерли, не в силах сдвинуться с места. А когда дым рассеялся, увидели метрах в трехстах от берега самолет, уткнувшийся в небольшую полынью. Хвост высоко задран, на нем виднелась красная звезда.

Первым пришел в себя Николка:

- Потоне-ет!

Крик товарища вернул Ваську к действительности.

- Лодку, Николка, лодку на воду! - скомандовал Васька. Куда девалась его привычная медлительность. Мальчишки суматошно бегали вокруг лодки, хватались за нее, упирались в борта спинами, пытаясь столкнуть плоскодонку в озеро.

- Ну сильнее, Николка! Нажмем! Р-раз, два!

Но лодка - ни с места.

- Что же делать? - Николка растерянно посматривал то на самолет, то на товарища.

- Людей надо звать! Беги в село!

Николка сбросил полушубок и припустил со всех ног, разбрызгивая по сторонам талый снег.

Оставшись один, Васька в первые минуты не знал, что же ему делать. И вдруг мальчишку обожгла мысль: «А что, если летчик жив? Ему же нужна немедленная помощь!»

И в то же мгновение от самолета послышалось:

- Помоги-и-те!..

«Жив!.. Летчик жив!» Васька сбросил пальтишко, сапоги, схватил весло, вошел в воду. Ноги сразу же свело холодом. Но Васька стиснул зубы и, опираясь на весло, шаг за шагом стал приближаться к кромке льда. Вода уже подступила к горлу. Тогда он поплыл, держась одной рукой за весло. Все ближе и ближе заветная кромка льда. Теперь уже было не так холодно и не так страшно, как вначале. Еще несколько взмахов - и Васька ухватился рукой за ноздреватую закраину. С большим трудом выкарабкался из воды, схватил весло и, задыхаясь от напряжения, побежал к самолету. Намокшие старые шерстяные носки сползали с ног, мешали бежать. Васька не раздумывая сбросил их. Голые ноги утопали в рыхлом снегу, острые льдинки больно ранили кожу.

И снова Васька услышал призыв о помощи. Теперь уже близко, совсем рядом. Скорее, скорее!.. Вот он, самолет. Надломленные крылья не дали истребителю уйти под лед, зацепились за края полыньи. Но где же летчик? Васька уже хотел было крикнуть: «Где вы?» - но тут же увидел над водой окровавленное лицо человека. Одной рукой он держался за железный штырь, выпиравший из фюзеляжа, другая безжизненно повисла вдоль тела.

«Ранен в руку»,- догадался Васька. Как же подобраться к летчику? Васька подполз на коленях ближе к краю полыньи, лег на живот, подсунул под себя широкий конец весла и, отталкиваясь руками, как на салазках, осторожно заскользил к воде. Другой конец весла протянулся к летчику.

- Беритесь за весло,- хрипло проговорил Васька, стуча от холода зубами.

Летчик, изловчившись, бросил штырь, за который держался, и, охнув от боли,- ухватился левой рукой за конец весла. Зажав его под мышкой, он медленно продвигался к краю льда, где лежал Васька. Весло сгибалось, потрескивало, вот-вот обломится. Васька изо всех сил давил на него животом и грудью, впиваясь пальцами в колючий снег. Наконец летчик подтянулся совсем близко. Васька сначала одной, потом другой рукой ухватился за меховой воротник комбинезона. Чуть передохнув, потянул летчика на себя. И тут понял - не вытащит. От одной этой мысли Васька едва не обомлел.

- Давай, паренек, еще раз попробуем. Я помогу… Ну! - услышал Васька.

И снова изо всех сил рванул за воротник. Летчик здоровой рукой пытался помочь, отчаянно работал ногами, стараясь приподняться над водой, вскарабкаться на лед. Но все напрасно. Весло выскользнуло из-под Васьки. Насквозь промокшая одежонка обжигала холодом тело. Руки слабели, и Васька почувствовал, как из онемевших, непослушных пальцев выскальзывает мех воротника.

Васька в отчаянии посмотрел на летчика, как бы спрашивая: «Что же делать?» И увидел - летчик улыбнулся. Эта мучительная, на окровавленном, скованном холодом и болью лице улыбка придала Ваське новые силы, решимость - выдержать во что бы то ни стало, пока не придет помощь.

Летчик тихо прошептал:

- Милый ты мой… Отпускай… Замерзнешь…

Васька не слышал этих слов, не чувствовал боли в руках, жгучего холода, охватившего все тело. Его мысли и воля были сосредоточены на одном: только бы не выпустить из рук воротник комбинезона, удержать летчика над водой.

И тут, словно сквозь сон, услышал за спиной голоса, стук весел, всплески воды.

- Пришли!..- прошептал Васька.- Скорее… Скорее…

Люди спешили к самолету. Впереди всех, разбрызгивая по сторонам снег и воду, бежал колхозный кузнец Афанасий. Голоса все ближе и ближе.

Быстро вытащили из воды летчика.

Васька все еще крепко держался за воротник комбинзона, и не так-то легко было оторвать его пальцы от мокрого меха.

Не помнил Васька, как его нес на руках кузнец Афанасий, как переправляли на лодке, укутывали в теплые овчины, укладывали в сани рядом с летчиком.

…А когда родное озеро Ильмень на всем своем огромном просторе зашумело весенней водой, Васька вышел из больницы.

На левой руке у него красовались часы с дарственной надписью: «Василию Осокину за храбрость и мужество от летчиков».

Особое задание

Гришу Щеглова вез на санях, запряженных низкорослой лошадкой, партизан Иван Горохов. Неразговорчивый, суровый возница тихонько понукал лошадь, то и дело поправляя висевший на груди автомат. Темнело. В лесу настороженная тишина. Два раза их останавливали короткие, как выстрел: «Стой! Кто идет?» Горохов отзывался паролем, и снова сани катили по узкой, еле приметной в поздних сумерках просеке.

Уже три года Гриша находится в партизанском отряде «Свобода», что разместился в урочище Черные дубы на западе Белоруссии. В полевом лазарете ухаживал за ранеными, на партизанской кухне помогал поварихе тетке Марии. Но самой любимой была для него работа в оружейной мастерской. Он научился разбирать и собирать пулеметы и автоматы, набивать патронами ленты и магазины. Все он делал старательно и никогда не жаловался на усталость. Но мечта пойти на боевое задание не покидала мальчишку. Ему много раз обещали, что возьмут на «железку» - подрывать рельсы, но каждый раз почему-то откладывали. Командир отряда дядька Коваль в таких случаях говорил: «Успеется, Гриша. И на твою долю хватит лиха». И Гриша терпеливо ждал.

Конец февраля сорок четвертого года. Жестокая вражеская блокада сковала действия многих партизанских отрядов этого района. Со дня на день ожидал наступление карателей и отряд дядьки Коваля. Но когда? Какими силами? Этого никто не мог сказать. Единственная надежда была на партизанского разведчика Федора Шпака, служившего в комендатуре станционного поселка Олехновичи. Именно он должен был подать весть о замыслах немцев.

Но Федор молчал. Что же случилось с ним? Решили послать в Олехновичи связного. Но кого? Местные полицейские всех взрослых жителей поселка знают в лицо. Все на строгом учете. Появится новый человек - несдобровать.

И вот после долгого раздумья решил дядька Коваль послать во вражеский гарнизон Гришу Щеглова.

- На тебя, Гриша,- сказал командир,- вся наша надежда.

И по-отечески обняв мальчишку, чуть дрогнувшим голосом проговорил:

- Смотри, сынок, будь осторожен.

Чуть поскрипывают по снегу полозья саней. Фыркает лошадка.

- Ты, парень, прикорни чуток. Нам еще ехать да ехать,- ласково посоветовал Горохов.

Надо бы поспать, но, как ни старался Гриша,- сон не шел. Как все получится? Пароля никакого не было. Приметы Шпака, о которых говорил командир: рост богатырский, родимое пятно на правой щеке. Вот и все, что знал Гриша о партизанском разведчике.

Не хотелось думать, что могут схватить «бобики», эти прихвостни фашистов. Верилось - все должно получиться. Ведь это его первое боевое задание.

Гриша поглубже зарылся в сено и не заметил, как задремал.

- Ну вот и приехали,- разбудив Гришу, тихо сказал Горохов.- К утру дело идет. Немного посидим и расстанемся.

В кронах деревьев потихоньку шумел слабый ветер.

- Может, к рассвету и поземка покатит. Это хорошо бы для тебя,- нарушил молчание партизан.

- У вас гранаты есть? - спросил Гриша.

- А как же! Без них нам нельзя. Всегда при себе.

- Вы одну дадите мне? - Гриша, конечно, не надеялся, что Горохов вот так сразу и отдаст гранату. Но ему очень нужна была граната.

- Чего нельзя, того нельзя. Приказу такого не было, чтоб тебе гранату давать,- отказал Горохов.

- А вы без приказу,- настаивал Гриша.

- У тебя, Гришуха, задание особое, граната не нужна. Ясно? Одним словом - все. Завтра утром встречаю на опушке. Фонариком помигаю, мол, здесь я. Усвоил? А теперь до свиданьица!

Партизан легонько стегнул лошадь кнутом.

Оставшись один, Гриша сразу почувствовал, как его охватили неуверенность и страх. Постоял минуту-другую, надо идти.

Болото, присыпанное снегом, прогибалось под ногами, тонкий непрочный лед потрескивал, Гриша в темноте натыкался на кочки, поваленные деревья. Сопя и шаркая валенками по шершавому насту, он торопился к рассвету добраться до цели. Со стороны Олехнович послышался короткий гудок паровоза, словно предупреждавший, чтобы Гриша не сбился с пути. Небо светлело, предвещая скорое наступление утра. Паренек так спешил, что не заметил, как выбрался из леса, как в лицо ударил снежной крупой порыв ветра. Под ногами мела поземка. Опять прокричал паровоз. Донесся железный стук вагонных буферов.

Через некоторое время в предрассветных сумерках проглянулись темные контуры строений. Ни огонька, ни человеческого голоса. Гриша постоял минут пять и двинулся дальше, туда, где, как сказал командир, начинались огороды. Вот и изгородь. Залег между грядок в снег. Прислушался. Где-то звякнуло ведро. Заржала лошадь. Раздался короткий сигнал автомашины, и снова все смолкло.

Одолев метров тридцать по-пластунски, Гриша полежал, отдышался. Слева сквозь поземку вспыхнул яркий свет.

- Ракета?! - испугался Гриша.

Но это была не ракета. Свет автомобильных фар чиркнул по огороду, метнулся в сторону. Гриша успел заметить неподалеку высокий сугроб. «Кажется, землянка»,- подумал он. Ползком приблизился к холмику. Это был погреб. Снегом привалило вход, Гриша быстро отгреб слежавшуюся наметь, приоткрыл дверь и протиснулся в кромешную темноту. Тут же свалился на солому.

Лежал с открытыми глазами. Томила неизвестность, необычность положения. Что же делать дальше? Какая опасность ждет впереди? Тихо, очень тихо кругом…

Очнулся Гриша сразу, будто кто в бок толкнул. Где же это он? Вспомнил - в погребе. Пригляделся. Между досок в двери узкой полоской пробивался солнечный свет. Хотел встать, но тут донесся скрип снега под чьими-то шагами. Кто-то спускался по ступенькам. Гриша втиснулся в самый дальний угол погреба. Отчаянно заколотилось сердце. Дверь с шумом открылась. В погреб ворвался яркий солнечный свет. В проеме стоял паренек. В шубенке, подпоясанной ремнем, на голове вязаный серый колпак, в руках плетеная корзинка. Лицо у парнишки, худое и бледное, с одной стороны освещенное солнцем, напряженно вытянулось. Он долго всматривался в темноту погреба. Увидев Гришу, вскрикнул:

- Ой! - и попятился назад.

- Погоди! - негромко потребовал Гриша.

Мальчишка замер. Гриша быстро подскочил к двери и прикрыл ее.

- Ты кто? - тихо, дрожащим голосом спросил паренек.

- Не зверь лее, а человек, Гришкой звать… А ты кто?

- Петька…

- Чего тебе здесь надо?

- За бульбой пришел.

- Испугался? - чуть успокоившись, спросил Гриша.- Небось, подумал - воришка, а?

- А я не из пугливых. Откуда такой взялся?

В первое мгновение пришла мысль - запереть парнишку в погребе. Он, Гриша, конечно, сильнее Петьки. Но тут лее отказался от этой мысли: кричать, сопливец, будет. Спросил:

- Батька твой в Олехновичах?

Петька медлил с ответом. «Кто такой? В поселке его не видел ни разу. Не партизан ли?» От этой мысли заколотилось сердце и от страха и от радости.

- Ну, что молчишь? - уже громче и нетерпеливее спросил Гриша.- Кто твой отец?

- А если скажу - бить будешь? - опасливо взглянул на незнакомца Петька.

- За что же бить-то?

- За батьку… Он старший полицейский тут,- тихо, в воротник шубейки, пробормотал Петька.

Вот так встреча! Гриша от неожиданности растерялся. Но вид Петьки, его бледное лицо, печальные глаза как будто успокоили Гришу.

- Скажи, Петя, много немцев в поселке?

И тут случилось то, чего никак не ожидал Гриша. Петька вдруг, приникнув к его груди, горячо зашептал:

- Ты партизан, партизан! Возьми меня с собой! Я что хочешь буду делать. Только возьми!..- и он заплакал так горько, что Гриша совсем растерялся.

- Ты это чего, Петька? Брось дурить. Не плачь.

- Я не хочу жить больше с таткой! Не хочу, не хочу!..- говорил сквозь слезы парнишка.

- Откуда ты взял, что я партизан? Из Загорья я. Знаешь такую деревню? Недалеко отсюда. Заблудился только…

- Не врал бы,- всхлипнул Петька.- Ну возьми, возьми меня в партизаны…- опять заплакал он, вытирая залоснившимся рукавом шубейки мокрые от слез щеки.

- Успокойся. А мать твоя где? - спросил Гриша.

- В Барановичи уехала… Она от батьки убежала.

- Что, совсем?

- Ругались они здорово. Она все кричала: «Не буду с тобой жить, пьяница, фашист проклятый!» Он бил ее, плеткой лупцевал. Потом тайно уехала к сестре. А батька не знает, где она.

- А ты убеги к матери,- посоветовал Гриша.

Петька шмыгнул носом.

- Да-а, убегишь… Поймает - до смерти убьет.

Гриша подумал: «Спросить про Федора Шпака? Может, Петька знает его?»

Гриша положил руки на плечи парнишки:

- Скажи, ты знаешь Федора Шпака?

- Знаю. Часто приходит к отцу. Тоже полицейский. А ты что, родня ему? - В голосе парнишки разочарование.- Значит, ты не партизан?..

- Нет, не родня,- Гриша решил рискнуть.- Но он мне очень нужен. Повидаться бы…

- Пойдем, я тебе покажу его хату.

Петька поднялся и стал быстро набирать в корзину картошку, но тут с улицы раздался крик:

- Петька, сукин сын! Где ты там застрял?

- Батька!..- Петька замер, затаив дыхание.

К погребу быстро шел человек.

- Я вот сейчас тебе, стервец, дам! - В дверной проем с трудом протиснулся огромный тулуп. Погреб вмиг наполнился тошнотворным запахом самогона.

Полицейский, увидев Гришу, удивился:

- А это что за гость? А нуть-ка, вылезай на свет. Кто такой? Откуда? - Огромная рука схватила Гришу за полушубок и подтащила к двери. Полицай мутными пьяными глазами смотрел на парня.- Да ты краснопузый!..

- Какой я краснопузый? Что вы, дяденька…- и Гриша заревел во весь голос.

- Самый что ни на есть краснопузый! Вон и звезда на шапке была. А?.. Верно я говорю? - Петькин батька сорвал с головы Гришки шапку и, тыча грязным пальцем в потертый мех, на котором ясно оттиснулся силуэт пятиконечной звезды, пьяно рычал: - Видал? Звезда большевистская была здесь. Где она? Куда спрятал?

- Да не было ее, звезды никакой, дяденька…- вопил Гриша.

Полицай стал яростно хлестать Гришу по щекам.

- Ба-атька, не бей его! - истошно закричал Петька. Схватил отца за подол тулупа, пытаясь оттянуть его от Гриши. Но полицай отшвырнул Петьку к двери землянки.

- Пшел вон, щенок!.. Я вот тебе!

Под градом сыпавшихся на него ударов Гриша не чувствовал боли. Сжав зубы, с отчаянием думал, что теперь все пропало, задание дядьки Коваля он уже не сможет выполнить.

Тяжело дыша самогонным перегаром, полицейский наконец отбросил Гришу и, цыкнув на сына, пулей вылетевшего наверх, вышел за ним, с треском захлопнув за собой дверь погреба.

- Посиди здесь до вечера, краснопузый,- услышал Гриша.- Сейчас мне некогда с тобой волындаться. Потом поговорим где следует.

Лязгнула железом скоба.

- Петька, где замок? Вечно, раззява ты эдакий, оставляешь погреб открытым!

Щелкнул замок. Скрип шагов на снегу затих.

Гриша, схватившись за голову, повалился на земляной пол и заплакал по-настоящему.

Лишь поздно вечером Гриша забылся беспокойной дремотой. Мысли о том, что произошло утром, как бы отодвинулись. Видения полусна были ясные. Он словно почувствовал прикосновение ласковой руки матери, услышал голос отца. Он куда-то звал Гришу, но Гриша никак не мог проснуться. Потом чьи-то голоса, глухие и отдаленные, прозвучали откуда-то сверху, с темного и далекого неба. Гриша открыл глаза, насторожился. Действительно, кто-то разговаривал за дверью погреба. Петька?.. Он не один. С отцом?! Невольная дрожь передернула тело. Гриша вскочил и начал лихорадочно шарить в темноте руками по полу в надежде найти что-то, чем можно было бы встретить врага.

Голоса ближе.

- Он здесь вот… Только у меня нет ключа,- пожаловался Петька.

- У меня есть,- ответил густой мужской голос.

У двери заскрипел снег. Тягуче заскрипел пробой.

В проеме две темных фигуры, маленькая и большая, согнувшаяся под притолокой. «Кто же это?» - в тревоге подумал Триша.

- Есть тут кто? - прогудел голос.

- Есть, есть,- зашептал Петька.- Он тут, дядя Федя. Боится, наверное.

Вспыхнул фонарик. Яркий лучик пополз по землянке и наткнулся на Гришу.

- Чего же молчишь, когда спрашивают? - недовольно проворчал Шпак - это был он.- Вылезай.

Гриша встал. Все трое вышли наверх.

- Петя, иди домой. Как бы не вернулся батька. Тогда плохо будет.

Петька тронул рукой Гришу.

- Не бойся… Это дядя Федя Шпак. Он добрый,- шепнул и тут же припустился бежать.

Федор Шпак, высокий здоровяк, неторопливый в движениях и не очень разговорчивый, привел Гришу к себе домой. Заставил умыться. Усадил за стол. Нарезал хлеба, сала, поставил миску теплой, из печки, картошки. Налил в жестяную кружку кипятку, чуть замутив его спитым чаем. Опустился на табуретку против парнишки и долго молча смотрел, как тот с трудом жевал разбитым ртом.

Гриша ел, а сам все посматривал на Шпака. Да, это он. Вот и родимое пятно на правой щеке. И радостно стало Грише. И отлегла от сердца тревога. И уже никакой боли от побоев Петькиного отца. Отца… Какой он отец? Зверь!

- Ну наелся?

Гриша кивнул, допивая чай из кружки.

- Как зовут-то тебя?

- Гриша…- поднял глаза на Шпака и улыбнулся.

- Откуда пришел?

- Из Черных дубов… От дядьки Коваля.

- Хм-м, знаю такого,- облегченно вздохнул Федор. Глаза его весело заблестели.- Когда тебе нужно вернуться?

- Завтра, к утру,- поспешил с ответом Гриша. Федор задумался. Гриша внимательно смотрел на

Шпака, ожидая, что он скажет. Тот вышел в сени, но вскоре вернулся. В руках держал небольшой квадратик бумаги. Повертел его задумчиво, строго взглянул на Гришу.

- Это передашь командиру отряда. Только ему.

- А куда же деть? - забеспокоился парнишка. Шпак велел Грише скинуть валенок. Безжалостно надорвал войлочную подошву. Бумажку тщательно завернул в фольгу от немецкого шоколада. Уложил под подошву и ловко зашил ее дратвой.

- Вот так. Осталось только не потерять валенок… В это время в хату, запыхавшись, вбежал Петька.

Весь в снегу, глаза тревожные.

- Батька вернулся! Пьяный. Спрашивал, сидит ли «краснопузый» в погребе. Я сказал: «Сидит. Куда же ему деться». А батька как захохочет: «Скоро я с ним потолкую!» Ой, дядя Федя! Что теперь будет?!

- Ладно, Петя.- Это известие насторожило Шпака. «Нужно сейчас же отправлять Гришу в обратный путь».- Что делает отец?

- Спать завалился.

- Ну, тогда, брат,- пошли. Путь не близок. Возьми хлеба, сала.- Шпак пытливо взглянул на Щеглова.- Не боишься?

Гриша промолчал. Сказать, что ему не страшно, не мог. Было страшно. А вдруг не сможет найти дорогу к условленному месту, где будет его ждать Горохов? Боялся ночи, собак, которых фашисты могли пустить по следу, если Петькин отец хватится его.

Все трое вышли из дому в темноту, метель. Ветер шумел в голых кронах тополей, бросал в лицо снежные хлопья. Вот погреб, где Гриша сидел. Огород с темными яблонями. Подошли к изгороди.

- Все, брат…- Шпак остановился.- Дальше давай один…

В этих словах «давай один» была и ненависть к фашистам, и горькая жалость к парнишке, и искреннее пожелание удачи. Все вместе.

- Бывай, Гриша,- тихо сказал Петька и засопел носом, сдерживаясь, чтоб не заплакать.

- Спасибо тебе,- Гриша подумал: «Попадет ему от отца. Убежал бы к матери, кончились бы его мучения».

- Держи ветер в спину - к лесу выйдешь.- Это были последние слова Шпака.

Гриша подлез под изгородь, сделал несколько шагов, оглянулся. Сквозь снежную завесу он еще различил две темные фигуры. Махнул им рукой и, подталкиваемый порывами ветра, пропал в темноте.

С трудом преодолевая глубокую наметь, Гриша недалеко отошел от изгороди, где расстался с Федором Шпаком и Петькой. Остановился, чтобы передохнуть, но тут ветер донес до него чье-то трудное дыхание. Гриша бросился на землю, поглубже зарылся в снег. Притаился. Прислушался. Теперь все ближе и все явственнее слышались негромкое сопение, шуршание снега - за ним кто-то шел. Человек? Неужели полицейский, Петькин отец?! «Эх, Горохов, Горохов! Почему не дал гранату? Вот как бы сейчас пригодилась»,- обмирая и цепенея от страха, до боли в глазах всматриваясь в сторону, откуда слышались звуки шагов, мысленно попрекал Гриша партизана.

Он совсем обмер, когда неожиданно рядом из снежной кутерьмы вдруг явственно возникла фигура маленького человечка. Послышался тихий зов:

- Гриша… Гри-иша…

Петька?! Вот чертяка! Что же он такое делает? Куда прет? Не решаясь поднять головы, чтобы не обнаружить себя, Гриша затаил дыхание. Пусть возвращается Петька домой. Он ему здесь совсем не нужен.

Но Петька не уходил. Он всматривался в мглистое, затянутое снегопадом поле, что-то искал на снегу - конечно, Гришкины следы,- и негромко звал:

- Гриша… Гриша…

Тогда Гриша поднялся. Петька бросился к Грише, с трудом удерживаясь, чтобы не закричать от радости.

- Ты, ты зачем, Петька, а? Какую игру затеял, а?

- Я с тобой, Гриша… Не могу, не хочу больше жить с ним. Возьми. Не гони,- шептал Петька.

- Да ты понимаешь, что говоришь? - растерялся

Гриша,- Я же не имею права… Куда же тебя? Сейчас лее возвращайся!

В этот миг над головами ребят с треском что-то лопнуло и поле залил мертвенно-белый свет. Гриша всем телом навалился на Петьку, и они оба плюхнулись в снег. Ракета на парашюте спускалась так долго, что казалось, она никогда не погаснет. Но вот погасла, не долетев до земли.

- Не поднимай головы,- прошептал Гриша.

- Я знаю… не увидят. Это они со страху. Партизанов боятся. А сейчас пулять начнут.

- «Не увидят», «пулять начнут»! - в сердцах передразнил Гриша Петьку.

Снова несколько ракет со свистом разрезали воздух и залили землю светом. И снова темно. А потом откуда-то раздался сухой треск пулемета. Светящиеся точки трассирующих пуль пролетали чуть в стороне от мальчишек. Вот застрочил пулемет. Еще… Петька вскрикнул. Скорчился на снегу.

- Ты что? - приникнув губами к уху Петьки, тихо спросил Гриша.

Петька застонал чуть слышно, вытянулся и замолк. «Убили?!» Гриша стал тормошить Петьку, прикладывал ухо к его груди, шептал сухими губами: «Что же это такое? Как же теперь?..» .

Кругом все затихло. Петька лежал бездыханный на снегу. Гриша, склонившись над ним, заливался горючими слезами. Потом, спохватившись, не раздумывая, что его могут увидеть, взвалил Петьку на спину и, пригибаясь под тяжестью, медленно побрел к лесу.

Сколько он шел, Гриша не мог бы сказать. Несколько раз садился на снег отдохнуть, осторожно укладывая рядом мертвое тело Петьки, а потом вновь шел, до боли в глазах всматриваясь вперед, но леса пока не видел. Часто, уже не чуя ног, хватался за валенок: цел ли, не потерял ли, не оторвалась ли подошва. Нет, валенок был на ноге, подошва держалась крепко.

Наконец впереди Гриша увидел сквозь метель темную полосу леса.

«Все, Петька, пришли!»-почти в беспамятстве проговорил Гриша.

…Вот и сигнал Горохова. Гриша, теряя последние силы, еле-еле одолевая снежную наметь, шел на этот сигнал, неся на себе маленького друга, который помог ему выполнить особое задание.

…В начале марта, ранним солнечным утром, над урочищем Черные дубы завыли вражеские самолеты. Один за другим они срывались с голубой высоты и с ревом неслись к земле. Из-под брюха ныряли в лес чушки тяжелых бомб. Урочище стонало от взрывов. Молодые деревца падали на землю, а дубы держались крепко. Их не так-то легко было свалить вражеским фугасом… Утихло небо. Урочище начала терзать фашистская артиллерия. Дым тяжким дурманом окутал лес. Но лес молчал, суровый и непримиримый. Осторожно, по волчьи, вползали в партизанское становище гитлеровские солдаты и полицаи. Но там уже никого не было.

Гриша Щеглов успел вернуться вовремя. И партизаны, предупрежденные разведчиком Федором Шпаком, ушли тайными тропами от карателей.

Вперед, Буран!..

За небольшой речушкой, неторопливо протекавшей по польской земле и впадавшей в быстрый и широкий Буг, раскинулся сосновый бор. Здесь остановился кавалерийский полк. После горячих боев с гитлеровцами конники кормили, чистили лошадей, приводили в порядок вооружение. Гремела ведрами и кастрюлями кухня, где-то играла гармошка.

Клим Петушков старательно водил скребницей и щеткой по бокам своего коня Бурана. Парнишке исполнилось пятнадцать лет. Выглядел он молодцевато. Гимнастерка туго перепоясана широким ремнем с ярко начищенной пряжкой. На кирзовых сапогах до блеска надраенные шпоры. За спиной на голубом шнуре сигнальная труба, а на темно-синих погонах латунные значки-лиры: Петушков - полковой горнист.

Попал Клим в эту часть не случайно. Еще до войны его мать работала прачкой в военном городке. Клим часто приходил в полковой клуб, где каждое утро репетировал духовой оркестр. Парнишка мог часами любоваться медными трубами и самозабвенно слушать музыку. Иногда ему давали маленький корнет, и Петушков старательно дул в него, раздувая шарами щеки.

- Отличный горнист будет! - весело говорили красноармейцы.

Так оно и случилось. Клим поступил в полк воспитанником и вскоре научился хорошо играть на горне.

С первых дней войны Клим вместе с полком ушел на фронт. Его звонкая труба не раз поднимала конников в атаку.

- Петушков, к командиру!

Клим поправил гимнастерку, пилотку, ласково потрепал коня по шее.

- Сейчас вернусь, Буран,- и побежал к командирской землянке.

Здесь он увидел Пахомыча - полкового шорника. Тот весело улыбнулся, лукаво подмигнул парнишке, подкручивая густые усы. Шорник был в новеньком, с иголочки, обмундировании.

- Куда это, Пахомыч, собрался? - удивленно спросил Петушков.

- Едем, Клим, едем! - радостно сказал шорник, обняв за плечи парнишку.

Пахомыч получил отпуск и уезжал сегодня в родную Сибирь.

Командир эскадрона приказал Климу сопровождать шорника до станции, а оттуда вместе с лошадью Пахомыча вернуться к вечеру в часть.

Через час конники пробирались верхом по неглубокому оврагу, по краям заросшему молодой вербой. Миновав впадину, они выехали в чистое поле, расстилавшееся перед ними до самого горизонта, где чуть приметной темно-синей полоской зубрился лес.

От Польши до низовьев Ангары - расстояние немалое, но воображение легко переносило Пахомыча в родное село.

- Закончим войну, поедем, Климка, со мной! - весело предложил Пахомыч.- Жалеть не будешь, как родного сына, приму. Народ у нас в Сибири душевный, не даст в обиду. При колхозе школа есть, учиться станешь.- Он посмотрел на парнишку.- Ну, по рукам, что ли?

- Спасибо. Только после войны я к матери поеду. Одна она. По хозяйству помогать надо.

Под копытами коней шуршала сухая трава. Пахомыч негромко запел хрипловатым простуженным голосом. У шорника было хорошее настроение.

Но вот Пахомыч смолк, недовольно сдвинув брови, поднял голову, прикрыв ладонью глаза, и посмотрел на небо:

- Никак вражина гудит, а?

Клим тоже услышал хорошо знакомый фронтовикам звук чужого самолета.

- «Мессер»,- озабоченно сказал парнишка, увидев высоко в небе черный силуэт истребителя.

- Он самый,- с беспокойством пробурчал Пахомыч.

Делать нечего - надо маскироваться.

- Придется, Климка, переждать немного. Чего доброго, стервятник заметит, забавляться начнет. А нам не время с ним в бирюльки играть.

Пахомыч повернул коня к полуразрушенному сараю, сиротливо прижавшемуся к одинокому, общипанному пулями тополю. Клим поскакал следом за шорником, то и дело с тревогой посматривая на самолет.

Не успели конники доскакать до сарая, как сверху полоснула пушечная очередь. И мгновенно метрах в ста от них выросли фонтанчики сухой земли. Кони захрапели, шарахнулись в стороны.

- Промазал, лиходей!.. Быстрее, парень! - крикнул Пахомыч.

Истребитель с оглушительным воем пролетел низко над головами конников и свечой взмыл в небо.

Въехав в сарай, Пахомыч и Клим сошли с коней, ослабили подпруги, а сами присели на перевернутую вверх дном кормушку. Пахомыч достал табак, не спеша свернул цигарку, закурил. Клим прислушивался, не возвращается ли вражеский самолет. Но было тихо.

Неожиданно в дальнем углу сарая что-то скрипнуло. Конники насторожились, повернули головы и увидели женщину. Из-за подола ее длинной юбки выглядывали двое детишек. Пахомыч крякнул, быстро погасил пальцами цигарку, сунул ее в карман.

Женщина с нескрываемым испугом смотрела на них. Но, увидев на пилотках красные звездочки, заулыбалась, торопливо перекрестилась и тихо, нараспев проговорила:

- О Езус Мария!..

Клим достал из переметной сумы сахар, галеты и протянул детям.

- Берите, не бойтесь,- ласково сказал он. Детишки, взяв угощение и пролепетав «дзенькуе, пан!», быстренько юркнули за подол материнской юбки.

Женщина что-то сказала детям, те убежали за дощатую перегородку, тут же вернулись, неся в руках крынку молока, алюминиевые кружки.

- Проше, Панове, проше! - радушно угощала женщина.

- Бардзо дзенькую…- галантно поклонившись, ответил Пахомыч.

Не успели они полакомиться молоком, как сверху снова ударили самолетные пушки. По двору промелькнула тень «мессершмитта».

- Спокойно, спокойно, граждане,- крикнул Пахомыч, словно перед ним была целая толпа. Он подмигнул ребятишкам, но вдруг озабоченно завертел головой, шумно потянул носом воздух.

- Вроде гарью пахнет… чуешь? - обернулся к Климу. И тут они увидели, как из-за перегородки тянется дымок.

- Матка боска! - всплеснула руками женщина и бросилась в отгороженную половину сарая. Дети с плачем побежали за ней.

- Климка, айда за мной!

Они вбежали в каморку с одним крохотным оконцем. Клим увидел под потолком бревно, расщепленное снарядом. По старым пожелтевшим газетам, которыми были оклеены стены, быстро растекались язычки огня. Они торопливо подбирались к углу, где висела икона, обрамленная расшитым полотенцем, поблекшими цветами из древесной стружки.

Хозяйка принесла ведро воды. Пахомыч с силой выплеснул на стену. Огонь зашипел, но не погас, переметнулся по бумаге вниз. Клим стянул с сундука домотканое покрывало и с силой ударил по пламени. Дым ел глаза, щекотал в носу, но парнишка отчаянно стегал по стене покрывалом.

Пожар потушили. Полька со слезами на глазах благодарила солдат, дрожащими руками наливала из крынки молоко в кружки.

- Проше, панове, проше!..

- Спасибочки, пани. Нам некогда.

Пахомыч развернул свою большую мозолистую ладонь и показал на ней растопыренными пальцами, как они будут скакать. Дети заулыбались, размазывая по щекам слезы.

А сверху снова обрушился огонь вражеского истребителя. Зазвенело разбитое оконное стекло, с полок попадали горшки и тарелки.

Женщина с криком упала на пол, прикрывая собою детей. Шорник схватился за левое плечо, побледнел и опустился на сундук.

- Что, Пахомыч?! - Клим с тревогой смотрел на старого солдата.

- Зацепил, дьявол!..

Клим бросился к лошадям, достал индивидуальный пакет, перевязал Пахомычу плечо.

- Выходит, Климка, это мы беду на них накликали,- мрачно проговорил Пахомыч.- Теперь этот стервятник не отстанет, пока не сожжет сарай. Нужно быстрее уезжать.

Пахомыч встал и, пошатываясь от пронзившей плечо боли, решительно направился к двери. Женщина кинулась к выходу, заслонила его собой.

- Не, не, русский солдат! - горячо заговорила она.- Недобро выходить.- Она подняла крышку погреба, показывая, что, мол, надо спрятаться туда.

- Подпалит, глупая,- увещевал Пахомыч.- С чем останешься, где жить будешь? А мы на конях быстро к лесу доскачем.

В небе вновь надрывно загудел фашистский истребитель.

Решение к Климу пришло внезапно. Он подбежал к Бурану, быстро подтянул подпругу, отвязал поводья. Одна мысль владела им: отвести беду от польской крестьянки и ее детей, от Пахомыча.

- Ты куда, Климка? - крикнул шорник.

Но парнишка уже был в седле. Выехав из сарая, Клим разыскал в небе вражеский самолет и, пришпорив Бурана, во весь опор помчался в сторону леса.

- Нажми, Буран!- шептал парнишка, пригнувшись к шее скакуна.

Оглянувшись, Клим увидел, что фашист на небольшой высоте развернул самолет и с резким снижением идет на него. Когда свист пикирующего «мессершмитта» послышался совсем близко, Клим резко откинулся назад, с силой рванул поводья на себя. Буран вздыбился, роняя на землю окровавленную пену. Разорванная снарядами земля оказалась далеко впереди всадника.

- Ага, промазал! - закричал Клим от охватившей его радости. Теперь скорее к лесу.- Вперед, Буран, вперед! - горячо шептал парнишка, судорожно сжимая поводья.

Но где истребитель? Что-то не слышно. Клим быстрым взглядом обшарил небо. Самолета нигде не было.

Клим облегченно вздохнул, хотел было остановить коня, но тут же увидел «мессершмитт» впереди себя. Прижимая самолет к самой земле, фашист несся прямо на него. Еще несколько секунд, и все будет кончено. Внезапно Буран резко остановился на краю глубокого противотанкового рва. Клима мгновенно вырвало из седла, и он кубарем полетел вниз. «Мессершмитт» черной ревущей громадой пронесся над ними и исчез вдали.

Все стихло. Придя в себя, Клим открыл глаза, с трудом поднялся на ноги. Сильно болело ушибленное при падении плечо. На краю рва стоял его верный Буран. Клим выкарабкался наверх, прильнул к коню и прошептал:

- Теперь все хорошо, родной ты мой…

И сердце юного горниста наполнилось радостью, такой же необъятной, как и сверкающая над ним чистая синева неба.

Юрка

У Юрки Пантелеева умирала мать. Она лежала в землянке на низком топчане у небольшого, с потрескавшимся стеклом оконца, вытянув руки поверх старого, сшитого из разноцветных тряпиц одеяла. Около топчана на самодельном табурете кружка воды и кусочек хлеба. Юрка, примостившись у ног матери, в безотчетном страхе смотрел на родное лицо и тихо повторял:«Мамка, не умирай… мамка, не умирай…»

Мальчик не знал, что делать. Хотел бежать на большак, чтобы у первого встречного просить помощи, но от их сожженного немцами при отступлении хутора до большака было четыре километра. Юрка боялся оставить мать одну. Сквозь слезы неотрывно смотрел на уже восковое лицо матери, осторожно гладил ее холодеющие руки.

И тут до его слуха донесся далекий рокот мотора. Он быстро приближался.

Юрка опрометью ринулся из землянки наверх.

Снежное поле пустынно и безлюдно. Звук мотора доносился сверху. Двухкрылый самолет летел низко, едва не касаясь лыжами снежного покрова.

Юрка, утопая по колено в снегу, отчаянно размахивая руками, побежал навстречу самолету и что есть силы закричал:

- Дяденьки летчики, помогите! Мама умирает!

Летчик Загорный и его техник Петр Гуров увидели мечущуюся по снегу фигурку паренька, его отчаянные взмахи руками. Самолет сделал крутой вираж над самой землей. Мотор стих. «Уточка», мягко коснувшись лыжами снежного наста и проскользив метров сто, остановилась.

Юрка бежал к самолету. Гуров выскочил из кабины и кинулся навстречу парнишке. Схватил его на руки - легкого, худенького - и, заглядывая в испуганные глаза, спросил:

- Что случилось?

- Юрка я, Пантелеев. Там мама умирает…- Он показал рукой в поле, где торчала одинокая печная труба.

Гуров и Загорный торопливо зашагали к сгоревшему хутору. Когда-то здесь стоял дом, но от него теперь ничего не осталось. Рядом с печной трубой вход в подвал. Туда и спустились летчики вместе с Юркой. Подошли к топчану. Гуров взял руку женщины у запястья, прислушался. Пульса не было.

- Она умерла…- тихо проговорил он.

Гуров и Загорный сняли шлемы. Юрка рванулся к топчану, припал к неподвижному телу матери.

- Мамка! Мамка!..

…Молча стояли они у черной, сожженной березы возле небольшого холмика мерзлой земли. Юрка не знал, что же теперь с ним будет. Куда и к кому идти?

- У тебя, Юрка, родные есть? - спросил Гуров.

- Отец воюет с немцами,- глотая слезы, тихо ответил паренек.- Может, погиб уже. Не знаю…

Загорный решительно приказал:

- Залезай, Юрка, в самолет.

Юрка недоверчиво посмотрел на летчика, потом на Гурова, как бы спрашивая: «Это взаправду?»

- Залезай, залезай,- одобряя решение командира, поторопил Гуров.- Тут тебе оставаться нельзя.

Юрка спустился в землянку, взял небольшой обшарпанный фанерный чемоданчик, снял со стены фотографию отца с матерью, оглядел печально землянку. Выбрался наверх, подошел к могиле и, с трудом сдерживая слезы, взял горстку земли и высыпал в карман своего старенького суконного пальтишка.

Машина поднялась в воздух. В задней кабине, тесно прижавшись друг к другу, сидели Гуров с Юркой. Парнишка никак не мог понять, что с ним происходит. Почему он летит на самолете? Куда? Мысли путались, кружилась голова.

Вскоре показался аэродром. «Уточка» мягко коснулась лыжами летного поля. Загорный выключил мотор. Гуров помог Юрке вылезть из кабины. И тут Юрка увидел много самолетов. Одни взлетали и уходили на боевое задание, другие возвращались на аэродром. В воздухе стоял неумолчный густой гул работающих моторов.

Оказавшись вместе с Загорным и Гуровым в теплой просторной землянке, где размещался командный пункт командира полка, Юрка стал смущенно оглядываться по сторонам, плохо понимая, о чем докладывал Загорный сидевшему за столом пожилому человеку в форме полковника.

Слушая летчика, тот привычным движением головы отбрасывал со лба то и дело спадавшую ему на глаза прядь седоватых волос.

Когда же речь зашла о Юрке, парнишка встрепенулся, внимательно прислушиваясь к тому, что рассказывал Загорный о нем полковнику.

Выслушав летчика, командир полка сказал:

- Правильно сделали. Пусть пока побудет с вами. Потом отправим попутным самолетом в тыл. Там его определят куда нужно.

- Есть! - ответил Загорный.- Разрешите временно зачислить в наш экипаж?

Полковник кивнул.

Но лететь в тыл Юрка наотрез отказался.

- Я хочу быть с вами,- упрямо твердил парнишка.- Все буду делать. Я научусь. Я понятливый.

Юрка не врал. Еще до войны его отец работал слесарем на машинно-тракторной станции. Во время школьных каникул он часто приводил сына в мастерские, приучал к технической работе. Юрка мыл в керосине тракторные детали, чистил свечи мотора, смазывал шестеренки, красил железные щитки. Все делал старательно и прилежно, за что отец и хвалил сына.

Так и остался Юрка в боевой части штурмовиков. С Гуровым подружился быстро и надежно. Спали в землянке рядышком. Вместе ходили в столовую, на стоянки самолетов.

Когда Юрка оставался в землянке один, он часто вынимал из фанерного чемоданчика металлическую коробочку, бережно открывал ее и долго перебирал пальцами крупицы земли с могилы матери. Слезы навертывались на глаза. Но Юрка брал себя в руки, закрывал и прятал свою заветную коробочку.

Гуров, зная об этом, старался отвлечь Юрку от тяжелых воспоминаний. Однажды спросил:

- Юрка, техником самолета хочешь быть?

- А можно? - недоверчиво взглянул парнишка на Гурова.

- Лучшей, брат, специальности не найдешь,- с гордостью произнес техник.

- Хочу! Очень хочу! - глаза Юрки загорелись радостью, и, казалось, не было на свете человека счастливей Юрки Пантелеева.

С этого и началось. Первым «инструментом» в руках парнишки была обыкновенная ветошь. Он лазал под фюзеляжем штурмовика и старательно - Гуров любил чистоту - драил стальное брюхо самолета. С раскрасневшимся лицом, весь в масле, Юрка, сделав свою работу, подходил, печатая шаг, к Гурову и громко докладывал: «Ваше приказание выполнил!»

Гуров хвалил своего юного помощника. Технику нравилась исполнительность парнишки, серьезное отношение к тому, что делал.

Юрка расчищал от снега капонир, где стоял самолет, драил кабину, мотор, бегал по разным поручениям. Уставал очень, но никогда не жаловался. А вечером, когда Загорный прилетал с боевого задания и заруливал самолет на стоянку, Юрка шагал вместе с Загорным, стрелком-радистом Михайловым и Гуровым в столовую ужинать.

Шло время. Юрка все так же прилежно трудился. Быстро запоминал названия деталей самолета, мотора, авиационные термины. Все было интересно и ново, и каждый прожитый день походил на хорошую книгу, заманчиво раскрывавшую перед ним неизведанные дали.

Как-то застал Гуров парнишку за чтением описания штурмовика.

- Читаешь? - спросил он, подсев к Юрке.

Пантелеев кивнул.

- А понимаешь?

Юрка, конечно же, ничего не понимал.

- Вот то-то и оно. Коли не понимаешь, значит, и от чтения пользы нет. Дай-ка книгу.

Изо дня в день, в свободные от работы часы Гуров с увлечением, терпеливо рассказывал Юрке о сложном хозяйстве боевого самолета. Попутно не забывал и про арифметику, русский язык, географию. Это была своеобразная школа, и учить так мог, наверное, только Гуров. После каждого такого «урока», если Юрка был достаточно внимательным, техник разрешал ему посидеть в кабине самолета. А это было для парнишки настоящим праздником.

- Толковый паренек,- говорил Гуров товарищам.

Пришла весна. Первые нежные лепестки подснежника, звонкая песня птиц, говор вешнего ручейка - все это придавало людям новые силы, вселяло счастливые надежды о скором окончании войны.

Когда Загорный со стрелком улетали на боевое задание, Юрка быстро приводил стоянку самолета в порядок и отпрашивался у Гурова погулять у ручья, что петлял на границе аэродрома. Там его ждали друзья из соседней деревни. Они вместе пускали кораблики, сделанные из бересты, и следили, как эти легкие подвижные суденышки стремительно неслись, подхваченные веселым течением.

Но вот в небе раздавались знакомые звуки возвращающихся с боевого задания «Ильюшиных». И Юрку уже было не узнать.

- Мой корабль прилетел,- важно говорил он, задрав голову к небу. А сам с озабоченностью думал: «Как-то слеталось Заторному? Все ли в порядке у него?» Распрощавшись с товарищами, быстро убегал на аэродром.

Юрка подрос. В работе, учебе пролетели лето, осень. Вновь зима заковала землю, обрядила ее в белые одежды.

Юрка Пантелеев научился самостоятельно запускать мотор штурмовика, заправлять баки горючим, делал разную другую работу, которую поручал ему техник. Гуров радовался, видя, как парнишка стремится постичь нелегкий труд авиационного техника. А Юрка, иногда размечтавшись, уже представлял себе, как он сам, без посторонней помощи, отправляет экипаж штурмовика на боевое задание.

Как-то в один из морозных дней Юрка сидел в землянке и корпел над задачкой по арифметике. Быстро вошел Гуров. Молча сел на нары и обеими руками обхватил голову.

Юрка замер. Почувствовал - что-то случилось, но спросить не решался.

Гуров обнял Юрку за плечи, притянул к себе.

- Загорный не вернулся с боевого задания…- тихо сказал он.

Тугой ком подкатил к горлу. На глаза навернулись слезы. Юрка, не в силах больше сдерживать себя, уткнул голову в подушку и горько заплакал. Гуров не стал его успокаивать. Только все гладил и гладил русые волосы мальчишки.

На ужин Юрка не пошел. Есть не хотелось. Все лежал и думал о Загорном. Где он? Что с ним? Неужели попал в плен к фашистам?

Поздно вечером с треском распахнулась дверь землянки. На пороге Гуров. Лицо веселое, счастливое.

- Юрка, Загорный жив! - закричал техник.- Нашелся наш командир. Ты понимаешь, нашелся! - И вот уже Юрка в крепких объятиях Гурова. А тот, улыбаясь, все повторял: - Жив!.. Жив наш командир!

- Где же он? - осторожно высвободился из объятий Гурова Юрка.

- Далеко. За линией фронта. Фашисты подбили самолет. Загорного и стрелка Михайлова ранило. Сел где-то в безлюдном месте. Я ухожу. Вызывает командир полка. Полечу вызволять Загорного.

- А я? - Юрка умоляюще посмотрел в глаза Гурову.

- Что ты? - не понял техник.

Юрка, ни слова не говоря, стал натягивать на ноги унты. Лицо раскраснелось, в глазах решимость.

- Я тоже иду.

- Это куда же?

- К командиру полка,- Юрка уже одетый стоял у двери землянки.

- С какой такой стати? - спросил вдруг, посерьезнев, Гуров.

- Я должен лететь с вами на помощь Загорному!.,

У Юрки от волнения сорвался голос.

- Вы думаете, что я буду плохим вам помощником? Нет! Я очень помогу, очень!

На КП командир полка, начальник штаба и еще несколько офицеров склонились над картой. Широкий стол ярко освещала электролампа под большим, как купол парашюта, металлическим абажуром. Гуров доложил о приходе. Полковник поднял голову.

- У самолета Загорного поврежден снарядом мотор,- сурово проговорил командир полка.- Тяжело ранен стрелок Михайлов…

Юрка замер. Он жадно ловил каждое слово полковника.

- Вас перебросят за линию фронта сегодня на самолете,- продолжал полковник.- Михайлова отправьте сюда, а сами прилетите с Загорным. Мотор нужно восстановить по возможности к рассвету. Задание ясно?

- Ясно, товарищ полковник.

- В девять часов утра над вами бреющим пролетит машина с бортовым номером 34. В случае, если исправить повреждения невозможно, выложите посадочный знак. Самолет приземлится и заберет вас. Штурмовик взорвете. Вопросы есть?

- Чтобы скорее справиться…- Начал было Гуров. Но полковник перебил его:

- Знаю, знаю. Ничем не могу помочь. Каждый человек на вес золота…

- Разрешите взять Пантелеева?

Наступила тишина. Юрка шагнул к столу, вытянулся по стойке «смирно», а глаза отчаянно просили: «Разрешите! Я смогу, я не подведу!»

Полковник строго посмотрел на Юрку:

- Не боишься, Пантелеев?

- Никак нет, товарищ полковник,- четко, по-военному, ответил Юрка.

Нелегко, очень нелегко посылать четырнадцатилетнего парнишку на такое задание.

Сколько длилось томительное молчание, Юрка не помнит, но он хорошо слышал слова полковника:

- Согласен. Идите, Пантелеев. Готовьтесь к вылету.

Сборы завершены. Гондолы самолета «ПО-2», загруженные запасными частями, большим белым полотнищем для маскировки штурмовика, подвешены к фюзеляжу.

Шел легкий снежок. Темнело небо. Все заняли свои места. Получив разрешение на вылет, самолет, вздрогнув, покатился по укатанному снежному насту. Мелькнул последний огонек стартовых фонарей. В непроглядной темени только видны голубые язычки пламени, вырывающиеся из патрубков мотора. Далеко-далеко чернильную мглу прорезали красноватые комочки ракет - там линия фронта.

Юрка, чувствуя тревожное биение своего сердца, чутко прислушивался к ровному гудению мотора.

Через минут тридцать - сорок ракеты, обозначавшие передовую, были уже позади. Самолет летел над территорией противника. Ничего не случилось. Прожектора, вражеские зенитчики почему-то молчали. Это успокоило Юрку. Он уже с любопытством присматривался к тому, как пилот при свете крохотной лампочки разглядывал карту, лежащую на его колене. Повернув голову к Гурову, пилот показал рукой вниз, на землю. Юрка догадался - они летят над местом посадки Заторного.

Стих мотор. Шипят, разрезая воздух, расчалки крыльев. Машина пошла на снижение. Юрка искал глазами землю и ничего не видел. Вдруг яркая вспышка ракеты осветила пространство. Самолет вынырнул из облаков, и Юрка увидел белое поле, обрамленное ровными контурами темного леса. Справа, внизу, прочертила темноту длинная зеленая лента - это ракета Загорного. Самолет заходил на посадку. Вот и земля, затаенная, тревожная. Пробежав немного по снегу, машина остановилась.

- Вылезай, Юрка, быстро! - прошептал Гуров.

Вытащили из гондол сумки с инструментами, запасные части, полотнище. Далеко на востоке сверкали бесшумные всполохи орудийной пальбы. Вот впереди мигнул зеленый глазок огонька. Юрка вздрогнул. Колкий холодок побежал по спине. Парнишка схватил за руку Гурова.

- Ты чего?

- Ничего…

К ним приближалась темная фигура.

- Гуров?

- Я, Вася…- тихо отозвался техник.

- А это кто? - спросил Загорный, увидев Юрку.

- Это я, Пантелеев,- поспешно ответил Юрка, изо всех сил стараясь сдержать дрожь в голосе.

Летчик схватил парнишку в охапку и сильно прижал к себе.

- Пора за работу. Дорога каждая минута. Я-то вам плохой помощник… Осколком задело левую руку. А вот Михайлова… Надо скорее отправлять.

«Как хорошо, что я взял Пантелеева!» -подумал Гуров.

Стрелок полулежал, спиной упираясь в колесо штурмовика. Совершенно ослабевшего, его перенесли в кабину самолета. Загорный дал команду на взлет. Маленький «ПО-2», торопливо затарахтев мотором, скрылся в полуночном заснеженном небе.

Все трое вернулись к штурмовику. В темноте он казался огромным, неуклюжим, не таким, как в полете: быстрым и грозным. Безжизненность самолета угнетающе действовала на людей. Немного помолчали, прислушиваясь к неясным шорохам ночи. Но вот Гуров, засунув перчатки за ремень, полез на мотор, освещая его электрическим фонариком. Сверху послышался его недовольный басок:

- Здорово разворотили, дьяволы!

- Сумеем ли сделать? - с тревогой спросил Загорный.

- А то как же! - весело ответил техник.- Зачем же мы с Пантелеевым сюда прилетели?

Эти слова Гурова наполнили сердце Юрки гордостью. Он меньше стал бояться темноты, в которой ему все время чудилась опасность.

Работали молча. Изредка Гуров давал короткие распоряжения. Позвякивал о металл инструмент У Юрки застывали пальцы. Он тер их о меховой воротник тужурки. Скоро рассвет, нужно спешить. Иногда приостанавливали работу, прислушивались. Кругом тихо. Изредка высоко в небе пролетал вражеский самолет.

На востоке чуть посветлело. Рождалось утро. Все трое развернули белое полотно и накрыли им штурмовик.

И вот наконец завернута последняя гайка. Гуров разжег паяльную лампу и стал осторожно подогревать мотор. Под полотном потеплело. От металла пошел легкий парок. Загорный осматривал поле. Снег, к счастью, неглубокий, а грунт плотный и сравнительно ровный. Это был большой заливной луг со скошенной осенью травой.

- Что, будем запускать? - спросил Гуров.

- Давай, Петр, давай. Надо улетать,- поторопил Загорный.

Сняли маскировку. Но в это время на небольшой высоте неожиданно показался вражеский самолет-разведчик, летевший к линии фронта. Прятаться некуда: кругом поле, только в километре от штурмовика чернел лесок. Хотели было натянуть маскировку, да где там, ветер срывал полотно. А между тем фашистский самолет лег в вираж и стал снижаться. Летчик, видимо, хотел получше рассмотреть машину, приземлившуюся среди поля. Видимо, хорошо распознав такой грозный в небе для фашистов «Ил», немецкий разведчик стал стремительно набирать высоту для атаки.

- Держись, братцы! - крикнул Гуров.- Сейчас чесанет!

Юрка с ненавистью смотрел на входящий в пике самолет. Техник схватил парнишку и толкнул под фюзеляж штурмовика, но сам укрыться за стальной бронью «Ила» не успел. Сверху горохом посыпалась пулеметная очередь. Петр схватился руками за грудь и с тихим стоном стал медленно опускаться на землю. Загорный с Юркой бросились к нему. Гуров открыл глаза. Изо рта сочилась струйка крови.

- Улетайте… Скорее…- чуть слышно прошептал он.

Это были последние слова Петра Гурова.

Вражеский разведчик улетел.

- Пантелеев, запускай мотор! - приказал Загорный.

Юрка ничего не слышал. Убитый горем, он неотрывно смотрел на безжизненное лицо Петра Гурова, и казалось парнишке, что вот-вот откроются добрые глаза его дорогого друга…

- Пантелеев, мотор запускай! - громче прежнего приказал Загорный.

Юрка вздрогнул. Поняв наконец, что от него требуют, сжав зубы, быстро забрался в кабину, включил зажигание, нажал кнопку пуска. Мотор тяжело вздохнул, выпустив из патрубков сизый дым. Пропеллер сделал несколько оборотов, и двигатель ровно загудел. Юрка выпрыгнул из кабины на снег, помог Загорному укрепить тело Гурова в кабине стрелка, где с трудом примостился и сам. Отсюда хорошо были видны поле и лесок вдали. Юрка заметил, как от черной каемки леса отделились две точки. Они быстро двигались по направлению к штурмовику, оставляя позади себя хвосты вспененного снега. «Аэросани!»-догадался парнишка.

- Фашисты! - что есть силы закричал Юрка.

Загорный за ревом мотора не расслышал его, но он уже и сам видел надвигающуюся опасность.

Аэросани стали справа и слева охватывать штурмовик. Потом остановились. Фашисты выскочили на снег, замахали руками, наверное, они что-то кричали, Юрка видел их раскрытые рты. Мотор «Ильюшина» грозно ревел, набирая обороты. Вот от аэросаней в сторону самолета потянулись пунктиры трассирующих пуль. Скорее, скорее в воздух!

Штурмовик рванулся с места. Преодолевая неровности поля, подпрыгивая и покачиваясь с крыла на крыло, он все быстрее разбегался по замерзшему лугу. Наконец оторвался от земли и пошел, пошел вверх, набирая высоту. Загорный сделал разворот. Взял в прицел вражеские аэросани. Юрка ощутил, как от яростной очереди пушечного огня по самолету прошла легкая дрожь.

«Так их, гадов! Так!» -шептал он, сжимая кулаки.

Штурмовик еще раз развернулся и ударил из пушек по убегавшим гитлеровцам. Аэросани пылали, по ветру стлался смрадный черный дым.

Могучий штурмовик летел туда, где начинало румяниться утреннее небо, где ждали его боевые друзья.

Настенька

Прилетел я в партизанский отряд в середине августа сорок третьего. Ночь выдалась трудная. Нужно было за час-два разгрузить самолет, взять на борт раненых и больных партизан и затемно вернуться на Большую землю.

До рассвета оставалось немного времени. Люди, не зажигая огней, без шума и сутолоки, быстро разгрузили самолет. Тут же на подводах увозили ящики с боеприпасами, медикаментами в лес. Изредка доносились отрывистые команды комиссара отряда Иллариона Васильевича Красильникова, моего давнишнего друга. Он руководил погрузкой людей в самолет.

Я сидел под сосной и обдумывал обратный маршрут полета. Повторять путь, которым летел сюда, не хотелось. В трех местах самолет обстреляли вражеские зенитки, наткнулся на прожекторы. Я решил обойти этот район.

Скоро наступит утро, надо торопиться, чтобы затемно перелететь линию фронта. Пошел к комиссару.

- Кажется, справились ко времени,- радостно сказал Илларион Васильевич, увидев меня.- А ты готов?

- Все в порядке. Можно лететь?

- Давай. Счастливого пути. Прилетай, не забывай нас.

Комиссар крепко пожал мне руку. Только я поднялся по трапу к двери самолета, как послышался голос Красильникова:

- Отставить вылет!

Я сошел на землю.

- Прости, что задерживаю,- сказал комиссар.- Понимаешь, только сейчас девочку из соседнего отряда привезли. Надо срочно доставить на Большую землю. Совсем плохо ей.

Комиссар посигналил фонариком, и к самолету приблизились люди с носилками. На них, покрытая одеялом, лежала девочка. Бледное личико в предрассветных сумерках казалось безжизненным.

- И откуда в этакой крохе столько мужества?! - сказал Илларион Васильевич, когда девочку пронесли мимо нас в самолет.

- А что она сделала? - поинтересовался я.

- Сам толком не знаю. Вот сказали бойцы, будто помогла она нашим самолетам разбомбить большой немецкий аэродром. Прилетишь в следующий раз - все узнаешь. Ну, доброго пути!

Через десять минут я уже был в воздухе.

Только поздней осенью мне снова пришлось побывать в этом партизанском отряде, где я и узнал о подвиге тринадцатилетней Настеньки Устиновой.

Вторая военная зима была на исходе. Все выше поднималось мартовское солнце. Настенька сидела у окна, нетерпеливо ожидая возвращения матери.

По улице поселка тянулись колонны вражеских солдат, с ревом разбрызгивая по сторонам талый грязный снег, мчались танки. Вид у солдат далеко не бравый.

Опустив головы, они брели на станцию, чтобы отправиться к линии фронта.

В сенях громко постучали. Когда Настенька открыла дверь, староста поселка дядька Филипп ввалился в хату, топая по чистым половикам грязными сапожищами. У двери встал фашистский солдат с автоматом на шее.

- Собирайся. Поедешь с нами.

Не успела Настенька спросить, куда и зачем она должна ехать, как староста грубо толкнул ее:

- Сказано - быстрее, нас ждут.

Накинув на плечи пальтишко, повязав наскоро голову стареньким шерстяным платком, Настенька дрожащими от волнения руками закрыла дверь на замок, положила за наличник ключ и заторопилась вслед за старостой и солдатом.

«Что им нужно от меня?» - тревожилась Настенька. Она зябко пожимала худенькими плечиками, то и дело закидывая за спину длинную косу.

- Не дрожи, дуреха! Работу тебе хорошую нашел. Будешь кататься как сыр в масле,- обернувшись к Насте, криво усмехнулся Филипп.- Скажешь матери, чтоб отблагодарила за заботу.

Подошли к комендатуре. У крыльца стоял черный автомобиль. Солдат открыл дверцу.

- Залезай! - Староста подтолкнул девочку к машине.

«Мерседес» выехал за поселок и помчался дальше по дороге. Минут через тридцать машина въехала в густой лес и запетляла между деревьями.

Наконец за стволами сосен показался просвет неба. Настя услышала многоголосый рев моторов.

Автомобиль понесся по ровной бетонированной дороге.

«Аэродром!» - догадалась Настя.

Это был действительно один из крупных на Западном фронте гитлеровских аэродромов. Серые, с крестами на боках самолеты тяжело разбегались по длинной, уходящей вдаль взлетной полосе и пропадали в тревожном мареве.

Минуя перепоясанный широкими полосами бетона аэродром, «мерседес» снова нырнул в сосновый бор и вскоре остановился у тяжелых металлических ворот. По обеим сторонам - немецкие автоматчики. За высоким забором, опоясанным сверху колючей проволокой, большой каменный особняк.

- Пошли! Чего рот разинула? - староста, взяв Настеньку за руку, потащил ее за собой.

Они миновали часовых, прошли по аллее, обсаженной голыми кустами сирени, и очутились перед широким крыльцом. Навстречу им вышла длинная худющая немка. На тонком, с синими прожилками носу зацепилось на золотой цепочке пенсне.

- Эта?- спросила немка по-русски.

- Она,- с готовностью ответил староста, отвесив низкий поклон.

Кольнув девочку острым взглядом, немка коротко приказала:

- Отфоди на кухня…

Староста провел Настеньку в другую половину особняка.

- Ну, смотри не подведи меня,-вытирая пот со лба, злобно прошипел он,- Слушайся фрау Эльзу. Иначе и тебя и матку твою со свету сживу. Поняла? - и поднес к лицу девочки свой увесистый кулак.

На кухне Настеньку встретила тетя Груша - бывшая кухарка поселкового детского садика. Быстрая в движениях, что было удивительным при ее полноте, эта добрая говорунья все время что-то мыла, вытирала, переставляла.

- Проходи, девонька. Садись, отдохни. Знаю я твою мамку. Да и тебя видела. Вон как вымахала. И красотой бог не обидел. Замаялась, видно, в дороге? - Достала из-под полотенца, которым был накрыт противень, пирожок, протянула девочке.- Возьми, съешь.

Настенька с любопытством осматривала кухню. Посредине стояла большая, покрытая белой эмалью электрическая плита. Полки уставлены никелированными кастрюлями, различной кухонной утварью. Все здесь блестело и сверкало.

- Танюшку Скобкину прогнала,- между тем говорила кухарка.- Отец у нее болел, ну девка возьми и отлей в консервную банку куриного бульона, а эта ведьма заметила. Что тут было!..

Настенька с тревогой посмотрела на тетю Грушу.

- А кто она?

- Фрау Эльза.- И, нагнувшись к уху девочки, кухарка прошептала: - Главная по дому, по хозяйству.

Экономкой у них прозывается. Не приведи господь ей под руку попасться. Тут еще одна девочка работает, но, видно, и эту скоро отправит, слабенькая стала…

- А почему же они взрослых не берут? - спросила Настенька.

Кухарка серьезно посмотрела на свою новую помощницу.

- Это ихний расчет. Тут понимать надо. Взрослых боятся брать. Каждый взрослый для них - партизан. Вот и нанимают таких, как ты.

- А как же вы?..

Тетя Груша отвела глаза, встала, подошла к плите, загремела посудой.

- Меня не прогонят, сама уйду,- вдруг тихо и решительно сказала Настенька.

- Неумное говоришь. Уйдешь - мать уволят с фабрики. На что жить будете? Э-эх, бедовая твоя голова!

- Не хочу! Не буду им прислуживать! Не могу…

Женщина нахмурила брови. Подошла к Настеньке, обняла за плечи:

- Успокойся, доченька. Все будет хорошо…

Дверь внезапно открылась, и в кухню с плачем вбежала девочка. Она упала у ног тети Груши и забилась в рыданиях. В дверях стояла фрау Эльза. Казалось, что стеклышки пенсне раскалились от гнева. Голос резкий, скрипучий.

- Эта дефчонка подлый свинья! Сиела порций мороженый. Уфолить! Фигнать…- Она остановила взгляд на Настеньке.- Понятно, нофый дефочка?

Настенька в страхе прижалась к тете Груше. Дверь захлопнулась. Тетя Груша подняла Машу с пола.

- Я… Я не ела… Только тро-ну-ула,- пыталась объяснить девочка.

- Ну ладно, успокойся, Машенька. Не надо.

На следующее утро Машу увезли в поселок.

Настали для Настеньки тяжелые дни. Она мыла полы, выбивала огромные тяжелые ковры, начищала дверные ручки, помогала тете Груше по кухне, а вечерами была за официантку. Иной раз с ног валится, до того устанет. Каждый день вспоминала мать, мечтала о свидании с ней. Ей обещали, но все откладывали.

Через месяц Фрау Эльза привезла Настеньку на автомобиле в какой-то охотничий домик, приютившийся среди молодых сосен. Девочка вошла в маленькую комнатку и увидела мать.

- Мама!.. Мамочка! - с плачем бросилась она в объятия матери.

Женщина торопливо обнимала дочь, целовала ее.

- Я не хочу здесь! Забери меня. Я не хочу! - шептала Настенька.

- Доченька моя!..- Мать вытирала кончиком платка слезы дочери и свои слезы.- Не плачь, родная, я к тебе буду часто приезжать.

- Фаша дефочка… э-э… Настя кароший работник,- проскрипела фрау Эльза.- Внушайте ей… э-э… послушаний.

- Хорошо, хорошо,- сквозь слезы говорила Устинова, а сама думала: «Погодите, проклятые, отольются вам наши слезы».

В воскресные дни или в ненастную погоду, когда фашистские самолеты не могли подняться в воздух, в большом зале особняка собирались летчики-офицеры.

Настенька, проворная, красивая, с золотой короной-косой на голове, весь вечер подносила вина, закуски, сигареты. А поздно за полночь, когда офицеры расходились, девочка, падая с ног от усталости, пробиралась в маленькую комнатку, где жила с кухаркой, и в изнеможении падала на кровать.

- Не могу больше, сил нет… Уйду я,- жаловалась она.

Тетя Груша, присев на кровать, ласково обнимала ее.

- Ну сосни чуток… Хочешь чаю? - Она укрывала девочку широким платком, и та постепенно забывалась беспокойным сном.

Два раза в неделю на просторный двор особняка въезжал небольшой, крытый брезентом грузовичок. Пока солдаты разгружали машину, таскали в подвалы ящики с вином, пивом, корзины с дичью, фруктами, молодой шофер, белобрысый, голубоглазый, сидел на кухне и с аппетитом уплетал все, что услужливо подавала ему кухарка. Настеньку удивляло и даже возмущало обходительное отношение тети Груши к этому немцу. На веселое подмигивание шофера Настенька сердито хмурила брови, показывала ему язык и убегала в свою комнату.

- Гут! Карашо! - весело смеялся ей вслед немец.

- Чтоб ты лопнул! - в сердцах шептала девочка.

Пришло лето. Фашистский аэродром работал напряженно днем и ночью. Все чаще и чаще в комнатах большого дома наступала траурная тишина. Не звучала, как обычно, музыка, не слышно было песен. Фрау Эльза ходила на цыпочках, то и дело прикладывая к глазам платочек. Немецкие летчики сидели в бетонированном блоке и беспрестанно пили вино. Настенька уже знала - так фашисты отмечают потери своих летных экипажей. Радовалась - побольше бы таких траурных дней.

Со временем юную фройлен, на которую заглядывались многие офицеры, стали даже допускать в бетонированное подземелье, где располагался командный пункт управления большим авиационным соединением. Настенька часто спускалась в бункер, разносила офицерам пиво, фрукты.

Однажды, когда она мыла посуду в комнате рядом с кухней, Настенька через полуприкрытую дверь услышала знакомый голос немца-шофера. «Явился, сатана,- с неприязнью подумала она.- Сейчас опять жрать начнет». И представила себе его наглую ухмылку, большой жадный рот, в котором натыкано столько белых крепких зубов, что и на двоих бы хватило.

Но что это? Настенька замерла от неожиданности и удивления.

- Мать, запоминай - завтра ночью…- тихо проговорил шофер на чистейшем русском языке.- На тебя вся надежда… Я выведу из строя связь с ложным аэродромом… Расчетное время - час ночи. Погода благоприятствует. Красный рубильник выключишь без пятнадцати минут первого. Запомни: обязательно красный. Ясно?

Подойдя на цыпочках к двери и заглянув в нее, Настенька увидела шофера, его необычно бледное лицо, строгий взгляд. Вот он встал, нервно поправил волосы. Тетя Груша подошла к нему, обняла и перекрестила.

- Ну, храни тебя господь, сынок. Я сделаю все как надо.

Шофер ушел. Громко хлопнула дверца кабины. Взвыл мотор грузовичка.

Настенька вошла в кухню. Тетя Груша взглянула на девочку.

- Что с тобой, Настенька? Ты где была? Сейчас где была? - строго спросила кухарка.

- Там…- Настенька кивнула на дверь в посудную.

- Ты слышала?

Настя опустила голову.

- Что ты слышала? - торопливо допрашивала тетя Груша. Глаза ее беспокойно смотрели на девочку.

- Этот шофер - русский?..- шепотом спросила она.

Тетя Груша тяжело опустилась на стул. Опасливо посмотрела на дверь. Потом, заставив себя улыбнуться, сказала:

- Нет, дочурка! Он немец. Хороший молодой паренек. Жалко мне его: ни отца, ни матери… Вот и заходит каждый раз. А ты посуду вымыла?

- Да. Все готово, тетя Груша.

Настя ушла. Всю ночь неотвязная мысль о том, что же должно произойти завтра ночью, не давала уснуть.

На следующий день в особняк приезжало важное начальство. Фрау Эльза суетилась больше всех. Беспрестанно совала свой нос на кухню, где хлопотали кухарка со своей помощницей, придирчиво осматривала кресла, столы, портьеры на окнах, проводила пальцем по полированной крышке рояля, проверяя, нет ли пыли.

Вечером Настеньку одели в нарядное чужое платье. Тетя Груша туго заплела ей косы и обвила вокруг головы. Девочка украдкой старалась заглянуть в ее глаза, пытаясь отыскать в них признаки волнения. Но напрасно. Та была, как всегда, спокойная, заботливая.

- Будешь торт гостям подавать, смотри не споткнись о ковер,- наказывала она.

Перед закатом солнца к подъезду подкатили два черных длинных автомобиля. Из них вышли военные в летной форме, женщины в вечерних туалетах. Все были веселы. Их встречал толстый, круглый, словно боченок, генерал - хозяин особняка.

Настенька прикорнула у плиты.

Из комнат доносились приглушенные голоса гостей, звон бокалов, позвякиванье ножей и вилок. Разбудил ее резкий голос фрау Эльзы:

- Торт! Торт к столу!

Тетя Груша, приглаживая ей волосы, ласково сказала:

- Зовут, дочурка. Иди.

Настенька оправила платье и приняла от кухарки серебряное блюдо с большим красивым тортом. Она подошла к двери, как вдруг в кухню влетела очкастая немка.

- Груша! Сопфирайтесь. Вы поедете за фином. Машин ждет.

Женщина вздрогнула. Она стояла у плиты спиной к двери. Медленно обернулась и спокойно возразила:

- Вина и пива достаточно…

- Не раскофарифать! - захлебываясь от ярости, закричала немка.

Тетя Груша подошла к Настеньке и крепко прижала ее к груди.

- Прощай, дочка…- Тетя Груша поцеловала Настеньку и пошла к двери. За ней - два солдата с автоматами.

- А теперь, дефочка, торт!

Пройдя через зал, Настенька остановилась перед дверью гостиной, откуда доносился шум веселого застолья. Внезапно девочку охватило желание бросить блюдо и бежать вслед за тетей Грушей. Но за спиной голос экономки:

- Иди, дефочка, иди!

В большой, ярко освещенной тяжелой хрустальной люстрой гостиной, пока обходила, предлагая торт, гостей, все время думала о словах шофера.

«Час ночи… выключить красный рубильник. Где же этот самый рубильник? Почему она не спросила у тети Груши?»

Когда за окнами особняка стемнело, в кухне появился солдат. Он молча вывернул из патронов электрические лампочки, поставил на стол небольшой фонарик с синим стеклом, проверил, зашторены ли окна, и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Тихо. Почему-то громче прежнего стучат часы. Пятнадцать минут первого.

Настенька прислушалась. За окном - шаги часовых. Где-то за лесом приглушенно гудят моторы самолетов.

Решение пришло неожиданно: надо во что бы то ни стало найти этот рубильник. Он, наверное, в бункере, на командном пункте. Бросилась искать фрау Эльзу. Та сидела в большом зале у камина и потягивала из высокого фужера вино.

- Фрау Эльза,- тихо, стараясь унять дрожь, сказала Настенька.- Ночь душная. Господа офицеры, видно, хотят пива?.. Я отнесу им туда, в бункер.

С замиранием сердца ждала ответа. Немка внимательно посмотрела на Настеньку, довольно улыбнулась:

- О-о, карашо, карашо!.. Умница. Отнеси им пива.

Настенька подбежала к большому холодильнику.

Быстро вытащила бутылки. Поставила на поднос и, чувствуя, как дрожат коленки, спустилась по крутой лестнице в бетонированное подземелье. Прошла мимо одного часового, второго, свернула направо. Остановилась возле полуприкрытой массивной двери, заглянула и увидела открытый металлический шкаф. Ключ торчал в скважине замка. На серой мраморной доске - множество кнопок, ручек, циферблатов. В середине буквой «П»- красный рубильник.

«Это он! Тот самый красный рубильник, о котором говорил шофер. Его надо выключить!..» В это время из комнаты напротив послышались громкие голоса. Здесь размещалась аппаратная по управлению аэродромами.

На большом столе множество телефонов, микрофоны. На стенах ярко освещенные большие карты. У широкого экрана радиолокатора переговаривались гитлеровцы. Генерал то и дело снимал трубку с белого телефона и что-то кричал, поминутно вытирая платком потное лицо.

Настенька стояла на пороге, руки едва удерживали поднос. «Скорее бы брали пиво!»

Офицер, увидев служанку, недовольно проворчал:

- Надо стучаться! - и забрал бутылки.

Девочка взглянула на большие круглые часы со светящимися стрелками и циферблатом. Они показывали без пятнадцати час.

Прикрыв за собой дверь аппаратной, она проскользнула в комнату, где стоял распределительный щит. Ухватилась обеими руками за красный рубильник и дернула на себя. Сверкнули, тихо щелкнув, зеленоватые искорки. Стрелка на одном из циферблатов дернулась и упала вниз. Настенька закрыла железную дверь шкафа, повернула в замке ключ, вытащила и забросила его в темный угол.

Сдерживая себя, как можно спокойнее прошла мимо часовых, поднялась наверх и вернулась на кухню. А минут через десять земля содрогнулась от мощных взрывов. Звенели стекла, посуда на полках. Непрестанно били зенитки, выли сирены, с неба доносился нарастающий гул самолетов.

Настенька выбежала из кухни. В комнатах никого не было, все попрятались в бункер. Поднялась на чердак и через слуховое окно вылезла на крышу, опутанную множеством проводов. Отсюда хорошо было видно, как на аэродроме взрывались и горели, взметая к ночному небу султаны темно-красного огня, фашистские самолеты, рвались снаряды на складах. Все вокруг полнилось грохотом, огнем и дымом. В далекой вышине непрестанно гудели самолеты - ее самолеты,- и оттуда на вражеский аэродром сыпались и сыпались бомбы.

Одна из бомб угодила в угол особняка. Настеньку воздушной волной сбросило с крыши в сад. Упала она, к счастью, в густой кустарник.

Ее нашли наши люди, работавшие на вражеском аэродроме. Спрятали, а потом доставили в отряд…

…В землянку вошел штурман и доложил о готовности самолета к вылету. Мы медленно пошли к партизанскому аэродрому. Смеркалось. Под ногами шуршали опавшие листья.

- А что же произошло с шофером и тетей Грушей? - спросил я у комиссара Красильникова.

- Шофера, его звали Анатолий, спасти не удалось,- сказал Илларион Васильевич.- Гитлеровцы, видимо, что-то пронюхали. Наш разведчик был арестован. О дальнейшей его судьбе мне ничего неизвестно. А тетю Грушу мы у фашистов отбили.- Красильников нагнулся, поднял большой ярко-красный лист клена, понюхал его, улыбнулся.- На дороге отбили, когда в лагерь ее переправляли. Так сказать, с боем освободили…

Пришла пора улетать. На небе, заслоняемые высокими облаками, то появлялись, то исчезали далекие звезды. Наш самолет шел курсом на Большую землю.

Мальчишечьи песни

Борька Ромашкин не считал себя трусом. Прошлым летом первым из ребят прыгнул в речку Быстрянку с плотины колхозной мельницы. Он и в лес поздно вечером не боялся сбегать за удравшей туда телкой. И ничего с ним не случалось. А кто, кроме него, мог отважиться подобраться в полночь к баньке бабки Аксиньи и постучать в окно? Куда там! О таком никто из ребят даже и мечтать не мог. Ходили слухи, что в этой баньке по ночам какой-то старик живет, чертей из поленьев дубовых делает, а те рыбу из реки таскают да старику на уху отдают. Конечно, никто в это не верил, но подходить к баньке все-таки боялись. А Борька ходил. И в окно стучал. Да никто на его стук не отзывался. Смелый был Ромашкин, что и говорить. Здорово ему завидовал братишка Павка. Он был младше Борьки на четыре года. Мальчишка не раз думал: «Вот бы и мне так смело к баньке подойти! Да где ее, эту смелость, возьмешь!»

Жарким июльским днем в село пришли гитлеровские солдаты. Борькиного отца, работавшего председателем сельского Совета, сразу же арестовали и увезли. Мать сильно захворала. Борька с тех пор совсем изменился. Стал серьезным, задумчивым.

Зимой в один из морозных дней Борька пришел домой бледный, расстроенный. Мать испугалась, поднялась с постели.

- Не заболел ли, сынок? - озабоченно спросила.

- Здоров, - буркнул Борька.

Стал молча у окна, то и дело шаркая ногой по полу, пытаясь загнать вовнутрь кончик портянки, торчавшей из протоптанного валенка.

Павка с печки не отрываясь смотрел на брата.

- Чего зенки вылупил, не узнал?

- Что с тобой, Боря?

- Не твое дело. Сиди да помалкивай, - отрезал старший и со злостью выдернул портянку из валенка.

Павка чувствовал, у брата есть какая-то тайна, но какая?

- Иди сюда, - вдруг позвал Борька.

Павка мигом соскочил с теплой печки.

- Чего тебе?

Борька оглянулся, хотя в доме, кроме них и больной матери, никого не было.

- Немцы нашего летчика схватили…

Павка открыл было рот, но брат пригрозил ему пальцем, кивнув на полог, прикрывавший кровать матери.

- Тс-с! Разбудишь.

- Где он? - Голос у Павки заметно дрожал.

- В баньке бабки Аксиньи. Часовой там, - ответил Борька.

- Смотри у меня, помалкивай.

Борька привычно обмотал ногу портянкой и, надев валенок, выскочил за дверь.

Павка, оставшись один, задумался. Эта новость всколыхнула всю его душу. Он очень жалел летчика, которого фашисты заперли в бане. А на улице мороз какой! Вот бы сбегать туда, посмотреть, да нельзя мать одну оставить.

Вечером Борька приволок из леса на санках кучу хвороста, нарубил, свалил охапку в углу - утром на растопку - и сразу на печку. Павка улегся рядышком с братом. Ему не спалось. Хотелось расспросить Борьку о летчике. Он наверняка знал, как все случилось, как тот попал в лапы фашистам. Но Борька крепко спал. Павка долго ворочался с боку на бок, но заснуть ему никак не удавалось. Ему почему-то вспомнились слова отца, которые тот часто говаривал сыновьям: «Пойте, ребята, песни. Песни - это здорово!» От неожиданной мысли он даже привстал. «А что, если летчику?..» И тут же решил: завтра обязательно пойдет к баньке и будет петь. Ведь отец говорил, что песня помогает жить.

Утро выдалось сереньким. Шел легкий тихий снежок. За окном, рыча моторами, проносились немецкие автомашины. Павка, ничего не сказав брату о своем решении идти к баньке, быстро поел мятой картошки, приправленной молоком, сунул в карман перочинный ножик, за пазуху ломоть хлеба, поспешно оделся и выскочил за дверь.

Добежать до реки, где стояла банька-развалюха, для Павки дело пустячное. С противоположного берега увидел у двери часового. Подойти ближе побоялся, как бы фашист не пульнул в него. Чего ему стоит. Хотя речушка и неширокая, но до баньки метров тридцать. Отсюда летчик песню может не услышать.

Павка достал ножик и начал старательно срезать лозу, росшую вдоль берега, то и дело посматривая на часового. Потом скатился с небольшого обрыва на лед. Дошел до середины реки. Сердце трепыхалось. Ноги не слушались.

«Ну, пора начинать»,- решил мальчишка. Попробовал запеть, но из горла вылетел какой-то петушиный крик. Будто и не холодно, а вот, на тебе, все внутри противно дрожит.

«Трус! Жалкий трусишка!» - мысленно ругал себя маленький Ромашкин. Наконец, кое-как успокоившись, Павка завел дрожащим голоском:

Мы красная кавалерия,

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ…

Павка не спускал глаз с часового. Солдат перестал ходить. Прислонился спиной к стене, смотрит на Павку. Потом ухмыльнулся и что-то крикнул.

Павка приободрился и запел громче:

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы смело и гордо в бой идем, идем!..

«Слышит летчик или нет?» - тревожился Павка. Ему очень хотелось заглянуть в закопченное окошечко баньки хоть бы одним глазком. Но как подойти? Нет, нет, нельзя. Надо петь. «Песня - это, брат, здорово!» - вспомнил он слова отца.

Спев второй и третий куплеты, парнишка примолк. Гитлеровец, к изумлению и радости Павки, тоже что-то гундосил себе под нос. Значит, опасности нет, и совсем не страшно стало. Набрав побольше воздуха, он запел изо всей силы:

Ведь с нами Ворошилов - первый красный офицер.

Готовы кровь пролить за ЭС-ЭС-ЭР…

Солдат вдруг резко выпрямился, поправил автомат. У Павки упало сердце. Хотел было кинуться наутек, но ноги не слушались.

Из-за угла бани быстро вышли офицер и двое солдат. Офицер что-то сказал часовому, и тот стал открывать дверь. Павка затаил дыхание. В черном проеме показался летчик. Пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, он босой вышел на снег. Легким движением головы забросил светлые волосы назад и, прищурив глаза, посмотрел на небо. Солдат подтолкнул его автоматом в спину. Шагая по снегу, летчик оглядывался по сторонам, словно искал кого-то.

Павка, забыв о страхе, сорвал с головы старенькую ушанку и отчаянно замахал ею. Летчик увидел мальчишку, улыбнулся и помахал ему в ответ сомкнутыми над головой руками.

Пленного увели. Часовой остался у баньки. Что же делать? Павке обязательно нужно оставить летчику хлеб. Но как подойти к баньке? Часовой, видимо, решив погреться, ушел. Павка не зевал. С трудом преодолевая глубокий снег, вскарабкался на берег и, поборов страх, переступил порог баньки. Осмотрелся. В углу - охапка примятого сена. На крохотном оконце, густо опутанном колючей проволокой, увидел щепку. Подошел ближе. На щепке что-то начертано углем. Павка схватил ее, прочитал и чуть не вскрикнул от радости, запрятал щепку за пазуху, взбил сено, а под него, с краешка, подсунул ломоть хлеба.

Выбежав из баньки, Павка лицом к лицу столкнулся с часовым. Мальчишка так и присел от страха. Но немец добродушно засмеялся.

- Ду зингст гут, ви айне нахтигаль,- весело проговорил он.

Павка юркнул мимо солдата, и только его и видели.

Отыскав Борьку у мельницы, Павка подал ему щепку.

- На, смотри! - воскликнул он, ликующе улыбаясь.

- Что это?

- Щепка!

- Сам вижу, что не пулемет,- рассердился Борька.- Зачем она мне?

- Посмотри, что на ней написано,- нетерпеливо потребовал Павка.

- «Спасибо за песню…» - прочитал старший брат вслух и взглянул на Павку, недоуменно пожимая плечами.

- Это он написал! - Павке очень хотелось, чтобы Борька похвалил его.

- Кто он? - все еще не понимал Борька.

- Летчик! Я ему песню пел, а он услышал и вот - написал…

Борька крепко обнял братишку и чмокнул в щеку. Таких нежностей Павка от старшего брата не видывал.

- Молодец! - сказал Борька.

Павка ликовал. Он готов был день и ночь напролет петь все песни, которые знал: и «Конницу Буденного», и «Юного барабанщика», и пионерскую «Картошку», только бы летчику легче было переносить мучения плена.

На следующий день на реке собралась целая ватага мальчишек. Они спускались на лыжах с береговой кручи, карабкались на гору и снова стремглав неслись вниз. Потом как бы невзначай, подобравшись ближе к баньке, хором затягивали:

Три танкиста, три веселых друга -

Экипаж машины боевой…

Кончался один куплет, ребята громко и смело начинали другой:

Мчались танки, ветер поднимая,

Наступала грозная броня…

Часового, который был так приветлив с Павкой, не было. У баньки расхаживал здоровенный детина. Он хмуро посматривал на мальчишек, но ребячий маневр так и не разгадал.

А между тем кто-то предложил:

- Давайте авиационную, а?

Борька начал:

В облаках, верша полет,

Снаряды рвутся с диким воем,

Смотри внимательно, пилот,

На землю, взрыхленную боем.

И все дружно подхватили:

Пропеллер, громче песню пой!

Неси распластанные крылья!

За вечный мир в последний бой

Летит стальная эскадрилья.

Только поздно вечером ребята разъехались по домам.

Назавтра они вновь отправились на лыжах к реке. Впереди шел Борька, за ним лихо скользил на маленьких, сделанных из бочечной клепки лыжах Павка, а за ними вся ватага мальчишек. Но возле баньки часового уже не было. Дверь распахнута настежь. Смутная тревога охватила мальчишек.

На пороге баньки показалась бабка Аксинья. Она веником выметала сор. Ребята подбежали к ней.

- Где летчик? - сорвавшимся голосом спросил Борька.

Бабка Аксинья строго посмотрела на мальчишек. Тихо проговорила:

- Расстреляли сегодня ночью… Отмаялся, сердешный… Всю стену исписал…

Борька осторожно вошел в баньку. За ним потянулись товарищи. На прокопченной стене они прочли нацарапанные чем-то острым слова: «Спасибо, мальчишки, за песни. Живите в мире и дружбе. Да здравствует Родина!»

«Его зовут Тхеп Хонг»

Ночь необыкновенно черна. Лэ, пожалуй, и не мог бы вспомнить, когда ему приходилось идти по джунглям в такой непроглядной темени. А сейчас он идет. Идет осторожно, бесшумно раздвигая кусты, не обращая внимания на горячие укусы ядовитых колючек, чутко улавливая шорохи, напряженно всматриваясь в густую стену мрака.

В ушах все еще звучали слова дедушки Юнь Миня:

- Лэ, тебя не напрасно зовут Тхеп Хонг - Красная раскаленная сталь. Это славное имя. Его носят только самые храбрые. Ты пойдешь к товарищу Лоат и передашь ему это письмо. И скажешь, что в селе свирепствуют злые тигры-людоеды.

…Дедушка Минь был слеп. Это случилось в канун праздника Тэт - Нового года. Небо над родным селом было высоким, праздничным. А под вечер оно взорвалось. Сверху понеслась на хижины огненная лава - напалм, сброшенный проклятыми май-бай-ми - американскими самолетами. И померкло все вокруг для старого учителя, померкло навсегда…

Лэ вышел к реке. Он знал это тихое место. На той стороне - товарищ Лоат, которому нужно передать письмо дедушки Миня.

Мальчик приладил на груди два высушенных коко-совых ореха и сполз с берега в воду. Переплыв реку, Тхеп Хонг ухватился за лиану и вскарабкался на берег. Прошел шагов двести и замер. Из глубины джунглей донесся слабый стон. Кто это? Впился глазами во мглу. Прислушался. Нет, это не хищник, это человек.

- Кто здесь?

- А ты кто? - раздался в ответ мальчишеский голос.

- Лэ…

- Какой Лэ?

- Тхеп Хонг…

- Это ты Тхеп Хонг!.. Иди сюда скорее!

- Что случилось? Ты кто?

- Я Суо, сын Ханг.

- А кто еще с тобой, Суо? Кто там стонет?

- Сестренка Кук… Каратели сожгли нашу деревню. Забрали людей… И мать увели.

Лэ решительно шагнул в кусты и тут же наткнулся на ребят.

- Пошли скорее,- он посадил маленькую Кук себе на плечи, и все втроем двинулись по узкой прогалине туда, где сквозь поредевшие деревья виднелось зарево пожара.

- Я слышал про тебя, Лэ,- сказал Суо.

- Помолчи, надо торопиться.

Но Суо трудно было остановиться.

- Это ты притащил партизанам американский пулемет. Я знаю. Ты помогал тушить пожар на пароме. Об этом писали газеты…

Лэ молчал. Он почти не слушал Суо. Ему нужно как можно скорее выполнить задание дедушки Юнь Миня. А Суо не умолкал.

- А помнишь, как тебя поймали каратели? Кормили головами соленой рыбы, а потом не давали тебе пить. Помнишь? И ты выдержал, Лэ…

- Выдержал, Суо.

- Как тебе все это удается, Тхеп Хонг? Вот бы мне быть таким храбрым, как ты!..

Лэ повидал немало пожаров за последнее время, но когда перед ним вместо деревни оказалась голая дымящаяся земля, он невольно остановился и сжал кулаки. Кое-где еще тлел догоравший бамбук. Выла собака. Жалобно мычал буйволенок. За обуглившимися стволами банановых деревьев тревожно гоготали гуси.

- Где был ваш дом? - спросил Лэ.

- Вот там… Все сгорело,- заплакал Суо.- Дядюшка Лоат помогал тушить, но…

- Товарищ Лоат здесь? - встрепенулся Лэ.

- Он был в деревне, когда налетели каратели. Я схватил сестренку и убежал в джунгли…

Люди рылись на пожарищах. Никто на ребят не обращал внимания. У каждого свое горе. Тхеп Хонг подошел с детьми к женщинам. Те сразу же узнали Суо и Кук, обступили их, стали утешать.

Лэ шагал вдоль бывшей улицы, всматривался в лица людей, пытаясь найти товарища Лоат. Увидел группу мужчин. Среди них и был Лоат. Он внимательно слушал крестьян.

Увидев Лэ, удивленно спросил:

- Что ты тут делаешь, Тхеп Хонг?

- Меня послал учитель Юнь Минь…- Лэ протянул отсыревший листок бумаги.

Прочтя послание дедушки Миня, дядюшка Лоат сказал:

- Слушай, Тхеп Хонг. Если ты не устал, тебе нужно добраться к полудню до Красного озера…

- Я не устал, товарищ Лоат,- ответил Лэ, хотя и чувствовал, что ноги уже не держат.

- Тогда - в путь. У озера тебя встретят наши. Передашь вот это,- Лоат передал Лэ три небольших камешка.

- А сказать ничего не надо? - спросил Лэ.

- Ничего.

- Хорошо, товарищ Лоат! - и Лэ тут же скрылся среди банановых деревьев.

Лэ добрался до реки. Снова приладил на груди высушенные кокосовые орехи, предусмотрительно спрятанные в кустах, камешки положил в рот, вошел в воду.

Совсем рассвело. Вот-вот взойдет солнце. Река играла розоватыми бликами. Лэ радовался: все идет хорошо. Он быстро доплыл до середины реки. До берега оставалось каких-нибудь метров тридцать, как над водой пронесся шум мотора. Прямо на Лэ стремительно шел катер. На нем - солдаты. Лэ быстрее заработал руками.

С катера закричали:

- Эй, кто там плывет!.. Сто-ой!

Выстрелы разорвали утреннюю тишину. Не успел парнишка сообразить, что делать, как чьи-то руки схватили его за ворот рубашки и приподняли над водой. Старенькая материя не выдержала, и Лэ упал в реку. Солдаты давились от смеха. Потом схватили Тхеп Хонга за волосы и втянули на катер.

- Кто такой?

Лэ молчал.

- Откуда ты? - грозно повторил офицер.

Тхеп Хонг взмахнул руками и промычал:

- Мм-м… Мм-м…

- Да он немой, чертенок!

- За борт его!

Солдаты, смеясь, схватили Лэ за руки и ноги, раскачали и подбросили высоко вверх. Парнишка шлепнулся в воду.

Катер умчался.

Кокосовые орехи унесло течением. Загребая воДу руками, Лэ с трудом удерживался над водой. До берега метров пятнадцать. Тхеп Хонг крепко сжал зубы, чтобы не выпали камешки изо рта, и поплыл, напрягая последние силы. Еще метр… два… Почувствовал, как по ладони скользнул жгут лианы. Лэ ухватился за него, потянул на себя… и, обессиленный, упал на берег.

Лэ брел по джунглям, едва разбирая чуть заметную тропинку. Он жив, он идет. Он должен идти. Ведь недаром же его зовут Тхеп Хонг - Красная раскаленная сталь.

В глаза неожиданно ударил яркий свет полированной глади воды.

- Вот оно, Красное озеро! - радостно прошептал Тхеп Хонг.

Дружок

Сережка Корнев был доволен. Еще бы, он снова имел собаку. Да не какую-нибудь там дворнягу, а самую настоящую среднеевропейскую овчарку.

Сережка долго выбирал себе щенка. По части собак мальчишка был большой дока.

Этот, двухнедельный, понравился с первого взгляда. Шерстка сверху черная, снизу палевая. А уши и совсем необычной окраски. Больше чем наполовину они словно запорошены снегом - белые-белые. В прошлом году Сережка вырастил отличную немецкую овчарку. С помощью отца выучил ее всем премудростям службы и отвез в один из пограничных отрядов. Есть у него и фотография. Стоит он среди пограничников, гордый и радостный, а рядом Джульбарс. Сережка бережно хранил письмо пограничников. Ему сообщали, что Джульбарс задержал двух нарушителей границы. Это письмо даже зачитывали на сборе пионерского отряда.

И вот теперь у него новый щенок. Как же его назвать? Пока добирался до дому, перебрал в памяти все известные ему клички, но так ничего толкового и не мог придумать.

- Вот, принес! - радостно сказал Сергей, осторожно вытаскивая из-за пазухи жалобно пищащий пушистый комочек.

Мать недовольно взглянула на щенка.

- Перестал бы заниматься пустяками. Как будто пограничники без тебя не найдут нужных им собак.

А когда пришел с работы отец, то сразу спросил:

- Покажи-ка своего нового дружка!.. Хорош! А уши-то, уши! Такого еще не видывал. Приметный песик. Как же назвал?

И Сергей обрадованно выпалил:

- Дружок!

Шли дни, недели, месяцы. Дружок превратился в сильную и умную собаку. Он с желанием и старательностью выполнял команды своего юного хозяина.

Началась война. Отец ушел на фронт. А Сережка с матерью эвакуировались далеко на восток. Мать работала на заводе, где делали снаряды для фронта. Питались, как все, по карточкам. Для Дружка настали трудные дни. Собака похудела, часто стала убегать из барака, чтобы найти себе пропитание. Сережка как мог подкармливал собаку, отрывая последние кусочки от своего скудного пайка.

Мать однажды сказала:

- Отдай собаку военным. Погибнет твой Дружок.

- На границу надо ее…- тихо ответил Сережка.

- А где сейчас граница?

- Как где? На востоке…

- Я слышала, берут здесь хороших собак. Зачем, не знаю, но берут.

Сергей молчал. С болью смотрел на Дружка, расчесывая гребешком его шерсть на выступающих ребрах. Собака лизала ему руки, посматривала умными глазами на Сережку, словно спрашивала: «Что же нам делать?»

- Потерпи, потерпи немного, Дружок,- шептал он на ухо собаке.

И все-таки настал день, когда Сережке пришлось отвести собаку к солдатам местного гарнизона. Сережка передал поводок в руки старшины. Тот долго, со знанием дела осматривал Дружка, качал головой.

- Уж больно худа псина!

- Кормить нечем…- тихо ответил Сергей.

- Это понятно,- согласился старшина. И крикнул кому-то, чтобы принесли миску супа.

Дружок уставился жадными глазами на посудину, от которой шел такой дурманящий дух мясного отвара, но к еде не притронулся.

- Что же она? - удивился старшина.

- Без разрешения не возьмет, хоть и умирать с голоду будет,- гордо ответил парнишка. И тут же скомандовал: - Ешь, Дружок!

Домой Сергей пришел совсем потерянный, со слезами на глазах. Но что тут поделаешь. Одно утешение - не пропадет собака. Будет сыта, ухожена.

В первые дни Дружок очень тосковал по Сережке. Частенько посматривал на железные ворота, не покажется ли его прежний хозяин. Но Сережка не приходил.

А тем временем у собаки появился новый друг, тоже добрый и ласковый,- старшина Максимыч.

Дружок охотно ходил со старшиной на полигон. Максимыч каждый раз водил его вокруг какой-то огромной машины, от которой пахло железом, керосином, горелым маслом и еще какими-то не понятными для Дружка запахами. Собака боялась этой машины. Всегда норовила удрать от нее подальше. Но Максимыч упорно заставлял Дружка обходить вокруг немецкий танк. Потом научил лазать под его маслянистое брюхо. И вскоре Дружок привык к этим упражнениям. Бежал к танку охотно.

Однажды эта громадина вдруг страшно заревела. Сзади нее вырвались густые клубы черного дыма. Дружок с визгом бросился прочь.

- Ну, ну, не волнуйся, глупый,- уговаривал собаку старшина.- Война - трудная работа. Я, браток ты мой, уже успел хлебнуть ее, проклятой. Видишь, выжил. И скоро снова пойду бить гадов. С тобой пойду. Вместе повоюем. Побьем, Дружок, фашистов…

Дружок смотрел то на Максимыча, то на танк, словно спрашивал: «Это не опасно?»

- Да не бойся, милый!.. А ну, вперед! Чужой! Вперед!

Собака сделала стойку. Шерсть вздыбилась на спине. И вдруг овчарка разразилась на танк неистовым лаем.

Максимыч был доволен:

- Ах, молодец!.. Ну и Дружок!

Он ослабил поводок, и собака храбро ринулась на танк. Но, пробежав метров десять, остановилась. Поджав хвост, Дружок вернулся к старшине, прильнув дрожащим телом к его ноге.

- Испугался? - Максимыч ласково потрепал собаку.- Ничего, привыкнешь, Дружок. Все будет хорошо.

Через несколько дней Дружок уже с отчаянной храбростью шел на стальную машину, не обращая внимания на рев мотора и гулкие выстрелы пушки. Подбегая вплотную к танку, собака прижималась к земле, и машина проносилась над нею, обдавая шерсть упругим горячим воздухом.

После каждой такой тренировки Дружок в изнеможении брел в тень кустов и, тяжело дыша, вытягивался на уже пожелтевшей прохладной траве, устало закрыв глаза.

Но вот однажды на спину Дружку взвалили какой-то груз и крепко приторочили его ремнями. Овчарка заволновалась и недоуменно посмотрела на Макси-мыча.

- Надо, дорогой, надо,- сказал старшина.- Ты уж не обижайся. Тебе не будет больно. Ремни мягкие, не трут. Ну, пошел!

Дружок бросился под танк и почувствовал, как торчащий на спине металлический стержень царапнул по стальному брюху машины. Но ничего не случилось. Все было как прежде.

Дождливым ветреным днем пришла с ночной смены мать Сережки.

- На станции эшелон с красноармейцами готовится к отправке. С ними много собак,- сказала она, устало опускаясь на табуретку.- Сходил бы, Сережа, может, и твой Дружок там. Попрощался бы.

Сергей схватил шапку и ринулся к двери.

- Спасибо, мама! - крикнул он с порога и помчался на товарную станцию.

Там заканчивалась посадка. Слышались команды, лай собак, развеселые звуки гармошки.

У раскрытых теплушек стояли женщины и девушки. Переговаривались с красноармейцами и командирами. Некоторые из них плакали, пряча глаза в платки.

Сережка быстро шел вдоль состава, заглядывая в теплушки. Его остановил лейтенант, перепоясанный новенькими ремнями.

- Ты кого здесь ищешь? - спросил он строго.

- Скажите, где найти старшину Максимыча.

- Он кто, твой отец?

- Не-ет… собака у него моя, Дружок…

Лицо лейтенанта разгладилось.

- Пришел попрощаться?

- Угу-у…

- Молодец! - похвалил лейтенант.- Беги к третьей теплушке от паровоза. Там Максимыч. Поторопись, а то вот-вот тронемся.

Вот она, третья теплушка. Где же Максимыч? Где Дружок? В теплушке плотно стояли солдаты. Они что-то кричали, махали руками, пилотками. Сережка вытягивал шею, приподнимался на носках, пытаясь заглянуть вовнутрь теплушки. И все же увидел своего Дружка. Тот сидел у ног старшины. Белые уши - торчком. Глаза тревожно раскрыты.

- Дружок! -, радостно закричал Сережка. Но его голос заглушил протяжный гудок паровоза. Лязгнули сцепки вагонов, и состав медленно тронулся с места.

Сережка бежал рядом с теплушкой. В шуме прощальных возгласов, звуках гармошки и все нарастающего перестука вагонных колес потонул крик мальчишки :

- Дружок, прощай!..

Эшелон уходил на фронт.

Кукла

Апрель сорок пятого. Месяц весенних первоцветов. Утро промозглое, влажное. Солнце с трудом выпутывалось из ошметок густого тумана смешанного с пороховым дымом. Тихо. Теплые лучи все чаще и чаще пронизывали тяжелое марево. То здесь, то там на зеленеющей молодой траве вспыхивали яркие пятна. Туман и дым рассеивались, обнажая кусты и деревья.

Батальон гвардии лейтенанта Кашина закрепился перед городком Дольгелин. До Берлина осталось каких-нибудь пятьдесят километров. Нужно было пополниться боеприпасами. Прибыла кухня, начали подходить автомашины с патронами, гранатами, минами и снарядами. Бойцы завтракали, то и дело посматривая на дома по ту сторону дороги, где притаился враг.

Туман наконец растаял, улетучился. По голубому весеннему небу неслись, подгоняемые свежим ветром, рваные, ослепительные белые облака.

Кашин метр за метром осматривал в бинокль дорогу, противоположные дома. Его наметанный глаз примечал тщательно замаскированные огневые точки немцев.

Но что это там, на дороге? У разбитой вражеской пушки, среди валявшихся орудийных гильз лежала на развороченном асфальте нарядно одетая кукла. С раскинутыми рученками, оторванной ногой, с пышным розовым бантом в светлых волосах.

Кашин подозвал замполита.

- Смотри, комиссар,- и он передал ему бинокль.

- Что там? - замполит приник к окулярам. Потом взглянул уставшими глазами на командира.

- Кукла?! - и улыбнулся сухими потрескавшимися губами.

Кашин кивнул. Его худое, заросшее рыжеватой щетиной лицо разгладилось, подобрело.

- Дочку вспомнил? - комиссар положил руку на пыльный погон комбата.

- Вспомнил…- тяжело вздохнул Кашин.

В это время к офицерам подбежал небольшого росточка солдат с двумя котелками горячей, аппетитно пахнущей каши.

Звонким мальчишеским голосом доложил:

- Завтрак принес.

- Спасибо, Алеша,- командир не отрываясь смотрел в бинокль на вражеские укрепления.

…В тот день, когда войска Первого Белорусского фронта освободили Брест и с боями двинулись за пограничную реку Буг, Алешка Савчук увязался за батальоном, которым тогда командовал капитан Рубцов. Хотели его отправить в деревню Томашевку, где он жил у тетки, но солдаты отстояли. Всем им сразу же пришелся по душе этот паренек. Его серые смешливые глаза, чуть вздернутый нос на скуластом, всегда улыбчивом лице, густой вихор непокорных темных волос, на котором с трудом удерживалась солдатская пилотка, вызывали неизменную симпатию. Пристроили Алешку на батальонной кухне помощником повара. На переправе через реку Одер погиб капитан Рубцов. Командование батальоном принял лейтенант Кашин.

Комбат хотел взять шустрого, исполнительного

Алешку к себе в ординарцы, но передумал - все же на кухне безопаснее. Так Алешка и остался при батальонной кухне.

Зазуммерил полевой телефон. Кашин схватил трубку. Построжав лицом, выслушал приказ об атаке на Дольгелин.

- К бою! - негромко скомандовал комбат. И эта короткая призывная команда покатилась тихим эхом по щелям, окопам, пулеметным гнездам.

Прежде чем отдать приказ артиллеристам и минометчикам об открытии огня, он еще раз приложил к глазам бинокль. И тут же увидел, как из-за домов по ту сторону дороги выскочила девочка лет пяти-шести. Она быстро подбежала к разбитому орудию, подняла куклу и, усевшись на станину пушки, как ни в чем не бывало стала прихорашивать свою игрушку.

Кашин замер.

- Чер-рт знает что такое! - сквозь зубы проворчал комбат.

- Что случилось? - беспокойно спросил замполит.

- Девочка на дороге. Откуда она взялась?

Замполит торопливо приложил к глазам бинокль.

Снова зазуммерил телефон. В трубке аппарата раздался строгий голос: «Почему не наступаете?» Кашин объяснил. На другом конце провода после небольшой паузы ответили: «Принимайте решение…»

Алешка все слышал. И без бинокля его острые глаза видели эту немецкую девочку, так увлеченно игравшую с куклой.

Батальон изготовился к атаке. Алешка понимал, как дорога сейчас каждая минута.

- Разрешите, товарищ командир! - шагнул он к Кашину.

- Что? - не понял комбат, продолжая наблюдать за дорогой.

- Да я киндера, ну девочку эту, мигом сюда приволоку!

Когда Кашин опустил бинокль, Алешка уже бежал к дороге. Петляя между деревьями, переползая от воронки к воронке, он быстро приближался к девочке. Только теперь дошел до комбата смысл Алешкиных слов.

Немцы, очевидно, тоже наблюдавшие за дорогой, пока молчали.

Воспользовавшись этим, комбат приказал немедленно открыть огонь дымовыми снарядами. Секунды спустя перед домами на противоположной стороне взметнулись черные столбы дыма, закрыв плотной завесой бегущего Алешку.

Немцы открыли беспорядочную стрельбу, но парнишка, невидимый вражескими снайперами, уже был у цели. Подбежав к разбитой пушке, он не сразу увидел девочку. Где же она? Алешка заметался из стороны в сторону. Вокруг свистели пули, с резким визгом рекошетили о железо. Дым от снарядов жег глаза. Вот она! Спрятавшись за колесом орудия, девочка, присев на корточки, крепко прижимала к себе куклу. Алешка схватил девочку на руки и бросился прочь от дороги. Неожиданно выронив от резкого толчка куклу, девчушка отчаянно засучила ногами, закричала:

- Пу-уппе!.. Пу-уппе! - требовала она куклу.

- Спокойно, спокойно, глупая,- задыхаясь от бега, уговаривал ее Алешка.- И далась же тебе эта чертова кукла. Ведь убить могли. Э-эх, несмышленыш!

Когда Алешка добежал до своих позиций, батальон, прикрываемый мощным артиллерийским и минометным огнем, ринулся в атаку. Враг был выбит из Дольгелина.

На улице немецкого городка, под яркими и теплыми лучами весеннего солнца, на станине разбитой пушки, вновь сидела девочка и, что-то тихо напевая, баюкала свою куклу.

До конца войны оставались считанные дни. Советские солдаты шли на Берлин.

Content

Александр Алексеевич Овечкин
Особое задание

Случай на озере

Особое задание

Вперед, Буран!..

Юрка

Настенька

Мальчишечьи песни

«Его зовут Тхеп Хонг»

Дружок

Кукла