Геннадий Александрович Исиков

Наследники Дерсу

Книга 1

Пасека

© Геннадий Исиков, 2017

© Интернациональный Союз писателей, 2017

Геннадий Александрович Исиков

Геннадий Александрович Исиков родился 29 июня 1948 года в г. Алма-Ата, Казахская ССР. Живет в г. Дальнегорске, ветеран труда Приморского края. Член Союза журналистов СССР, член Российского союза писателей, кандидат в члены Интернационального Союза писателей. Магистр Лесной академии. Собственный корреспондент Приморского радио и телевидения, собственный корреспондент ИТАР-ТАСС, корреспондент газеты «Правда» по Приморскому краю. Учредитель, издатель, главный редактор первой в СССР уфологической газеты «Природа и аномальные явления», газеты «Высота 611». Лауреат премии Министерства лесного хозяйства РСФСР. Дипломант Книжной премии, Антуана де Сент Экзюпери, «Ялос 2016». Награжден памятной медалью «200 лет М.Ю. Лермонтова». Стихи вошли в Хрестоматию для старшего школьного возраста «Вечные чувства в стихах современных поэтов». Отрывок из книги «Наследники Дерсу» опубликован в Хрестоматии для старшего школьного возраста «Мир глазами современных писателей».

Действие происходит в СССР, в 70-х годах прошлого века. Сергей, окончив лесной техникум в Казахстане, исполняет свою мечту, едет работать в уссурийскую тайгу.

В этих местах когда-то встретились Владимир Клавдиевич Арсеньев и Дерсу Узала. С тех пор прошло более полувека. Нетронутую тогда человеком дикую тайгу теперь обживают люди. Староверы, первопоселенцы столыпинской реформы, переселенцы из центральных из западных губерний России, демобилизованные солдаты и офицеры после окончания Первой и Второй мировых войн и войн с Японией, старатели, чиновники, советская интеллигенция. Жители Приморья вступили в конфликт с её Величеством Природой. Первозданная тайга под натиском освоения её богатств отступает. Вблизи богатых месторождений выросли промышленные посёлки, созданы совхозы. Невосполнимый урон нанесён кедровым лесам, диким зверям, рыбным запасам. Но самый большой вред тайге причиняют пожары. Сергей вступает в конфликт со своим другом, таёжником, потомком староверческой семьи, который безжалостно в летнее время добывает в тайге изюбря ради пантов или тигра, чтобы продать лекарственное сырье таким же браконьерам из Поднебесной.

Сергей знакомится с Леной, дочкой лесничего, отважной таёжницей, у них завязывается дружба, и начинаются приключения. Поиск клада староверов, встречи с браконьерами и пчеловодами, тиграми и медведями. Как сложатся отношения между людьми и природой, Сергеем и Леной? Об этом в книге.

Наследники Дерсу

Книга 1

Пасека

Заброшенный посёлок Лесной разместился на просторной поляне у реки Кенцухе, окружённой со всех сторон крутыми отрогами хребта Сихотэ-Алинь. На тёмно-синем небе мерцали звёзды, полная луна освещала опавшие на землю золотые листья берёз и рыжую хвою.

В окна кордона – дома, рубленного из лиственничных брёвен, – падал лунный свет. В сочных сумерках виднелась нехитрая утварь комнаты: кровать, где посапывали лесник и его жена, кухонный стол у печи и обеденный у окна в углу. Над ним поблескивали окладами из почерневшей меди образа староверческих икон.

Неожиданно тишину вспугнул донёсшийся с поляны храп испуганного коня.

Николай Тихонович, крепкий суховатый мужчина за шестьдесят, спросонья натруженной пятернёй потянулся за коробком спичек на стуле, чиркнул, поджег фитиль керосиновой лампы, надел стеклянный колпак. Осторожно, стараясь не разбудить свою подругу жизни, в майке и трусах поднялся с тёплой постели, сунул ноги в поношенные туфли и подошёл с лампой к окну; отодвинув шторку, стал вглядываться в освещённую луной поляну и кромку тайги из редких деревьев. С вечера лесник оставил коня пастись за сараем с домашней скотиной.

– Что там? – спросила мягким, сонным голосом жена, заворочалась и стала подниматься в предчувствии беды.

– Спи, Ульянушка. Не твоего ума дело. Даст бог, обойдётся. Карька забеспокоился.

– Были бы собаки, так и голос подали, – крепкая, в меру полноватая женщина надела поверх ночной сорочки сарафан, прибрала волосы и повязала ситцевый платочек.

– Если тигра, то и собака не в помощь. Забьётся под крыльцо и дрожит от страха, – хозяин надел брюки для работы по хозяйству, связанный женой свитер, фуфайку, застегнул на все пуговицы.

– Так, и ты не вздумай во двор идти! – больше попросила, чем приказала жена, зная, что Николай всё равно сделает по-своему.

– Так я, того, с ружжом, – миролюбиво успокоил Николай жену. – Только гляну.

Хозяин снял со стены двустволку ИЖ шестнадцатого калибра, переломил, посмотрел в ствол – заряжена или нет, достал из патронташа тёмные латунные гильзы с пулями, загнал в стволы, в карман положил ещё четыре патрона.

– Тигру выслеживать – всё одно, что идти смерть искать. Это днём-то. А ночью и подавно. Куда ж я пойду? Пальну только для острастки.

– И не думай даже. Не ровен час ранишь.

– Так коня ж погрызёт! – Николай Тихонович не спешил, поглядывая в окно и стараясь успокоить жену.

– И ладно, и пускай! – Ульяна встала рядом, глядя в оконце. – Казённый он. Ты же обо мне подумай! Если тигра тебя погрызёт, что ж я без тебя делать-то на белом свете буду? – слёзно запричитала женщина.

– Без коня как без рук: ни вспахать, ни дров привезти, ни шишек. И на пожар тож поспешать сподручнее, если что. – Мужчина всем своим видом внушал полное спокойствие. Уверенные, неспешные движения рук говорили, что он привык иметь дело с ружьём.

– Уезжать надо. Жизни тут никакой не стало. На двор-то и днём выйти страшно, как собаки не стало. Гадай, за каким углом тебя зверюга поджидает. Глушь кругом. Лесоучасток закрывают. Соседи-то все отсюдова съезжают…

– Скажешь тоже, глушь!.. Дорогу вон рядом японцы проложили до самого моря. Рудник открылся, серебро нашли. Грузовики ходят, автобусы. За грибами, шишкой да ягодой народу столько кажный день по тайге шастает, что за всю жизнь мы с тобой столько не видывали. Была глухомань, да не стало.

– Христом богом прошу, – голос хозяйки набрал и уверенности в своей правоте, и твёрдости. – Съезжать нам надо отсюдова к детям. Соседи-то свои дома по брёвнышку раскатывают да в Кавалерово свозят. А тут, считай, весь день-деньской я одна. Ты в лесничество на работу или в тайгу, а мне и словом перекинуться не с кем. Сама с собою да со скотиной, да ещё помянёшь кого, кто на кладбище лежит за нашим забором. Жуть меня другой раз одолевает. Сил уже нет жить так. Страшно. Собак тигры поели, теперь, того и смотри, до коровы доберутся. А без коровы как? Пропадём! Пенсии нет, картошку да огородину в посёлке растить ещё и лучше, а здесь и зимой, и летом от кабанов покоя нет, а за ними тигра ходит. Вот нам и достаётся. Картошку-то нынче опять свиньи выпахали. Ты, вроде, и в засаде сидел. А они ж тебя за километр чуют. Почём зря ночами не спал!

– За что ж корить-то меня? Это зверь, ему на то и нюх дан. Не всякий раз охота удачной бывает… – Николай Тихонович слегка обиделся, но виду не подал, снял крючок с двери и вышел на крыльцо.

«Да, – согласился он с женой. – Был посёлок Лесной – магазинчик да горстка домиков лесорубов, а только название от него и останется. Удобное место, речка рядом, земля в пойме плодородная, для пчёл раздолье с весны до поздней осени. Всегда с мёдом, и на продажу остаётся», – он с тёплым чувством посмотрел в сторону рядов ульев большой пасеки, омшаника и сарая, где хранил инвентарь.

Николаю Тихоновичу не в тягость своими руками сделать хоть сани, хоть телегу, улей с рамками, стол или стул, бочата под грибы да помидоры, капусту да бруснику. Прирос он тут душой, хозяйство справное, на всём своём живёт, переехать на новое место – всё равно, что сгореть, заново начинать придётся. В Кавалерово дом-то свой есть, переехать можно, да простора таёжного нет, тишины, спокойствия.

Испокон веков, – никто не знает точно, с какого времени, – рядом проходила старая тропа то ли китайцев, то ли удэгейцев, то ли тазов, то ли другого какого древнего народа. Русские расселялись по северу края из небольшого уездного города Ольги на берегу залива святой княгини. Тропу накатали колёсами конных телег, и появились дороги, но до того узкие, что не разъехаться. А шли и пешими, и телегами со скарбом, и скотину гнали мимо бухты святого князя Владимира, хутора Туманово. Болотистой низиной вдоль речек вёл путь через Суворово на Богополье.

За перевалами да речными бродами от реки Тадуши развилка: на запад – в селение Кавалерово, на Сихотэ-Алинский перевал и дальше на реку Уссури и в Китай; на восток – в Богополье, Тадушу и к морю. Из Богополья ещё один путь ведёт через скалы и Монастырку в бухту Тетюхе. Третья дорога ведёт через сопку в поселок Лесной, от него в Тройку и по хребту в ту же бухту, затем на запад в Мономахово и Тетюхинский рудник, а на север – в бухты Пластун, Терней и Амгу, где и селились староверы.

От Суворовской развилки на Лесной в гору подъём на восемь километров, потом спуск – ещё восемь. Путь этот преодолеть и коням, и людям доставалось большими трудами. Вверх – надо помочь телегу подталкивать сзади, на спуске – притормаживать тонким брёвнышком, чтоб коню телега не переломала ноги. В Лесном путники на берегу реки останавливались – себе и коням отдых дать.

Николай посмотрел на восток. Крутая яйцеобразная сопка, а дорога по ней извивается так плавно, что хоть на подъём, хоть на спуск и конь телегу может тянуть, с трудом, конечно, если гружёную.

А с верхушки перевала такой вид, что залюбуешься: на восток всю Тадушинскую долину видать до моря. Здесь во время войны на самой маковке артиллерийская батарея стояла, японские самолёты поджидала. Окрестные сопки под военным лесничеством находились. Вот тогда дорогу под машины и расширили, скалистый грунт под ней, хорошая дорога получилась. А на запад сверху глянешь, то кенцухинскую долину видать, как на ладошке, и реку Ердагоу! По ней можно и в Китай уйти тропой. Сопки высокие, распадки рек и речушек – красота неписаная вокруг, дикая.

После войны пригнали в Лесной пленных японцев. Из Кавалерово через Кенцухинский перевал дорогу строить. Теперь от Кавалерово до Тетюхе всего-то километров шестьдесят. Устроили спуск над пропастью длиной три километра, а он сократил объездную старую дорогу на сто с гаком!

Николай Тихонович предавался размышлениям, оглядывая просторную поляну, заросшую медоносным разнотравьем, побитым ночными морозами.

Лесник прислушался: в небольшом сарайчике, куда он на ночь закрыл корову и телят, они вздыхали от волнения, переминаясь с ноги на ногу.

Держа наизготовку ружье со взведёнными курками, он осторожно прошёл за сарай, огляделся – коня не видно. «Тигр, значит, Карьку в тайгу погнал, больше некому, – утвердился в своей догадке лесник, продолжая размышлять. – А ведь и впрямь хорошее место – Лесной! Название само за себя говорит. Рыба на нерест заходит, лови да соли на зиму, и кедрачи рядом – орехов тьма-тьмущая, и людям, и кабанам, и белке хватает! А брусники! А грибов! Видимо-невидимо всяких. И охота, понятно, кормит. В пойме реки – кабаны, по распадкам – изюбри, дикие козы стадами. Тигру приволье, человека не трогает, если только не раненый или старый, которому и козу не добыть. Или совсем молоденький несмышлёныш.

Было дело, такой вот молодой в позапрошлом году как-то собачку с цепи не сразу сорвал, та в конуру забилась, да конура спасёт разве? Со страху собачка и не взвизгнула. Пропала собачка, хорошая была лайка. Потом у других соседей тигрёнок потаскал собак. А в прошедшем году осенью, до снега, другой, старый тигр тоже заходил на подворье. Да если б просто прошёл своей дорогой мимо. Так нет! На крыльце дома лучшую собачку задавил, друга верного. Отнёс от дома метров на триста да и съел. Считай на глазах. А как тигра преследовать? Этого он не простит. Не родился человек, чтоб перехитрил взрослого тигра в тайге. Пойдешь за ним – погибнешь».

Вспомнил Николай Тихонович, как год назад встретился он с тигром. На другое утро после гибели собаки отправился он вдоль реки и по следам определил, что трудно хозяину тайги стало добывать зверя: «Часто ложится, видать, приболел, или ранил кто».

Шёл лесник тогда по тропе и тут заметил: «Пень какой-то интересный. Откуда? Не было здесь таких пней. А у этого пня… глаза… такие… как у тигра. Его глаза ни с каким другим зверем не спутаешь, гипноз от них».

Собственной кожей лесник этот взгляд на себе прочувствовал, озноб взял. Постоял, размышляя: «Может, назад идти? Опасно. Покажешь ему спину – погонится. Раз собаку съел, голоден. Бог его знает, что у него на уме».

Думал Николай Тихонович, а сам незаметно для себя медленно всё ближе и ближе к тигру подходил. Вот уже сорок… тридцать метров, а тот как сидел, так и сидит. Наблюдает. И Николай Тихонович вроде как опомнился, в себя приходить стал: «Тигр-то на расстоянии верного выстрела, морду видно выжидательную».

И тут, как это бывает в минуту смертельной опасности, страх у Николая Тихоновича вовсе пропал, и возникло чувство мести за дружка своего: «Съел собачку? Так ведь и меня задавишь?! Ан нет! Ещё поглядим, кто кого!»

Не чувствовал в себе лесник желания убивать тигра, пройти хотел мимо. Но вот подошёл – и что ж делать? «Мимо? Можно и мимо, – думал, – но опасно. Да и назад нельзя».

И вот тут что-то сработало против его воли, гипноз зверя, наверно. Николая Тихоновича как к дереву привязали. Стоит и смотрит. Он на тигра. Тигр на него. Минут пятнадцать стоял. Большой тигр, крупный, шерсть тёмно-рыжими и светлыми полосками на солнце переливается. Кончик хвоста подёргивается. И задал мысленно лесник тигру вопрос: «Ну, что? Кто будет первым нападать? Ну!.. Давай!.. Ну!!! Что медлишь?! Давай!!! Кидайся!!! Я-то успею стрельнуть!!!» А тигр сидит и смотрит в глаза ему, Николаю Тихоновичу: «Вот, мол, не боюсь я тебя, человек». Рыжие волосы шкуры тигра горят на солнце. «А на морде никаких эмоций, – наблюдает лесник, – сидит не двигаясь, будто силы его покинули». И подумалось тогда: «Зверь смерти своей ждёт, помочь ему просит». Присел тогда Николай, прицелился в самое сердце. Выстрелил.

Старый оказался тигр, раненный кем-то. Два метрой длиной, все три с хвостом. «А может, просто смерти искал сам, раз так близко подпустил и не реагировал? Он же всё понимает, царь зверей. И погиб, вишь ты, с поднятой головой, гордый, бесстрашный, а не издох от бессилия».

Позвал тогда Николай Тихонович племянника своего Фёдора на помощь. Сняли дорогую шкуру, а ещё забрали ценные в китайской медицине кости. Фёдор-то на грузовой машине в дальние рейсы ездит, через знакомых тайно сбыл добычу, хорошие деньги получились.

После этого случая целый год тигров в Лесном не было…

На сопки, припорошённые инеем, лунная ночь накинула звёздное одеяло, словно пыталась сохранить дневное тепло осеннего дня.

Стоял лесник с ружьём у стайки, слушая вздохи коровы. Лёгкий ветер принёс от реки неясные звуки. Николай Тихонович опасливо оглянулся по сторонам. Луна бросала тени от строений, деревьев и кустов, а дальше стояла непроглядная темень.

«А чего ещё ждать-то от тайги? – переживал лесник. – Сам не загнал в стайку Карьку. Конечно, и корова, и конь, и телята всегда спокойно паслись на лугу у дома. А тут, на тебе, конь испуганно ночью заржал. Неспроста это. Тигра почуял, не иначе, тут бродит».

…Тигр из хвойных лесов шёл на восток к берегу моря в дубняки, где удался урожай жёлудей, туда же двигались на зимовку и семьи диких свиней. Перебирая лапами по зверовой тропе, натоптанной по водоразделу, он учуял запах дыма человеческого жилья.

Крупный тигр, повадками дикой кошки пригибаясь к земле, на полусогнутых лапах прошёлся по поляне, выследил коня, вспугнул. Конь заржал от испуга, моля человека о помощи. Зверь отрезал путь к дому и спасению. Сделав лёгкий прыжок в сторону добычи, он погнал испуганного Карьку вдоль берега по рыбацкой тропе в чащобу, где конь мог бы напороться на сухие сучья и сваленные бурей деревья.

Тигр остановил бег и дал коню успокоиться, затем обошёл его, прижимаясь к земле, и подкрался так близко, что одним броском сбил его с ног, вцепился когтями мощных лап в голову и, поймав пастью ноздри и нижнюю челюсть жертвы, задушил.

…Николай понял, что конь пропал. «Прохлопал ушами, – сетовал лесник. – Надо было с вечера в стайку загнать, да кто ж знал, что царь-то объявится. Утром гляну, что с конём, да в лесхоз съезжу доложить», – и побрёл в дом успокоить Ульяну.

* * *

На койках в казарме, едва освещённой светом уличного фонаря, спят солдаты.

«Я дембель. Я дембель. Утром домой!» – крутится в голове Сергея, командира отделения десантников. Сон не идёт. Он смотрит на тумбочку, там аккуратно сложенной лежит новенькая форма, заранее выменянная у первогодка для торжественного случая щегольнуть дома перед невестой. А в нагрудном кармане письмо от мамы, она пишет, что не дождалась его Марина: две недели назад замуж вышла за лучшего друга, который вернулся весной из армии, а в начале августа они и свадьбу сыграли. Написала ему об этом со скрытой ноткой радости, что вот, мол, не ошиблась она, говаривая: «Вряд ли кому Марина верной женой будет». Чуяло материнское сердце будущую горечь сыновью.

Сергей неожиданно для себя повзрослел. Боль и досада переполняли его уже несколько дней, опустошая от былой привязанности и чувств к Марине. «Уеду подальше от дома, как мечтал в техникуме, работать в Уссурийскую тайгу», – твёрдо решил Сергей и, отвернувшись, чтобы не видеть гимнастёрку, закрыл глаза, но сон опять не шёл, и появлялись то одна, то другая картины.

Вот в нескольких километрах от усадьбы лесхоза он весной собирает с отцом сосновые шишки со спиленного дерева. Жуткий гул моторов нарастает. Низко над макушками сосен, медленно, прямо над отцом и Сергеем, взлетает, отрываясь от земли, бомбардировщик.

Сергей даже вжал голову от страха, разглядывая, как буквально на высоте двух деревьев над ними гудит гигантских размеров серебристый самолёт, шестимоторный, по три на каждом крыле, видно кабину в переплёте множества стёкол, шесть лётчиков с квадратными чёрными очками на лбу.

Тяжёлый сверхдальний бомбардировщик уплывает к горизонту, круг за кругом ввинчиваясь в небо, набирая высоту, вот он становится едва различимым. Затем слышится вверху прямо над ними хлопок, появляется второе солнце, затем вырастает гигантских размеров чёрный гриб. Сергей стоит с отцом, они рассматривают это невиданное зарево.

Вот он с Мариной играет в песке в конце улицы под кронами раскидистых сосен, они находят в коре подсохшую смолу и жуют её.

Вот он с лучшим другом детства Пашкой и Мариной едут на велосипедах к берегу Иртыша. Мутная рябь реки движется к седому Ледовитому океану. Они купаются в холоднючей воде, долго смотрят, как буксир с надписью на борту «Виктор Кононов» молотит воду винтом, тянет баржу с пшеницей по течению. Обсыхая на горячем песке, они втроём мечтают отправиться в путешествие на плоту из сосновых брёвен – поставить палатку, парус, иметь в запасе вёсла, дрова, рыбацкие снасти и обустроить безопасную площадку для костра, чтобы готовить на плоту уху…

Вот не стало отца, и забота о хозяйстве и братьях легла на его плечи, ещё подростка. Вот он заметно окреп и возмужал.

Вот мама, провожая на учёбу в техникум, даёт ему сто рублей на дорогу и на первое время, обещает присылать ещё по десять рублей в месяц и просит надеяться только на себя, хорошо учиться, чтоб получать стипендию: «Мне ещё двоих, кроме тебя, надо поднимать».

Вот он, окончив техникум, приехал в лесхоз по распределению и работает помощником лесничего. Лето выдалось тогда сухое. Выезжая на очаг, водитель пожарной машины включает сирену и не останавливается. Лесники выбегают на дорогу посёлка, окружённого вековыми соснами, на ходу запрыгивают в кабину, и с окраины машина набирает полную скорость до места очага. Если опоздать, то лесная подстилка из ржавой высохшей хвои разгорается, пламя, сжигая смолу на стволах, поднимается в крону, и дерево вспыхивает факелом, взметая пламя к небу. В сильный ветер занимается верховой пожар, и перепрыгивает красный петух с одной вершины сосны на другую, и тут уже требуются знания техники тушения, много пожарных машин, усилий и сноровки лесников, чтобы остановить пламя.

Вот свидание в лесу, когда цветут сосны, и золотой дождь осыпает молодые деревья, рыжую хвою, Маринку. Разговоры о свадьбе…

Картинки прошлого стали наплывать одна на другую. Сергей задремал.

Утром Сергей в новенькой форме Военно-Воздушных Сил попрощался с друзьями, товарищами и командирами в ставшей родной воинской части, купил купейный билет от Саратова до Владивостока. До отправления поезда на Свердловск оставалось много времени, и он поехал в краеведческий музей посмотреть ещё раз на самолет, на котором учился летать Юрий Гагарин, и лучше узнать историю области.

На одной из карт рисованными стрелками было показано, как шло переселение немцев через Москву на земли современной Саратовской области. Во времена правления императрицы Екатерины Великой они ехали конными обозами на санях по льду зимней Волги, осваивали степные земли на берегу реки.

Во время Великой Отечественной войны из опасения, что немцы перейдут на сторону Германии, их расселили из Куйбышева и немецкого национального округа по Казахстану и за Урал. И надо отдать должное предвидению Сталина: ни одна фашистская бомба не упала на город Куйбышев, сохранив его архитектуру с дореволюционных лет…

Как-то во время короткой побывки дома во время службы главный лесничий попросил Сергея передать поклон саратовской земле и Волге. В Казахстане на берегу Иртыша между Семипалатинском и Павлодаром многие немцы обрели третью родину…

Они оказались умельцами в приготовлении из свинины продуктов в запас: сало солёное и топлёное, подкопчённые шпик, окорока, грудинка, рульки, колбасы всяких видов – всё переработают и сохранят, всё у них опрятно и пунктуально. Отец, после войны выпивая на День Победы с соседом– фронтовиком, немцем, закусывал такими деликатесами, а потом и сам с мамой научились многому.

Вечером на вокзале отыскал свой состав и вагон, устроился на верхней полке в купе, уступив место пожилой женщине. Отвлекая себя от грустных мыслей, разглядывал пейзаж за окном с полки, выходил в коридор или в тамбур побалагурить с проводницей, заказывал раз за разом чай. «Время да лес всё залечат», – думал он.

В Свердловске пересел на скорый поезд Москва – Владивосток и хотел было сгоряча прямиком уехать, не проведав маму и братьев, да, поостыв за несколько дней пути, передумал.

В Барнауле, сделав отметку об остановке в билете, дождался поезда на Алма-Ату, сошёл в Семипалатинске, откуда до дома оставалось всего шестьдесят километров. На площади у вокзала нашлись попутчики, наняли такси – новенькую «Волгу». Выехали на трассу Семипалатинск – Павлодар.

И вот они, родные места: сосновые боры по пологим песчаным барханам, приползшим неведомо в какие времена и откуда, степь с высохшей травой и белыми головками ковыля, склонённого ветром к земле. По степи разбросаны островки лиственного леса – напоминание о том, что во влажные времена когда-то тут процветало зелёное Берендеево царство. Кто называет эти островки «согры», кто – «колки». От высохших озёр остались заболоченные места, на кочках и торфе которых по центру густо растут берёзы и ольха. По периметру почву распахивают, делят меж собой на участки и растят картофель.

У каждого работника лесхоза своё крепкое хозяйство, есть пшеница в закромах, сало, тушёнка, солёные и переваренные на мёд арбузы, вяленая рыба. С пшеницей для скота становилось всё легче – сказалось освоение целинных земель. Осенью покупали самосвалами по пять, а кто и десять тонн, так что свиней откармливали до таких размеров, что к ним в хлев страшновато было входить. Растили для себя, а каких увозили и на мясокомбинат.

За разговорами незаметно промелькнуло время, в сёлах один за другим выходили попутчики. Проехали степь, дорога вывела в посёлок из трех десятков домов, окружённый со всех сторон соснами. Дома сложены в ласточкин хвост из пахнущих смолой сосновых брёвен. Вдоль накатанной по песку дороги приусадебные участки обнесены крашеным штакетником.

Большинство жителей – это немцы, они держатся дружно меж собой. У них своя культура и уклад жизни: на участках посадили сады с сибирскими зимостойкими яблонями, занимались прививками от привозимых с Волги сортов. Чтобы получать отменный урожай, ввели правило свозить навоз из каждого подворья в одно место за окраиной у соснового бора, где он четыре года перегорал; главный лесничий вёл учёт и следил за порядком, а весной распоряжался, кому и сколько взять.

Сергей расплатился с таксистом, вышел у конторы лесхоза в трёхэтажном особняке. В начале века в нём жила семья лесничего дворянского сословия. В гражданскую войну хозяева намеревались с колчаковской армией доехать до Владивостока, отбыть за границу да затерялись в огненном вихре на сибирских просторах. Никто не слышал об их дальнейшей судьбе.

Особняк аккуратно и со вкусом срублен из брёвен восьмигранником, окна в резных наличниках, железная крыша охристого цвета. Дорожка обрамлена красным кирпичом на ребро и засыпана мелким речным галечником, рядом рощица из клёна американского с опавшими красными резными листьями, в тени – беседка. У лестницы веранды, обвитой хмелем и примыкающей к входной двери, – клумбы.

Сергей, взяв дорожный чемоданчик, легко поднялся на крыльцо, взглядом отыскал свой дом, вспомнил соседей. Вдохнув полной грудью чистый воздух, напоенный смолистым запахом сосен, улыбнулся.

Прадеды Сергея Фёдоровича – Агильдины, обрусевшие татары, поселились в этих местах едва ли не с монгольского движения на Русь, держали коней, коров и овец. И дед до революции, и отец перед войной служили лесниками. Вернувшись с фронта, отец взял в жёны русскую девушку из соседнего села. Первым появился Сергей, затем братья. Отец не дожил до своего полувекового юбилея. На пожаре, не разглядев в дыму минерализованную полосу, споткнулся и, упав, сильно ударился головой о дерево, отчего осколок бомбы шевельнулся в голове.

Сколько раз в тоске по маме и братьям, соснам, степи и реке щемило сердце, вспоминались далёкое детство, школьные годы, дружба с одноклассниками. Сергей, притушив обиду на лучшего друга Пашку и Марину, улыбаясь, расставил руки вширь, словно попытался обнять поселение лесников, где всё было такое знакомое и родное: сосны, тянущиеся ветвями к небу, степь с колками и Иртышом. «Не счесть, сколько я сам посадил маленьких сосёнок, пока жил в этих местах», – наполнялся восторгом Сергей, сознавая, что трудами лесников этого маленького села из поколения в поколение расширяются вдоль берега Иртыша сосновые боры.

Перед уходом в армию он работал помощником лесничего и решил свой приезд начать с визита вежливости специалистам лесхоза.

Открыв дверь особняка, он вошёл в широкий светлый коридор, освещённый двумя небольшими окнами у входа и дугообразным двойным в глубине, прочитал на доске последние приказы, постучался в дверь кабинета главного лесничего и, не дожидаясь ответа, вошёл.

В просторной светлой комнате – большая библиотека вдоль стены, старинный письменный стол, стулья, светлые шторы на окнах.

– Разрешите войти?

– Да! – главный лесничий вышел из-за стола навстречу.

– Прибыл на родину после службы в Армии.

– Сергей Фёдорович! Возмужал-то как! Тебе идёт военная форма!

Аккуратно одетый мужчина атлетического телосложения, в возрасте за пятьдесят, в форме государственной лесной охраны с одной большой звёздочкой в петлице и с широкими золотыми шевронами на рукавах прищурил в улыбке краешки голубых глаз и радушно пригласил:

– Присаживайся! Как доехал?

– Спасибо. Самолётом было бы быстрее, но хочется Россию повидать, решил поездом, из окна вагона смотреть интереснее. Когда ещё будет такой случай? Как выйдешь на работу, так и пошла круговерть: пожары, посадки, содействие, хозяйство – засосёт!

– Соскучился, значит, по родине? – улыбнулся хозяин кабинета.

– По соснам, по родным! А как же иначе?..

– А как там Волга? Саратов? На месте? Привет передал, как я просил?

– Поклонился, передал. А куда они денутся, Волга и Саратов? Волга как текла на юг, так и течёт. Природа везде и всюду по-своему красивая, посмотрел – в любом месте останавливайся, живи, работай.

– Что-то ты на первое место природу поставил. А по семье не соскучился разве?

– Да и по семье соскучился тоже, но как-то постепенно поотвык. Когда уехал учиться в техникум, сколько мне было? Пятнадцать! И вот уже шесть лет прошло. Хочется свой дом, свою семью иметь.

– Подружка твоя замуж вышла, извини, что вмешиваюсь.

– Что ж делать… Переживём и это, жить дальше будем, встречу ещё свою половину.

– Дочь моя институт заканчивает, думает вернуться домой, у нас работать, а по положению она не может быть подчинённой мне по службе: понимаешь, одна фамилия, а если сменить её раньше, то всё может сложиться, понимаешь, о чём я говорю? И должность помощника лесничего я для тебя придерживаю, пенсионерку техника-лесовода, по договорённости с ней, временно назначил, до твоего приезда, а там, в недалёкой перспективе, и должность лесничего освобождается, так что – всё будет хорошо.

– Клара – хорошая девочка.

– Девушка уже. И хорошая хозяйка.

– Я её по школе только и помню. Разошлись наши пути-дороги. Я в Лениногорск, в техникум, она в Алма-Ату на лесфак. Здесь вы опять правы. Жизнь у людей по-разному складывается – у кого по любви, у кого по расчёту, и ничего, счастливы по-своему и те, и другие. А в лесу, когда у обоих одинаковая профессия, наверное, сложилось бы всё удачно, вы правы. Но я уже купил билет до Владивостока, ещё в техникуме мечтал поехать работать в уссурийскую тайгу, прочитал книжку «Дерсу Узала» и заболел, забредил теми местами. Тигры, изюбри, женьшень.

– Как же без направления? Ты же должен у нас отработать три года после распределения, а у тебя и полгода не наберется.

– Диплом на руках, а на первое время можно будет устроиться и рабочим в лесхоз. Техникум дал ещё и профессию тракториста, подготовил, так сказать, к превратностям трудовой жизни. Безработных у нас в стране нет. Не пропаду. Стоит лишь продержаться до первой зарплаты, а на первое время и на дорогу хватит.

– Вольному – воля, – обиделся, задетый за живое главный лесничий.

– Зайду проведаю товарищей. До свиданья.

– Прощай, – главный лесничий, нахмурясь, подал руку.

Лестница на второй этаж внла к кабинетам лесничего, инженера лесного хозяйства и охраны леса, лесных культур, механика. Большинство специалистов были в лесу. Сергея поприветствовал лесничий.

– С прибытием на родину! Как служилось?

– Хорошо.

– Ну, пойдём, хоть в бильярд партийку-другую сыграем.

– Я ещё и дома не был, но с вами сыграю.

Они поднялись на третий этаж, где в дореволюционные времена находилась гостиная с сохранившимся бильярдным столом и потемневшими шарами из слоновой кости.

С десятиметровой высоты открылась панорама на холмы и колки в степи, Иртыш, поблескивающий на солнце, сосновый бор, дикий, первозданный и посаженный; из окон в любую сторону видать, как на ладони, если загорится лес – сизый дым, взвившийся струйкой к небу.

– Марина-то… Знаешь?

– Проехали. Что уж старое ворошить. Уезжаю я в Приморский край, зашёл проведать – когда ещё увидимся? В отпуске разве что.

– А мы ждали тебя, должность сберегли.

– Спасибо, конечно, но раз так судьба сложилась… Начну всё с чистого листа. Не люблю оборачиваться назад. Надо идти вперёд! И побеждать, преодолевая трудности!

– Ты, пожалуй, прав. А любовь свою ты ещё встретишь.

– Какие наши годы! – обрадованно воскликнул Сергей, выиграв партию в бильярд.

Попрощавшись, он пошёл домой, приветливо здороваясь на улице со встречными. Калитка на участок к дому директора лесхоза оказалась приоткрытой: красавица-жена казашка, услышав новость по телефону от главного лесничего, поджидала Сергея, чтобы пригласить в гости.

– Ас солом молейкум! – поприветствовал Сергей приятную во всех отношениях женщину.

– Здравствуй, Серёжа, заходи, директор тебя видеть хочет.

Олжас Сулейменович сидел в беседке за круглым столом, рядом стоял китайский фарфоровый чайник, чашки на блюдцах, на тарелке – свежие баурсаки – обжаренные в масле квадратики теста.

Сергей пошёл по тротуару вдоль увядших цветников к столу.

– Ас солом олейкум, Олжас Сулейменович!

– Присаживайся, угощайся, – жена вежливо налила в пиалу на одну треть ароматного индийского чая, предложила сливки, комковой сахар.

Сергей знал обычай: надо отломить хлеба и попробовать угощение, иначе по обычаю казахов это воспринимается как неуважение или объявление войны одного рода другому.

Директор долго и подробно расспрашивал о службе в армии, впечатлениях, планах и не одобрил решение Сергея уехать в Приморский край.

– Нам нужны свои специалисты, местные люди. Ты учиться дальше думаешь?

Сам он закончил историко-правовой факультет, имел родственные связи в области и был назначен директором по партийной линии, в контору ходил по понедельникам, проводил техническое совещание, и кабинет его остальное время пустовал.

Практически вся ответственность лежала на главном лесничем.

– Думаю пойти учиться на заочное отделение лесфака.

– Мы направление дадим. В партию примем, лесничим назначим.

– Хочется мир посмотреть, Олжас Сулейменович, Советский Союз большой, в любой области или республике без работы не останусь, а институты везде есть.

– Праздношатание нигде не приветствуется. Без карьеры будущего у тебя нет. Отработаешь на одном предприятии двадцать пять лет, продвинешься по служебной лестнице, директором станешь, льготы ветерана получишь, старость встретишь обеспеченным человеком.

– Я в гости буду приезжать, проведывать. Каждому человеку приходит время исполнять мечту. Что ж это за жизнь, если ты не любишь и не мечтаешь? У меня такое чувство, словно я птица, меня только что столкнули со скалы, и мне надо набраться храбрости и побороть страх, оцепенение, расправить крылья и полететь. Я так и сделаю. Это моё решение.

– В дорогу, джигит!.. Не буду отговаривать. Красиво сказал. Правильно! – директор и кареглазая жена с чёрными, уложенными в круг косичками проводили гостя до калитки, тепло попрощались.

Братья и мама, соскучившись, встретили Сергея с радостью, накрыли стол, позвали соседей.

– Оставайся, – просила мама, – должность свободная есть объездчика, техника по-нонешному.

– Мам, ну не мужская это должность. Это раньше объездчик был бог над лесниками, чтоб не воровали, а сейчас план – столько мероприятий, что рук не хватает, а наряды писать – женская работа, и зарплата маленькая.

– И лес объездчик отпускает тоже. Да ты посмотри, как в соседнем лесничестве живёт техник. И дом свой поставил, и в доме полны закрома, а на должности-то недолго. Хваткий мужик, все видят, а пойди проверь – не могут или не хотят.

– Мам, ну не стану я ворованным лесом торговать.

– Так я что ж тебя, заставляю? Лесу на дом тебе по закону положено и земли двадцать пять соток, и покосы. Женишься, хозяйство разведёшь, а оно всегда прокормит.

Сергей задумчиво смотрел на арбуз, ощущая вкус красной мякоти сахаристого астраханского сорта: двадцать четыре килограмма выращены на грядке у дома, а теперь он, блестящий и чисто отмытый, высится на блюде и пахнет свежей зеленью.

– Нет, мам, не останусь, не проси.

– Из-за Маринки?

– Из-за неё тоже. Село-то маленькое, все на виду, а тут лучший друг предал, увёл подругу, обещавшую ждать, – Сергей потянулся, наконец, к арбузу, отрезал половину ломтя и стал кончиком ножа выковыривать на тарелку крупные тёмные семечки.

– И что? На твоей Марине свет клином сошёлся? Клара со школы на тебя заглядывалась. Не замечал разве? На практику ныне приезжала, тобой интересовалась. Миленькая такая, скоро институт закончит. А семья какая хозяйственная? Всем на зависть! Отец авторитетный.

Сергей откусил сахаристого сочного арбуза, сок брызнул по губам.

– Так что ж я – телок? Кто верёвку на шею накинет – к тому во двор и пошёл? Ты уж прости меня, матушка. Повзрослел я, хочется свет повидать, в уссурийскую тайгу поеду работать. В Приморский край надумал я уехать.

Мать обиженно поджала губы, у морщинок серых глаз навернулись скупые слёзки.

– Участок бы под усадьбу взял, дом сложил из кругляка, просторный, со светлыми окнами, и чтоб звенело всё в нём: и сосна, как песня, и детские голоса, и твой с Кларой. А запах-то какой смолистый в только что срубленном доме! И я бы с детишками нянчилась… Счастье-то какое внуков растить! Жду не дождусь того часа, тебя поджидаючи. Пока учился, только на каникулах и видела тебя. Из армии ждала. А теперь вон какое лихонько для меня! Насовсем, значит, уезжаешь?..

– В отпуск буду приезжать зимой. Летом, сама знаешь, пожары. А насчёт Клары… Хорошая она, знаю! Ты, матушка, права… Кучкой с братьями и с тобой рядом – оно легче жить, друг дружке помогая. С тобой братья остаются. Петька лесной техникум тот же закончил, отслужит – вернётся: вот ему и должность лесничего, и Клара достанутся, вот и пусть будут счастливы. Петьке Кларка нравилась, я-то знаю. А младшенький наш Жорка школу закончит, пусть сразу в сельхозинститут поступает, я помогать стану.

– Клара тобой интересовалась.

– Опять ты за своё, мама. Я же сказал, я поеду своё счастье искать в дальневосточной тайге. Лесхозы везде есть. Была бы шея, а ярмо найдётся. Найдётся и мне должность, а к должности и квартира положена, так что не пропаду, не переживай, да и полюбить ещё успею.

Отгостив недельку, Сергей уехал в Семипалатинск. Проводы были недолгими, в маминых слезах.

В Барнауле Сергей пересел на скорый поезд до Владивостока.

Поплыли мимо новосибирская и красноярская тайга, синее озеро Байкал, где на одной из остановок он купил знаменитого омуля с душком. Забайкальские степи, опять тайга и горные перевалы, приамурские безбрежные заливные луга, долины без конца и края, и вот наконец-то Хабаровск – столица Дальнего Востока, где жил когда-то его любимый писатель Владимир Клавдиевич Арсеньев.

Проводник приоткрыл дверь купе, привычно и сухо предупредил:

– Хабаровск.

– Осталось немного ехать, – глянув на часы, уточнил прилично одетый мужчина в фетровой шляпе, командированный в столицу.

– А до Владивостока?

– Останется ровно сутки.

Сергей, подперев голову и облокотясь на столик, разглядывал в окно проплывающий пейзаж. Сколько раз с детства он мечтал отправиться в путешествие, и вот мечта его сбылась.

Поезд, убегая к горизонту на восток, врезается в пространство одной шестой суши голубой планеты, неустанно отбивая на стыках рельсов глухую, но манящую вдаль музыку странствия, редкими гудками предупреждая о своём появлении на опасных переездах; мерно, в четыре такта, такает на стыках колёсами.

За грязным окном безоблачное небо. Мелькают тополя и берёзы, обронившие листву, дачные домики, участки тёмной земли после убранного урожая. Грунтовые дороги, жилые дома крестьянской постройки едва ли не первых поселенцев на Амуре. Почерневшие телеграфные столбы с провисшими проводами и километровые – с указанием расстояния от Москвы до Владивостока – вдали опоры ЛЭП.

И вот он, широченный батюшка Амур! Гулко застучали колёса на железном мосту. На станции Хабаровска в тупиках стояли гружёные товарные вагоны с лесом, углём, грузовыми автомобилями.

Мужчина в фетровой шляпе попрощался, взял чемодан и пошёл по коридору на выход.

Сергей тоже заспешил на вокзал купить в дорогу лимонада, беляшей и горячего картофеля.

И вот он, долгожданный Уссурийский край! Тайга виднелась вдали, всё чаще появлялись сёла на заливных лугах.

«Где-то тут из-за новенькой винтовки какой-то бандит убил Дерсу Узала», – вспоминал Сергей роман о лесном человеке.

Чем дальше на юг, тем шире луга и поля.

«Штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни», – стучат колёса, изредка попадая в такт, напоминая о партизанской войне против Колчака.

Уссурийск. Через два часа показался Амурский залив. Сергей впитывал новые названия мелькающих пригородных станций – красивые, южные, морские: Садгород, Океанская, Чайка… Владивосток.

Вокзалы железной дороги и морской. Конечный пункт на суше, а дальше – простор синих океанов, отсюда начинается путь к любым берегам, путь в чужие страны.

«Сколько людей покинуло Россию через этот порт в Гражданскую войну, рассеялось по белому свету?! И мой земляк семипалатинский, царский лесничий, возможно, здесь был, отплыл с семьёй, а может быть, и затерялся в этом городе», – размышлял Сергей, бродя из интереса по вокзалам и расспрашивая дежурных о гостиницах.

Чтобы иметь представление о легендарном военном городе, форпосте на Тихом океане, поселился в «Доме колхозника» и три дня провёл в экскурсиях.

Город очаровал чистотой и порядком. Военные патрули, подтянутые морские офицеры, купеческие дома немецкой архитектуры дореволюционных лет, ряды боевых кораблей и рыболовецких сейнеров вдоль берега, китобойная флотилия, огромный бывший боевой корабль немцев «Адольф Гитлер», переименованный в «Советский Союз» и ставший флагманом китобоев.

Сергей посетил краеведческий музей, картинную галерею, посмотрел спектакль в театре им. Горького. У памятника борцам за власть Советов, вошедшим в город 25 октября 1922 года, на площади у бухты Золотой Рог мысленно спел свою любимую с детства песню: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд, чтобы с боя взять Приморье – белой армии оплот».

На старинном здании железнодорожного вокзала, справа от массивных дверей на стене Сергей увидел почерневшую от времени бронзовую табличку: «Здесь на площади в 1905 году была расстреляна мирная демонстрация рабочих».

Конечной целью поездки Сергея был затерянный в Сихотэ-Алинских горах районный центр Кавалерово. На автостанции купил билет на рейсовый автобус, дождался посадки, удобно устроился в ожидании новых впечатлений.

За Уссурийском автобус с Хабаровской трассы повернул на северо-восток в сторону Арсеньева. Скошенные поля с копнами соломы пшеницы, ячменя, стогами сена сменились порослевыми низкорослыми дубками, затем смешанными, лиственными и хвойными, лесами. После первых заморозков золотая приморская осень сентябрьского бабьего лета играла оттенками бордовых красок. Бездонно-синее небо залило горизонт и горы. Сквозь окно автобуса он всматривался в растительность уссурийских дебрей, пытаясь различить ближайшие деревья и кустарники, вспомнить их латинские названия. Знакомыми были берёзы, осины, тополя, клёны и черёмухи, но больше было не виданных им ранее растений. Могучие кедры чем-то напоминали сибирские, но были заметно крупнее, ели поражали своей величиной.

«Дендрологию придётся учить заново, ведь в лесном техникуме изучал европейские да сибирские виды деревьев и трав. Владимир Клавдиевич Арсеньев в романе „Дерсу Узала“ описывал маньчжурскую флору, – отметил он про себя, – но читать одно, а видеть самому – другое. Ладно, одолею, поступлю в институт». Вспомнил, что всегда на тумбочке у его кровати в общежитии лежала книжка «Дерсу Узала» – про уссурийскую непролазную тайгу, сказочно богатый животный мир, тигров и женьшень… Всё это будоражило воображение Сергея и манило. На реке Тадуши в 1905 году Дерсу во второй раз встретился со своим другом «капитана»*. Взяв в библиотеке карту, Сергей узнал, что сейчас там находится районный центр Кавалерово.

Вот так и сложилось – прочитал в юности книгу о Сихотэ-Алинской тайге, невеста сбежала к другу, вот он и поехал в Кавалерово воплощать свою мечту. «Не было бы счастья – да несчастье помогло», – посмеивался он над собой.

Поздно вечером автобус поднялся на Сихотэ-Алинский перевал и спустился вдоль верховья реки Тадуши в узкую долину, покрытую кедровым лесом. Через полчаса подъехали к посёлку. Издали он напоминал маленький городок, освещённый фонарями вдоль асфальтированных дорог. Разглядывая строение аэропорта у дороги, двухэтажные здания каких-то промышленных предприятий, частные дома Сергей сделал для себя вывод, что Кавалерово – вполне приличный посёлок для такой глуши. Примерно километра через два свернули в центр. На автовокзале ему подсказали, что гостиница находится через дорогу.

Утром, сдав номер и расспросив, как дойти до лесхоза, пошёл устраиваться на работу. Ближний путь пролёг по улице Арсеньева, у двухэтажного здания правления геологической экспедиции он повернул на окраину, а у детского садика поднялся по крутой бетонной лестнице с перилами для пешеходов на сопку и оказался на улице Геологической. Посёлок геологов хорошо был виден с пологого склона сопки. Просторные деревянные двухквартирные дома с приусадебными участками и садиками, грунтовые улицы со столбами электросети и светильниками, магазин говорили о том, что разведкой богатств в недрах Сихотэ-Алинских гор здесь занимаются всерьёз и давно. Сергей шёл, разглядывая усадьбы с плодовыми деревьями, кустарниками и цветниками у домов, и, размышляя, не заметил, как оказался в конце длинной улицы.

– Как в лесхоз пройти? – поинтересовался у пожилой женщины с накинутой шалью на плечах, с миловидными чертами и голубыми глазами, в которых всё ещё искрился азарт молодости. Она доставала журналы и газеты из почтового ящика на калитке крайнего дома у кромки тайги.

– А вон туда войдите, – она, улыбнувшись, показала на деревянный забор с выломанными досками вместо калитки.

«Можно было бы и дверь из этих же самых досок сколотить и на шарниры повесить, раз тут ходить людям ближе», – подумал Сергей, просовывая в лаз голову и перешагивая через прожилины. Через редкий берёзовый лесочек он вышел к гаражу и пошёл по грунтовой дороге к одноэтажному длинному деревянному зданию из кедрового бруса, потемневшего на солнце.

Под молодой липой с жёлтой листвой на деревянном тротуаре разговаривали двое мужчин, а поблизости в беседке на скамейках сидели три лесника и о чём-то балагурили. «Похоже, что им всем уже за пятьдесят, а то и под все шестьдесят», – отметил Сергей, решив с ними познакомиться и разведать обстановку.

– Здравствуйте, лесхоз тут будет?

Мужчины, смолкнув, кивнули и приняли выжидательно-серьёзный вид.

– С трудом нашёл вас, на самой окраине поселились.

– А у военных иное мнение. С этой сопки хорошо видна вся долина и главная дорога. Хорошее место для обороны. Здесь японцев во время войны ждали, штаб батальона вон в том маленьком доме был, – лесник, в чертах и поведении которого угадывался бывший военный, со строгим выражением глаз и загадочной улыбкой, в форменной поношенной фуражке лесника показал рукой в сторону дома, – после войны штаб отдали под контору лесхоза.

– А вы случаем не скажете: есть в лесхозе свободная должность? – поинтересовался Сергей.

– Это вон – к нему, – махнул лесник в сторону двух мужчин под деревом.

– Спасибо, – кивнул он лесникам.

Сергей остановился в сторонке от двух мужчин и в ожидании окончания разговора стал рассматривать территорию лесхоза. «Да, – размышлял он, – судьбу свою я изменил резковато. Всё здесь не так, как на родине. Родных и знакомых нет, и начинать придётся с чистого листа. Но ничего, выдержу. Лесники тут фронтовой закалки люди, в беде не бросят. Да и какие могут быть трудности в мирное время?»

В створе открытых ворот усадьбы лесхоза Сергей заметил, что по асфальтированной дороге Варфоломеевка – Рудная Пристань, довольно узкой, встретились пассажирский ярко-красный автобус междугороднего сообщения и диковинно огромных размеров лесовоз золотисто-жёлтого цвета, гружённый стволами деревьев, примерно двадцатипятиметровой длины.

Вчера Сергей из окна автобуса видел выползающие из тайги огромные лесовозы, тогда он удивился, а сосед пояснил – японские.

Лесовоз мягко шумел от напряжения двигателем, свистя выхлопной трубой, поднятой над высокой кабиной. Сергей подумал, какой же мощи достигла Япония, чтобы иметь возможность продавать Союзу настоль (столь) совершенную технику: «Да… Индустрия там, похоже, на высоте. Нашим лесовозам такая машина не чета, раза в три больше на себя хлыстов берёт. С помощью японцев мы такими темпами тайгу быстрёхонько вырежем».

Сергей обратил внимание на аллею из молодых и стройных елей, насаженных от ворот до конторы, на некрашеный штакетник усадьбы, грязный от пыли и местами ломаный. Со стен конторы свисали клочки пакли – воробьям на гнёзда. Удивился, что при таком богатстве растительного мира в палисаднике беспорядочно растут низкорослые какие-то деревца, и нет ни одной клумбы с цветами. Единственным украшением оставалась молодая липа у крыльца конторы, она играла в ярких лучах по-летнему тёплого солнца ржаво-жёлтой листвой. Под ней стояли и всё никак не заканчивали беседу двое мужчин: один постарше, пенсионного возраста, в форменной куртке лесника и фуражке с зелёным околышем; другой – уверенный в себе, высокий, крепкий, лет сорока, в добротном штатском костюме, светлой рубашке, подобранной под голубые глаза, с галстуком, аккуратно подстриженными тёмно-каштановыми волосами, начищенными до блеска чёрными туфлями.

«Командный состав, – отметил про себя, – но кто? Лесничий, главный лесничий или сам директор? Подожду», – решил Сергей. Он не спеша прошёл мимо них по дощатому тротуару к двери конторы, поздоровался, но на него не обратили внимания.

Сергей остановился у сваренного из труб и укреплённого в бетон щита. На одной половине – про взятые коллективом «Социалистические обязательства на 1972 год», на второй – «Доска почёта». От времени подписанные чёрной краской фамилии передовиков выгорели, а фотографии пожелтели. Сергей подошёл поближе. На одной из них узнал пожилого лесника. «Николай Тихонович Басаргин, лесник Высокогорского лесничества», – прочёл надпись и посмотрел в его сторону, тот о чём-то рассказывал вкрадчивым, елейно-спокойным голосом.

Сергей прислушался к разговору, но не разобрал, о чём беседа. «Запомним, в лесхозе всех надо знать в лицо. А он приметен. Взгляд от собеседника отводит частенько, глаза бегают, волосы с густой проседью слиплись от пота и выглядывают из-под форменной фуражки. Утро, а он уже успел потрудиться изрядно. Борода подстрижена. Руки сильные, это видно по плечам и рукавам куртки, одетой поверх свитера домашней вязки».

Сергей отвёл взгляд от собеседников и стал рассматривать на стене веранды с грязными стёклами оконных рам темно-зелёную старую вывеску: «Приморское управление лесного хозяйства, Кавалеровский лесхоз».

«Сбылась моя мечта, больше недели сюда добирался», – отметил про себя и посмотрел напротив. Там стояло маленькое деревянное здание с навесом для пожарной машины. На двери хорошо читаемые вывески «Лесничество» и «ПХС». Понятно, там склад инвентаря, химикатов для тушения пожаров и борьбы с вредителями леса, а также пожарно-химическая станция.

У заболоченной поймы ключа выглядывали крыши двух жилых домов из свежего бруса, слева от домика лесничества – длинный склад из круглых потемневших брёвен с дверью, закрытой наискось узкой металлической пластиной и амбарным замком внушительных размеров. За складом ещё один небольшой домик, около него кучи из берёзовых чурок и жерди. «Цех, так сказать, товаров народного потребления», – догадался Сергей. Рядом с цехом – кирпичное здание мастерской для ремонта автомобилей и тракторов, под открытым небом ржавел полуразобранный гусеничный трактор с навесной рамой бульдозера. За мастерской – гараж на четыре бокса.

Сергей всё больше осознавал, в какую глухомань он приехал. Увиденная картина усадьбы лесхоза потрясла его своей убогостью.

Сергей вспомнил, как у себя на родине ездил как-то весной с лесниками на грузовой машине в соседний лесхоз за саженцами сосны для посадки. Там и центральная усадьба выглядела не так, как в Кавалерово, и вместо стандартных деревянных двухквартирных домов – теремки с резьбой, раскрашенные разноцветными красками. Своя больница, своя школа, усадьбе лесхоза – совхоз позавидует. Директор лесхоза, пунктуальный и педантичный немец, молодой ещё человек, предложил выращивать арбузы и иметь доход от семян, создал новые рабочие места. Заложил лесной питомник на шестьдесят гектаров и продавал лесхозам области саженцы сосны. Поставил пилораму, открыл цех переработки древесины, выпускал мебель, парты, столы, стулья. Получилось прибыльное хозяйство. Директору вручили орден Ленина. Немцы, сосланные во время войны на берег Иртыша, неплохо там прижились.

«Да, – подумал Сергей, – буду привыкать к местным условиям, а там посмотрим, что можно изменить в лесхозе».

Прохаживаясь по тротуару в ожидании окончания разговора руководителя с лесником Басаргиным, Сергей невольно прислушался.

– Доложить хочу Вам, Лев Николаевич, – лесник вытер испарину со лба серым платком и снова надел форменную фуражку с эмблемой из двух позолоченных скрещённых дубовых листьев с желудями и серпом и молотом повыше. – Сегодня ночью коня тигра задрала. Заднюю ляжку съела. Я часть от нетронутой отрубил да вот в лесхоз привёз, вон там лежит еще кусок шкуры погрызенный, – он показал рукой в сторону пожарно-химической станции. – За остальным тигра ночью придёт. А там и до коровы до моей доберётся, до телят… Съезжать надумал я с кордона. Что мне там без коня делать? Обход-то не маленький, по горам да рекам пешим да вброд несподручно и до лесничества километров восемь не натопчешься. Мучение. Да и жена в рёв пустилась, боязно из дома нос высунуть, когда тигра во дворе собак моих съела. Как тут жить? Поневоле взвоешь.

– Сильно-то не переживай. Вывезем твоё хозяйство. Поможем. А кордон давно хочу сюда перевезти под мастерскую, будем бочки делать. Да всё как-то откладывал, тебя жалел. На гибель коня акт составим, спишем. А вот как с тобой быть? В Высокогорск жить поедешь? Квартиру дадим, у поселкового совета найдётся.

– Дак у меня ж свой дом в Кавалерово, а вот с пчёлами кочевать теперь придётся, с племянником своим Фёдором, а он с Ломакиным вдвоём в компанию сговорился. Возьмут и меня. Присматривать стану. В тайге с пчёлами как-то интересней жить. Ухожу я с должности. Пенсию мне какую-никакую дали, проживу, где пчёлками, где корнёвкой, где охотой добавлю.

– Смотри сам. Можешь и к нам встать пасекой. У нас компания небольшая – я да Казанцев, нам бы надёжный человек, как ты, любитель пожить в тайге, не помешал, а мы бы по выходным наезжали.

– Я уж с Федькой, племянником, мы с ним завсегда вместе. И с пчёлами, и на охоту.

– Поступай, как знаешь. Пиши заявление, – по интонации, ставшей холодноватой и властной, Сергей понял, что это директор. Тот продолжил:

– За машину в кассу оплатишь, – голубые глаза, блеснув, выдали недовольство, он насупился, что ему отказали.

– Разрешите обратиться? – подошёл Сергей, по военной привычке вытягиваясь, как перед старшим офицером.

– Что у тебя?

– На работу устроиться.

– Пойдём, – он зашагал по дощатому тротуару к застеклённой веранде. Внутри на стене висел белый лист ватмана. Сергей успел прочесть крупные буквы «График дежурств на осенний пожароопасный период». Столбиком шли фамилии работников и наискосок красные клеточки по датам на сентябрь и октябрь.

Вошли в освещённый одним окном коридор. По бокам двери с табличками: «Инженер-механик» на одной и тремя напротив: «Инженер лесного хозяйства», «Инженер охраны и защиты леса», «Инженер лесных культур». Дальше по коридору на двери – «Секретарь».

За небольшим рабочим столом у окна сидела молодая девушка, миловидная, со строгим выражением лица. Сергей, улыбаясь, поздоровался, но ответного знака внимания не получил. Директор кивнул головой.

– Добрый день, – ответила девушка с крашеными волосами до плеч, встала с мягкого стула, приветствуя руководителя. Сергей обратил внимание на красивый, миндалевидный разрез светло-голубых её глаз, подкрашенные ресницы и нежную кожу слегка вытянутого лица. Солнечные лучи, падающие в окно, подчеркивали её стройную фигурку в вязаном костюме. Она взяла папку с приготовленными документами на подпись. На её длинных белых тонких пальчиках правой руки поблескивали два золотых кольца, на указательном с изумрудом и на безымянном с александритом, как показалось Сергею.

На двери висела табличка «Директор Князев Лев Николаевич». Хозяин кабинета своим ключом открыл дверь, проходя мимо окна, поправил штору и сел за двухтумбовый стол тёмной полировки, под портретом вождя мировой революции на стене.

Как позже узнал Сергей, на должность Князев был направлен Приморским управлением лесного хозяйства в 1955 году, сразу после окончания в Москве факультета лесного хозяйства Тимирязевской сельскохозяйственной академии, когда ему было всего двадцать пять лет. В свою трудовую книжку он сам и сделал единственную запись: «Назначить директором Кавалеровского лесхоза». Крепкий от природы парень, пройдя службу в армии, прижился на кавалеровской земле и успешно руководил штатом из шестидесяти инженерно-технических работников, лесников и рабочих.

В кабинет вошёл человек лет тридцати в форме государственной лесной охраны, со звездочками старшего офицера в петлицах и золотыми шевронами на рукавах, поздоровался с директором, затем подал руку Сергею:

– Болотов Виктор Кимович.

Придвинув стул, главный лесничий без приглашения сел поближе к директору за длинный стол. На время отпусков он замещал директора на должности, обсуждал с ним все производственные вопросы и чувствовал себя на равных. По понедельникам в начале рабочего дня на техническом совете лесничий докладывал о выполнении плановых заданий. И сейчас, услышав, что директор появился в своём кабинете, зашёл без доклада.

На полированном столе играли лучи солнца.

Сергей достал из кармана синий диплом, паспорт, военный билет, трудовую книжку.

– Присаживайся, – директор махнул рукой на стул.

– Агильдин Сергей Фёдорович, – представился Сергей, – окончил лесной техникум, отслужил в десантных войсках, воинское звание – сержант, намерен учиться на лесфаке заочно. Я узнавал: в Приморском крае есть сельскохозяйственный институт в Уссурийске.

– Похвально. А стаж работы на должности есть у тебя? Или ты по направлению приехал?

– В Семипалатинской области работал помощником лесничего, а после службы в армии решил на Дальний Восток уехать, посмотреть места, где Дерсу Узала жил. Книгу читал, но это одно, а автобусом сюда ехал – другой мир, не Сибирь и не Алтай.

Директор поднял трубку телефона, набрал номер, послышался гудок.

– Владимир Михайлович, зайди ко мне, – и продолжил, обращаясь к Сергею: – За романтикой потянуло? Вообще-то, три года обязан был отработать по направлению. Но не отправлять же тебя назад, раз уже приехал. Должность помощника лесничего свободна. На следующий год осенью лесничий на пенсию уходит, и у тебя есть перспектива занять его место, если в институт поступишь. Кстати, нам деньги дали на строительство двухквартирного дома: одна – под контору, другая – для лесничего. Вот и построишь себе дом, а пока сними квартиру.

Директор внимательно смотрел в глаза Сергею, а тот не отводил взгляда, настраиваясь на собеседника. Было видно, что они оба явно симпатизируют друг к другу.

– Оклад – сто тридцать рублей, премиальные – раз в квартал, районный коэффициент – двадцать процентов, и за каждый год ещё десять добавляется, через пять лет будет семьдесят процентов к окладу. Основной отпуск за год – двадцать четыре дня и двенадцать за ненормированный рабочий день. Раз в три года дополнительный – двадцать четыре, весной и осенью мы все на пожарах. Это то, что касается работы, а летом сходим с тобой в тайгу за женьшенем, – Князев интригующе улыбнулся, давая понять, что хозяин в тайге – он, и он может исполнить мечту Сергея увидеть легендарное растение. – А вот тигра я сам никогда не видал и не обещаю, что покажу. Может быть, тебе посчастливится встретиться с ним.

В дверь постучали. Вошла секретарь.

– К вам Емельянов.

Директор кивнул.

Крепкий мужчина в штатском поношенном костюме обошёл всех поздороваться.

– Знакомься, – директор кивком показал Сергею на присевшего на стул нового человека. – Владимир Михайлович, твой лесничий.

– Агильдин.

– А по батюшке?

– Сергей Фёдорович, из Казахстана, окончил лесной техникум.

– Помощником к тебе направляю, – сообщил директор, – пообвыкнет, притрётся к людям, а там и на твоё место, и тогда ты к нему в помощники, поладите. И тебе полегче будет, вон какой орёл к нам пожаловал, крепкий, молодой, здоровяк-десантник! – директор обратился к Сергею: – Позови Аню.

В кабинет вошла секретарь.

– Оформи Сергея Фёдоровича на работу помощником лесничего Хрустальненского лесничества.

Сергей, скрывая чувство радости, вышел в приёмную.

– Так вас Аней звать? – поинтересовался Сергей.

– Анна Владимировна, – она посмотрела в его тёмно-серые глаза, доставшиеся ему от предков татар, отметив, что парень симпатичен.

Пока он с серьёзным видом писал заявление, она украдкой оценивающе осмотрела солдата со свежей стрижкой, белым наглаженным воротничком, начищенными сапогами, делая вид, что занята оформлением личного дела.

– А как у вас дела обстоят с партийной принадлежностью? – спросила Анна, слегка наклонив свою ухоженную голову с модной чёлкой и завитушкой у виска.

– В техникуме в партию у нас редко кого принимали. Там сказали, что выпускают молодыми командирами производства. В армии дослужился до сержантского звания, секретарём комсомольской организации во взводе избирали.

– Тогда надо встать на учёт, – в её голосе прозвучали нотки, словно они давно знакомы. Девушка достала из стола папку с надписью «ВЛКСМ» и подала чистый бланк анкеты:

– Не забывайте платить членские взносы, сдавать будете мне, я секретарь первичной организации. У нас в ячейке Кутелев, инженер, Первушкин, лесник, стихи пишет, и в бухгалтерии Ломакина, будете пятым.

Сергей протянул Анне заявление и анкету, с любопытством про себя отмечая, что она не такая уж и строгая, как пытается показаться.

Анна забрала трудовую книжку и открыла книгу приказов по лесхозу.

– Все документы имеются, до свидания, – неожиданно для Сергея прохладно, с напускным гонором, сказала Анна Владимировна, как бы снова подчеркивая важность своего положения в иерархии государственной лесной охраны. Настроение это Сергею не испортило, но он запомнил особенность её характера.

Сергей прошёлся по коридору конторы и для интереса прочитал вывески. Там оставались еще две двери – «Бухгалтерия» и «Красный уголок». Сергей вышел на крыльцо. Под липой все ещё стоял Басаргин.

– Ну, что? Взяли на работу?

– Помощником лесничего, – улыбнулся Сергей и подошёл к Николаю Тихоновичу, протягивая руку.

– А мой обход без лесника остался, – негромким приятным голосом с грустью сообщил новый знакомый. Сергей почувствовал крепкую руку и поймал бегающий взгляд, которым тот осмотрел солдатскую форму.

– Не подскажете, у кого можно времянку снять?

– К Ломакину сходи, неподалёку живет. Выйдешь вон туда, – он показал рукой на соседние улицы, – а там любой подскажет. У него летняя кухня во дворе из бруса, добротная, тёплая, в самый раз тебе одному-то.

Из конторы лесхоза вышел лесничий, обратился к Сергею.

– Заходи, братик, – лесничий пригласил жестом в деревянное строение с табличкой у двери «Лесничество».

– Мне бы подписать заявление на увольнение, – Басаргин заторопился следом.

– Ты, братик Тихоныч, как-то не по адресу. Это к своему лесничему в Высокогорск. А пока возьми в бухгалтерии обходной лист, сдашь завхозу всё имущество, что на тебе числится. Горю твоему поможем, вывезем хозяйство, директор приказал. Иди в гараж к механику и подожди чуток, я лесников с дежурства сниму, и поедете, – на ходу ответил лесничий.

По просьбе секретаря райкома партии Князев взял бывшего председателя колхоза на должность лесничего, хотя у него не было образования. До выхода на пенсию ему оставался год, он отработал почти всю жизнь в колхозе, но в стаж это не вошло, и оставалось одно – поступить на государственную службу. Панибратское отношение, когда к каждому члену колхоза он обращался «братик», у Владимира Михайловича, добродушного в любых обстоятельствах, вошло в привычку и стало его прозвищем. Теперь и к нему так же обращались, и он не обижался.

Контора лесничества находилась в просторной комнате с окнами на восток и юг: было светло, тепло, уютно. Вдоль стен – столы лесничего, помощника, техника, книжный шкаф с таксационными описаниями и картами. На стекле сидела муха. Сергею показалось, что тут остановилось время. Или оно имело иное измерение, когда труд одного поколения лесников – всего лишь десятая часть жизни кедра.

– Так ты, значит, приезжий. Но это ничего, тут все такие. Со всей страны съехались. Много и тех, кто остался после войны с японцами. Но… вопрос у нас наипервейший – это прививка от клещевого энцефалита. Без этого в тайгу не моги ходить. Ну, садись. Технику безопасности обязан тебе объяснить, часовой курс прочитать и в журнале подпись по этому поводу от тебя иметь.

– Так я техникум закончил, проходил всё, – напомнил Сергей.

– Там ты студентом был. А тут ты в должности.

Владимир Михайлович сел за свой стол, достал журнал, подумал, улыбаясь, и снисходительно произнёс:

– Ладно, распишись тут и тут, где галочки. Сегодня можешь получить на складе обмундирование, теперь ты командир по лесному ведомству, подберёшь форму по своёму размеру. По-моему, на тебя найдётся, недавно привозили. И рабочую одежду надо иметь на пожары ездить. Срок носки разный, у каждой вещи свой. Фуфайка, сапоги – два года. Рукавицы – три месяца. Даю тебе день на обустройство. Завтра утром справку из поликлиники принесёшь, что прививка сделана.

Лесничий задумался, помялся и нерешительно продолжил:

– Тут вот ещё такое дело имеется. Неволить не могу, тебе не положено в бригаде с рабочими работать, но в порядке исключения попрошу. План у нас горит. Ты бы не помог? Работу оплатим, на лесника Девадзе твой объём работ закроем, он тебе деньги отдаст. Топор тебе лёгонький найдём. Обед возьми с собой. Не возражаешь?

Сергей подумал: «Надо же с чего-то начинать? Молодой, здоровый, разомнусь. Поеду, посмотрю на тайгу вблизи».

– Поеду.

– Там лесные посадки кедра зарастают кустарником, берёзой, осиной. Их надо вырубить вокруг каждой кедруши, свету им добавить, чтоб лучше росли, а кустарники да мелкие деревца в кучу, небольшой штабель сложить. В штате лесничества у нас техником-лесоводом работает Евдокия Алексеевна. Она тоже поедет, расставит людей, а к вечеру работу примет.

– Мне-то что это рассказывать? Это осветление.

– А ты где учился? В Лесозаводске? – поинтересовался лесничий, запамятав, что Сергей уже представлялся в кабинете директора.

– В Лениногорске Восточно-Казахстанской области.

– А… из Казахстана, значит! Так в лесхозе твой земляк работает. Из Алма-Аты приехал, из самой столицы! Представляешь? – лесничий так обрадовался, словно сам встретил земляка. – Нет! Вам надо непременно познакомиться! Он инженер лесного хозяйства. Ты сейчас же сходи к нему!.. Нет! Там в кабинете тесновато, трое работают, повернуться негде. А у нас конторка пустая, тут вам никто не помешает. А я по делам пока схожу. Сейчас всё устрою, – лесничий снял трубку, набрал номер.

– Анечка, попроси, пожалуйста, Кутелева зайти в лесничество. Тут его сюрприз поджидает, – и продолжил, положив трубку, обращаясь к Сергею: – Тебя директор на моё место готовит, так что, если твой землячок инженер придёт сюда, ничего зазорного в том не будет. А пока я покажу границы лесничества, обходов, – он подошёл к карте, висевшей на стене. – Вот смотри: лесхоз занимает территорию всего Кавалеровского района и даже больше. Из Чугуевского прикреплено Сихотэ-Алинское лесничество, контора в Даданцах. Наше лесничество граничит с ним по Сихотэ-Алинскому перевалу и тянется по хребту на север до Тетюхинского района. От хребта река Нотта и её притоки, что текут на запад, впадают потом в Уссури, а она – в Амур. Вот такое интересное место.

– Там памятник на перевале стоит Пржевальскому, Венюкову и Арсеньеву, автобусом вчера ехал, сосед показал.

– Точно! А на восток от перевала наше лесничество. Верховье Тадуши. Река впадает в Японское море. Центр лесхоза и нашего лесничества – Кавалерово. В лесничестве восемь обходов, – продолжал Владимир Михайлович, – всего сто тысяч гектаров тайги, каждый обход лесника больше десяти тысяч.

– Площадь приличная. У нас была равнина. Один лесной квартал сто гектар. Просеки по десять метров шириной, а посередине дорога для проезда машин к месту пожара. А здесь?

– Дороги есть, хватает, а на пожар пешим ходом. Ранец на двадцать литров с водой за плечи, ноги в руки, грабли – и вперёд: листья и хвою отгребать от огня или встречный пал пускать.

– Да, тут и сравнивать с нашими сосновыми борами нечего. У нас пески, а тут, куда ни глянешь, горы, тайга. Русские обживают эти места сколько тут? Арсеньев писал в книжке, что на месте встречи с Дерсу в 1905 году ни одного домика не было. Значит, посёлку Кавалерово и семидесяти лет нет! Должно быть, леса первой группы? Тайга-то уникальная, – размышлял вслух Сергей, разглядывая карту лесхоза.

– Да кто его знает, ты у инженера спроси, какой они группы. Вдоль рек да по хребтам – особая зона, а какая в тайге – не скажу. С меня про план спрашивают, вот и приходится клянчить бензин или менять его на дрова у какого-нибудь предприятия, трактор брать на время. Людей не хватает, техники, бензопил, запчастей…

Владимир Михайлович достал из своего письменного стола папки с документами.

– Ознакомься: вот годовой, квартальный и месячный план лесничества, вот штатное расписание, вот справочники. А вот, – он подвёл Сергея к книжному шкафу, – таксационные описания, тут всё указано: границы кварталов, названия рек и посёлков, разберёшься. Вот в этих двух томах – что в лесу растёт, какие деревья и кустарники, какая почва и трава. Интересно, но читать некогда.

В дверь без стука вошёл молодой человек в форме лесничего, в светло-зелёной куртке с тремя золотистыми шевронами на рукавах и тремя звёздочками в петлицах. Сергей отметил, что волнистые тёмные волосы аккуратно подстрижены, сам сухощавый и выглядит очень молодо. Инженер внимательно глянул на Сергея в солдатской форме.

– Познакомьтесь, – обрадованно представил Владимир Михайлович, – Агильдин Сергей Фёдорович из Казахстана. Представляешь, сам приехал без направления!

Сергей вышел навстречу, протянул руку для знакомства.

– А это инженер лесного хозяйства Кутелев Виталий Георгиевич. Ну, вы тут пообщайтесь, а я пойду лесников с дежурства сниму, отправлю с Басаргиным за его хозяйством.

Земляки с удивлением и удовольствием пожали друг другу руки.

– Давай присядем, – предложил инженер, усаживаясь за стол лесничего. Сергей, придвинув стул, сел напротив.

– Каким ветром тебя сюда занесло? Ну, давай, рассказывай! – в его голосе прозвучали весёлые нотки, и он, приподнявшись со стула, по-приятельски легонько хлопнул Сергея ладонью по плечу, почувствовав накачанные мышцы.

Агильдин поведал свою историю с приездом в Кавалерово.

– А у меня всё прозаичнее вышло. Я после техникума в разных местах успел поработать, затем приехал в родной свой город Алма-Ату, к родителям, в институт поступил на заочный факультет, женился. Там и сынишка мой родился. И сложились так обстоятельства: семья жены надумала уезжать, тёще климат оказался неподходящим, жарким, да и национализм стал проявляться в отношении русских. Один год я работал в городе на деревообрабатывающем комбинате краснодеревщиком, для Дома Дружбы из дуба и ясеня столярку делали – окна, двери, перила, но надо было устраиваться по специальности в лесхоз. Куда? Тесть мой белорус. В Белоруссию? Тёща из Красноярска. В Сибирь? А они романтики, хоть и трое детей, и легки на подъём оказались. Я и предложил: а давайте посмотрим, где платят северные надбавки в самом южном районе страны? Достал справочник по заработной плате для работников лесной промышленности, и оказалось, что это Кавалеровский район Приморского края, широта Крыма и Талды-Кургана, триста километров севернее Алма-Аты. И ещё – его величество случай. На работе у тёщи работал парень из Тетюхе, а это рядом, соседний район, и тоже к Крайнему Северу приравнен. Описал природу, сказал, что снабжение по особому разряду, всё в магазинах есть, красная икра круглый год. И заработки – семьдесят процентов надбавка, и лето тёплое, и зима мягкая. Дал адрес, у кого можно на первое время остановиться. Родители быстренько продали дом в городе, отправили контейнер до Чугуевки и с младшими дочками первыми уехали поездом, а чуть позже и мы прилетели – я, жена и сын четырёх месяцев от роду. Так самолётом и везли его в коляске. В Тетюхинском лесхозе свободной должности на тот момент не оказалось, а в Кавалерово на выбор – лесничим Высокогорского лесничества, инженером лесного хозяйства и инженером охраны и защиты леса. И жилой двухквартирный дом – вон из окна отсюда видно – как раз достроили к зиме, тут квартиру и дали, две минуты ходьбы. Учусь на шестом курсе, весной диплом. Жена с ребёнком дома сидит пока, а мне удобно на этой должности к сессиям готовиться. Трудновато, конечно, на одну зарплату, но родители жены помогают. Первые два года мы всё порывались в Алма-Ату вернуться. Лето в Приморье, как в эпоху мезозоя, – духота, влажность. Зимой снега выпадает больше метра, а сугробы наметёт, так и того выше, а я его дико не люблю, я южанин, но привыкаю. В Казахстане тепло, но, как вспомню случай в автобусе и слова старого казаха, видимо из потомков басмачей недобитых, который потребовал от пожилой русской женщины, чтобы она ему место уступила: «Я хозяин страна», – так желание и пропадает в Алма-Ату возвращаться. Хотя там все родственники остались и могилы дедов и бабушек, а в России мы среди русских – свои, русские. Да и во Владивостоке мои родственники по материнской и по отцовской линии давно живут.

– А у нас, в Семипалатинской области, много немцев и мало казахов, там я не замечал подобного, – Сергей вспомнил родину, – Казахстан большой, но мне приятно встретить земляка аж из самой столицы Алма-Аты, с Тянь-Шаня.

– Да, это Заилийское Алатау, предгорья. Меня матушка родила на пасеке колхоза «Горный Гигант» в урочище Медео, дед с бабушкой там после войны пчеловодами работали.

– Там же знаменитый каток, чемпионаты мира проводят, – с восхищением заметил Сергей.

– И альпийское разнотравье, медоносы, голубые ели и красивые пики гор с нетающими ледниками.

– И как? Досталась тебе по наследству тяга к пчёлам?

– Конечно. Я учебник по пчеловодству издания ещё аж 1937 года в четвёртом классе выучил, пчёлы для меня – это особый мир, моё увлечение. Держал и в пустыне, когда работал в Прибалхашских песках, и в Алма-Ате, там у родителей квартира в Хрущёвском посёлке. И здесь, в лесхозе, возле дома стоят шесть ульев. Кочевать нет возможности, учёба, малыш, надо жене помогать, а для себя хватает, тайга-то рядом.

– А в пустыню как занесло?

– Я закончил в Лениногорске лесной техникум в 1967 году. Проходил практику в Павлодарской области, в Лебяжьем. В армию не взяли, по распределению работал помощником в Текесском лесничестве на границе с Китаем и Киргизией на высоте двух тысяч метров над уровнем моря. Тянь-шаньские горы, недалеко пик Хантенгри… Там наша семья – я, сестрёнка, мама и дедушка – оказалась единственной русской семьёй на совхоз, где работали одни казахи. Ну, это я потом как-нибудь тебе расскажу. Зиму там поработал, но так и не привык, хотя казахский язык выучил. Жить на высоте две тысячи метров над уровнем моря непривычно для моего сердца, всё время его ощущал, объяснил в Управлении, и направили меня работать в пустыню, под Балхаш. А там лесничество – за пятьсот километров от Алма-Аты, в пустыне Сары-Ишикот-Тау-Кум. Вот аж куда занесло, в Бала Топар! «Бала» по-казахски означает маленький, а «Топар» – это протока, ответвляется от реки Или и впадает в озеро Балхаш неподалеку от этого села. Так что, если взять географическую карту, то повидал я природу Алтая Восточно-Казахстанской области, где учился после школы в техникуме, а климат там сибирский и красота осенью неописуемая. Символично получилось: в Большом Алма-Атинском лесничестве родился на пасеке, а в Мало-Алма-Атинском лесничестве, где работал спустя двадцать два года, с будущей женой познакомился.

– Вот это биография! И когда ты успел? И это всего-то, получается, за восемь лет? Вот это да! Просто удивительно! Ты мне сейчас как родственник на всё Приморье! Бывает же так по жизни, когда друзья роднее брата родного!

– Будем надеяться, что так и будет.

– А Досыма Кимбаевича Есимбаева помнишь, завуча?

– Конечно.

– В Министерство его взяли, из Лениногорска уехал, теперь в Алма-Ате живёт.

– Поеду в отпуск – навещу. Душевный человек, помню его наставления, он как отец для меня был, опекал, советом помогал. Рад за него, – инженер посмотрел на часы. – Мне ещё документы директору на подпись, а с тобой не раз встретимся, ты ко мне частенько будешь заходить лесорубочные билеты оформлять на рубки ухода.

Молодые люди улыбнулись друг другу, крепко пожали руки.

В обед Сергей пошёл по указанному адресу устроиться на квартиру. Постучал по штакетнику забора, выясняя, нет ли злой собаки во дворе. Из-за времянки выскочила лайка, вызывая хозяина.

На крыльце появилась молодая девушка, его ровесница, с правильными чертами лица. Успокоив пса, она подошла к калитке.

В её голубых глазах, притягательных и красивых, он прочёл удивление. Наверно, она кого-то ждала, и Сергей втайне позавидовал тому парню.

– Здравствуйте, Ломакины здесь живут?

– Здесь. А вы что хотели?

– В лесхозе сказали, что у вас свободная летняя кухня. Мне жильё снять надо.

– Пошутили над вами, – вспыхнула девушка и слегка покраснела. – А, впрочем, на соседней улице живёт бабушка Севастьяновна, вот к ней сходите, ей помощник по хозяйству нужен. Вот и будете друг за другом присматривать, – лукаво улыбнулась и объяснила, как пройти.

– Хозяйка! – позвал Сергей, придерживая рукой калитку. Из собачьей будки выскочила дворняжка, верно отрабатывая хлеб, залилась заливистым лаем. Из летней кухни, стукнув дверью, вышла бабушка.

– Доброго здоровья вам! – поприветствовал Сергей. – Подсказали, что на постой можете взять, от Ломакиных иду.

– Спасибо на добром слове, – ответила она, подходя поближе и разглядывая парня.

– Я из Казахстана, после армии. Устроился в лесничество на работу, а казённого жилья не будет, пожалуй, с год. Понравится тут – так и свой дом поставлю. Ну, а пока на квартире придётся пожить. Пустите на постой, Христа ради!

Сергею посоветовал так обращаться сосед по пассажирскому автобусу, когда они ехали из Владивостока: «Староверы в Кавалерово частенько встречаются, они не откажут, если Христом Богом будешь просить о помощи какой».

– Заходи. Только пёсика на цепь привяжу.

Севастьяновна жила одна, держала корову, сажала картофель и огородину всякую, обслуживая себя. Дочери и зятья помогали сено наготовить, урожай в погреб заложить. Но работ для мужских рук всегда во все времена хватало: дров наколоть, воды наносить, за скотиной убрать.

– Ну, а сподручно будет помочь? – поинтересовалась она.

– В лесхозе вырос. Привычно. Справлялся.

Севастьяновна пригласила за стол, налила большую кружку молока, отрезала хлеба. Села рядом обсудить плату за постой и питание. Сговорились быстро. Не торгуясь, Сергей принял условия, рассказал о себе.

– А вы, что ж, одна живёте? Родных нет?

– Дочери выросли, а их три у меня, замуж вышли. Навещают. А в родном доме и стены греют.

– А муж?

– Муж на войне погиб. А другой позже ушёл из жизни – ран было много, осколок в голове носил…

– Да, грустная история.

– А чего ж тут грустного, на то она и жизнь. Счастья на мою долю выпало тоже немало. До войны мы втроём дружили, два друга любили меня. Выбрала я того, к кому сердце лежало. Поженились. Трое малых детей, один другого меньше, уже по койкам. Друг его всё не женится, к нам да к нам. Тут война. Погиб мой голубь. Дети подрастают, «где папка?» спрашивают. А сказать-то боязно, горе детям-то какое. С верой, что папка с войны придёт, жили. Война кончилась. Всё ждём. И тут как-то заходит наш друг в солдатском, с медалями, с вещмешком. Поседевший, натерпевшийся войны, постаревший. Узнать-то с трудом. И тут дети кинулись: «Папка приехал!» – все в один голос и к нему на шею, от радости плачут. Как мне было сказать? Грешна. Святую ложь долго носила, пока не выросли. От людей-то не спрячешься. Но, и вправду сказать, никто ни меня, ни детей не корил, и словом не обмолвился, что дети-то ему не родные. В любви и согласии прожили мы, сколько Бог отвёл.

Пообедав и расспросив, где находится поликлиника, Сергей сделал прививку от клещевого энцефалита, зашёл в лесхоз забрать обмундирование, под вечер наносил из колодца воды, истопил баню, убрал в хлеве. Севастьяновна отвела ему свободную комнату, светлую и просторную, бывшую детскую спальню. Он подошёл к окну, разглядывая соседские усадьбы с домами, стайками и времянками, перекопанной землёй после собранного урожая, стожками сена. На соседней улице выглядывал дом Ломакина. «Дочка у него, конечно, красивая, – вспомнил он, – простая, деревенская. И ничего особенного такого в ней нет, но очень уж притягательная. И в лесхозе секретарша ничего из себя, цену держит, красавица. Но дома-то она другая: когда корову за титьки дёргаешь – вот тогда спесь и проходит, знакомо».

– Серёжа, – прервала хозяйка, – попарься в баньке с дороги, – подала чистую старенькую простынь и пахнущее свежестью полотенце. – Дубовый веничек под навесом. Потом приходи, повечеряем.

Сергей снова и снова поднимался на полок похлестаться распаренным веником, отмякнуть в деревенской деревянной баньке, отводя душу за годы службы в армии, облился ледяной водой из колодца. Оделся, отдохнул на маленькой веранде и зашёл в летнюю кухню. На столе стоял потемневший от времени медный самовар на большом подносе старинной работы, припорошенном золой, с фарфоровым заварным чайником в кованой узорчатой корзинке на трубе и блюдцем под краником.

– Самогонки налить? – спросила хозяйка.

– Да нет. Я предпочитаю чай со смородиновым листом.

– Листьев, цветов и ягод малины насушила, сейчас заварю, голубь, а смородина только в варенье, – она захлопотала вокруг постояльца, выплёскивая скопившуюся от одиночества любовь.

– А что это за девушка, что меня к вам отправила, Ломакина? – поинтересовался он.

– Ленка? Она славная. Заместо сына у соседа. Да не везёт ей. То мать ушла рано из жизни, то жених из армии привёз себе жену с ребёнком. По-соседски дружила с Федькой, он старше немного, в школу вместе бегали, потом заженихались, ждала его. А вон, видишь, как дело обернулось.

– А в лесхозе секретаршей работает кто такая?

– Анька Титова, что ли? Да так, выдерга. А человек ничего, хороший. И родители трудолюбивые. Хорошие люди. Папка избаловал дочку любимую. А так ничего. Выйдет замуж – золотой женой будет.

– А причем тут выдерга, не пойму, если девчонка хорошая? Сегодня в лесхозе устраивался на работу, она приказ на меня оформляла, важная такая, прямо министр в юбке. Дёрганая, что ли, по-вашему?

– Есть такой у плотников инструмент, гвоздодёр, его ещё выдергой называют.

– И причём тут секретарша? Кому она гвоздодёр? Кому выдерга? Не пойму.

Севастьяновна засмеялась.

– Кто не знает её, так тому выдерга, тонюсенькая такая, как лом. С одной стороны, каблуки, что шпильки, с другой – головка всегда аккуратная такая, стриженая. А язычок остренький, станешь приставать – так отбреет, пустые слова из тебя повыдёргивает, выправит да тебе же и вернёт, высмеет. Комсомолка, хоть ещё и не жила на свете как следует. Может, потому у неё с парнями и не складывается, всё по её слову делать надо, а слово-то у неё – железо, справедливо рассуждает. Да не всякому это и понравится. Правильная, вся в отца и гордится им. Не смотри на то, что он шофёр в лесхозе. Титов в войну до звания майора дошёл.

– Дослужился, – поправил Сергей.

– Понимаешь, сынок, в мирное время, ты прав, человек – дослужился. А в войну – дошёл, по моему понятию, как до Берлина. Когда по горю четыре года шли, и мы своих мужей теряли, язык не поворачивается сказать – дослужился. Не выслуживались простые мужики перед Родиной. А звание новое – как похвала, что людей берёг, а если и гибли, то не могло быть иначе. Чем ещё я могу оправдать те потери? Слезами? Вот и мой погиб, победить-то надо было, не всем повезло в живых остаться.

Поужинав, Сергей поблагодарил Севастьяновну за заботу, пожелал доброго сна, ушёл в свою комнату. Опустившись в мягкую перину, ощутил себя частью этой новой для себя семьи, вспомнил своего отца и долго не мог уснуть, перебирая в памяти картинки минувшего дня и думая о дружбе и любви в судьбе хозяйки.

Осеннее утро обдавало холодком. Рассвет розовыми оттенками скользил по склонам сопок. Сергей вышел на улицу. В рюкзак Севастьяновна положила на обед полулитровую бутылку молока, хлеб, пару варёных яиц, маленький кусочек сала и луковицу. В тряпку Сергей замотал топор да брусок для заточки металлических кос в сенокосную страду и сложил в рюкзак. Набросил обе лямки на плечо и заторопился на работу.

Впереди шла девушка. Он прибавил шагу. «Похоже, что это соседка, Ломакина дочь, – подумал он. – Тоже, видать, на службу идёт, а фигурка у неё очень даже хорошо сложена, и ножки стройные. Наверное, спортом занимается». Поравнявшись с ней, поприветствовал.

– Здравствуйте, – и, сделав паузу, добавил чуть тише, – Лена.

Девушка полуобернулась, удивлённо посмотрела на Сергея. Узнав вчерашнего непрошеного гостя, улыбнулась.

– А имя моё откуда известно?

– Сорока на хвосте принесла, – засмеялся Сергей.

– Понятно. Севастьяновна насплетничала.

– А куда спешите?

– На работу.

– И где моя соседка работает, если не секрет?

– Не секрет. В лесхозе.

– Надо же. И я устроился помощником лесничего. На следующий год должность лесничего пообещали. Давайте на «ты» по-соседски?

– Я не против. Кстати, я тоже хотела на лесфаке учиться на инженера. Мой папка отработал всю жизнь в Сихотэ-Алинском биосферном заповеднике да мне отсоветовал. Бухгалтером спокойнее. Знай считай циферки, а лесничему надо план выполнять, руководить, контролировать. Лес охранять – занятие мужское.

– Так сколько должностей есть и для женщин: лесными культурами заниматься, саженцы выращивать, инженером лесного хозяйства лесосеки рассчитывать, с документами работать и помощником лесничего можно, хлопот меньше.

– Когда пожароопасный период, никто не смотрит, женщина ты или мужчина, дежурство сутками у телефона. Нет, бухгалтером лучше, рядом дом всегда. Отработала восемь часов – и занимайся делами. Хозяйство, детишки. Забот-то всегда полон рот.

– А что, и детишки уже подрастают?

Лена засмеялась.

– Нет пока, но вот это и есть женское дело – малышей на ноги поднимать… Не сейчас, так будут. И никуда от этого нам, бабам, не деться.

У конторы рядом с автобусом толкались рабочие и лесники с тощими рюкзаками, в поношенных энцефалитных, выгоревших на солнце костюмах. У Сергея он выделялся новизной, ярким защитным цветом. Лена поприветствовала всех кивком и негромким «Здравствуйте», прошла в контору лесхоза.

Сергей подошёл к лесничему.

– Так, тихо, братики! Знакомьтесь, мой новый помощник Сергей Фёдорович Агильдин.

– Сергей.

Протянув руку для пожатия, он обошёл мужчин и женщин, запоминая их имена и разглядывая лица.

– План по осветлению надо закончить до конца недели, – продолжил лесничий, – навалимся, братики, все – и рабочие, и лесники, и Сергей Фёдорович согласился поработать в бригаде для лучшего знакомства, крепкий, молодой, для пользы дела. Осветление ведём на обходе лесника Девадзе, он ответственный за технику безопасности. Так, братики, – скомандовал он, – по машинам!

Не спеша потянулись в автобус, рассаживаясь по мягким сиденьям. К Сергею подсел молодой человек, аккуратно подстриженный.

– Вовка-бич, – приветливо улыбаясь, подал руку он.

– Это что, фамилия такая, так прямо и Бич? – с недоумением пожал плечами Сергей, почувствовав в рукопожатии силу. В автобусе прыснули.

– Да Стрельников он по фамилии, – водитель Титов Владимир Иванович, усмехаясь, обернулся, – куражится, не обращай внимания.

– Ага. Бывший интеллигентный человек, то есть. Не слыхал, что ли?

– Не ожидал в тайге встретить. В городе – понятно. Наверное, учился да бросил?

– Угадал. Точно. На втором курсе как-то загулял. Сорвался. Отчислили за хвосты. Ехать к мамке стыдно. Вот, взял билет на автобус, сколько денег хватило. Так в Кавалерово и попал. Да не везде такие, как я, на работу могут устроиться. В лесхоз взяли пожары тушить, два года здесь.

– В интересную, видимо, попал компанию, если из института попросили?

– Весёлая была компания. Я на саксофоне в музыкальной школе учился, а в институте стипендии всегда не хватает, подрабатывал в ресторане. Красиво жить не запретишь. Вот мало-помалу и затянуло. Кто заказывает музыку своей подружке, деньгами сорит, кто коньяк с запиской поднесёт. Мы нашим квартетом и покуражились, и подурачились, и попили изрядно. Один даже сгорел от водки. Поехали мы за ним в морг. Я и так хорош был, а перед тем, как друга забирать, для храбрости ещё поддали. Гроб с покойником друзья вынесли, а про меня забыли. Не заметили, что я присел на бетонный стол, а потом и прилёг. Проснулся ночью, не пойму, где нахожусь. Свет тусклый, и люди голые на столах. Мужики, бабы всякого возраста. Кто старше, кто моложе. Не то притон какой, не то больница. Сообразить не могу. Отлежался там. Заходят утром женщины в белых халатах, а я со стола встаю – и к ним. Спрашиваю: «Где я?..» В ответ – ужас в глазах, вопли, все разом кинулись в двери. В общем, уже в лесхозе допился до чёртиков. Дал матери телеграмму: «Приезжай на похороны сына». Приехала. Какой встреча была, можешь представить. Уговорила директора лесхоза отправить меня лечиться в ЛТП. Полтора года там провёл. Держусь. Вот, Светка помогает, – он кивнул на соседку крепкого телосложения. У её ног, обутых в кирзовые сапоги, лежал топор, обмотанный тряпкой и обвязанный шпагатом. Она застенчиво улыбнулась Сергею, давая понять, что предложение к дружбе состоялось. – Теперь полезными делами занят.

Титов, мягким баритоном вступив в разговор, невольно заставил прислушаться к своему отработанному голосу командира.

– Сталин посадкам леса и в войну уделял внимание. Платили по булке хлеба в день, и это когда в Ленинграде люди с голода умирали. Вот цена твоей работы. Ты теперь рабочий государственной лесной охраны, значит, государев человек. И мыслить так должен, а не шалопайничать.

– А царь-то здесь причём? Или вы о Сталине?

– Я о государстве. Каждый из нас царь своей судьбы.

– Так я ж, вот, работаю.

– А надо так, чтоб свободного времени не оставалось. Завести хозяйство, детей. В войну только за счёт того, что имели, и выживали. Зарплата мизерная. Бедненько жили, конечно, да душами чисты. Вещь какую купить из хвастовства перед соседями – такого не было. Жили весточкой с фронта. Бывало и такое после войны: получат лесники свой мизерный оклад, соберутся в лесничестве да за день и пропьют. Потому как добывали продукты питания своим трудом, с огорода, из тайги. Это после победы над Германией понавезли солдаты жёнам да сёстрам дорогие платья из шёлка, себе костюмы, пододелись. А сейчас лесхозу по разнарядке выделяют костюмы, обувь, платья, джинсы за то, что японцам кедр отводим под вырубки. Будто самим кедр не пригодится, или зверь в тайге не нужен стал.

Сергей вспомнил фамилию водителя: Титов, отец Ани. Вот он какой. И дочь такая же, наверное, серьёзная, с назиданиями. «Яблоко от яблони недалеко падает». Какое ему дело до Вовки-бича? Воспитывает как наставник? Наверное, от профсоюза или от партии закрепили присматривать и поправлять при случае. Подумал, что коллектив лесхоза небольшой, но сплочённый, друг за друга переживают. Из Вовки-бича, глядишь, и лесника сделают, на должность назначат. И какой же он бич? Ухоженный, подстрижен, весёлый. Над собой посмеивается, каким он был, и самому приятно, каким стал. Интересный человек.

Автобус остановился на краю дороги. Подобрав рюкзаки, лесники спустились по откосу вниз и грунтовой, разбитой колёсами лесовозов дорогой потянулись в глубь распадка реки Свояковка. Прошли в дубняки, разреженные санитарными рубками, по пологому склону потянулись малоценные березняки после пожарищ, засаженные пять лет назад молодыми кедрами. Над ними нависали кусты лещины и кроны молодых берёз – их предстояло вырубить вокруг каждого маленького хлебного дерева.

Сергей, разглядывая их, подумал, что лет через тридцать они поднимутся выше человеческого роста, оденутся в зелёную пышную крону, а он к тому времени пойдёт на пенсию, отслужив тайге и государству. А ещё через шестьдесят лет кедры впервые зацветут, выбросят метёлки, мужские одарят пыльцой женские, завяжется шишечка – молодая, зелёная, еле заметная с земли, и, набрав за следующее лето сил, опадёт на землю зрелой шишкой. Да, вот этот маленький кедр впервые в тайге зацветёт в девяносто пять лет!.. А он этого события, пожалуй, уже не дождётся. Старость кедра подкрадывается к трёмстам годам. И это не предел. И в этом возрасте он плодоносит ещё полвека. Шишки становятся мельче, количество их в урожайные годы возрастает, они устилают землю до самой весны, и кормятся орехами птицы, звери, люди. Затем древесина станет совсем смолистой, и на ветках засохнет хвоя, не получая питания из земли.

Девадзе показал на рядок с пятилетними саженцами кедра, направление лесополосы и ориентиры, по которым выходить из леса на дорогу.

– Сабираемся в пьяать часов, – напомнил он. – Нэ потэряйся, прашу тебя очэнь! – и скрылся с бригадой за берёзами.

Сергей огляделся, определив стороны света, взял ориентиры на противоположные сопки на юге. Встав спиной к северу, посмотрел, куда падает тень утром, и прикинул, где она должна быть вечером. Наточил топор и принялся вырубать кустарник, берёзы и осину. Хворост и стволики аккуратно сложил в штабельки. Он вспомнил лекцию, как происходит разложение листьев, веток и древесины грибами и бактериями, как они превращаются в лесную плодородную почву, становятся питанием для корней кедра. Первый день работы в лесу прошёл быстро. Хотя с непривычки ныла спина, Сергей был доволен тем, что он нужен лесу.

Солнце клонилось к закату, послышался длинный призывный сигнал автобуса, Сергей вышел на лесную дорогу и зашагал на звук. Ему встретилась Евдокия Алексеевна, техник-лесовод. Она с блокнотом в руке шла от одного штабеля к другому, замеряя рулеткой высоту, ширину и длину, высчитывая объем выполненной работы, чтобы выписать наряд на заработную плату.

Люди устало выходили из тайги к автобусу. Сергей устроился у окна и смотрел на склоны гор, плавно уходящие ввысь, покрытые кедровой тайгой, дубняками, ельниками, смешанным лесом. Какой мизерный участок ему удалось осилить за день, и сколько потребуется времени и сил, чтобы ухаживать за тайгой так, чтобы она оставалась богатой и щедрой! На это мало будет и вечности. А вот уничтожить хватит и одного века.

Он вспомнил описание леса Арсеньевым: тогда, семьдесят лет назад, осенью ревели изюбры, и эхо разносило эти звуки, сладостные слуху, наполняло лес жизнью. А сегодня за весь день он не услышал и не увидел ничего такого, что бы напомнило о богатстве мира зверей и птиц вблизи районного центра.

Автобус, натужно повизжав шестернями коробки передач, увеличил скорость, покатил всё быстрее, шурша резиной колёс по асфальту. Сергей вспомнил Лену и подумал, насколько мудро поступил её отец, посоветовав стать бухгалтером.

Автобус в посёлке остановился на знакомой улице, Сергей попрощался с лесниками, забрал свой рюкзак и поспешил к дому Севастьяновны. Проходя мимо дома Ломакиных, он заметил, что Лена вышла из коровника с ведром, обвязанным белым платком. Они издали кивнули друг другу. Сергей так захотел парного молока, что, зайдя в дом, первым делом спросил хозяйку:

– А у нас не осталось молочка тёпленького, парного?

Севастьяновна засуетилась, поставила на стол кринку, кружку, отрезала хлеба.

– Щи будешь?

– Буду и щи, и всё, что найдётся. Намахался топором с непривычки, аж спина гудит.

– Я тебе и баньку подтопила, сходи попарься.

– Спасибо, это уж точно, после неё словно заново на свет народишься.

Перед сном Сергей ещё раз глянул в окно на усадьбу Ломакиных, там свет в окнах погас.

Утром он поймал себя на мысли, что первым делом вспомнил о Лене, и прикинул, во сколько же надо выйти из дома, чтобы встретить её по пути на работу. Из окна веранды заметил, что девушка вышла из калитки, и поспешил.

– Доброе утро! – поприветствовал Сергей, улыбаясь и слегка наклоняя голову.

– Привет! Поджидаешь? – Лене стало приятно внимание парня.

– Да как-то веселее за разговорами. Нам же по пути?

– Это так.

– Ты вчера говорила, что отец работал в заповеднике?

– Да, его после института направили, он очень хотел охранять первозданную природу.

– А в Кавалерово почему вернулись?

– Это моя родина. Нашей фамилией распадок назван неподалёку от села Богополье. Прадеды наши первопоселенцами тут были, тогда крестьянам по столыпинской реформе сто десятин полагалось. Дед в революцию был командиром партизанского отряда в Богополье, а отец на войне был тяжело ранен, его родителям даже похоронка пришла. А соседняя падь называется Деревянкина, по бабушкиной линии. И дом у нас тут в посёлке оставался, так что было куда возвращаться. Да и причина появилась: не захотел папка в заповеднике после одного случая работать. Учёный человек, научный сотрудник, таксидермист, чуть до инфаркта его не довёл.

– Он же крепкий человек, фронтовик, войну прошёл. Всякое видел.

– То война. Там одни законы. А то мирная жизнь.

– Если не секрет, что там произошло?

– Нашёл папка на берегу залива раненного в крыло розового аиста. Возмутительный, конечно, поступок. Хотелось ему браконьера наказать, но сделать задуманное не получилось. Возможно, кто-то приезжал в Терней в гости, к морю прокатился, пострелял да и скрылся. Заповедная ведь зона. Папка подобрал раненую птицу и домой привёз. Мы всю зиму за ней ухаживали, и она привыкла, стала ручной. Аиста Чапой назвали, жил он в курятнике. С первых дней весны стал подниматься на крыло, пробовать силы и поджидать свою стаю. Сделает несколько кругов над Тернеем и опускается во двор. Радости нашей не было конца. Мы размечтались, что он вернётся с подругой, совьёт гнездо неподалеку от посёлка, а то и в нашем дворе, на крыше дома, выведет птенцов. Но случилась беда. Родители были на работе, я в школе. И надо же было, чтоб учёный из заповедника заметил, как в небе летает редкая птица. Покружив над посёлком, она приземлилась в нашем дворе, спокойно расхаживала и клевала с курицами зерно. Он-то знал, что розовые аисты – это редчайшие в мире экземпляры, их осталось на всей планете всего десять пар, и они под охраной ЮНЕСКО. А тут вот ходит непуганый. Его забила мелкая дрожь, затрясло от удачи и возможности заиметь в своей коллекции бесценный экземпляр. Этот дубина от науки побежал в свою лабораторию за хлороформом. Легко подманив птицу, накинул мокрую тряпку на голову и задушил. Наш сосед увидел это кощунство, побежал спасать Чапу, но было уже поздно. Таксидермист с обмякшей птицей под мышкой скрылся. Сосед позвонил в лесничество. Отцу стало плохо, и его отправили в больницу. Он из своей палаты подолгу смотрел в открытое окно на синее небо. И вдруг услышал журавлиный клик. Три розовых птицы делали круг за кругом над посёлком, выкликивая к себе нашего любимого Чапу. Отец не захотел больше общаться с учёными, уволился из заповедника, и мы переехали в Кавалерово.

– Грустно, семейная пара трагически не состоялась, а могла бы оставить потомство. Неужели учёный мог так поступить? – размышлял Сергей вслух, шагая рядом с Леной.

– Папка говорит, что птиц и зверей, занесённых в Красную книгу, на планете много. И каждое государство ограничивается тем, что не мешает исчезать виду, является как бы посторонним наблюдателем. Если человек приручит зверя или птицу, считается, что он обрёк их на гибель. А, по-моему, нужен закон, нужна государственная программа для всех заповедников мира. Отловить сеткой можно было бы эти две пары, отбирать из гнезда оплодотворённые яйца хоть всё лето, по одному, по два – и в инкубатор. Птица будет докладывать яйца, у неё инстинкт такой, вот и проблему можно решить, сохранить вид. И на одного полезного учёного в заповеднике стало бы больше, если ему создать условия.

– Да, конечно, ты права, нужна такая программа. И не только для заповедников. И лесхозам, и коопзверпромхозам не мешало бы делать всё возможное, чтобы увеличить численность зверей и птиц. Я вчера за весь день в лесу зайца даже не увидел, фазана или рябчика.

Дойдя до конторы лесхоза, они, молча попрощавшись, улыбнулись друг другу, и Сергей свернул в дом лесничества, а Лена – в бухгалтерию.

* * *

Шестого октября 1972 года на склоны Сихотэ-Алинских гор налетел ураганной силы северо-западный ветер. Свинцово-тёмные тучи застлали небо. Тайга стонала. Шквалы ветра врывались один за другим на вершины сопок, стегали неутихающим ливнем тайгу. Падая на землю, со стоном охали стволы елей, не удержавшихся корнями за камни и почву. Штормовой силы ветер свирепствовал в тайге всю ночь и не давал зверью покоя: те в ужасе пробирались сквозь чащобу, спускались в низины южных склонов распадков, жались к скалам и скалкам, ища затишья. Наутро ветер поутих, рваные облака убежали к морю, и небо прояснилось. От ледяного ветра ещё вчера зеленоватые шишки на кедрах приобрели светло-коричневый оттенок. Янтарные капли смолы проступили по краям чешуек, они тускловато поблёскивали на солнце, давая понять: орешки обрели восковую спелость, и человеку пора в тайгу собирать урожай.

От дикой силы ветра лишь малая толика обильного урожая шишек упала на землю. На макушках деревьев они будут дозревать всю оставшуюся осень и только зимой – падать от ветров на землю. Природа придерживает впрок: мол, потерпите – и получите остальное. И падают шишки с макушек кедров, словно это закрома хозяйки.

После ночного ненастья пошёл отсчёт дней второго бабьего лета. Осень одела в золото и багрянец листву по склонам гор, долинам рек. Так она радует глаз две недели. Незаметно померкнут от ночных морозцев краски, день ото дня становясь всё более блеклыми.

И уходят жители посёлков и сёл за шишкой, растягивая удовольствие побродить от дерева к дереву, едут по лесным дорогам на мотоциклах за хребты, легковыми машинами да попутным автобусом в соседний район добыть орешков на зиму для лакомства любимым. А кто-то промышляет и для денег. Скопить на вещь, построить дом. Собрать тонну, а то и другую. И забираются промысловики в заветные свои места.

* * *

Болотов аккуратно расставил на полке в книжном шкафу журналы учёта выполнения лесохозяйственных работ, навёл порядок на рабочем столе. «Завтра – я в отпуске». В хорошем настроении он выглянул из кабинета.

– Анна Владимировна, позвони Емельянову, пусть ко мне зайдёт.

Анна спрятала зеркальце в стол, мило улыбнулась и кивнула.

Виктор Кимович вырос на юге Приморья в Черниговском лесхозе, где отец работал директором. После школы закончил лесфак, по распределению работал лесничим Тайгинского лесничества Тетюхинского лесхоза. В райкоме заметили молодого специалиста, приняли в партию и взяли на работу инструктором, чтобы иметь резерв на должность главного лесничего, а затем и директора лесхоза. Вскоре отец вышел на пенсию и попросил перевести его поближе к сыну в Кавалерово на свободную должность главного лесничего, чтобы освободить её своёму сыну, когда сложатся все необходимые для этого условия, помочь сделать карьеру. И такой случай представился. Отец, используя знакомства в управлении лесного хозяйства, договорился о назначении сына на своё место главным лесничим в Кавалеровский лесхоз. К высокой должности полагалась благоустроенная двухкомнатная квартира в центре посёлка, и его семья переехала на новое место жительства.

В дверь постучали.

– Заходите, присаживайтесь. Владимир Михайлович, у лесничества план на четвертый квартал заготовить две тонны семян кедра. Справитесь?

– А давайте, как коопзверпромхоз, дадим объявление в газету, обратимся к населению. Народ-то шишкует, ему всё одно кому сдавать, была бы цена, отвезёт и в магазин «Дары тайги» во Владивосток.

– А наша задача – собрать семена в элитных кедрачах. По документам есть у нас под Ольгинским перевалом резерв Министерства обороны. Первозданная тайга, не тронутая человеком. Запас семьсот кубометров на гектар. Вот такие насаждения мы обязаны оставить потомкам. Вначале собрать семена с лучших деревьев, с отличными наследственными качествами, затем заложить в стратификацию, весной посеять на питомнике, а через три года рассадить по малоценным березнякам да по гарям прошлых лет, восстановить богатство уссурийской тайги.

Не имея ни малейшего понятия о продуктивности леса и селекционном отборе, бывший председатель колхоза Владимир Михайлович растерянно посмотрел на Болотова:

– А вы что предлагаете?

– Бригаду отправить, само собой понятно, – спокойно наставлял главный лесничий. – Я-то отпуск взял. Мне бы ещё двух работников, и за месяц справимся.

– Кого послать? Лесники все семейные, в возрасте. В тайге месяц жить не согласятся – хозяйство.

– Пожарного сторожа Вовку-бича направь, он в Грушевой пади летом корневал, проводником вызвался, я с ним переговорил, и помощника своего Агильдина, он у нас новенький, за романтикой приехал, в тайге не бывал. Предложи, ему будет интересно. Наряд на Стрельникова закроешь, вот план и выполнишь, а мы свою долю у него получим, предупреди.

* * *

Лёгкий колёсный трактор «Беларусь» с прицепом, груженным всем необходимым для экспедиции на месяц в тайге, на двадцать пятом километре от Кавалерово пыльной и разбитой лесовозами краевой трассы в Ольгу свернул на лесную дорогу к реке Грушевой. Наезженная охотниками, рыбаками и корневщиками она оборвалась на берегу.

Трактор спустился в плёс каменистого русла, запетлял вдоль речки против течения, объезжая крупные камни, заводи, упавшие в реку деревья, вымытые из берегов тайфунами вместе с корнями, выскакивал на другой берег, какое-то время ехал по зимней дороге, не пригодной для летних поездок, и снова спускался в каменистое русло.

В кабине с трактористом сидел Стрельников и показывал дорогу. Болотов, Агильдин и двое лесников, отправленных помочь в обустройстве места стоянки, устроились на спальных мешках.

Держась за борт тележки, Сергей разглядывал маньчжурские липы с густой кроной. Тонкие ветви свисали вниз и были облеплены жёлтыми прилистниками и тёмными орешками. Стволы ясеней тянулись к солнцу и говорили о том, что они поспели и годятся для того, чтобы из них делать красивую мебель. Тополя в два обхвата напоминали о том, что в далёкие времена ледниковый период не очень-то коснулся Приморья. Ветви громадных кедров были обвиты лианами дикого винограда с яркими бордовыми листьями и чёрными зрелыми ягодами, побитыми морозцем. На колючих стволиках аралии и кустах элеутерококка красовались зонтики мелких чёрных ягод. Коричневатые листья папоротника и многолетние травы в рост человека возбуждали воображение Сергея, будто он вдруг оказался в тропиках, и он напрягался в ожидании встречи хотя бы с дикой козой или оленем, или, предел мечтаний, с самим тигром, затаившимся где-нибудь тут в густой растительности.

Виктор Кимович имел представление о Суворовском лесничестве лишь по документам лесоустройства, таксационным описаниям и картам. Место, выбранное им для сбора орехов, значилось как резерв Министерства обороны и представляло собой первозданную нетронутую тайгу с самым большим запасом древесины на гектар.

Для стоянки выбрали поляну на слиянии рек Правой и Левой Грушевой. Разгрузили прицеп, нарубили деревцев с ветками в виде рогаток, вбили в землю, на метровой высоте соорудили пол из жердей и застлали хвойником, сверху растянули и закрепили палатку за ближайшие деревья. Рядом соорудили стол, стульями стали чурки, напиленные бензопилой из усохшего кедра. Выкопали погребок под деревянный ящик из-под боеприпасов с плотной крышкой, сохранившийся со времен войны, заложили в него продукты, замаскировали мхом и привалили валежиной.

Помощники уехали. Звуки трактора стихли.

Тайга, обняв то тишиной, то дуновением ветра в хвое, то скрипом трущихся друг о друга ветвей деревьев, то стрёкотом птиц, то цоканьем бурундуков, приняла в свой дикий величественный мир крохотных людей.

Виктор, Сергей и Владимир пошли на берег реки и принесли ведро воды и камней в мешках, выложили из них площадку под костёр, развели огонь, повесили на треноге чайник, помыли руки, поливая друг другу из кружки.

– Пора бы и закусить, – Владимир достал каждому по банке рыбных консервов с яркой этикеткой и надписью «лосось».

– Так, мужики, – главный лесничий положил на стол вилки, нож для консервов, – разница в возрасте у нас с вами небольшая, я в отпуске, мы тут на равных, медведь в тайге хозяин, так что давайте друг к другу на «ты» и просто по имени. Владимир, – он кивнул на Вовку-бича, – старожил этих мест, за старшего будет, проводником.

– Какой там старожил, второй сезон тут, – заскромничал Стрельников.

– Возражения имеются? Нет. Принято единогласно, – главный лесничий, улыбаясь, поставил кружку на стол.

День в кедровой тайге, не тронутой рубками, горел осенними красками, легкий дым от костра рассеивался среди деревьев, окутывал лесников, сидевших за столом, добавляя аромат к чаю с лианой лимонника и отгоняя насекомых, летающих клещей, паразитирующих на изюбре.

– Сергей останется на биваке, – спокойно рассудил Владимир, – чурки на дрова переколоть, в штабель сложить, накрыть корой от кедра, пусть сохнут, месяц тут жить, ужин приготовить. А мы сходим и посмотрим, на каких склонах больше нападало шишек, и соберём, что удастся до темноты.

Сергей направился за водой к реке и, не доходя до берега, затаился у дерева, заметив, как оляпка ныряет в воду, доставая со дна мелких рачков и чилимов, ручейников. Пробежав по дну, она выныривала, словно маленькая уточка. Она была в несколько раз больше воробья, смолянисто-чёрного цвета. За умение плавать под водой её называют водяной курочкой. Она забавно выскакивала на камешек, отдохнув, снова и снова кидалась в воду и выныривала ниже по течению, чуть ли не у другого берега.

Тут Сергей зацепил о ветку ведром, оно звякнуло, нарушив тишину. Дернув хвостиком, курочка испуганно вспорхнула, полетела вниз по реке.

Резкий, ни с чем не сравнимый крик «крее…е…крее…е» заставил его вздрогнуть. Так кричит кедровка в минуты тревоги или опасности. Сергей почувствовал на себе чей-то взгляд, попытался определить, с какой стороны. Кто бы это мог быть, человек или зверь?..

Зачерпнув ведром воды, Сергей поспешил к палатке, где остался карабин. Так и хотелось крикнуть: «Эй, ты, человек, выходи, что тут делаешь? Шишковать пришёл? Так давай к нашему шалашу!» Размышляя, кто бы это мог быть, он развёл большой костёр, повесил над огнём два котелка. В одном приготовил картофель с тушёнкой из говядины, в другом вскипятил чай, налил себе и стал поджидать друзей. Алюминиевая кружка обжигала пальцы, он подул на кипяток, пахнущий лимонником.

«Это не мог быть человек, – подумал он, пробуя реально оценить обстановку, – если бы это были шишкари, уже бы подошли к биваку. Наверное, это тигрица. Зверь как привидение. Он может часами лежать где-нибудь на пригорке и наблюдать. Зачем? Почему? Это его тайна, манера поведения жить неспешно, как и подобает царю зверей… Нам, людям, не понять, о чём он сейчас думает и что предпримет… Впрочем, всё это мистика, показалось, наверно, от непривычки оставаться один на один с тайгой, – сделал Сергей вывод. – Но крик кедровки? Ладно, потом подумаем вместе, – решил он, – буду своих поджидать и дело делать: дров наколоть поболее, костёр поддерживать всю ночь придётся, зверь на огонь не пойдёт».

День догорал, густели сумерки, послышались голоса, и вскоре из-за деревьев появились лесники. У костра они высыпали из мешков шишки в одну кучу, остались довольны урожаем.

Виктор достал из рюкзака бутылку водки отметить отпуск, поставил на стол. Владимир занялся костром, тот вспыхнул искрами, добавив тепла возле палатки.

– Мне кажется, кто-то тут есть у реки, у меня такое ощущение, что за нами наблюдают.

– Кажется? Так перекрестись, – посмеялся Владимир.

– И что, по-твоему, зверь не может со стороны за нами наблюдать да подкараулить ночью, когда до ветру в кусты пойдёшь?

– Может.

– Ну, вот.

– Мы его не трогаем, и ему до нас дела нет. Закон тайги. Если только уж совсем старый и очень голодный. Тогда ему терять нечего. Может и тобой закусить. Голод не тётка.

– Да не стращай Серёгу, поработает в лесхозе, поживёт тут, пообвыкнется, – заступился Виктор. – Тигр очень интересный зверь. Умный. За сотню лет, что русские обживают Приморье, он признал человека хозяином тайги. Всех людоедов давно выбили, так что мы на равных. Но у нас есть ещё и оружие, – главный лесничий поправил шапочку на голове и кивнул в сторону палатки, где под спальным мешком лежал пятизарядный карабин, – он знает запах металла и пороха и держаться будет от нас в стороне. Он уйдёт туда, где стадо кабанов пасётся. Мы тут всех зверей распугали: и свиньи, и изюбри, и козы от нас уже подальше отошли, если паслись в этих распадках. Владимир прав, тигр сам не нападёт, если ты его не спровоцируешь.

– Ещё чего! Нужно мне с ним тягаться, – Сергей расставил на столе чашки, пошёл к костру за котелком. – И всё же, думаю, палатка – не самая надёжная защита от полосатой кошки.

– Палатка – это роскошь в тайге, – Владимир, обретя по приказу главного лесничего старшинство, этим возгордился, но вида не показывал. Для него было очевидным, что Сергей таёжного опыта не имеет, поэтому решил рассказать ему о своих скитаниях.

– Летом на корнёвку палатку не берут.

– Корнёвка…это как надо понимать? – Сергей снял с огня котелок вместе с палкой, на которой он висел, подхватил рукавицей за дужку, поставил на стол ужин, парящий ароматом консервов.

Болотов удивлённо глянул из-под бровей на помощника лесничего:

– Таёжное это слово, когда один или несколько человек уходят в августе в тайгу искать женьшень по красной ягоде, так легче отыскать растение.

Владимир продолжил:

– Рюкзаком выдашь себя. Любой инспектор, охотовед, корневщик поймет, что ты из тайги с добычей. Отберут на законном основании. А кто и выследить постарается, откуда идёшь, да самому те места ещё раз проверить. В тайгу налегке идут: как в автобус зашёл на одной остановке, а на другой в чём был, в том и вышел. Незаметным надо быть, невидимкой, людей стороной обходить. Вместо котелка – консервная литровая банка сгодится чай вскипятить. Удочка или острога на мелкую рыбу, крупа, соль, сахар, сухари, консервы. Нашёл сушину, поджёг, веток наломал под бока, коры надрал с сухих кедров для шалаша, вот тебе и ночлег, гостиница, одним словом, со всеми удобствами, – он, подобрав остатки разбросанных дров, колотых Сергеем, сложил их в штабель для просушки, закрыл сверху корой кедра.

И всё-таки Сергей пережил состояние жутковатое – взгляд в спину, ощутимый гипноз. «Ночью по нужде приспичит, так далеко от костра не отходить, – решил он для себя, – впрочем, – вспомнил, – нужник соорудили неподалёку от палатки и договорились: лес, где попало не пачкать, так что подброшу в костёр дров, потом уж побегу». Он поставил котелок на стол и разложил тушёный картофель по чашкам.

Виктор достал из своего поношенного рюкзака завёрнутые в газету два стограммовых гранёных стаканчика под водку, поставил себе и Сергею. На стол выложил огурчики бочкового посола, разрезал вдоль на четыре части, ломтики солёного сала, кружочки ароматно пахнущей копчёным краковской колбасы, шпроты, луковицу, вафельное полотенце вытирать руки.

– Ничего, Сергей, не переживай! – Виктор налил водки. – Сейчас выпьем, расслабишься. Крыша над головой есть, вон какая палатка, не замёрзнем, а зверь к нам и сам не подойдёт!.. Давай выпьем за мой отпуск, – он поднял стаканчик, предлагая чокнуться.

– А что, давно в отпуске не был? – поинтересовался Сергей.

– Года полтора, надоело с документами дело иметь, отписываться управлению по каждому письму, в тайгу от случая к случаю выбираешься – на питомник и посадки леса или калину для плана собирать, или на сенокос. Лесничим было всё-таки как-то веселее работать с людьми.

– Тогда за отпуск!

Выпили, закусили луком и салом.

– А где ты живёшь? Далеко от лесхоза? – спросил Сергей.

– В центре, в новой пятиэтажке двухкомнатная квартира, – в голосе Виктора зазвучали нотки хвастовства, – в лесхозе больше ни у кого такой нет, даже у директора. У всех усадьбы – дома деревянные и туалет во дворе, а я на втором этаже в благоустроенной квартире: ванна, всегда горячая вода, душ, тёплый туалет, благодать! В Тетюхе я от райкома партии получил как инструктор. Когда в Кавалерово назначили, там сдал, а равноценную квартиру здесь получил. Появится второй ребёнок, подам на трёхкомнатную квартиру.

– Вот не пойму, – вступил в разговор Владимир, – человек учится, учится, учится, как завещал великий Ленин, а рабочий всё равно больше начальства получает. И суеты меньше: отработал день и – голова не болит. Да ещё в тайге подработал: элеутерококк копай, шишкуй, корень ищи. Чего гнаться-то за карьерой, по головам наверх идти? В чём смысл?

– Скажи-ка, ты, рабочий, у тебя есть своя крыша над головой? А это первое для жизни. Каждый, кто получил диплом в институте и направление, приезжает на предприятие, и ему квартира готова, поджидает. А ты приехал сюда – прибился к женщине.

– Это ты, того, погоди чуток, вот денег подкоплю, свой дом поставлю, и будет там два этажа, шесть комнат и ванна, и тёплый сортир, и баня во дворе. Вот возьму участок на краю посёлка – и построю. И будет это не то, что твоя двухкомнатная квартира. И клянчить ни у кого не стану – ни однокомнатную, ни трёхкомнатную. И усадьба у меня будет с банькой, с цветником, с садом, в общем, что надо. Я в вашем двухкомнатном курятнике с тёплым туалетом за деньги жить не стану, ни на первом, ни на пятом этаже. Без баньки – это не жизнь. Для души надо жить, тайгой жить, чтоб просторно душе было и в радость. Я вот уехал на первом попавшемся автобусе по пьяни из города, а, думаю, повезло, что в лесхоз прибился. Я как бросил пить, так и задумался, в чём смысл жизни.

– Это с какой стороны посмотреть. Я под дачу участок взял: и баньку поставлю, и пчёл заведу, – заспорил Виктор. – А зимой в сортир бегать по морозу не каждая женщина выдержит, здоровье богатырское иметь надо. И детям с окраины посёлка в детский сад и школу ходить зимой – тоже неудобства: гололёд, снег по пояс, а ветрища тут всякий раз после того, как снег выпадет. Вот Сергей должность получил, и у него от лесхоза квартира будет. Я проект смотрел, любо-дорого: погреб, веранда светлая, дом вагонкой обит и покрашен, садик сам посадит, контора за стенкой, вход с другой стороны, до работы десять метров. И ты, если рядовым лесником возьмут, тоже жильё получишь от государства, правда, на время – пока на должности. Надо разделять интересы собственников и государственные, лесник – это уже государев человек, стоит на страже леса, как и милиционер. А частник – он и есть частник. Ему надо своё подворье, хозяйство, это неплохо, но с государственной точки зрения надо совхозы укреплять. Впрочем, и там рабочему дают государственное жильё. На предприятиях очередь для тех, кому надо улучшать жилищные условия, но там можно простоять и двадцать лет. Ветеранам войны – отдельная: избавился от своего дома, продал или подарил сыну, дочери – получай благоустроенную. На старости лет все удобства под рукой.

– Вот-вот, само государство говорит: сиди на пенсии и ничего не делай, – не унимался Владимир, – государство накормит.

– А что тут плохого? Пенсии хватает на жизнь, человек заработал на спокойную старость. Пока силы есть, на дачах время проводят летом. И пчеловодов-любителей, пенсионеров, у нас только в одном районе человек двести, мёда сдают государству столько же, сколько и пчелосовхоз.

– А пьют сколько горькую?

– Не все же опускаются до такого состояния, чтобы их принудительно лечили, как-то находят, чем себя занять, у нас в почёте здоровый образ жизни. Выпивают, но по праздникам, ветеранов войны чествуют за столом во Дворце культуры, всё это достойно, красиво. Наградили памятными медалями, выпили сталинские сто граммов, закусили, концерт самодеятельности послушали. Что в том плохого? Такие вот законы, а за порядком следит райком партии, чтоб всё по-честному было.

Виктор налил ещё водки в гранёные стаканчики.

– Ну, что? – Сергей звонко чокнулся с главным лесничим. – За здоровье коммунистов, которые раздают бесплатно квартиры специалистам! Захрустели луком. Тишину нарушила крикнувшая вдали сойка. Все прислушались к звукам тайги, раскрашенной в тёмные краски ночи.

– Сергей прав. Либо тигр бродит неподалёку, либо медведь шастает. Сойка неспроста кричит.

Владимир, сидя у костра, нанизал на струганые палочки хлеб с салом, пожарил на углях, ножом снял в тарелку ароматно пахнущие горячие кусочки, поставил на стол:

– Закусывайте, завтра первый день в тайге будет самым трудным. Потом втянемся.

Выпив, Сергей разгорячился.

– Так вот, и в школе, и в техникуме, и в армии мы на комсомольских собраниях частенько рассуждали, что такое коммунизм. Чтобы его построить, начинать надо с себя самого, жить по моральному Кодексу строителя коммунизма, а учит он всему прекрасному, между прочим, я его назубок помню.

– Мудрёная штука этот ваш Кодекс, – посмеиваясь, вставил Владимир, – как по нему жить начнёшь, так сразу дорога в святые и открыта.

– Допустим, православие тут ни при чём, – поправил Виктор, – хотя, если разобраться, он повторяет то, что прописано в Библии, в Нагорной проповеди Моисея. Мы должны вырастить атеистов, а ценности взяты оттуда общечеловеческие. И, главное, в Кодексе есть ответ на то, как поступать в том или ином случае. Те, кто его принял, порядочными людьми вырастают, между прочим, а это уже не одно поколение после революции.

– Так Кодекс-то в шестидесятых годах принят? – поправил Владимир.

– Революция доказала, что люди не рабы, – Виктор, размышляя, поглядывал на искры костра, улетающие в ночное небо к звёздам, – а это самое главное. И постепенно пришли к необходимости признать общечеловеческие ценности, поправить их, переписать спустя две тысячи лет. Коммунизм – это как новая религия, но коммунист не может сказать так. Это ценности нравственного порядка, признанные во всём мире, но эксплуатируемые каждым строем по-своему, кто как их понимает. В мире капитала свои представления. А наш экономический строй основан на общенародной собственности.

– За нас никто нам коммунизм не построит и на золотом блюдечке с серебряной каёмочкой не поднесёт! – Сергей обрадовался тому, что нашёлся собеседник. – Нас с детства воспитывали на примерах героизма людей на войне, в труде, в быту. Надо, чтобы каждый человек развивал в себе те способности, которыми наделила его природа, – конструировать модели, рисовать, петь, спортом заниматься, туризмом, например. В лесу можно пчёлами, – Сергей вспомнил увлечение своего земляка Кутелева, – тоже неплохо сад развести, на деревьях прививки делать, новые сорта выводить. Да и лесная селекция – тоже интересная штука, чтобы кедр не в сто лет зацвёл и шишки дал, а в десять.

– Нашему поколению повезло, хорошие учителя в школу пришли: и романтики революции, и профессионалы, и те, кто хлебнул войны, убеждённые люди, – Виктор поддержал Сергея.

– Коммунизм – молодость мира, и его возводить молодым, – с пафосом и иронией в голосе одёрнул мечтателей Владимир, – мы тоже это проходили. Зато сейчас понятно, что не видать нам его, как своих ушей. Ну и что? Я не особо-то и переживаю!.. Люди как жили, так и живут. Растят детей, работают, учатся, делают карьеру.

– Карьеру делают те, кто состоит в партии, – поправил Виктор, – и у каждого свой потолок, выше головы не прыгнешь. Допустим, ты инженер, а в партию таких, как ты, принимают только сорок процентов и шестьдесят – рабочих.

– Вот тут-то у вас и зарыта дохлая собака, от которой душок идёт, – Вовка-бич снял с палочки кусочек поджаренного на костре сала, положил его на поджаренный кусочек хлеба, отломил от сочной луковицы и аппетитно захрустел. – Человека по идее принимать надо. Всем народом, а не исключительно членами партии. Уважает народ, доверяет – принять. Оступился – поправили. Навредил умышленно – выгнать из партии и расстрелять, как Сталин делал.

– Это будет похоже на то, как уголовники себе авторитета выбирают, – заёрзал на чурке Болотов. – Народ, что для тебя – весь уголовный элемент?.. Весь лесхоз из уголовников? Из кого ж тогда будет состоять коммунистическая партия?

– А ты не передёргивай! Я дело говорю. Я что? Против самой идеи коммунизма? Вступают из-за карьеры, должность повыше получить, продвинуться. Карьеристы принимают в свою обойму друзей, так по веревке в связке друг друга наверх и тянут… Наслушался я, пока в ресторане подрабатывал.

– А по-твоему получается, что у нас анархия, а не общество – народ сам по себе живёт, а партия сама по себе. В партию принимают самых достойных и необязательно друзей, но за которых поручиться можно. Отбор проводится по жёстким меркам, и, если у коммуниста родители из рабочей среды, а сам получил хорошее образование, это только приветствуется. Я, к примеру, прошёл стажировку в райкоме партии: потолок у меня – должность директора лесхоза. А вот если бы я молодым быстро продвинулся до директора да проявил себя, внедрив какой-нибудь громкий проект, возможно, меня бы заметили, отправили на стажировку в краевой комитет партии, тогда возможен рост до высокой должности начальника управления лесного хозяйства Приморского края. Но об этом можно только мечтать.

– Ну, и кто тебе мешает проявить себя? Водка? Каждый вечер пьёте. Я же вот бросил, правда, с помощью директора, мамы да принудительного лечения. Но я всё равно для себя что-нибудь придумаю и без вашей партии. Коммунизм, он ведь где, по-вашему, начинается? В семье! Вот это для меня и подходит. Сам себе построю.

– И для тебя место в партии найдётся, у нас тоже план имеется по приёму в партию. Вон, наш радист в лесхозе стал начальником пожарно-химической станции, карьеру сделал, потому как подходит на должность секретаря партийной организации, в райком ходит, к собраниям готовится, проекты постановлений пишет в разрезе требований вышестоящих органов, так что рабочие у нас тоже принимают участие в руководстве страной. А там, глядишь, в институт поступишь, ты же учился, лесничим станешь, а там и директором, со временем, конечно.

– Насчёт партии ничего не скажу, а вот учёбы – подумаю.

– Мы всей планете показали, на что способен социализм, – Сергей слегка разгорячился от выпитой водки, в голосе появились слегка хвастливые и восторженные оттенки. – Идея коммунизма будоражит многие народы. Вон какой фестиваль в Москве прошёл! Молодёжь съехалась посмотреть, что это за люди такие – коммунисты и комсомольцы – и как они живут. Молодёжь-то из бывших колоний, считай, от рабства только-только освободилась…

– Фестивали проходят по очереди в столицах соцстран, – уточнил Болотов. – В Москве он удался на славу!

– Мы и за космос ещё повоюем! – горячился подвыпивший Сергей.

– А вот это может плохо закончиться для всех, – Болотов собрал косточки от рыбы и унёс в костёр.

– Это почему же?

– Космос завоёвывают не для того, чтобы на других планетах яблони сажать, как в песне поётся, а потому, что оттуда легче на военные объекты и на города атомные бомбы сбрасывать.

– Войны, я думаю, никто не хочет, – Сергей тоже стал убирать на столе возле себя, – а наше дело – растить лес да тушить пожары. Выше должности лесничего я для себя и не желаю. Да и к чему выше? Вот твой участок работы, больше ста тысяч гектаров тайги, трудись, береги природу, охраняй от пожаров, преумножай богатства.

– Благородней нашей работы нет, это правда, – согласился Болотов.

Поёживаясь от ночной холодной осенней сырости, он у костра подобрал недогоревшие сучья, аккуратно сложил в огонь. Костёр занялся вновь пламенем, затрещал довольно и выбросил в небо сноп искр, повеяло теплом, и Виктор, довольный, подставлял то один бок, то другой.

– А если подумать, велика ли цена городской жизни? – продолжал рассуждать он. – Суетятся занять должность с зарплатой повыше и, соответственно, дополнительными привилегиями и благами. Конечно, это развращает. Чем выше поднимаются по службе, тем больше голова кружится, и зависть как на дрожжах растёт, и хочется ещё большего… Самая первая ступенька – это должность директора, отсюда открывается административный простор. Вот парадокс то ли общественного строя, то ли так заложено в человеке стремиться к большему, чем у тебя есть: получить квартиру попросторнее, машину с личным водителем или свою, курортное обеспечение за счёт государства…

– Так и рабочим хватает домов отдыха и санаториев, езжай – не хочу. В профсоюз заплатил четырнадцать рублей – и отдыхай две недели на всём готовом, – возразил Владимир.

– Я слышал, – Сергей тоже подошёл погреться к костру от всё более проникающей под энцефалитку ночной свежести влажного холодного воздуха, – что для министров и секретарей партии, народных депутатов курорты правительственные, бывшие царские резиденции, дворцы князей. Это другой уровень обслуживания.

– А коммунистическое учение говорит об удовлетворении жизненно необходимых потребностей, которые должны быть разумны, просчитаны, скромны. – Болотов, взяв с земли сухую ветку, поправлял несгоревшие дрова, сгребая их в центр костра. – И примеры тому есть: тот же Христос, которого называют первым коммунистом, и Сталин скромно жили. Настоящие революционеры отказывали себе и отдавали тем, кому это нужно было в большей степени. Коммунист – это тот, кто снимет с себя рубашку последнюю и отдаст тому, кому она нужна, образно говоря. Главная ценность социализма в том, что государство обеспечивает все потребности для нормальной жизни человека. К примеру, биологическая потребность в мясе составляет десять килограммов на человека в месяц. Мы вышли на семь килограммов. При меньшем потреблении человек развивается с умственной недостаточностью. Правительство ставит задачу создавать мощные комплексные животноводческие хозяйства. А теперь посчитаем, сколько надо засеять дополнительно площадей под зерновые, подготовить специалистов всех уровней, выпустить сельхозтехники, удобрений, гербицидов, построить посёлков и сёл. Так что безработица социализму не грозит. На первом месте у нас забота о здоровье нации, духовном богатстве человека, образовании. В перспективе каждый человек должен иметь высшее образование и пополнять свою коробочку до старости, – Виктор постучал пальцем по голове, – чтобы остался в обществе только один класс – класс высокообразованных, высококультурных и абсолютно здоровых людей. Это и есть, по моему мнению, коммунизм, а словами церковников – рай на земле.

– Вот я и говорю, тормозов не стало. Сталина. Он бы навёл порядок. – Володя добавил в ароматный чай ложечку сахара, – у нас общество – это что?.. Курятник! Каждый пытается на шесток повыше запрыгнуть и обгадить того, кто оказался пониже.

– Грубо говоришь. Но в этом-то и проблема. Сергей прав: Кодекс надо бы чтить выше, чем попы «Отче наш». А мы ни того, ни другого толком не знаем и не признаём. А это чревато. Вот, к примеру, разбирали мы в райкоме одного, в кавычках, коммуниста. Судили развратника закрытым судом, лишили партбилета, посадили. Идейное воспитание, пожалуй, главнее всего прочего. Не менее важно, чем выполнение плана. Ведь, к примеру, один добросовестно кедры сажает, а другой пучок саженцев закопал в землю – вот и выполнил план, ещё и премию получил. Пойди, пересчитай за каждым, проверь в тайге, кто где прошёл. Мы и воспитываем, и контролируем, чтобы каждый работал честно, на совесть, грамотно. Надо, чтобы каждый молодой человек учился, хотя бы заочно, чтобы понимал профессию, для чего он трудится. А наиболее достойных выдвигаем в депутаты или назначаем на должность. Так оно и есть, но в жизни бывает всякое. Поэтому любое дело надо делать на совесть, призвания доводить до совершенства при воплощении, оттачивать свой ум и, конечно, не только иметь представление о чести и достоинстве, но и жить по этим высоким нравственным принципам.

– Политинформация на сон грядущий окончена. – Володя добавил дров в костёр, повернулся спиной, чтобы подсушить от влажного воздуха одежду. – Светка моя сейчас в постели пуховой, на подушке мягкой, а я тут, как король на именинах, на жердях месяц бока отлёживать буду. А пустой карман, он как бы и не тянет, по-вашему?.. С голодным брюхом ходить тоже комфорта мало. Кто заработать мешает? Трудись! Шишкуй, корнюй, охоться, рыбачь. Тайга богатая. Барахолка в городе есть, перепродавай, что под руку попало. А поиметь молодую девку при случае? Да какой же мужик откажется? Так что мораль пусть коммунисты для себя поберегут. Без неё спокойнее. Карьера мне не маячит, а красиво жить не запретишь.

– Ты хорошенько подумай, о чём говоришь. – Виктор устал от разговоров, пригревшись у костра, его клонило ко сну. – Одно дело, когда ты сам по себе живёшь, и другое, когда один за всех в ответе, а все за одного. Это разные ветви развития гомо сапиенса. Одни в орангутангах так и останутся, другие рай на земле будут строить. И вот возьмут ли тебя туда, это ещё вопрос.

Дым от костра разъедал глаза, ночная сырость проникала сквозь одежду и загоняла в палатку.

– Ладно. Подумаю на досуге. Мне, получается, либо в лесу землянку рыть от социализма подальше, либо с вами соглашаться, но это пока. А там видно будет, кто из нас прав окажется. Вон шмотки из Японии покачественней и красивей, чем наш ширпотреб. Не за горами, видать!.. Ну что, спать будем? – Владимир первым откинул полог палатки, разделся и стал вползать вперёд ногами в спальный мешок.

Сергей лёг спать в энцефалитном костюме, чтобы ночью вставать и подбрасывать дрова в костёр, отпугивая дымом и огнём зверей. Долго не мог согреться, крутился, мешая соседям, потом вспомнил, что голому человеку спать теплее. С трудом разделся в мешке, сложил одежду поверх спальника, вскоре согрелся. Сквозь мягкие мелкие пихтовые ветви, служившие матрацем, спиной ощущал жерди настила, долго не мог заснуть и от неудобства на новом месте, и от впечатлений прожитого дня.

Ему вспоминалось, как они втроём сидели у костра и беседовали, дым витал над тайгой, слышался скрипучий крик сойки, стерегущей покой зверей от тигра, гипнотизирующий взгляд в спину сковал на мгновение мышцы. Вспомнил свою родину, сосновый бор, июльский жёлтый дождь пыльцы, когда цвели сосны. Лучи солнца пробивались сквозь кроны на устланную хвоей землю, и всё вокруг сверкало позолотой. Сказочной красоты наваждение повторялось из года в год, и он с подругой детства бродил по лесу, окружавшему усадьбы лесников.

Однажды в тёплый летний вечер он и Марина остались в бору на ночь встречать зарю. Развели костёр и, сидя на корнях толстой сосны, прижимаясь друг к другу плечами от июльской ночной прохлады, мечтали, как будут строить свою судьбу и счастье. Под утро вдруг послышался треск сухой ветки, и совсем рядом они увидели дикую козу. Спасая жизнь, она выскочила к людям, к костру на поляне, на миг остановилась с мольбой в глазах, оглянулась и, не дожидаясь спасения, кинулась за деревья. Следом на опушку выскочил волк, оценивающе и, как показалось Сергею, с усмешкой посмотрел на влюблённых и кинулся вдогонку за козой. Тогда Сергей впервые пережил страх и за девушку, и за себя, и за козу. Не всё в жизни бывает так безоблачно, как мечтается.

Рассвет они встретили у калитки её дома, утро было омрачено. Они продолжали ходить на свидания, бродили по сосновому лесу, собирали поспевшую чернику, угощая друг друга из ладони, нежились в объятьях. Осенью он ушёл в армию, и до весны, всё реже и реже, она писала ему письма…

«Там Маринка моя, – вздохнул Сергей. – Да какая она теперь моя? Пусть будут счастливы… Но ведь бывает и такой судьба людей, когда верны друг другу оказались до гробовой доски. Это я понимаю…»

Вспомнился недавний случай. Он ехал из Владивостока в Кавалерово. За полдень в Каменке остановился автобус у столовой. У дерева на земле сидел мужчина. Он умер. Кто-то из пассажиров оказался свидетелем, и теперь ждали, когда приедут участковый и прокурор из райцентра. К месту происшествия подтянулись местные жители, говорили, что у мужчины умерла жена, он стал с горя пить. Какие-то дельцы давали деньги горемыке на самогон, затем, заставив подписать документы, у него за долги забрали дом, а его выгнали на улицу. Так он и умер под тополем, прижавшись спиной к стволу. Не сложилась дальше жизнь у него, не смог справиться с потерей подруги. «За собой увела», – шептали старухи.

Наконец, сон одолел, реальность переплелась с вымыслом. Лена приблизилась к нему, её глаза, ресницы, милое выражение лица очаровали нежностью, он осторожно стал её целовать. Она затаила дыхание, словно ждала этих поцелуев. Любуясь друг другом, растворяясь в чудесных чувствах, окутавших их, он всё глубже впадал в сон, а …Аня Титова с завистью смотрела на них.

Тайга доносила тревожные ночные шорохи и звуки.

Сергей проснулся. На каком-то животном уровне он почувствовал опасность, словно по коже прошлись катком из иголок. От страха он открыл глаза, ощутил, что голова замерзла, ухо касалось угла палатки, настил из жердей и веток хвойника надавил спину через спальник. В палатку сквозь полиэтиленовое оконце сочился слабый лунный свет. Сергей различил Виктора и Владимира, они мерно сопели, их спальники скатились друг к другу. Он уловил шорохи: скрип веток от лёгкого ветра, бойкие переливы шумевшей реки. Ему показалось, что он слышит мужской разговор.

«Ничего не понимаю! Но… почему так страшно?! – подумал Сергей. – Наверное, костёр догорел… Тигр пришёл?!» – пронеслось в голове.

Сергей вдруг почувствовал, что угол палатки, в который он так уютно уткнулся головой, кто-то нюхает!!! И это был вдох крупного зверя!!! Тело отказалось подчиняться. Мысли пролетали одна стремительней другой: «Что делать?» Сердце пыталось выпрыгнуть из груди, разгоняясь в бешеном ритме…

Сергей затаил дыхание. «Разбудить всех? Но… какая реакция будет у любопытного зверя? Добраться до ружья? Не успею!!! Расстегнуть спальник?..»

Сергей замер. Все тело пробивала дрожь. «Тихо. Не слыхать, чтобы кто-то ходил!.. Кто-то вздыхает?! Может, показалось? Но я же чётко только что слышал, как меня обнюхал сквозь стенку палатки зверь!!! Видать, ушёл! Выйти из палатки и развести костёр?»

После пережитого желание выходить из палатки пропало. Сон как рукой сняло, всё тело пробивала крупная дрожь, таёжные шорохи и звуки не давали покоя. Остаток ночи Сергей думал, согреваясь в спальнике и ворочаясь на жёсткой подстилке из веток. «Человек – хозяин тайги. Так говорят только те, кто не встречался один на один с хищным зверем, тигром. Человеку посильно и реки пустить вспять, и горы туннелями изрезать, и под землёй шахты построить. Всё подчиняется разуму и организованности. А одного человека в тайгу закинь? И всё!.. Выживет, конечно, но к тайге и лохматому хозяину быстро поменяет отношение. Со зверем человек вроде бы как и на равных, говорят же „не тронь его, и он тебя не тронет“, а всё одно, лучше его стороной обойти. Какой я там хозяин?! Может, и хозяин, но не главный!.. Законы тайги суровы, и непринятие их означает одно – ответное непринятие зверем человека… со всеми вытекающими!»

Лесникам про ночной визит Сергей решил не рассказывать: «Посмеются и не раз припомнят историю о том, как помощника лесничего в ухо зверь нюхал… И чего, будут издеваться, он тебе на ушко нашептал?»

Утро наступило в поздних сумерках. Сквозь плёнку маленького оконца в палатку заполз рассвет. Таёжники нехотя заворочались. Сергей высунул руку, мурашки от холода побежали по телу, оделся, достал ледяные от легкого мороза портянки, обулся, собрал для костра недогоревшие обугленные ветки, сложил сверху наколотых с вечера дров, разжёг. Дымок пополз вверх, насыщая воздух запахом горящей бересты, кедровой смолы, сухой древесины. Вода в ведре и остатки чая в котелке взялись корочкой льда. Чуть в сторонке от бивака, сидя на мешке, бурундук завтракал орехами, шелуша шишку.

Вспомнив, Сергей подошёл к углу палатки, где обнюхивал его зверь, рассматривая землю: огромные кошачьи следы с отпечатками когтей…

Сергей осмотрелся по сторонам, вглядываясь в просветы между деревьев и кустов, осторожно пошёл от палатки в сторону слияния рек, к мысу, умыться, набрать ведро свежей воды.

По игристой ряби реки плыла медь листвы. Где-то вдали едва слышно перекликались сойки. Ледяная вода обожгла руки и лицо. Покряхтывая от удовольствия и свежести, Сергей как будто растворился, стал таким же, как мир вокруг, лишь тепло осталось внутри, да в голове от холода едва шевелились мысли.

Не отдавая отчёта себе в том, что делает, он поднялся по тропе водораздела и увидел примятую траву от лёжки. Тигрица ночевала метрах в ста от палатки. Свежие следы говорили, что совсем недавно, в тёмных сумерках утра, она ушла на юг мысом в сторону Ольгинского перевала на охоту за кабанами. Ему стало жутковато, он задал себе вопрос: «А зачем я сюда пришел, какого чёрта?» и быстро повернул обратно.

Приготовив на скорую руку завтрак и почаёвничав у костра, лесники собрали в рюкзак пустые мешки под орехи, сухой паёк на обед, наполнили водой полевые фляжки каждый себе и для чая на обед, прихватили котелок. Сергей приспособил на плече шишкорубку, засунул легкий плотницкий топор за ремень, Владимир забрал два сита, главный лесничий накинул на плечи рюкзак с пустыми мешками.

Тропа повела на водораздел между узкими распадками притоков Правой Грушевой и Левой Грушевой. Утренний свет наполнял тайгу полутенями, пряча урожай в рыжей хвое под кронами кедров. Лесники разбрелись по склону, не мешая друг другу собирать. Встречались россыпи по пять, а то и двадцать опавших шишек. Сергей, склоняясь над каждой, любовался этим чудом. Его путь пересекла тропа, истоптанная копытами кабанов. Потеряв из вида напарников и опасаясь заблудиться, крикнул: «Эгей!» Громкое эхо, стукаясь о деревья и затихая, полетело по распадку. Он услышал ответный крик и повернул на вершину водораздела. Мешок на плече давал о себе знать. Под кедром лежала кучка шишек, собранная Виктором и Владимиром, они перекликались меж собой. Сергей понял, что тут будет бивак, и попробовал высыпать собранные им шишки из мешка, но они слиплись, и каждую приходилось доставать перепачканными смолой пальцами. Подошли Виктор и следом Владимир.

– Завтра вверх поднимемся выше, соберём паданку. Будем держаться водораздела. По нему поднимаемся и по нему же спускаемся. Тут тропа. Не собьётесь, если что. За хребет и перевалы на юг не ходить, можно заблудиться, те реки в Ольгу ведут, к морю. А нам выходить по любому из склонов на восток к реке. Очередная зачистка склонов лишней не будет.

Владимир достал фляжку с водой, мелкими глотками утолил жажду.

– Поднимаемся выше по склону. Добавляем кучи. И так каждый день. Недели за три все эти хребты обработаем.

Передохнув, лесники побрели по пологому склону к следующей группе деревьев, путь им преградил усохший кедр, вывернутый бурей вместе с корнями. Голые ветви торчали частоколом, за ним на выступе в несколько метров шириной просматривалась на ровном месте полянка с рыхловатой почвой. Владимир остановился и загадочно поглядел на напарников:

– Ничего не заметили?

Сергей и Виктор осмотрелись по сторонам.

– Нет.

Владимир присел на корточки. Сантиметрах в сорока друг от друга торчали стебельки толщиной с соломинку и чуть больше, на них сохранились раскидистые сложные листочки нежного ярко-золотого цвета, на макушке самого крупного стебелька торчала усохшая цветоножка без семян.

Владимир шёпотом таинственно произнес:

– Панцуй*.

– Женьшень, – пояснил Сергею главный лесничий, присаживаясь на корточки рядом.

– Такой правильный, просто ужас! – зло обрезал Владимир. – Ты его когда-нибудь искал с таёжниками? Сказал бы при них так, получил бы на орехи. Поиск корней на мистике замешан, назвал по имени – они и спрячутся, впустую в тайгу сходишь, ничего не найдешь. Зря я вам своё место показал, потеряю эту плантацию.

Сергей, наклонясь, стал рассматривать тонкие стебельки и золотые листья, по форме они выглядели точно так же, как и годовалые колючие всходы элеутерококка, растущие неподалёку, но меньших размеров и тоньше. Они чем-то напоминали кленовые – три острых кончика поболее и два поменьше. У некоторых стебельков было по два листика, и они расходились в разные стороны из одного междоузлия.

– А этим сколько лет? – Сергей показал пальцем на крохотные растеньица высотой до десяти сантиметров.

– Двухгодовалые. А вот эти, что ещё меньше, с одним листочком, годовалые.

– Обычная трава, пройдёшь мимо и не заметишь.

– На второй год на стебельке вырастают два листика. Иногда даже цветочек на ножке тонюсенькой выскакивает. А затем, по мере того как нарастёт корень в земле, появляются три листочка, а летом красные ягоды. Чем старше корень, тем больше листьев, по четыре и пять. На пятисучковом гроздь ягод. Чтобы сто граммов корень весил, ему надо расти сто лет, а то и больше, смотря какая почва под ним будет и склон какой, восточный или южный. А вот с этих я семена собираю и сею рядом под ёлкой, тут больше шансов, что зверь не затопчет.

– Давно у тебя эта плантация?

– Два года, прошлым летом корневал в окрестностях Самарки, самые крупные продал и посадил на этом месте нетоварные.

– И как ты это место выбрал?

– Слышал от таёжников, что под Ольгинским перевалом тоже корни ищут, пошёл и я, нашёл тут корень, выкопал, мелкие не стал трогать. Место понравилось тем, что буреломом прикрыто, и отыскать не сложно, рядом с тропой.

– Извини, конечно, но кипятишься ты зря, – укоризненно заметил главный лесничий. – Женьшень – такая же трава, как и любая другая, ничего особенного. Технология выращивания давно изучена. Институт лекарственных трав целые плантации заложил в Анучинском районе.

– Я же тебе не про культурный корень, а о таёжном говорю! Спрячется от меня корень на этой плантации, вот увидишь!..

– А в тайге семена принято на месте оставлять там, где рос женьшень.

– Ведь я так и сделал на этом месте. А из Самарки не я первый начал выносить! Выносят из тайги всё, что найдут. Каждый себе укромное место ищет подальше от сёл или у дома на грядке в женьшенарий высаживает.

Сергей подумал, что, пожалуй, и он разведёт для себя это легендарное растение, когда станет лесничим.

– Не очень-то дождёшься теперь семян, – продолжал Владимир, – то птицы склюют, а чаще корневщики в тайге прячут на своих плантациях. А у меня свой семенной фонд теперь появился. Вот моя сберкнижка, – и он плавным движением провёл рукой над поляной, словно делая заклинание.

– Семена – это серьёзно, – Виктор задумчиво вертел в руках золотистый стебелёк женьшеня с листьями, выдернутый из почвы. – В тайге как? Опали на землю и лежат годами. Кожура ягоды может в сухой год присохнуть к семечку, а в дождливый – сгнить.

– Что-то вы всё время про какую-то ягоду говорите. Какой ягоды? – удивился Сергей. – Я книжку про Дерсу чуть ли не наизусть помню, столько раз её прочёл. Там Арсеньев пишет: «Коробочки ещё не вскрылись и не осыпали семян»*.

– Напутал уважаемый Владимир Клавдиевич, – главный лесничий усмехнулся, – ягода с красной кожурой, мякотью, а внутри сросшиеся боками округлой формы семена, плоские, твёрдые, с мелкими рёбрышками косточки. Они в землю должны попасть. А как? Надо, чтобы кабарга или косуля копытцем наступила, вмяла.

Или птица склевала, переварила в желудке мякоть кожуры, а семечко с помётом посеяла в тайге. Да чтоб дождём замыло. Вот потому и редкое это растение, семечко-то довольно крупное, надо его на сантиметр в землю заглубить. Без стратификации семена два года в почве пролежат. А можно сделать так: в августе собрал, а весной прорастут.

Переломив пополам стебелёк с листочками мягко-золотистого цвета, Виктор положил его в нагрудный карман энцефалитки.

– Заварим чай, – помолчав, разглядывая плантацию, добавил: – Ну, что ж, и у тебя лет через пять некуда будет семена девать.

Сергей задумался о том, какую ценность представляет сама природа с подходящим климатом и почвой.

– Тайга большая, а лесхоз в ней хозяин, можно бы попробовать выращивать женьшень в промышленных масштабах. Подходящие для этого места объявить заповедными, лесничество специализированное создать для выращивания женьшеня в диких условиях, посёлок построить, учёных пригласить, и можно на огромной площади плантации заложить. Кстати, а сколько стоит один корень?

– Это от веса зависит, – Владимир злился на себя за то, что показал плантацию. – Весом менее десяти граммов считаются нетоварными, их доращивают. А за корешки весом более ста граммов китайцы готовы отдать сумасшедшие деньги.

– Тогда, я полагаю, государство может иметь доход больше, чем от продажи кедра.

– Нам бы со своим планом справиться, – главный лесничий пропустил это замечание мимо ушей, – и ждать, пока стограммовые корни вырастут, двести лет придётся.

– Пусть будет для начала сто, а затем каждый год урожай снимать можно в геометрической прогрессии. Это лишь государству и под силу.

– Для этого надо проект составить, обосновать, продумать, чем люди будут заняты, это ж целая инфраструктура, это должен быть закрытый посёлок, чтоб дорог для посторонних не было. Кутелев, инженер, такую идею уже высказывал. Это нереально. Одна охрана чего стоит!.. Корневщики проберутся в глушь – и все старания коту под хвост.

– А начинать надо, хотя за сотню лет многое может измениться. Всё будет зависеть, в конечном итоге, от того, как будут воспитывать детей, каким ценностям станут поклоняться сами люди. Если всё для себя хапать, под себя грести, а такое встречается, – Сергей глянул на Вовку-бича, – вот такие крохотные плантации у корневщиков в тайге всегда, пожалуй, будут, пока тайгу не изведут.

– Пусть Владимир в тайге дикие растения разводит. Видишь, у него получается. И тебе никто не мешает, и мне. Взял в тайге, развёл дома и вернул опять в тайгу тысячи семян. – Виктор внимательно посмотрел на Владимира. – А ты ничего плохого и не сделал, в одном месте выкопал, в другом посадил. Теперь женьшень под присмотром.

– А крупный корень сбыл, – вставил Сергей.

– Личный стимул – двигатель прогресса, – Владимир, выслушав лекцию про женьшень и получив одобрение разводить дикий в тайге, успокоился.

– Построю дом и женьшенарий на усадьбе. А на таёжной плантации всё же дикий корень целебнее.

Сергея мучили сомнения насчёт семян, которых он никогда в природе не видел. Он припомнил, что в атласе лекарственных растений на картинке видел женьшень, и на крупных стебельках на плантации тоже остались коротенькие в виде зонтика цветоножки. Арсеньев же в книге «Дерсу Узала» говорит о коробочке с красной ягодой, и он решил ещё раз уточнить у главного лесничего, что за растение имел в виду Владимир Клавдиевич, давая ему такое описание.

– Виктор Кимович, а растение с красной ягодой в коробочке как называется, если оно не женьшень?

– Это вороний глаз, листья у него чуть крупнее и похожие.

– Неужели Арсеньев мог ошибиться?

– Скорее всего, – главный лесничий достал из кармана энцефалитки стебелёк и, задумчиво разглядывая его, поделился своим выводом, – в целях сохранения легендарного растения от браконьеров и полного уничтожения Арсеньев указал на внешне слегка похожее растение, но это для обывателя. А ботаники знают разницу, таёжники тоже. Черешки листьев у вороньего глаза крепятся поочерёдно, и они крупные, мясистые как бы, а у женьшеня на одном уровне и тонкие.

Лесники вновь разбрелись по сопке. Не теряя друг друга из вида, петляя от дерева к дереву, медленно поднимались всё выше, где склоны становились круче. Далеко за полдень поднялись на пологий верх, где вершины деревьев открыты ветрам, а шишки россыпью устилали хвою.

На месте, выбранном под временный бивак, куча принесённых шишек подрастала.

Владимир затесал топором с двух сторон ствол ели, прибил гвоздями шишкорубку из металлических деталей по принципу мясорубки. В ней вместо вечного винта на ось приварены небольшие спицы из арматурной стали. Сергею поручили до наступления сумерек перекрутить урожай, а сами пошли вновь собирать шишки.

На толстой ветке Сергей привязал сито – обычный лист железа, порубанный углом острия топора, в деревянной рамке. Размятая зеленовато-коричневая масса перемолотых шишек пахла свежей смолой. Через дырки сита и орешки, и мелкий мусор проваливались, а то, что оставалось от перемятой шишки, сваливал рядом в кучу. Затем в ход пошёл алюминиевый тазик с мелкими дырками в днище: мусор выпадал на землю, а чистые орехи Сергей ссыпал в мешок. Из пяти мешков шишек получался на выходе один чистых орехов. Чувствуя, что давно уже пора пообедать, Сергей развёл костёр, вскипятил чай из лианы лимонника и, постучав палкой в таз, позвал напарников.

К биваку подошёл уставший Виктор, сбросив с плеча полный мешок, присел на него отдохнуть. Вскоре появился Владимир. Кое-как помыв и оттерев от смолы руки, расположились вокруг костра, достали консервы, ложки, подсохший хлеб, пообедали. Солнце, пробиваясь сквозь хвою деревьев, ласково пригревало, прохладный ветерок пронизывал влажные от пота энцефалитные костюмы, подгоняя к работе. Чтобы не простыть, отдых оставили на вечер. Виктор с Владимиром ушли выше по склону на поиски богатых мест, договорились, что шишки они сложат на новом временном биваке, а Сергей закончит молоть собранную здесь кучу. Под вечер, не дожидаясь напарников, пойдёт к стоянке на слиянии рек и приготовит ужин.

Закончив работу и заполнив мешки семенами, Сергей взял на плечо мешок готовых орехов и подумал, что если он спустится вниз и перейдет через долинку на соседний склон, то не заблудится. Охотничьим шагом, уходя то влево, то вправо, он обшаривал взглядом пожухлую хвою и листву, примечая на завтра, где можно будет собрать шишек, миновал распадок и стал подниматься по скалистому склону соседней гряды.

На его пути лежала сваленная бурей старая липа с выцветшей белесоватой корой, её ствол повис над землёй на обломанных ветвях. Сергей обошёл её. За деревьями показался довольно крутоватый склон, усыпанный камнями от выветренной скалы, видимой из-за вершин кедров. Он прислонился спиной к стволу огромного дерева отдохнуть. Осенняя тишина тайги окружала его. Заметив рядом с камнем барсучью нору, Сергей затаился в надежде увидеть зверька и понаблюдать за его повадками.

Вскоре показалась узкая продолговатая голова с небольшими прижатыми ушками и бусинками глаз. На сильных коротеньких лапах с длинными загнутыми когтями сидело серое, плотное, клинообразное тело молодого зверька, величиной чуть меньше средней собаки, с серебристой шерстью и коротким хвостом. За первым показался второй, затем третий, из другого входа, чуть в сторонке, вылезла барсучиха, крупнее размером и темноватой окраски. Она осторожно осмотрелась, принюхалась. Ветерок дул на Сергея, и барсуки не почуяли человека. К тому же мешок шишек и одежда пропахли смолой.

Затаив дыхание, он с восторгом наблюдал, как барсуки энергично разбежались по склону, роясь в лесной подстилке из хвои и опавших листьев, разыскивая личинки насекомых и гусениц. Отыскав шишку, один барсук начал шелушить её, он грыз орешки, настороженно оглядываясь по сторонам, готовый мгновенно скрыться.

Сергей знал о том, что барсуки устраивают норы с двумя или тремя входами среди скал, а жильё содержат в чистоте. Иногда к ним подселяются квартировать енот или лисица. Но если енота хозяин норы как-то терпит, то лисицу не может из-за её неряшливости. Если барсуку не удаётся выгнать плутовку, он сам уходит и делает новую нору. Всю зиму зверёк отлёживается. Если его поймать и принести домой, легко приручается и становится удивительно доверчивым и преданным другом. И лесу приносит незаменимую пользу. Взрыхляя почву, он зарывает семена трав, женьшеня, кустарников и деревьев, чтобы они смогли прорасти.

Сергей поймал себя на мысли, что, залюбовавшись зверьками, потерял много времени, и осторожно, чтобы не распугать семью, вернулся в распадок и тропой пошёл вниз, затем поднялся на хребет и по тропе заспешил к биваку. О своей встрече со зверьками он промолчал, чтобы не выдать место и не разжечь азарт Владимира поохотиться. Вряд ли и Виктор отказался бы от свежины.

На следующий вечер Сергей снова решил проведать семью барсуков. Рано наступающие в горах сумерки медленно сгущались, тень заползала в распадки, все заторопились вернуться к палатке до наступления ночи. Завязали мешки, помогли вскинуть друг другу на плечи и направились по водоразделу к палатке. Сергей специально отстал и спустился к тому месту, где нашёл барсучью нору. Солнце скрылось за кедрачами соседней гряды, предвещая приближение ночи. Он ступил на едва заметную звериную тропу и пошёл вниз. Осенняя тишина окутала окружающий его сумеречный мир тайги. Вдруг раздались странные звуки: «ха…р…р, фы…р…р». Сергей испуганно остановился: «Что бы это могло быть? Такой тревожный и озлобленный голос зверей».

– Фыр…р! Пах…х! – раздалось опять в наступающей темноте.

Очень осторожно Сергей начал пробираться к тому месту, откуда доносились непонятные звуки. Впереди показалась небольшая лужайка, и он не сразу понял, что на ней происходит. Серо-чёрно-жёлтый небольшой клубок хвостов, ног, тел катался по земле, шипел и визжал. Сергей сбросил мешок с орехами на землю, схватил палку, хотел было разогнать дерущихся зверьков, но тут клубок распался. Чёрно-оранжевый зверёк метнулся, словно молния, фыркнул что-то по-своему и опять сцепился с серо-серебристым.

Нападающей была довольно крупная харза*, её атаки отбивал барсук. Он оказался совсем молодым, и в таких переделках ему, похоже, ещё не приходилось бывать, но он не сдавался. Работая зубами и когтями передних лап, он защищался изо всех сил. Ловкая и сильная харза, словно змея извиваясь, фыркала и пыталась вцепиться в глотку своей добычи.

Сергею стало жаль барсучонка. Он, размахнувшись, хотел палкой проучить настырную хищницу, но она, мгновенно изогнувшись, вывернулась, отскочила в сторону и сделала резкий бросок на человека. Такого отпора Сергей не ожидал и со страха прыгнул в сторону, почувствовав выброс адреналина. Барсук тем временем юркнул в чащу.

– Я тебе покажу кузькину мать, – бормотал Сергей, замахиваясь палкой в очередной раз. Но харза уже растворилась в сумерках. Вот только что тут была, кинулась на него и вдруг исчезла.

Осмотревшись по сторонам, Сергей ничего подозрительного не заметил, осенняя тишина снова окружила его. Он взвалил мешок на плечо и заторопился к палатке. Успокоив себя, подобрал свежую шишку, отламывая чешуйки, доставал орешки и грыз их. Мягкая скорлупа легко поддавалась, вкусные зёрнышки вызывали всё больший аппетит. Он вспомнил, что в орехах кедра содержится сорок процентов растительного жира. Двести граммов зёрен, а это стакана полтора, заменяют пятьдесят граммов орехового масла, что восполняет всю затраченную за день энергию с лихвой. В наступающих сумерках Сергей незаметно дошёл до палатки.

– Где тебя носит? Мы волноваться начали. За тигром по следам ходил? – Виктор, помешав суп из сайры ложкой, привязанной к струганой ветке, попробовал на соль, причмокнул. – Сгодится, – и продолжил, – от нас не отставай, тайга шуток не понимает.

– Старые следы кабаньего стада встречал, порытвины всякие, а следов тигра нет.

– Ещё бы. Это кошка, только большая. Вот она всё за нами подмечает, а нам не следует её провоцировать, тем более за ней ходить. Это глупо.

– Я и сам так думаю, что не надо было на её лежке появляться, но вот любопытство взяло верх. Тогда вечером мы немного выпили, вот и понесло слегка. Да и откуда я мог знать, что тигрица с малышами ночевала рядом с нами? – Сергей сбросил с плеча мешок, выложил шишки в общую кучу. – Что-то подустал я, не высыпаюсь на жердях.

– Ты один, что ли? Все устали, – поддержал Владимир.

Виктор подбросил в костёр дров, достал из рюкзака бутылку водки, гранёные стаканчики, завёрнутые в газету. Сергей снял промокшую от пота рубашку и энцефалитку, повесил сушиться у костра на сук, принёс из палатки сухую одежду, свитер, переоделся.

– Ужин готов, – Виктор разлил по чашкам суп.

Владимир, наколов дров, воткнул топор в чурку из сухого кедра, взбунтовался:

– Надоело! Одно и то же! Консервы на обед! Консервы на ужин! А речка-то рядом! Ушицы бы из свежей рыбы! А ещё лучше… мяса!.. мяса! Тут изюбри есть, следы видел. И козы бродят! На охоту бы сходить!

– Эх, свежины бы котелок наварить, – вздохнул, соглашаясь, главный лесничий, – но терять на это дни не станем, – открыл початую бутылку водки, разлил по рюмкам. – Что-то я не сообразил лицензию купить.

– Конечно! О карьере все думки. Как бы репутацию не замарать.

– Надо получать удовольствие от общения с природой. Если разумно с ней обращаться, то и зверя в тайге будет с избытком, и реки полны рыбой, а на озерах – гусей и уток несчитаное количество! Проживём и без изюбрятины, пусть себе бегает!

– Ну что, за разумное общение с природой? – Сергей поднял рюмку, звонко ударились, разом выпили и закусили, прихлёбывая сайровый суп. – Это когда все с разумом в ладу. Что там о природе говорить, когда порой и с людьми-то не считаются. Мне тогда пять лет было, когда первый раз в Семипалатинской области произвели взрыв атомной бомбы в воздухе. Это от нас всего-то в тридцати, а от областного центра в девяноста километрах. Там полигон испытаний ядерного оружия располагался – «Надежда». Мы всем селом и смотрели зарево от шара. Вначале красное пятно появлялось на небе. Красота такая! А потом чёрный гриб вырастал. Удивительная картина!

Что нас спасало от взрывной волны и радиации, не знаю, наверное, сосновый бор. Потом это повторялось не один раз. Как слышим хлопок, для нас это сигнал – все бегом из дома любоваться заревом. Рассказывали, что в Семипалатинске тоже поначалу выскакивали на улицы наблюдать этот феномен. Так что жители всех деревень и посёлков от Семипалатинска до Павлодара испытали на себе, что такое атомное оружие, как потом выяснилось. В новостях по радио объявляли, что в Советском Союзе прошли испытания атомного оружия, а затем и молва донесла, что это у нас и происходило. Эти взрывы вселяли надежду маршалам выиграть новую мировую войну, установить власть Советов народных депутатов во всём мире.

– Ты бы политической оценки сам не давал, – настороженно заметил Болотов, бывший инструктор Тетюхинского райкома КПСС, – не в твоих это полномочиях. Советский Союз никогда не выступал как агрессор, мы готовимся к обороне. Народ в своих странах сам выберет, какой строй его больше устраивает – социализм или капитализм.

– А я и не даю. Мама говорила, что даже в центре Семипалатинска после каждого взрыва стёкла вылетали в универмаге. Можно представить, что было в квартирах жилых домов на окраинах областного города, не говоря о том, что поближе к эпицентру. Что там творилось? Учительница физики кое-что знала о кюри и излучении, решилась написать письмо Хрущёву, что мы, мол, не подопытные кролики, хватит над нами опыты производить! И что думаете? Уволили её из школы, и она на работу никуда больше не могла устроиться с клеймом несознательного элемента.

– Ну, вот, а вы мне ценностями социализма по ушам хлопаете, – Владимир усмехнулся, звякнув ложкой.

– Ценности социализма тоже приходится как-то оберегать. Не сбрасывать же атомную бомбу первыми на чуждую нашему строю страну.

– Правильно. Бей своих, чтоб чужие боялись, – вставил Владимир и пошёл мыть за собой посуду. – Нет, мне этого не понять!

– Позже, в пятьдесят шестом, если не ошибаюсь, подписали соглашение с Западом о прекращении испытаний атомных и водородных бомб в атмосфере. Стали взрывать под землёй. А это тоже очень опасно для планеты. Воевать – это безумие. Хрущёв много дел натворил и плохих, и хороших. – Виктор разлил ещё спиртного. – Давай-ка ещё по граммульке, и будем надеяться на лучшее.

– А я уверен, каждому человеку начинать надо с того, чтобы самому себя воспитывать, от плохих привычек избавляться, перенимать всё самое ценное, что наработало человечество в формировании личности: образованным быть, культурным, а не кивать на других, мол, вот тот плохой, значит, и я могу быть похуже. Подбор на должность директора и выше, я полагаю, должен быть очень тщательный. Коммунист – значит святой человек! Лучший из лучших! Нравственность в людях для меня стоит на первом месте! А когда я этого не вижу в человеке, меня просто от него коробит.

– Вот-вот, только у нас в реальности рыба и гниёт с головы. – Владимир взял сук и стал пошевеливать дрова в костре, сгребая их в середину на угли, пламя заволновалось, обдавая дымом. – Что-то не сходится у вас. Вот, к примеру, как выполняется первый пункт морального Кодекса, который гласит, что человек человеку друг, товарищ и брат? А? Что-то ваш Хрущёв отправил Жукова в командировку, а без него власть захватил. Грызня на самом верху за партийный трон видна невооружённым глазом. Жуков, самый популярный в стране, был преемником Сталина. Вот и кончили тех, кто хотел власть рабочего класса во всём мире установить. Сначала в Ленина стреляли отравленными пулями, затем Сталина отравили, потом и Жукова отстранили. Я в институте два года учился, историю партии учил и книжки читал, с мудрыми людьми общался в ресторане, слухи-то насчёт Сталина всякие ходят. Может, я от того и запил, что, когда компанией за рюмкой посидишь, все такие родные становятся, откровенничают кто о политике, кто о женщинах. А утром просыпаешься – реальность-то вот она, как на ладошке, каждый для себя старается урвать: кто карьеру сделать, по головам пройтись, кто украсть на работе что-нибудь. О какой святости ты говоришь? Вот где проблема вашего коммунизма, а мы этого видеть не моги.

– Правительство далеко. А наше дело – охранять от пожара тайгу, высаживать кедр и выращивать лес первого бонитета, чтоб запас там был деловой древесины не семьсот кубометров на гектаре, а тысяча!.. Для того мы сюда и заехали за семенами. И хватит спорить, – подвел черту под беседой главный лесничий, – утро вечера мудренее. Спать пора, – подойдя к костру, посушил одежду, подставляя бока, спину и грудь, пошёл раздеваться ко сну.

Незаметно однообразными днями для лесников сгорело и третье бабье лето, октябрь уступал права последнему месяцу осени. Сбросили листву берёзы, осины, рябины, ясени, затем маньчжурские липы и бархат амурский, – приготовились зимовать в чём есть, в окружении вечнозелёных кедров, елей и пихт. И вот не за горами и ноябрь, а он скуёт холодом почву так, что дневное тёплое солнышко её уже не отогреет.

Утро. Запоздалый осенний рассвет просочился в оконце палатки, лесники заворочались в спальниках, нехотя выбрались на свежий морозный воздух, поёживаясь, побрели умываться на речку. Высохшая тёмно-рыжая трава на берегу склонилась своими вершинками в воду, тонкая корочка льда у самого края поблёскивала стеклом, и через неё виднелись камешки на дне.

– Отдохнуть бы не помешало. Как смотришь, командир? – обратился он к Виктору. – Давайте порыбачим!

С верховий реки в это время спускается в зимовальные ямы форель и пеструшка. Я на них не ходок, терпения не хватает, неинтересно. Я на кету пойду. Ниже по течению нерестовые ямы есть. Я крючок тройник припас на такой случай. Вот этим если уж зацепил рыбину, так сразу килограмм на пять и вытащил. Да ещё если там икры с литровую банку, так вообще мировой буржуазии на зависть. Вот это рыбалка, я понимаю. План-то по орехам всё равно выполним, шишек хватает, – Владимир загорелся наловить кеты и засолить себе на зиму.

Болотов подумал: «Какой же это отпуск без рыбалки? Ловить момент надо, пока кета на нерест зашла, а мелкая скатывается вниз по течению в зимовальные ямы. Простоять здесь придётся до первых чисел ноября, шишек в тайге много, и можно заработать на новую мебель в квартиру, а там и зима не за горами. Когда ещё будет такой случай выбраться на рыбалку?» – и согласился.

Выпив чаю с сухарями, Владимир достал из кармана рюкзака коробку с рыбацкой снастью, крупный тройной крючок с припаянным к нему свинцовым грузилом, отлитым в столовой ложке, и привязал к нему морским узлом толстую леску.

– Удилище на берегу из ивы вырублю.

– Вот это крючок так крючок! Прямо-таки браконьерский, – удивился Сергей, взяв в ладонь, чтобы почувствовать вес.

– А он и есть браконьерский. Кета на червя не клюет, она в реке не питается, когда идёт по реке на нерест. А это последний ход.

– Разве бывает… предпоследний?

– Кета, бывает, и три раза в речки заходит, – пояснил главный лесничий, – подошёл косяк из океана к берегу, а первый ход в сентябре начинается и поднимается в верховья рек. В ямках ручьёв да речушек отметала самка икру, самцы молоками облили, какая молодь появилась на свет, какая нет, а тут заходит в эту же речку второй косяк из океана. Хвостами расчистили место под кладку своей икры – отложили, облили, погибли тут же: молодь рыбы питается плотью своих родителей. Не успела молодь силы набраться – на подходе третий косяк. После десятого ноября кеты в речках уже не будет. Та, что погибла, стала кормом для молоди, какая скатится по течению медведям на корм. Они сейчас ловят рыбу с икрой на мелководье, жируют.

– Можно перегородить речку сеткой, – добавил Владимир, – но я к этому не готов.

– А как ловят, если наживку рыба не берёт?

– А так же: за леску с коротким удилищем крючок этот с размаха забрасывают в нерестовую яму, где рыба кишмя кишит, затем резко дёргают леску на себя. Если случайно зацепилась за бок, за хвост, за плавник рыба, её вытаскивают на берег. Вот и вся технология. Остаётся только найти хорошую яму поближе к берегу, и за день можно обеспечить себя рыбой на зиму.

Владимир взял нож, пачку соли, мешок и с рюкзаком ушёл вниз по течению.

Виктор тоже привёз с собой запас удочек на форель. Одну наладил Сергею, другую себе. Они отправились в верховья реки вдоль берега старой заросшей дорогой, зимником, к притокам соседних распадков. Их обступила кедровая тайга с густым подлеском в пойме реки. Лесники свернули с дороги на берег и закинули снасти в небольшую ямку.

Сергей ощутил, как удилище легонько дёрнулось, он подсёк небольшую серебристую форель, она затрепетала в листве. От охватившей рыбака радости и счастливого волнения прибавилось сил и поднялось настроение. Положив удочку, достал нож, сходил к ближайшей молодой иве сделать кукан, срезал тонкий стволик, остругал, оставив один сучок, снял с крючка рыбёшку и одел через жабры на длинный стволик. Виктор тем временем успел поймать трёх рыбёшек. Тёплое ласковое солнце по-осеннему пригревало. Обловив ямку, они вернулись на зимник и пошли по нему вдоль берега реки поискать другую заводь. Впереди показался плёс в мелких перекатах воды, где могла пастись рыба. Они свернули на тропу, ведущую к берегу, но вскоре путь преградил крупный тополь, упавший в воду. Пришлось снова вернуться на дорогу, с краю блестела лужица воды от вытекающего из тайги родника и отражала синь неба.

– Смотри, – наклонился к воде Виктор. Рядом с усохшей травой лесники увидели на мокрой земле чёткий отпечаток копыта изюбря, – семья где-то тут в распадках, на водопой приходили, вот тигр и пасёт её.

– Я же видел лёжку тигриной семьи в первый день, когда мы сюда заехали.

– Времени у нас маловато, и лицензии нет на изюбря, – посетовал Болотов, прикинув, что было бы неплохо за отпуск на орехах заработать да оленятины и рыбы впрок на зиму заготовить. – Винтовка у нас только на случай нападения, для охраны.

– И спрашивается, а какого лешего мы сюда идём?

– А мы сколько тут шишкуем? Ты видел хоть раз зверя?.. Им до нас нет дела. Любой зверь человека за километр обходит и на глаза ему старается не попадаться. Бывают, конечно, встречи, но они случайные, когда ветер тянет по земле от зверя в сторону человека, или, когда медведь у пасечников норовит улей украсть, а своровать надо безнаказанно. Любой зверь умён, хитёр и осторожен. А человек, если едет на охоту, перехитрить старается, капканы расставляет, петли, ловушки, оружием мощным обзаводится, карабином с оптическим прицелом, а то и автоматом Калашникова, кто к ним доступ имеет. Но это уже не охотники, а убийцы.

За изгибом реки их взору открылся залом – участок от берега до берега, заваленный упавшими друг на друга деревьями во время прошедшего несколько лет назад сильного тайфуна. Рыбаки то и дело выходили на дорогу, снова спускались на плёсы, останавливались на берегу, выуживая рыбёшку за рыбёшкой, облавливали заводи и ямы с водоворотами. Прозрачная до дна искристая вода, играя на камнях, то ускоряла бег, то кружила в заводи, то устремлялась в узкое русло, то растекалась и слабела на перекатах. Любуясь природой и забрасывая удочки, они незаметно дошли до другого таёжного ручья. Виктор остался рыбачить, а Сергей побрёл по берегу выше по течению к другому ручью в распадке за изгибом сопки. В диком незнакомом мире обострилось чувство одиночества, он с осторожностью то и дело оглядывался по сторонам, сознавая, что тигр, медведь или стадо диких кабанов могут напомнить о себе, тишина казалась обманчивой. Тополя, ивы, клёны, переплетаясь кронами, нависли над тропой и берегом реки.

Он вышел к небольшому ручью с глубокой ямкой и заметил, как стайка форели тенью проплыла у дна. Перейдя ручей, подкормил рыбу сухарём и тут же выудил несколько форелей, они переливались в лучах солнца яркими красками. Тайга на склонах соседних вершин Ольгинского перевала впитывала в себя последнее осеннее тепло. Незаметно для себя Сергей успокоился. Удачная рыбалка делала отдых очень приятным.

Неожиданно слух Сергея уловил мягкое потрескивание перепревших сухих веток. Страх, как не видимый ночью дым от костра, как туман, как наваждение, окутал его всего, проникнув внутрь каждой клеточки. Он почувствовал спиной, что кто-то на него смотрит. Сказалась натренированная воля воина и десантника: Сергей медленно осмотрелся по сторонам, но никого не заметил. Тропа, заросшая зимняя дорога, завалы вниз по течению – всё те же места, но чувство страха нарастало.

«Дай-ка я, – подумал Сергей, – костёр разведу от зверя, на всякий случай. Если это зверь за мной наблюдает, отпугну огнём».

Он не спеша собрал вокруг себя хворост, сучья, на берегу ручья развёл костёр, постоял у огня, посидел на камне, смотря на дым, стелющийся в сторону леса, успокоился немного, сложил пойманную рыбу в рюкзак и, отойдя шагов на десять от костра, снова стал забрасывать удочку в ямку.

Однако страх с новой силой попытался сковать тело рыбака. «Что-то всё-таки не то», – стал размышлять Сергей, поддаваясь инстинкту самосохранения. Он как бы со стороны увидел себя совершенно другого. Куда делись покой и чувство блаженства от картины осеннего леса, обласканного тёплыми лучами солнца? Лес стал недружелюбным, от реки повеяло холодом, по телу пробегал озноб.

Сергей вдруг увидел, что у костра стоит медведь*, бурый взрослый медведь, сильный, красивый, шерсть на нём переливается и лоснится от сытости и жира. Удивление, замешанное на жутком страхе, овладело полностью, он почувствовал, как волосы на голове поднялись дыбом.

«Как он тут оказался? Стоит у костра, где каких-то десять минут назад я разводил костёр и сидел у огня!.. Как он подошёл? Я даже не слышал, чтобы ещё раз где-то ветка хрустнула или крикнула сойка…»

И откуда взялись силы у Сергея! Как был в кирзовых сапогах, он в один короткий миг умудрился запрыгнуть на другой берег ручья, взлетел как птица, с удочкой и рюкзаком за спиной! Он выскочил на дорогу, остановился и, оглянувшись, увидел, как огромный бурый медведь, с блестящей на солнце тёмной шерстью, сделав всего один прыжок от костра, преодолел половину расстояния до Сергея. Медведь хлопнулся передними лапами в ручей – фонтан брызг и …стук когтей о камни! Засияла лёгкая радуга. «Какое зрелище и… клацанье!..» – мелькнуло в сознании.

Во время второго прыжка медведя Сергей, как при замедленной съёмке в кино, увидел когти: «Вот это… когти!!!»

Медведь в прыжке опустился на дорогу в десятке метров, сделал третий прыжок, мелькнув громадой бурой туши рядом с Сергеем и…скрылся из виду в тайге, как растворился.

От пережитого страха и жуткой картины летящего на него зверя Сергей не мог несколько секунд шевельнуться. Медленно оглянулся: «Медведя нет. Что делать?.. Бежать нельзя, – он знал, – у зверя тут же проснётся инстинкт охотника. Если побегу, значит, я для него слаб, мной можно пообедать».

Желание остаться в этом месте и ещё порыбачить исчезло, словно его и не было. Сознание работало чётко в одном направлении – остаться в живых. Сергей сделал над собой усилие не оборачиваться и не спеша направился по заросшей дороге в сторону палатки. Так он прошёл около километра, до стоянки оставалось ещё примерно столько же. «Где же Виктор?» – подумал Сергей и вдруг услышал с другого берега хруст. Он остановился, прислушался. Хруст доносился отчётливо: «Хлоп! Хлоп! Хлоп!..»

Сергей, едва успокоившись, понял, что медведь идёт за ним следом по другому берегу реки, и тут его осенило: «А вдруг у зверя проснулся интерес, и он не прочь поохотиться на меня? До палатки метров восемьсот, а может, и меньше… Медведь быстро бегает на короткие дистанции, и, если я сейчас побегу, он отстанет. Должен отстать… В запасе у меня ещё тридцать метров, пока он речку перемахнёт. Шанс прибежать живым к палатке есть, пусть один из тысячи, но есть! Рискну!»

И откуда у Сергея взялись силы! Он стартовал, словно олимпиец на короткую дистанцию, побежал, не ощущая земли под ногами, летел, как по воздуху, оставляя за собой всех чемпионов мира!

Увидев дым костра и палатку, Сергей остановился, посмотрел назад: «Тут ли медведь? Нет!» – облегчённо вздохнул и, переводя дыхание, чтобы не выдать пережитого страха, направился к друзьям.

– За мной медведь по той стороне реки шёл, представляете? – поделился Сергей, опасаясь вызвать очередные насмешки в свой адрес.

– Страху-то нет в том. Если бы ты мишку того когда-нибудь ранил, он сразу бы на тебя кинулся. А так опасаться нечего. Ему дикоросов хватает, он сыт, у него другая забота – ягоду поесть, порыбачить, шишкой полакомиться, – успокоил Виктор. – Рыбы в речке много, глубина тут небольшая, он сам себе наловит. Ему было интересно, наверное, как ты рыбу из воды палкой доставал, вот этого он не умеет делать. А рыбак-то он отменный. Ту ямку он, может, для себя облюбовал, кету поджидал, вот тебя и решил прогнать.

Сергей, находясь под впечатлением, старался всем своим видом показать, что он спокоен. Однако он не мог забыть когтей медведя, и в ушах всё стоял цокот их о камни, фонтан брызг, и от всего этого не просто мурашки пробегали по спине, а настоящие красные муравьи, кусая, терзали вновь и вновь!

* * *

После трёх недель напряжённой работы навалилась усталость, захотелось просто расслабиться и посидеть у костра. Ещё с утра Владимир достал подсоленную кету, разрезал вдоль хребта, замочил в воде, ближе к ужину сходил на речку прополоскать и повесил её у костра на ветерок подсушить.

– Ну, не томи нас, – поторопил Виктор, – углей уже нагорело достаточно.

Володя отгрёб еловым суком в сторонку от пламени угли, разровнял их, мерцающие и чернеющие от холодного воздуха, положил на них пласт рыбины, килограмма на два. Послышалось лёгкое шипение, и поплыл от костра запах гари рыбьего жира, смешанного с дымом ольховых дров, припасённых для такого случая.

– Зверь в тайге всё же водится, рыба тоже. – Сергей вспомнил описание приморской тайги Арсеньевым в начале века, когда осенью рёв изюбрей во время гона сотрясал воздух.

– Не так много, как было, – главный лесничий поддержал разговор. – Во время войны, когда ждали нападения Японии на Дальний Восток, сколько тут дивизий стояло! Кормить солдат надо было. Когда олово тут нашли и свинец, и народ понаехал, тоже зверя били, так что досталось тайге. Охотники и сейчас частенько встречаются с тигром. В заказниках да заповедниках плотность зверя повыше, конечно, почти в первозданном виде. А вокруг городов и посёлков заметно поубавилось.

– Кроме штатных охотников, – вступил в разговор Владимир, – сотни любителей. Коопзверпромхоз всю тайгу поделил на участки и раздал. А план? Мама не горюй! Это что? Хозяйский подход или ваше планомерное уничтожение? Лицензию взял на одного кабана, а отстрелял трёх. И так по каждому зверю. – Владимир взял горящую палку посветить, как пропеклась рыба.

– Ты не прав. Примеряешь всех на свой локоток, – оборвал Болотов. – План охотникам дают, исходя из осеннего учёта зверей по первому снегу, чернотропу. Охотоведы этим занимаются грамотно, и сами охотники заинтересованы сохранить зверя. Не такие уж они и хищники, какими ты их рисуешь. А вот то, что браконьеры водятся в тайге, – факт, но, скорее, исключение, чем правило, их единицы. Но ты прав, дополнительную нагрузку на себе тайга чувствует, тут не поспоришь. Одно дело планировать, другое – видеть плоды плановой системы. А она работает на созидание при нравственном подходе и на уничтожение при его отсутствии. Так что Сергей опять прав, надо начинать с себя и быть примером для подражания. Моральный Кодекс перед сном читать. Кстати, ты его с собой в тайгу не прихватил? – пошутил Виктор.

– Вы бы еще подсчитали, сколько за год один тигр давит оленей и кабанов, и это в план вбили.

– А, думаешь, не учитывают? Учитывают. Чтобы сохранить популяцию тигра как биологического вида, она должна быть не менее четырёхсот особей. Иначе она обречена на вымирание.

В разговорах о тайге незаметно прошло с полчаса.

– Рыба готова, – Владимир вилкой отломил кусочек, вдохнул ароматный пар, попробовал на вкус. На лёгком морозце, в свете костра, на фоне тёмных стволов кедров и мерцающих звёзд фигура Владимира высвечивалась, довольная улыбка озаряла его лицо.

– В самый раз, прошу! – и, осторожно подставив алюминиевую чашку, переложил в неё готовые куски, пахнущие дымком, подал на стол. Сложенные штабельком кусочки жирной рыбы поблёскивали, манили, Сергей потянулся первым отведать, обжёг пальцы, но попробовал.

– Да, вкусно, очень вкусно! Всю свою жизнь мечтал вот так, у костра, отведать то, что добыл в тайге, пережить то, что описывал Арсеньев.

– Под такой ужин не грех и рюмочку пропустить, осталось ещё, – Виктор поддел свою порцию вилкой, положил в чашку, разлил водку по стаканчикам.

– Последние ночки проведём в палатке на жердях – и по домам, да первым делом в баньку, – Сергей отломил ещё кусочек кеты закусить, – впечатлений я набрался, особенно от ночёвок на жердях и умываний утром в ледяной воде.

– Ну, не спим же мы, сидя у костра, под открытым небом. – Владимир подвесил подогреть котелок с чаем над огнём. – А когда и спальника нет? Спишь в одной энцефалитке с комарами и тучей мошкары – тогда как? В палатке на жердях – это полный комфорт, а в спальниках – это курорт! И чего вам для счастья не хватает?

– Зато – заработал, – согласился Сергей.

– На что деньги потратишь? – Виктор поднял рюмку, пропустив реплику Владимира.

– На мотоцикл. Я за год учёбы в техникуме стипендии получил меньше, чем здесь заработал за четыре недели.

– Давай выпьем за окончание сезона, за нас, мы друг друга лучше узнали. Чтобы из орехов, что мы собрали, выросло самое продуктивное насаждение! Чтоб у вас жизнь сложилась: Сергей завёл семью, вы оба институт закончили и лесничими стали.

Владимир плеснул себе из котелка в кружку таёжный напиток на лимоннике и диком винограде:

– За такое грех не выпить. Но я символически с вами чаем чокнусь.

Глухо звякнул алюминий кружки о стекло, выпили, закусили. Рыба слегка остыла и стала ещё вкуснее.

Мороз к ночи усилился, проникал сквозь свитера под энцефалитки. Чтобы согреться от костра, пересели к нему спиной. Поужинав, пошли в палатку, один за другим забрались в спальники. Но заснуть не удавалось, перебивали друг друга разговорами. Наконец, усталость взяла своё, и вскоре из палатки послышался мужской храп.

Сергею снилось, как его на железнодорожной станции в Семипалатинске провожает мама в техникум, в Лениногорск. Ехать меньше половины суток, но она переживает, впервые отпуская сына после восьмого класса в самостоятельную жизнь. От каникул до каникул она не будет знать, что происходит в его жизни. Августовский ночной воздух прорезал гудок паровоза, готового к отправке. Состав сдвинулся с места. Резкий гудок раздался снова, у самого уха, Сергей обнял мать, прижал к груди, ощутив родное тепло, увидел тоску во взгляде. Пробежав за вагоном, прыгнул на подножку. Гудок, неестественно резкий, раздался над самым ухом… «Сколько ж это будет продолжаться?» – мелькнула мысль. Сергей приоткрыл глаза.

В палатке стояла сплошная темень, и только сквозь плёнку в оконце светлело со стороны, где догорал костёр. Заворочались и Виктор с Владимиром. Снова донёсся жуткий рёв. От страха у всех таёжников по телу пробежал мороз. Прислушались:

– Кто это? Медведь или тигр? – спросил Сергей.

– Может, медведь попал лапой в петлю браконьера? – гадал Владимир.

– Или тигр наводит на нас ужас, чтобы выгнать из тайги? – фантазировал Сергей.

Владимир чиркнул спичкой, зажёг свечу. У всех были заспанные лица. Быстро оделись, главный лесничий достал из-под спальника винтовку. Оглядываясь по сторонам, таёжники собрали в горку ещё горящие угли, раздули пламя костерка. Он занялся, всё лучше освещая ночную тайгу. Рёв то удалялся, то вновь, казалось, раздавался рядом. К полуночи он стих. Успокоившись, лесники пошли в палатку досыпать.

Утром они обнаружили на берегу реки следы изюбра. Они говорили о том, что олень размашисто бежал к верховью реки. Туда же вели следы тигрицы и тигрёнка, большие и поменьше. В заломе из упавших в реку деревьев, снесённых тайфуном в одно место, изюбр сломал передние ноги. Тигрица задушила оленя, вытащила на берег и с одного бока съела.

Лесники с трудом перевернули оленя на другой бок, отрубили ещё не замерзшую заднюю ляжку, вернулись к палатке и сварили полный котелок мяса, остальное порезали ломтями и присолили, развесили на ветерок завялить.

Поздняя осень брала своё. В ноябре дни стали совсем короткими, морозные ночи напоминали о том, что зима не за горами. Земля промёрзла на пять сантиметров и от прощального тепла солнца уже не отогревалась.

План был выполнен, и выходило, что за месяц очень даже неплохо заработали: каждый сдал больше тонны.

Ближе к полудню на стоянке появился лёгкий трактор с тележкой для мешков с орехами, он делал ходку за ходкой по руслу реки к трассе, где его ждал под погрузку ГАЗ – 52.

* * *

Ноябрь в дневные часы ещё радует теплом, и, чем ближе к зиме, тем быстрее оно угасает. Ночами крепчает морозец, он заковал ручьи и речушки в прозрачный панцирь; реки, бегущие к морю, обросли первым льдом.

Плывут с северо-запада холодные облака, засыпают снегом макушки блеклых сопок, напоминают, что зима на подходе.

Сергей хотел было уже войти в контору лесничества, как заметил, что навстречу идёт Виталий Кутелев; улыбаясь, они пожали друг другу руки.

– Ты бы, пока нет снега, отводы сделал, – посоветовал Виталий. – На братика не надейся, он в этом ничего не смыслит. Бери Евдокию и в лес. На всю зиму задел лесосек оформите.

– Думаешь, снега навалит?

– Всякое бывает. Год на год не приходится. В декабре мороз даст о себе знать. На Новый год и Рождество оттепель бывает, затем крещенские морозы, а в конце месяца – китайские. Это пик зимы, день прибывает, и солнце начинает припекать. Февраль ветреный и холодный. Снег выпал – жди мороз с сильным ветром, дует три дня, а то и неделю. Здесь так говорят: «Ложка снега выпадет, а ведро ветра следом летит». Всё бы ничего, если бы не ветра, они донимают, влажные. В общем, зима мягкая, редко, когда мороз под тридцать градусов, а придавит, тут же отпустит: тепло южных морей холод выдавливает. Одним словом, зимовать можно. Куда ж деваться, раз приехал? После пустыни в Казахстане привыкаю понемногу. Вот там зимы нет, одно название. А здесь совсем другой климат, сейчас самое время отводы сделать, подобрать такие места под рубки ухода, чтобы, когда всё заснежит, можно было бы подъехать на лесосеку. Лесничества обязаны зимой на весь год цех ширпотреба пиловочником обеспечить. Летом лес не готовят: по дорогам вдоль речек не проедешь, кругом верховые болота.

Сергей прислушался к совету инженера и весь ноябрь клеймил старые кедры, ели, берёзы и дубы, рубил визиры, ставил вешки и деляночные столбы. Евдокия Алексеевна вела буссольную съёмку, чертила схемы, готовила документы для лесорубочного билета.

Незаметно пробежал ноябрь.

Зябкое утро конца декабря выдалось хмурым. На горную тайгу ветер натянул одеяло туч, низких, молочных, к ночи пошёл и снег. Он валил и на другой день и угомонился вечером третьего.

«Новый год встретим со снегом!» – ликовали в лесхозе; на трактор ДТ–54 навесили бульдозерную раму и расчищали усадьбу, соседние улицы; лесники фанерными лопатами откидывали снег с дорожек.

По трассе в Тетюхе спешили дальнобойные машины с жёлтой серой для химкомбината, обратно везли в белых мешках-тонниках боропродукты для стран Совета экономической взаимопомощи; степенно проплывали красные пассажирские автобусы; натужно свистели жёлтые японские лесовозы с хлыстами. Грейдеры без устали днём и ночью чистили высокогорные перевалы, дорожники рассыпали песок на подъёмах, ставили белые вешки.

Всё вокруг белым-бело. И горы, покрытые тайгой, и обозримый горизонт долины Тадуши.

На другой день на лесосеку отправили ДТ–54 прочистить дорогу к рубкам ухода, а через пару часов выехал автобус с бригадой.

Снегопад внёс свои коррективы. Сергей решил оценить обстановку, как продвигается дело с выполнением плана – успеют ли до конца года, не добавить ли лесников на валку. А ещё он хотел удовлетворить любопытство: при отводе деревьев в рубку он отметил громадных размеров усохший кедр, и теперь решил сам посчитать годичные кольца, которые говорят о возрасте.

Тракторист Афонин, крепкий мужчина лет сорока пяти, в зимних сапогах, фуфайке и цигейковой чёрной шапке, вёз с собой две молочные фляги с кипятком отогреть двигатель трелёвщика, который зимует в тайге под открытым небом. Владимир Стрельников освоил бензопилу и зимой работает вальщиком. Рядом с ним его Светка с топором, замотанным в тряпку. За бригадира лесник Первушкин – лесосека на его обходе.

Извивается дорога по заснеженной тайге, впереди снуёт трактор; автобус то и дело его поджидает.

За разговорами незаметно доехали до лесосеки, отведенной в долине реки Тадуши на пологом склоне Ким-горы.

На засыпанной снегом площадке стояла будка на колёсах – обсохнуть, пообедать, отдохнуть. Из-под снега выглядывал штабель круглого леса, готовый к отправке на пилораму, в разных местах кучи швырка – коротко напиленных берёзовых и дубовых дров.

Сергей вышел из автобуса, полной грудью вдохнул чистый воздух, присмотрелся к кедрам: их лохматые кроны тянулись к солнцу, наверху торчком росли зелёные грозди мелких шишечек, завязавшихся прошлым летом, и не упавшие коричневатые крупные.

На краю поляны стоял усохший кедр. «Вот теперь я узнаю, сколько лет этому гиганту», – подумал Сергей и приказал Владимиру свалить дерево.

– Дровяное оно, труха внутри!.. Что зря время тратить? Пусть для диких пчёл останется! – заспорил Владимир, прикидывая тем не менее, как к нему подступиться. – У пилы шина короткая! У самой земли ствол полтора метра! Повозишься с ним. А проку? На дрова? Смолистое! Печь сажей забьётся моментом! Комель на растопку сгодится, а остальное… труха! – Владимир выплёскивал эмоции наружу.

– Ты видишь дупло? Покажи! Сучья у кедра высоко над землёй, значит, деловая древесина. Могу поспорить. А если тут вдруг пройдёт низовой пожар – кедр факелом вспыхнет, и не потушишь, пока само не сгорит дотла.

– Давай на спор! – запетушился Владимир. – Что ставишь?

– Наряд на работу.

– А если дрова?

– Тоже наряд. Это же санитарные рубки. Дерево с клеймом свалить ты обязан.

Первушкин взял лопату из фанеры и пошёл отгребать снег вокруг сушины, вырубил кустарник, чтобы безопасно отойти назад перед тем, как рухнет дерево.

– Меня ещё интересует, какой возраст этого кедра, – миролюбиво продолжил Сергей.

– Толстое дерево. Может, лет пятьсот, – прикинул взглядом высоту Владимир. – Кто знает? Может, и тыщу!

– По книгам лесоустройства кедрам тут по триста пятьдесят лет. А тысячу лет живёт тис дальневосточный.

Лесники приблизились к дереву. Владимир завёл бензопилу, чтобы она согрелась; сизый дым пополз меж деревьев, наполняя зимний влажный воздух запахом несгоревшего бензина и масла.

– Тут лубодёрина, гляньте, а чуть выше метка с китайским иероглифом, – позвал Первушкин.

На стволе с потёками смолы трещиноватая кора местами опала, но сохранились зарубки от топора там, где сняли квадрат коры, чтобы сделать короб под найденный женьшень и укутать его в мох. Над лубодёриной виднелась выцветшая от времени затёска, размером в две ладони, на ней виднелся вырезанный ножом непонятный знак, похожий на иероглиф.

– Интересно, что означает этот знак? – Сергей водил пальцем по углублениям рисунка. – Он какой-то сложный. Внутри иероглиф, а вокруг него, похоже, знак, и он, пожалуй, указывает, в каком направлении плантация.

– В этих местах находили корень весом больше ста граммов, – Первушкин вспомнил случай, взволновавший многих таёжников, и пояснил, – я тоже искал неделю, но напрасно, пусто вокруг. Знаку этому больше ста лет. Иероглиф может означать имя хозяина плантации, а значком он зашифровал место, куда перенёс плантацию, когда русские стали заселять долину.

Бензопила согрелась, Владимир сделал подпил на всю длину шины с южной стороны, где крона была мощнее, другим запилом вырезал клин, затем зашёл с северной стороны и начал срезать дерево; пила с рёвом вгрызалась в древесину, выплёвывая опилки. Послышался треск рвущейся сердцевины, он всё усиливался. Дерево, как пулей подкошенный солдат, вздрогнуло, стало плавно наклоняться к земле, с каждой секундой набирая скорость.

– Бойся! – крикнул Сергей.

Лесники стали пятиться от дерева, не отводя глаз от неописуемой картины. Шум нарастал. Сухими ветвями кедр грохнулся на землю, она вздрогнула от многотонного удара, куски сухих сучков разлетелись по сторонам, никого не задев…

– Вот это махина! – прошептал Владимир, довольный своей работой.

– Дерево усохло, а древесина деловая, без признаков гнили, так что ты проспорил! – улыбнулся Сергей.

– В пилораму комель не войдёт! – Владимир, разгребая снег валенками, пошёл отпиливать сучья, следом за ним потянулась Светка отбрасывать дрова в кучу.

Сергей присел у пня и карандашом принялся считать годичные кольца, их оказалось триста шестьдесят пять.

У вагончика, тарахтя, грелся трелёвочный трактор в ожидании напиленных сортиментов.

– Подгоняй, – махнул Первушкин, набросив чокера на брёвна.

Одно за другим падало с последним вздохом спиленное дерево, подрастал штабель деловой древесины, добавлялись кучи дров.

В полдень на нижний склад прибыла грузовая машина, из неё вышла женщина лет пятидесяти, властным взмахом захлопнула за собой дверцу машины, направилась к Сергею.

– Мне дров для бани, дуба или берёзу. Вот квитанция из лесхоза. Поможете загрузить?

– Это не входит в наши обязанности. Люди план делают.

Владимир узнал в женщине директора центрального универмага, подошёл, приветливо поздоровался.

– Услуга за услугу! Поможем.

– Я вас в обиде не оставлю, вы же знаете, – ответила ему в тон директриса.

Женщина махнула водителю, и тот понёс к вагончику картонную коробку, от которой пахнуло копчёной красной рыбой и колбасой.

– А вы возьмите к себе продавцом мою жену, будете всегда с дровами, я позабочусь. Вон, посмотрите, – Владимир рукой махнул в сторону Светланы, – она топором в лесу орудует. Разве это женское дело?

– Сколько ей лет?

– Молодая пока ещё.

Подошла Светлана, кивнула головой, тихо поздоровалась.

– Здрасьте…

– Возьму учеником, трёхмесячные курсы пройдёшь – будешь продавцом, а техникум закончишь, будешь завмагом, в продснабе должность найдётся.

Под конец дня прибыли кран и два лесовоза ЗИЛ–130. Первушкин цеплял стропами брёвна, помогал грузить машины.

Тракторист слил воду с трелёвочника; собрав пустые фляги, инструмент и сумки, лесники и рабочие потянулись к автобусу.

День догорал с укатившимся за сопки солнцем, наползали первые сумерки. Дорога вела вдоль склона по заснеженному распадку к посёлку, уставшие работники расслабились на сиденьях тёплого автобуса, разглядывая сквозь стекло зимний пейзаж.

– Амба! – оторопело прошептал майор Титов, повидавший на войне всякое.

Что-то огромное мелькнуло вдали на дороге.

– Посмотрите, у обочины справа, – притормозил он, включил первую передачу и продолжил потихоньку приближаться к зверю.

Сергей разглядел вдали тёмный силуэт более чем двухметровой полосатой кошки с загнутым кверху хвостом. Она неспешно шагала по дороге впереди автобуса. Расстояние до тигра сокращалось. Тигр перебирал лапами, словно гордый дворянин прогуливался с дамой по бульвару, с достоинством держа голову и не обращая внимания на посторонние звуки.

Узкая лесная дорога позволяла ехать машинам только в одном направлении, тигр шагал по правой стороне, и его, не задев автобусом, невозможно было объехать.

Своим спокойствием тигр выказывал, что не хочет уступать машине. Титов остановил автобус. Лесники сгрудились у лобового стекла, разглядывая красавца-тигра с расстояния пяти-шести метров. Титов включил фары отогнать светом зверя, посигналил.

Тигр глянул на людей, идти в заваленный снегом лес ему явно не хотелось, он стоял, не шевелясь, зрачки его сверкали зелёными искрами в свете фар, кончик хвоста нервно вздрагивал.

Перепрыгнув бугор из снега, сделанный бульдозером при расчистке дороги, тигр остановился за обочиной. Это был очень крупный самец, высотой в холке полтора метра.

Титов приоткрыл дверцу машины и прокричал поставленным офицерским баском, выражая и восторг, и приветствие, и благодарность за то, что тигр позволил хоть один раз его увидеть:

– Амба! Амба!..

Постояв чуть больше минуты, тигр отвернулся и очень неохотно пошёл в кусты, запорошенные снегом.

Автобус тронулся, обогнав тигра. Лесники стали наблюдать за ним в задние окна. Метров через пятьдесят тигр снова вышел на дорогу.

В тайгу наплывали густые сумерки.

* * *

Весна. Погостив день-другой, она уходит, липким снегом порошит потемневшую от влаги тайгу, долину, стиснутую хребтами гор, посёлок с дымящими трубами. Ждёшь. И вот с первыми лучами солнца стряхнули обмякший снег провода и берёзы. Зазвенели капелью крыши домов, заблестели сопки. Всё мягче, гортанней кричат вороны, тенькают в кронах старых дубов синицы, звонче стучит за речкой дятел. Отзимовали.

Фёдор Басаргин, голубоглазый молодой мужчина плотного телосложения, вышел на крыльцо, на минуту задержался, привычно окинул взором окрестные сопки. По небу ползли серые тучи, сквозь их рваные края изредка проглядывало солнце, и оттого тени казались всё ещё по-зимнему холодными. Фёдор застегнул пуговицы меховой куртки, сунул руки в карманы и, погромыхивая по ступенькам сапогами, спустился с крыльца.

Всю неделю, пока он был в командировке, и даже вчера, обнимая обрадованную Татьяну, подкидывая к потолку первенца Витьку, он думал об одном: «Пора пчёлам на волю. Тёплые дни для первого облёта были, а тут как назло: и не выставить пчёл нельзя, опять в рейс уходить, и выставить из омшаника улья – только потревожить пчёл. В пасмурный день они не облетятся, и пропадёт тогда пасека».

Под навесом снял Фёдор с гвоздя резиновый шланг, дёрнул пристывшую дверь омшаника. Крякнув испуганно, она послушно отворилась. Знакомый, настоявшийся за зиму запах рамок с сушью, мёда и пчёл, зимовавших тут, обдал лицо. Словно доктор, по-хозяйски приложив к уху один конец шланга, второй сунул в верхний леток ближайшего улья, в нём пересохшей листвой шелестели крыльями пчёлы. Прослушав остальные семьи, остался доволен. В прошлом году пришлось вынести из омшаника не один улей с погибшими пчёлами. Нынче, видать, только в одном не хватило меда, в нём тревожно шумели. «Выставить надо, а там и подкормить семейку можно, – шептал, – в обиду не дам и силу набрать помогу».

Оставляя глубокие оттиски подошв новых кирзовых сапог на песчаном полу, осторожно, чтобы не потревожить лишний раз пчёл, вышел из омшаника, плотно прикрыл дверь. За небольшим окошечком на двери изнутри виднелся градусник: красная нитка спирта дотянулась до плюсовых отметок, к пятерке. Присев под навесом на крышку улья, пахнущего кедровой древесиной, Фёдор повесил на шею шланг, поглядел на аккуратный штабель сработанных им самим за зиму новых ульев, уткнувшихся в крышу навеса, потянулся за «Беломором», спичками, закурил. «Ничего… мы своё не упустим. Будет цвести липа, и медку возьмём, и отводков добавим».

Пчеловодил Фёдор недавно, два года собирал пасеку, улей к улью, рамку к рамке. По весне добавлял рамок: сей, матка, личинки, плоди пчелиное племя! Столько над ульями простоял, согнувшись, что от одной мысли по широкой спине ломота расходится, а всё одно ещё семейку отвести хочется. Новый улей, крашенный в зелёный, привычный с детства цвет тайги, заселённый новым отводком пчёл, ставил рядышком с другими. Приятельски похлопывал шершавой ладонью по крышке, пересчитывал, чуть шевеля губами, радуясь прибавке.

Сизый дым от папиросы, растворяясь, тянулся вверх сучёной шерстяной куделью. «Распогодится – кого позвать на подмогу? Татьяну?.. Не женское это дело – горбатиться за носилками, пусть за сыном смотрит». Он щелчком послал притухшую папиросу в куст смородины, под которым пряталась последняя льдинка. Повесил шланг на гвоздь в прихожей омшаника до следующей зимы, пошёл по тротуару. Вдоль дорожки тянулся цветник с остатками прошлогодних астр, посаженных женой.

После армии Фёдор сам забетонировал дорожку, обил старый, оставшийся от деда домик и летнюю кухню вагонкой, покрасил в зелёную ёлочку, привел двор в порядок.

Из времянки вышла Таня с горкой белья в тазике. Это была кареглазая стройная смуглянка в длинном цветном халате и старой, наспех накинутой шофёрской кожанке. Хозяйственный и сдержанный её Феденька нравился не только ей. Она замечала, как посматривают на него девчата, и втайне гордилась этим. Улыбнулась. В её глазах забегали игривые искорки. Проходя мимо, шаловливо толкнула мужа в бок. Он обернулся, расставил руки, обхватил её за плечи, сжал в объятьях и, повернув к себе, поцеловал в податливые губы. Таз выпал из её рук и с сухим железным стуком ударился о тротуар.

– Тише ты, медведь, таз вон с бельем опрокинул, – делая вид, что сердится, сказала Татьяна.

– Допрыгаешься, коза, – громыхнул Фёдор соскучившейся жене, отвечая на ласку.

– Федька, сломаешь! – выдохнула шёпотом она и, прильнув к нему, заморгала длинными ресницами, приятно щекоча Фёдора.

– Не боись, пригодишься нам с сыном, – хохотнул он, скрывая прихлынувшую нежность.

– Давай помогу, выставим пчёл сами, – предложила она, поднимая с земли таз и поправляя в нём белье.

– Не дело. Мужиков на свете пока хватает. Ты сготовь что-нибудь. Гости будут. Огурчиков из погреба достань, то да сё… понимаешь? – и направился к калитке. – Вернусь вскоре.

Окраина у лесхоза разрослась просторными домами из бруса и шлаколитья, с крашеными фасадами и аккуратным штакетником. Закрывая калитку, Фёдор не раз отмечал, что дом стар, рублен дедом-старовером из ближнего к селу кедрача, он жался к новым соседским, большим и просторным, смотрел на мир чистыми стёклами окон на выцветших стенах, омытых ливнями, пропитанных морскими туманами. На Фёдора наплывала тоска. Хоть и привёл в порядок опустевший было дедов дом, а надо бы не хуже, чем у людей, просторный, из бруса, под вагонкой поставить. Гараж добротный залить, а в него вместо старого отцовского «Запорожца» новенькую «Ниву» загнать. Набухал Фёдор от мыслей и желаний, как фасолина перед тем, как пустить корень. «Ничего, – думал, – обживусь. Главное – зацепиться, а там и в рост пойдём».

На обочине дороги, у своего палисадника, сосед Ломакин, налегая на гнутые рога потёртой бензомоторной пилы, резал брёвна на дрова.

– Бог в помощь! – поприветствовал Фёдор и кисло улыбнулся, как откусил от незрелого яблока.

Пётр Иванович поднял голову со сбившейся набок шапкой, из-под которой выглядывали слипшиеся от испарины седые стриженые волосы, брезентовой рукавицей вытер лоб, ответил по-детски ясной улыбкой.

– Бог-то Бог… да будь сам не плох, – хозяин у ворот заглушил тарахтевшую бензопилу, поставил её на кедровое бревно, из сердцевины которого высыпалась ржавая труха. Деревенская тишина заполнила улочку.

– Ты своих-то не выставил пчёл ещё? Загубишь, Фёдор! Мои давеча в тихий день хорошо облетались.

«Обошёл, на хромой козе обошёл, старый чёрт», – проглотил Фёдор комок, подступивший к горлу, разглядывая крупное лицо соседа в щетине, взятое в мелкую ячею сети, какую набрасывает на человека возраст.

– Ну, и слава Богу! – ответил он в тон старику, отмечая, насколько тот сдал за последнюю зиму.

– Папка!.. Сколько тебя звать! Завтрак стынет! – звонко донеслось из приоткрытой двери просторного дома.

На резном крыльце веранды показалась Лена. Её волосы, перехваченные двумя яркими заколками, спадали волнами на плечи, пушились от ветра. Выскочив в лёгком платье, облегавшем фигурку, она ёжилась от холода, обнимая плечи голыми руками, ногти впивались в белую после зимы кожу, казалось, она вот-вот задрожит, как осинка от ветра. У калитки увидела соседа, скрытого сперва раскидистым кустом сирени, перед уходом в армию посаженным им, Федей, на память, и осеклась на полуслове. Перехватив ясный взгляд её голубых глаз, Фёдор почувствовал себя неловко, они оба избегали случая оказаться рядом. Он заторопился. «Николай не подведёт, – в сердцах шептал сам себе, не отдавая отчёта, на что и кого злится, – Басаргин свой в доску. Среди ночи позовёшь – пойдёт, ломаться не станет».

– Схожу за подмогой, сегодня выставлю! – кивнул соседу и направился по гравийной улице к дому родственника.

Не дойдя до дома своего дядьки Николая Тихоновича, Фёдор поостыл. У ограды одинокой соседки Севастьяновны он остановился. На корточках во дворе у поленницы сидел парень в чёрной шинели с золотистыми пуговицами и ярко-зелёными петлицами с двумя звёздочками, сосредоточенно смотрел на снег. Фёдор узнал в нём Сергея Агильдина, помощника лесничего.

– Привет, сосед!..

– Напугал, чёрт! Здравствуй! – от неожиданности Сергей вздрогнул, поправил чёрную цигейковую шапку с гербом и золотистой кокардой из двух скрещённых дубовых листочков.

– Дай, думаю, попроведаю соседа, – соврал Фёдор.

– Заходи, гостем будешь, – разбившейся сосулькой бухнул командный говор с приятельскими нотками. На его возмужавшем лице вспыхнула и тут же погасла застенчивая улыбка, аккуратно стриженные над верхней губой усы из мягкой щетинки расправились.

«Старается старше своих лет выглядеть на своей-то должности, – отметил про себя Фёдор, – а суровость-то напускная».

– Чем так занят? Не пойму… Чего тут скорчился?

– Смотри.

За дровником, в тени, белела наледь. Ослабевшие после зимовки пчёлы, вылетевшие на яркое солнце, сделав круг над приусадебными участками, падали на ослепительно блестевшую наледь, как на белую поляну цветущего жасмина, стыли и больше не поднимались. Сергей собрал на ладони недавно замёрзших пчёл, подышал на них, чтобы отогреть своим теплом.

– Эти не полетят, – Фёдор махнул в сторону чёрных точек в проталинках льда, – вчерашние.

Примостился на чурке, достал папиросы.

– Выручай, земляк, тут моих живых пчёл спасать надо.

– За чем дело встало? Пойдём! – весело оживился Сергей, отказываясь от предложенной папиросы.

– Ты бы себе пчёлок завёл. Пора. Дело это таёжное, красное. Лесникам сам бог велел. Надумаешь, так и на развод дам.

Фёдор, помяв папиросу, сунул её в угол рта и, закусив кончик бумажного мундштука, чиркнул спичкой о коробок. Слабый огонёк добрался до пальцев, а Федор думал: «В тайге помощник да ещё без пяти минут лесничий в компании не помешает. Лесной билет оформить в лесхозе на постановку пасеки в места медоносные, где малины, липы да таволожки не счесть. Пригодится парень, надо его в нашу компанию затянуть».

Сергей осторожно взял за прозрачные крылья пчелу, отогревшуюся на ладони, с едва высунутым жалом, пересадил на чурку. Пчела, обтерев ногой ногу, расправила крылья, поднялась в синь весеннего неба, и ещё какое-то время было видно, как она, сопротивляясь холодному ветру, взяла направление к дому Ломакина.

– Злые они. Жалятся.

– Всех жалят, и ничего. Ещё никто не умер, даже полезно для здоровья.

– На здоровье не жалуюсь, а помочь, если надо, отчего ж не помочь?

Сергей набрал добрую охапку дубовых дров и, слегка согнувшись под тяжестью, отнёс в избу.

В саду у Фёдора среди полудиких груш и яблонь группками по четыре торчали колышки. Фёдор вбил колья в землю в первый же год, как только занялся пчёлами, расставляя на них улья до первой кочёвки в тайгу.

Из омшаника Фёдор с Сергеем выносили один улей за другим в сад. Увлечённые работой парни не заметили, как опустел омшаник. Фёдор открыл выход пчёлам. Потревоженные они появлялись снаружи, но тут же от холода заползали обратно. Другие, сделав небольшой круг, возвращались в улей, иные упали на сено, предусмотрительно разбросанное Фёдором. Земля ещё не согрелась от зимней стужи, но Фёдор не боялся, что его пчёлы обидно погибнут, не долетев до летка. Сергей про себя отметил хозяйскую струнку и по-хорошему позавидовал тому, что у него есть и свой дом, и семья, и пасека.

Вышла Таня, поздоровалась, пригласила отобедать.

– Распогодится, – поглядывая на облака, задумчиво произнёс Фёдор. – Пойдём, закусим.

В небольшой летней кухне ждал стол, заставленный закусками, – с красной икрой, горбушей, нарезанной кусочками, своего сёмужного посола, подогретой тушёнкой из изюбрятины, ломтиками свиного сала; остывая, шкварчала яичница, дымился ароматный борщ, в центре стояла початая коньячная бутылка с пятью звёздочками, две стопки тонкого стекла. Таня, сославшись на дела, упорхнула в дом. Фёдор налил.

– За пчёл! Чтоб водились!

– За дружбу! – вставил Сергей, разглядывая мужественные черты лица молодого человека с хитроватым взглядом и напускным простодушием.

Стекло глухо звякнуло. Скупо улыбнулись. Выпили. От первача во рту пересохло, перехватило дыхание. Аппетитно захрустели луком. Сергей больше нажимал на рыбу и тушёнку, разглядывал времянку, отмечая во всём порядок: в красном углу висела старинная небольшая иконка, у топившейся печки новая стиральная машина, там же корзина для белья, рядом чистотой сиял кухонный гарнитур. На окне расцветала герань. Тепло и уют напомнили ему родительский дом на Иртыше. «Пора, пора свой угол иметь», – подумал он.

– А пчёл ты заводи, – по-своёму понял молчание Фёдор, – выгодное дело. Ты думаешь, я сразу пасеку купил? Как бы не так! Пришёл из армии, и то надо, и это, – его слова набирали скорость. – Но мне повезло. В тот год урожай на шишку был, а кедровый орех ценится. Мы с отцом в отпуск – и в кедрачи шишковать. Места нам показывать не надо. Успели вовремя, под бурю! Намололи орехов тонн пять! Вот так-то. Выручила шишка! Тогда у друга десяток ульев на развод и купил. Видишь, не жалею. Всё вот этими своими руками, – и он поставил на стол внушительные кулаки. – А вы в лесхозе что всю зиму делали? Валили кедрач? Да я б таких охранников!

Сергей вздрогнул от удара кулаком по столу, покраснел. В словах Фёдора была правда. Всю зиму рабочие лесхоза и лесники вели санитарные рубки, валили старые деревья, часто это были ещё здоровые кедры в возрасте более трёхсот лет. Ещё бы полвека они могли плодоносить и кормить орехами зверей и птиц, но за это время древесина бы потеряла деловые качества, да и такие кедры мешают подрастать молодым, более продуктивным. «Это же целая наука, лесоводство, – размышлял Сергей, – что он понимает в этом? Лесники вреда лесу не причиняют, а как это объяснить Фёдору? Лекцию читать? Лучше смолчать, сдержаться, – принял он для себя решение. – Не технический это совет и не комсомольское собрание».

– Слушай, Федя, государственной лесной охране пятьдесят процентов выделяет бюджет, а остальное надо заработать за счёт работы цеха: пилорама даёт брус, половую доску, вагонку, продаём дрова, собираем калину, бруснику.

– Ты мне зубы не заговаривай, и от старого кедра польза есть, святое это дерево! В дуплах дикие пчёлы водятся. А вы пилите всё подряд, санитарию наводите, и диких пчёл не стало. Другого понять не могут. Пшеницу, допустим, каждый год надо сеять: вспахать, убрать урожай, трактора нужны, комбайны, а кедр – сохрани тот, что есть, посади один раз и сотни лет шишки собирай без особых затрат. А он пшенице не уступит. Климат здесь подходящий, вот и воспользуйся, ан нет, японцам, оказывается, древесина нужна! Понятно, что государству деньги нужны. И населению, заметил, продают не самую плохую древесину как дрова, в печь идут и кедр, и ёлка, и лиственница, и пихта. А люди предпочитают берёзовые да дубовые, чтоб без смолы были, не забивали сажей печные дымоходы. Береста для растопки – это самое подходящее, с одной спички печь растопишь.

– А ты знаешь, что деловая древесина дуба в двадцать раз дороже еловой, Сергей хотел было объяснить Фёдору, что он и сам понимает эту проблему, но поперхнулся, взглянув ему в налитые злобой глаза, и только развёл руками: – Эко-но-мика.

– У меня своя экономика! Есть соболь в лесу – значит, это правильная экономика! И чему только инженеров учат! Видал я вас, грамотеев!

– Учат правильно лес растить, ухаживать за ним. Опыт лесоводов за сотни лет собран. А вот если нет в плане нужной строки, значит, под это мероприятие и денег не выделяют. Идей-то хороших много у каждого. А я считаю, цех ширпотреба надо расширять за счет его прибыли, и всё получится, перспектива тут невиданная. Берёзовый сок собирать, разливать в бутылки – и в город. Плантации женьшеня для фармацевтических фабрик. Кедровое масло получать. Пчеловодство развить. Богатейший край, и причина тому – климат и почва. Хозяин нужен, а кто у нас в лесхозе главный? Директор. В крае – управление, а в стране – Министерство и Госплан.

– Хозяева у нас в стране коммунисты. Вот с них и спрос.

– Хозяин – народ! Живём, как умеем! И всё у нас получается. Не сразу, конечно, но научимся, чтобы все жили красиво.

Вошла Таня, прислушалась к разговору, спросила, не подать ли ещё чего. Фёдор попросил занести пару медовых запечатанных рамок подкормить шелестевшую семью пчёл. Стоит срезать восковые крышечки, под которыми хранится цветочный, вобравший в себя аромат лета мёд, да отдать рамку пчёлам, и они спасены, дотянут до первого цветения лещины, ивы, багульника, и чем больше в улье мёда, тем больше и пчёл молодых нарастёт к главному взятку.

Заглаживая резкость, Фёдор предложил выйти под навес покурить. Облака расползлись, прояснив небо; тайга на окрестных сопках по-весеннему раздетая сияла умытыми дубами и берёзами, тёмными пятнами кедрачей и ельников.

– Главное сделано, – Фёдор с высоты веранды степенно оглядел сад, – пчёл на волю выставили, а теперь нянчить стану, сиропчика каждый день в кормушку вливать по стакану. Пчела, она по инстинктам живёт, почувствует матка взяток и засеет личинками все соты.

К малине корпуса по два, а то и три пчелы нарастёт, а это и отводки перед липой, и мёд. Дело верное. Надо на работе от дальних рейсов на Владивосток отказаться, и по району нарядов хватает. Скажу, что дитя малое дома, надо жене помогать.

Сергей понимал, что Фёдор далёк от дел лесхоза и тайгу понимает по-своему, по-житейски, и помалкивал, чтобы не обидеть хозяина резким словом, думал о своём.

– Люблю облёт, – признался Фёдор.

Солнце взошло в зенит. Стремительно чертившие воздух пчёлы, очищая кишечник, оставляли на крышах ульев, ветках деревьев, земле оранжевые полоски. Сергей наблюдал за пчёлами у летка на прилётной доске. Перед тем, как взлететь, они выползали на яркий свет, протирали передними лапками глаза, словно жмурились от яркого солнца, и, взлетев, разворачивались головой к улью, запоминая, куда им возвращаться из охватившего их теперь пространства, начинали вырисовывать в нём круги всё выше и шире. Беспорядочный полёт пчёл имел смысл. Они всю зиму, собравшись в тёплый живой клубок, прижимались, грели и кормили друг друга. Самые старшие по краям сцеплялись лапками, образовав шубу для молодых пчёл, берегли тепло, отогревали ячейки с мёдом, сгрызая с них восковые крышечки, доставали хоботками мёд, передавали его вглубь клубка, где сидела продолжательница рода – матка. Теперь пчёлы вырвались на свободу, готовились опылять цветы растений, собирать нектар.

Сергей заворожённо наблюдал за облётом пчёл. Словно редкую чёрную сеть из тающих на глазах паутинок накинули на сад. Сергей впервые видел такое торжество жизни, и ему захотелось разобраться в этом.

Фёдор, памятуя свой разговор и резкость, надумал-таки подарить Сергею улей. Напарники по летним кочёвкам староваты, ульев много, так что и Сергей сгодится: за сезон не раз придётся погрузить на машину пасеку, переехать с одного места в тайге на другое. «Отдам слабенький улей, что шумел, – решил он, – осенью-то он был самый сильный, а подкормить – так и выживет».

– Ну, вот что, парень, дарю семью, – и он ткнул чуть кривым указательным пальцем на ближний к ним улей. – Тринадцатый, запомни. Зла на меня не держи. Пользуйся. Да и Пётр Иванович, думаю, не обидит, поможет в роевое время.

Сергей покраснел, словно кто-то прочитал его мысли, и сказал вслух:

– Не надо бесплатно. Не возьму. Я тоже на орехах заработал неплохо. Если подскажешь, у кого можно купить десяток ульев, буду тебе благодарен.

– Поспрашиваю знакомых пчеловодов. Люди со временем стареют, в тайгу перестают кочевать, а другие, вот как ты, только начинают это ремесло осваивать. Надо не зевать. В общество пчеловодов зайди, там все друг друга знают, посёлок наш небольшой. Пойдём в дом. Посмотришь, как живу, с сыном познакомлю, – пригласил Фёдор.

В старом домике, чистом и опрятном, с низким потолком, всё располагало. Войдя за порог, Фёдор поклонился иконам в красном углу, скоро перекрестился, искоса глянув на Сергея. Горела лампадка, освещая тусклый блеск золотых окладов. Запах дыма от фитиля и масла был лёгким и приятным.

– Присаживайся, – он показал на скромный диван, – сейчас сына принесу.

Из соседней комнатушки забрал у Татьяны своего Витьку, едва говорившего пацанчика, присел рядом.

– Вот мой наследник! – подбросил сынишку в воздух, поймал, слегка испуганного и радостного, обнял и поцеловал.

– Счастливый ты человек, – Сергей погладил мальчугана, протянул к нему руки, чтобы взять, но тот отвернулся. Чтобы завязать разговор, спросил:

– А иконы что, действительно золотые?

– Старые иконы. Писали их в монастырях монахи на древней Новгородской земле, во времена давние, ещё до Ивана Грозного. От деда остались. Это только малая частица. Говорят, икон чуть ли не целая подвода у нашей общины была. Родовые иконы, фамильные, по наследству переходят, а общие, церковные, где-то в тайге запрятаны.

– А из каких мест сюда приехали?

– Скажешь тоже, приехали – пешим ходом дошли! Наши прадеды с Алтая, а их предки через Урал проходили. На подводах да своим ходом через Сибирь, по Амуру, затем вверх по Уссури. Наши деды жили в Каменке, под Чугуевкой. А потом зимой по льду вверх по Фудзину до Сихотэ-Алинского перевала дошли и там дома срубили. Старые Лужки называется место. Сейчас там и следов от поселения не осталось. Всё травой заросло да редким лесом. Семей двенадцать пришло, другие в Каменке остались. Но это ещё до революции было. Хоронились и после от всякой власти. А в войну дорогу рядом проложили. Олово в Кавалерово нашли. Навезли старателей, человек триста из Якутии с золотых приисков сняли. Наших отцов тоже забрали – кого на фронт, кого олово мыть. Кому-то удалось и дальше, в Терней, на север уйти. А утварь церковную – кресты, иконы – неподалеку в пещере спрятали да засыпали тот вход.

– Интересно было бы найти этот клад да в музей сдать, там сохранят при нужной температуре, влажности, отреставрируют.

– Кому тайну передали, мне не ведомо. Скорее всего, думаю, наследникам Сотникова, так предводителя звали. Говорят, он из тех, чей пращур был сотником опричников у самого Ивана Грозного. За раскол на двуперстников гонения пошли. Одни живьём себя в церквях сжигали, другие, вот, ноги уносили. Снимались сёлами с мест обжитых и прятались по лесам. Так, считай, до самого берега Японского и дошли. Веками тот счёт ведётся, из поколения в поколение на восток шли, в глухие места забирались. Летом хлебопашеством занимались, скот разводили, зимой обозами по замёрзшим рекам шли. Обживали и Уральскую тайгу, и Алтай, и Саяны, и Амур, и Приморье. А мы вот уже после войны, в советское время выросли, обычаи-то ещё помним, но не чтим так, как старики в строгости себя держали. Работаем. Кто в леспромхозе, кто у геологов. Приспособились. Ничего. Живём. От тайги, как от родной мамки, далеко не отходим.

Яркий весенний свет сквозь небольшое оконце падал на домотканые половички, высветляя узоры, сшитые из отслуживших простеньких цветастых платьиц, брюк и пиджаков, ещё оставшихся от бабушки.

Сергея захватил рассказ о сокровищах. Захотелось посмотреть то место, что осталось от староверов, тем более что оно находилось совсем рядом с его лесничеством.

– Спасибо за угощение, – Сергей подал руку Фёдору, улыбнулся Татьяне, погладил по головке мальчугана.

– Тебе спасибо за помощь. Заходи, когда время будет, про пчёл поговорим, расскажу про них кое-какие секреты.

Сергей слегка поклонился приветливой семье, вышел на улицу. Влажная от таявшего снега земля вбирала в себя тепло весеннего солнца, ласково пригревала спину через чёрную шинель. Его настроение было подогрето желанием опять пожить в тайге, посидеть у таёжного костра, посмаковать чай с мёдом и лимонником, разводить пчёл, кочуя с пасечниками. А ещё неплохо было бы поискать клад икон и церковной утвари. Где он – оставалось загадкой, и он решил для себя при удобном случае порасспрашивать об этом староверов и их потомков.

Он шёл знакомой улицей, размышляя о том, могли бы иконы сохраниться во влажной пещере, или это было сказано только для отвода глаз.

Пётр Иванович у забора, приваленного дровами дуба и дровяного кедра, играючи колуном раскалывал чурку за чуркой на четыре части. Лена в фуфайке и рукавицах, покрыв волосы платком, складывала колотые дрова в самодельную тележку на колёсах от лёгкого мотоцикла.

– Доброго дня вам! – поприветствовал Сергей, радуясь встрече с Леной и случаю увидеться с её отцом, живым потомком первопоселенцев, чьим именем назван распадок вблизи села Богополье.

– И тебе того же, – пожилой лесничий оценивающе глянул на Сергея, отметив в нём подтянутость и мягкий приятный голос.

Лена кивнула, украдкой глянув на Сергея и на отца.

– Помогать, так уж помогать! – весело и задорно воскликнул он. – Я Фёдору пчёл помог только что выставить, а почему бы вам не помочь? Всё одно дома дел нет!

Снял шинель и, не спрашивая хозяев и не реагируя на их скромные просьбы оставить начатое дело, покатил тележку, полную дров, во двор к штабелю, где рядом с дровником под навесом стоял мотоцикл с коляской «Днепр». Сергей про себя отметил, что мотоцикл серьёзный, у него два ведущих колеса и задняя передача. Прикинул, что дров в запасе было года на четыре, а всё равно свежие подвозят впрок.

– Запас-то неплохой у вас дровишек, – решил похвалить хозяина.

– Дуб хорош для топки после четырёх лет сушки, вот тогда это дрова, без копоти горят, что уголь в домне. Китайцы тут в старые времена серебро и золото плавили на дубовых дровах.

– И золото в горах есть?

– Да всего тут хватает, умей только взять.

– А вы находили такие жилы? В техникуме нам говорили, что нередки случаи, когда лесники находили крупные месторождения.

– Да как-то не обращал внимания, пусть геологи этим занимаются, мне браконьеров хватало. – Пётр Иванович наколол от здоровых кедровых чурок ровные пластины – заготовки для ульев и рамок, выбирая смолистую часть древесины у комля, которая долго служит.

Между делом и разговорами к концу дня дрова оказались сложены в штабелях. Сергей отказался зайти в дом попить чаю и, надев на разгорячённое тело шинель, зашагал к конторе лесхоза посмотреть график дежурства инженерно-технических работников и лесников на весенний пожароопасный период.

Недалеко от усадьбы лесхоза, на увале пологой сопки у кромки леса красиво смотрелся кряжистый небольшой дом из тесанного вручную кедра в ласточкин хвост с резными наличниками на оконцах и по фронтону.

За домом поблёскивала в лучах предвечернего солнца набухшая от весеннего сока дубрава вперемешку с белыми берёзами и клёнами распадка ключа Подколзина. Правее виднелись сопки долины Тадуши. Просыпалась тайга, играя весенними оттенками зелени, тёмных склонов и бездонного неба.

Большой огород был загорожен. К вбитым в землю трубам в рост человека толстой проволокой крепились лиственничные жерди, очищенные от коры, к ним стоя был прибит ошкуренный и выгоревший на солнце двухметровый горбыль с подтёками засохшей смолы.

За оградой виднелись кусты жимолости и смородины, на колышках красовались два улика с пчёлами под самодельными конусообразными крышками.

Всё здесь было сделано своими руками и дышало долголетием и основательностью. У калитки могучий старик богатырского телосложения, словно из былины о русском Илье Муромце, работал легко, словно играя, небольшим плотницким топором. Рядом с ним высилась куча метровых берёзовых чурок.

За зиму, что прожил Сергей в посёлке, идя на работу и возвращаясь, он проходил мимо дома старовера Мурачёва, здоровался, вёл беседы – и душевные, и по работе, всё больше с ним сближаясь. К тому же Сергей приносил ему наряд-задание: лесничество имело план по заготовке веников из берёзы и дуба для общественной бани, мётел для коммунального хозяйства, топорищ для магазинов и кайловищ для геологов и горняков. К дому Мурачёва из леса подвозили тележку напиленных берёзовых чурок, и он из них делал товар. Сергей принимал работу, а старику только оставалось сходить в бухгалтерию за деньгами.

– Доброго вам здоровьица, Семён Степанович, – поприветствовал Сергей, подходя к богатырю и протягивая ладонь для рукопожатия.

– Храни тебя Бог, – ответил спокойным голосом могучий старик. Сергей почувствовал доброту пожатия и увидел, что его довольно крепкая ладонь – как у подростка по сравнению с ладонью старовера. Из-под непродуваемой брезентовой куртки выглядывала старенькая тёплая фланелевая рубашка с расстёгнутой верхней пуговкой у ворота на сильной короткой шее.

– Вижу, колку берёзовых дров чередуете с изготовлением товаров широкого потребления? – Сергей, не то спрашивая, не то утверждая, удивляясь его силе, с улыбкой и как бы нараспев ввернул казённые словечки, словно прочитал вслух наряд на выполнение работ. – В этом и заключается ваш отдых? В перемене дел? Да чтоб не перегреться? Да не переутомиться от однообразия? – Слегка наклонив голову, он любовался богатырём, удивляясь его силе.

От готовых кайловищ, топорищ и стружек исходил аромат бересты и берёзового сока. Лесные запахи набухших почек таёжных деревьев поили чистый воздух, и, вдыхая этот настой, Сергей почувствовал, что попал в сказку.

– Трудимся помаленьку. – Семён Степанович вонзил топорик в чурку, чтоб не потерять из вида, поставил на попа берёзовый коротыш, вершинкой кверху, тяжёлым колуном, кованным в кузнице, взмахнул: глухой короткий удар – он развалился вдоль на две части. Поправив на затылке резинку, которой были связаны дужки очков с толстыми линзами, старик присмотрелся к слоям древесины, каждую развалил ещё вдоль, на верстаке зажал в тиски заготовку и, взяв скребок, играючи придал окончательную форму кайловищу, положил его на сработанный за день небольшой штабель.

– Как ваше здоровье? – поинтересовался Сергей.

– Слава Богу, топчемся с бабушкой.

– Семён Степанович, а сколько вам годков-то? – Сергей с уважением посмотрел на старика.

На его голове основательно сидела поношенная тёмно-коричневая фетровая шляпа с ленточкой у полей, прикрывая крупное лицо в морщинах и светло-голубые глаза.

– Работаете вы по-молодецки.

– Восемьдесят шесть будет.

Сергею хотелось расспросить про иконы. Беседуя, то и дело посматривал за калитку. Большой огород с осени перекопан, ухожен. Компостная куча, парничок под рассаду. Капуста да картофель, свёкла, морковь, тыква – основное питание. Мёд свой – вон два улика стоят.

– Пчёл-то не возите в тайгу?

– Откочевал своё.

– А в посёлке пчёлы находят, с чего мёд брать?

– Тайга рядом, хватает нам со старушкой, на сахар не тратимся.

– Смотрю, и огород вам достаётся немалым трудом. Почва тяжёлая, глинистая.

– Это на Алтае да в Сибири чернозём. А тут перекапываем по весне с древесной трухой, золу в лунки кладём, сын навоз привозит. Держит он корову, свиней.

– Продуктами помогает?

– А как же, молочко свежее всегда есть, сметана. Мяском в зиму балует, горбушкой, кетой, на лето свинину солит. Курочек своих держим. За грибочками ходим. Огородина своя. Живём, не жалуемся, слава Богу. Да ты присаживайся, – пригласил на скамеечку у палисадника, – в ногах правды нет.

Солнце клонилось к вечеру, весенние лучи, лаская, слабо грели. На душе было приятно от чистого, ароматного, напоённого берёзовым соком воздуха, тихого зарождения нового лета.

Семён Степанович присел рядом с Сергеем. Поношенные брюки из плотной вельветовой ткани, было заметно, сшиты женой. Старик стряхивал налипшие на них стружки. Кирзовые солдатские сапоги выгорели. От разгоряченного работой тела веяло теплом и, Сергею показалось, каким-то крестьянским величием русского человека, пришедшего из глубины веков. «Вот надо же, – подумал Сергей, – как мне повезло, что я успел застать последнее поколение людей старой веры. Как же так? – размышлял Сергей. – Мне всего чуть за двадцать перескочило, а я уже думаю о пенсии, а Семён Степанович всю жизнь прожил, и ему ничего не полагается, кроме как трудиться до последнего вздоха».

– Тяжеловато, наверное, вам план делать?

– Дак от чего ж? В удовольствие.

– И по хозяйству хлопот всегда полон рот.

– Сами по себе живём.

– Пенсии-то нет у вас с бабушкой. А я не представляю, каким сам буду в вашем возрасте, если доживу и вдруг, не ровен час, без пенсии останусь.

– Мы о пенсионе понятия не имели, жили да жили себе, сколько Господь пошлёт. И слова такого не знали – стаж, как бы нет его у нас. В тайге-то? Какие там трудовые книжки? А вот когда олово добывать стали, услышали про них. Кто из мужчин помоложе, тот на фронт ушёл, кто ещё в силах был, старателями стали, кто на север подался, но таких мало.

– А вы? Отчего не ушли?

– А от кого бегать-то теперь? От себя не убежишь. И от чего бегали-то? От голода. От холода. Искали, где теплее да места побогаче, чтоб земля была плодороднее или зверя больше, рыбы. Вот и поселились на окраине в сторонке. Места всем хватает.

– А село большое было?

– До войны домов двадцать стояло. А когда олово нашли, старателей привезли из Якутии, с золота сняли. Выходит, оно дороже золота оказалось.

– Понятное дело. Грозного оружия без оловянного припоя не создашь. Провода паять в приборах для самолётов, танков, катюш. А старатели где жили?

– В землянках поначалу, рядом, у оловянных жил. Зима, мороз, ветер. Найдёт старатель жилу, обоснуется поближе. Набьёт кусков руды кувалдой, измельчит – и на костёр обжигать. А потом опять мелко набьёт, чтоб в порошок, и лотком в воде отмывает, как золото, на берегу ручья. А за сданное олово – деньги, продукты. Обустроились люди попозже. Дороги пробили через тайгу. Дома кирпичные появились. Школа, продснаб, райком, Дворец культуры, хлебозавод. А теперь вон там, в центре, смотри, какое жильё многоэтажное. Сейчас и не узнать эти места, а всего-то прошло лет тридцать. Город вырос, а кто бы мог подумать. Посёлки выросли, где жилы нашли: Фабричный, Рудный, Хрустальный. Народу понаехало. Для нас уж точно в диковинку было увидеть столько продуктов, что завозили старателям, мы о таком и думать не могли. Привыкли на всём своём, да и сейчас так живём. Только за хлебом, солью, крупой в магазин. Зарабатываю, слава Богу. Сейчас, при Советах, всех продуктов вдосталь.

– Я в книжке читал, что где-то тут у скалы на берегу реки Арсеньев и Дерсу встретились. А вам не доводилось слышать о них?

– Мы за перевалом жили, на Фудзине. Нет, не помню, чтоб старики сказывали. Тропами-то ходили по тайге и хунхузы, и китайцы, и тазы.

– А это кто?

– Местные племена удэгейцев смешались с корейцами и по-новому называются.

– А в старину как жили?

– Бедно. Особенно вдовы, переселенцы, кто после японской войны тут поселился. Земля тощая, каменистая, без навозу не родит. Тайгу жгли, чтоб зола была на пашне. Как без труда?.. Всем доставалось. Охота да рыбалка кого выручала. Грибы, ягоды, орехи. А тут ещё урядник приедет – неси ему то, подай это. От детей кусок отрывали.

– И какая она, власть, была?

– Постылой, вот народ в партизаны и подался. Ты у Ломакина спроси, тот лучше знает о партизанах. Там отряд был. А мы подальше от людей держались, в тайге. Дорог к нам не было, одна тропа. С людьми мало общались. Бывало, приходилось ездить лошадьми в Ольгу за солью, пшеницей, железом, инструментом да охотничьими припасами – свинцом, порохом. Я тогда уже парубком был, лет восемнадцати, в том ещё веке родился.

– Пули да дробь сами лили?

– И пули, и картечь, и дробь. Что там хитрого. Это после японской можно было купить винтовку, патроны. Больших стоило богатств, на меха меняли.

– А начинался посёлок откуда?

– Да вон от той скалы у речки. У дороги магазин видишь «Новинку»? Неподалёку от того места Фёдор Попполитов дом себе поставил. Солдат Георгиевский крест имел. В восьмом году здесь объявился. Очень богатый человек. Приехал на подводах, на лошадях, привёз кровельное железо на крышу, скобы, гвозди. Работников с собой, те ему дом и срубили. Вон у магазина «Новинка», рядом с трассой, видишь, дом лесхоза на двух хозяев, Князев с механиком живут. На том месте домишко солдата стоял, снесли его. Оттуда поселение и пошло. Дали ему название в уезде: Ольгинский уезд Маргаритовской волости, поселение Кавалерово, в честь, значит, георгиевского кавалера. Такой почёт оказали ему, место его именем обозначили. Вскоре там вдова солдата с дочкой поселилась. Фёдор и сошёлся с солдаткой. Рядом другие крестьяне да отслужившие солдаты землянки, времянки, срубы ставили, обживались понемногу.

– Не могу представить: как могли две женщины, мать с дочкой, пусть и крестьянки, привычные ко всему, сто километров пройти тайгой, из Ольги в Кавалерово? Это сейчас туда проложена грунтовая лесовозная дорога, в порт лес возят, а тогда, в восьмом году, одни тропы. Может, это расчищенная была тропа, чтоб телега или сани прошли? Тайга-то ещё нетронутая была, тигры, медведи, кабаны. Арсеньев пишет, что зверья в тайге всякого встречалось.

– Так люди ходили с обозом. В Ольге переселенческий пункт был, там государев человек и приписывал людей к жительству, которое сами выберут. Коня, корову давали, деньги на обустройство. Первым поселенцам по сто десятин земли от государя наделяли. В падях заимки ставили, так места и назывались – Ломакина падь, Деревянкина, Беляева. Молодые женились. Особенно-то выбирать не приходилось. Сходились да жили. Так и солдатку, вдову с дочерью, к обозу приписали да и отправили к холостому кавалеру. Был там у него с урядником сговор или нет прислать какую бабёнку, да рассудили верно, вот семья и появилась. У кого остановиться на первое время? У кавалера! Так и прижились. Мужик-то ещё в силе, рубака отчаянный, выходило. Японскую прошёл. Георгия за так просто не давали. Этого ещё заслужить надобно было. Сказывал он, – может, и прихвастнул, – что четвёртую медаль чуть ли не от самого генерал-губернатора получил. И денег две тысячи рублей ему золотом за какие-то заслуги пожаловали. От того и разбогател.

– А дети тут от него в посёлке не остались?

– Да какое там!!! Дети! В их-то годы! Да и жили-то как по принуждению. А у вдовы дочка ещё была, невестилась. Недолго он с вдовой той пожил. Года два. Опять в Америку засобирался.

– Почему опять?

– Так, говорю, богатым человеком был. Судили-рядили тут про него всякое, сам, наверное, проболтался. Зелье-то зелёное всякому язык развяжет, да и в грудь по тому случаю ударять любил, хвастал заслугами, грешил. Сказывали деды, что, как Георгия во Владивостоке получил в 1905 году да к нему ещё и награду деньгами, после этого в Америку сбежал, два года там жил. Будто бы большевики разыскивали каких-то расстрельщиков. Но денег из Америки привёз уже, сказывали, четыре тыщи. Как он там свои деньжищи в рост пустил, неведомо нам, а может, и хвастал. А вот разбогател как-то. Хватка, видать, была. Али что иное прячется за теми сказками. Всякое говорили. Земля слухами полнится. Что за причина была от людей прятаться то в Америке, то в этом месте глухом, никем не обжитом? Пойма тут совсем узкая, для хлебопашества не пригодная. Покос далеко, там, где аэропорт сейчас, да ещё дальше, на Свояковке. В Богополье крестьяне раньше его селились. И покосы там есть, и под пашню простор. И пчёлам места богатые. Божий подарок людям, одним словом. Так и прозвали – Божье Поле. Так ведь не захотел Фёдор Попполитов с ними селиться. В глухомань забился. От людских глаз подалее. Сказывали, другой раз уйдёт за посёлок в березняки, где сейчас аэропорт, и молится, молится. Какие он там грехи отмаливал, одному Богу известно. Женщины его тут в тайге страха натерпелись: то тигр повадится, то медведи, то кабаны всё на огороде перероют, весь труд коту под хвост, а в зиму опять без припасов – покупай на стороне, вот и затосковали. Решил Фёдор их в Америку увезти да там и остаться всем. Может, чего он тут боялся, поэтому за океан косился. Село-то маленькое, все друг у друга на виду. Шёпотом слово сказал, а на окраине все уже знают. Уехали они отсюда, а в Америке женщинам и вовсе не приглянулось. После спокойной жизни как в горную речку кинуться. Не всякий выплывет, оно понятно, привычка на то нужна. Русских, сказывают, там тоже немало, а вот кавалер наш с вдовой и дочкой не прижились. Разругались меж собой, сначала жена бросила Фёдора и сбежала из Америки. Затем дочка, а она, сказывали, тоже при всём, что молодым от природы дано, и при добром здравии. Недолго и она с Фёдором в Америке оставалась да следом за мамкой подалась во Владивосток. И здесь женщин боле не видели. Помыкался Фёдор какое-то время за морем да о своём, забытом было доме вспомнил. Чудной стал. Оденет на шнурок своего Георгия и по улице хозяином ходит. Старостой велит себя называть.

Сергей слушал старика, всматриваясь в скалу, прозванную Скалой любви. Там, на небольшой пологой поляне крутого склона, собиралась молодежь, или влюблённые тайком назначали свидание. Отдельные прыткие смельчаки лазали и на саму скалу, пытаясь доказать любаве смелость, умение и отвагу. Скала, изрытая временем, обветренная и серая, казалась гигантским зубом, торчащим над рекой. Видная издали, служила ориентиром для древних путников – удэге, тазов, хунхузов, китайцев, русских первопоселенцев.

Сергей пытался представить себе быт, связанный с тайгой, добыванием дров на зиму, выращиванием пшеницы и овса, ячменя, кукурузы. Ведь надо же было питаться, делать заготовки в зиму, всё это сохранить. И выживать среди зверья, окружающего посёлок. Богатством для семьи были корова и лошадь – главные кормильцы крестьян. Чего стоило их сберечь от тигров, выгоняя скотину по утрам на дневной выпас в окрестности… Он представил себя пастухом и подумал, что бы он мог сделать, если зверь вдруг нападёт на животное. Да, без ружья в тайге делать было нечего…

Сейчас его так и подмывало расспросить про клад икон, спрятанный староверами в горах. И он задавал себе вопрос: а для чего это вообще ему нужно? Ради любопытства – одно дело. За спрос не дадут в нос. С другой стороны, кто же так ему прямо и скажет: «Сходи туда, принеси их, в музей сдай, спасибо получишь». Для религиозных людей это действительно клад, привезённый сюда из глубины веков. И не в музее им место, пока жив хоть один из наследников. И Фёдор Басаргин, и потомки Сотникова на него имеют право, и дети Мурачёва, и те, кто разбрёлся по запрятанным в тайге поселениям.

– Семён Степанович, а вы про клад икон староверов ничего не слышали?

– Сотников привёл нас на Фудзин, под перевал. Лужки – так место то прозвали. Дочка его да внучки, может, что и знают, да разве покажут? Да и можно ли то кладом назвать? Схорон есть где-то. Иконы старые, в медных да позолоченных окладах. Утварь разная, серебряный крест, кадило и всё остальное понемногу. Ларец небольшой. На службу-то сейчас не собираются. Всяк сам по себе живёт, на родовые иконы молятся. Вон и в моём доме клад такой в красном углу, иконостас с лампадкой. Заходи в дом, полюбопытствуй.

– Да как-то неудобно, – застеснялся Сергей.

– Заходи, кваском угощу. А то я стомился с работы. Квасок на чёрных сухариках, домашний, ты такого не пробовал, поди.

Старик собрал инструмент, Сергей взял у него топор и колун, понёс под навес в ограду. На веранде сняли обувь и верхнюю одежду. Открыв дверь и пропустив вперёд Сергея, грузный старик грохнулся за порогом комнаты на колени, бросил искоса на гостя взгляд с осуждением, что не поклонился иконам, и легко и искренне стал креститься, всякий раз наклоняясь лбом до пола. Старик шептал молитву «Отче наш», благодарил, что дал ему возможность трудиться, за хлеб и достаток в доме, за здоровье, отпущенное ему, жене, детям и внукам.

Сергей оторопело смотрел на эту картину из неведомой ему сказки. В углу над столом иконы поблескивали мутным цветом позолоты, тёмными красками сурово и участливо проглядывали лики Богородицы с младенцем Иисусом на руках, Святого Николая, «Семистрельной», другие незнакомые ему образы. Икон было много, небольших и средних размеров. Сергей переводил взгляд то на своего знакомого, так неожиданно открывшегося перед ним, то на иконы, освещаемые лампадкой и лучами уходящего солнца за окном, то на вычищенный до блеска пол. Кругом царила безупречная чистота и опрятность.

Семён Степанович легко поднялся с колен, предложил помыть руки в рукомойнике, пригласил за стол. В дом вошла старушка в платочке, добрыми голубыми глазами окинула гостя, поставила на стол глиняный кувшин с квасом, кружки.

– Кушайте на здоровье, – тихим мягким голосом пропела она и вышла из комнаты.

– За что честь такая? Не пойму, – спросил Сергей, с удивлением обращаясь к хозяину, старшему на все шестьдесят с гаком лет.

– Ну, если сейчас не понял, доживёшь до моих лет – поймёшь.

– А я слышал, что если староверы в тайге и дадут воды напиться, то посуду эту уже поганой считают.

– Всякий человек по-своему чтит свою веру. Не суди и не судим будешь. Не осуждай. А от людей не спрятаться. Вон сын у меня бригадир лесорубов. Уважаемый человек. Жена его учительница, из православных, крещёная, но атеистка, говорит. Пионеркой и комсомолкой была. Да и мы своим детям не перечили, смирились. Вера, она ведь тоже всякая бывает. Без веры нельзя. И без школы нельзя.

– Когда мне было семь лет, бабушка возила меня в Семипалатинскую церковь крестить. У неё на столике Евангелие лежало, и я любил старославянские слова разглядывать, а вот понять смысл не получалось. В первом классе в октябрята приняли, к опрятности и прилежанию приучали. Чтобы чистый воротничок был, руки чистые, ногти подстрижены, не кричал во время перемен, не дрался, рос приличным человеком и хорошо учился. Вот, собственно, и вся идеология для ребёнка. Затем – в пионеры. Тут – то же самое, но уже осмысленно поступали. Главные лозунги говорили, как надо поступать: «Пионер – всем ребятам пример!» и «Один за всех – и все за одного», а во всём хорошем, что нужно сделать для семьи, города, страны, «Будь готов! – Всегда готов!» Вот такая вера у меня и моего поколения сформировалась, это, действительно, другая вера, вера в построение самого гуманного человеческого общества. Мы после войны родились. И в шестьдесят первом году нам объявили, что мы через двадцать лет будем жить при коммунизме. И мы поверили.

– Да, слышал такое от детей, а уразуметь не можем мы с матушкой. Не может такого быть. Когда всё твоё – в твоей же семье остаётся, понятно, но, если ты трудишься, а принадлежит всем – не пойму. Это ведь кто как работает. Получается, по-твоему, бездельник придёт ко мне в дом, как к себе, и подай ему?

– У вас свои понятия, таёжные. А наука так вперёд убежала, что трактором на поле можно по радио управлять: задали программу – и он за человека всё сам сделает: вспашет, потом посеет и урожай соберёт. И заводы будут без единого рабочего. За человека машины будут работать.

– Так кто ж работать будет? Отучатся, бездельники наплодятся. Интересная твоя коммунизма: не надо работать, не надо думать. Что ж это за жизнь? Я вот поработал – и мне на душе божий праздник, вон чего могу ещё. И всякий год усадебку облагородить, и деревце посадить, за пчёлками приглядеть, и заготовки сделать на зиму. Как без этого? На печи день-деньской лежать? Непонятно мне это.

– Ну не все же люди в деревнях живут. Большая часть в городах, они и мыслят по-другому. Отчего ж нельзя коммунизм построить? Можно. Только каждый его по-своему понимает, как ему выгоднее. А чтобы все по одному принципу жили – надо научить людей поступать нравственно, без жадности, без воровства, без убийств. Человек на земле должен при жизни жить, как в раю, а не ждать его в загробной жизни. Человек и есть сам бог на земле. Вот тогда он человек с большой буквы. У нас в школе огромный стенд стоял, на весь этаж высотой, метра три. И там все заповеди Морального кодекса строителя коммунизма. Мы его назубок учили и на комсомольских собраниях очень бурно обсуждали. Я говорил вам, что бабушка у меня верующая была, царство ей небесное, и я Библию листал. В Нагорной проповеди многое похоже на то, что в Кодексе написано. Но есть различие. По Библии люди – рабы божьи, а в Кодексе мы не рабы. Мы сами и судьбу свою устраиваем, и страну преображаем. А главная власть – это совет самих людей: правят страной Советы народных депутатов разных уровней, от местного до Союзного государства, СССР. Руководящую и направляющую роль играет партия коммунистов. У них и расписана программа, как поэтапно построить это самое гуманное общество, а для начала – социализм. В первую очередь от рождения человек здоровым должен быть. В СССР живут народы ста национальностей. И все равны: с рождения каждому ребёнку есть место в яслях, садиках, чтоб и питание было полноценным, и развитие шло так, чтоб талант каждого раскрыть в школе. В кружках, в Домах пионеров, в школах юных техников каждому даётся возможность себя найти, проявить дарования от природы и затем специальность любую, близкую сердцу, получить. Чтобы все имели высшее образование – и рабочие, и инженеры. Культуру прививать, чтобы научный прогресс на пользу шёл, чтобы заводы по заданной программе сами всякую продукцию выпускали, чтобы рабочий день был четыре часа в сутки, а остальное время – на собственное развитие тратить, на досуг. Кому что ближе. Я вот хочу придумать, как кедром засеять всю площадь, где пожары прошли, и успеть многое сделать за свою жизнь. Техникум лесной закончил, теперь в институт на лесной факультет готовлюсь. Заочно окончу – ума-разума наберусь. Учёба-то бесплатная. А разве это уже не признак коммунизма, когда доход страны тратят на здравоохранение, образование, на молодых, культуру, старшему поколению на пенсию? Вот это и есть, по-моему, социализм. А взять жильё? Сколько мы платим из заработной платы? В техникуме учился – ничего не платил, у городских жителей рабочий или специалист квартиру бесплатную от предприятия получает, а за отопление зимой – три рубля в месяц. А если печка в двухквартирном доме – то получай талон бесплатный на уголь или дрова. Самая маленькая зарплата шестьдесят рублей, получается за всё пять процентов – за горячую воду зимой, за холодную летом, за уборку городов от мусора и возле дома. За всё государство платит.

– Жильё-то мы своими руками делали, а налог за аренду земли и дом, действительно, не обременителен. А в тайге-то мы никому никогда ничего не платили. Да в чужую церковь со своими молитвами не ходят. Платить налог за усадьбу? Что ж поделаешь? Значит, платим.

– Настанет когда-нибудь время, когда деньги перестанут быть мерой труда. Сейчас как? Человек продаёт свой труд государству, а оно ему предоставляет всё необходимое для жизни, но за символические деньги, платит маленькую зарплату, чтобы на жизнь хватало. Возможно, скоро, а может быть и не так уж скоро, но отпадёт нужда и вовсе иметь на руках деньги. Что-нибудь другое придумают. Главное, что ты есть, что ты работаешь, поднимаешь свой образовательный и культурный уровень, значит от тебя всё большая отдача обществу. В Библии пишется: «Не убий!», а в Кодексе строителя коммунизма прописано: «Человек человеку друг, товарищ и брат». Это на сколько порядков выше?! Если поразмыслить – коммунизм возможен. И фундамент, как ни странно, Библией заложен, точнее Иисусом. Надо только творчески подойти, если ты сам хозяин своей судьбы. Коммунизм – это новая религия. Может быть, люди не сразу осмыслят, время надо, но её примут! Кому выгодно людей за рабов держать, те будут противиться всеми доступными и недоступными способами. После революции, когда абсолютно все были безграмотны, в школах на классной доске писали мелом первые слова: «Мы не рабы, рабы не мы». И гляньте только, вон какие красивые города, громадину страну Советский Союз построили за короткое время! В космос людей вывели. На Луну полетим, на Марс. А всё от того, что грамотными люди стали.

– Да. С трудом такое понять можно. Но ведь и время-то как меняет всё вокруг. Люди другими стали, это правда. И в тайге, считай, город вырос, как по волшебству какому.

– Эта новая религия пока называется социализмом. Мы свидетели тому. Надо только захотеть увидеть. Императорам, царям, князьям нужны рабы. Чем больше рабов, тем знатнее император. Религия им пригодилась, чтобы народы держать в страхе. Внушать, что император поставлен на трон богом, а посредником выступает церковь, поэтому дети наследуют титул. Именем Бога проливалась кровь, казнили неугодных бояр, самозванцев и претендентов на престол, учёных. Религия, как цемент, помогала складывать такие устои в государстве, чтобы оно укреплялось. Язычество, когда каждый молился своему Богу – дереву, камню, Солнцу, осталось позади, оно в прошлом. Но оно осталось в каждом из нас в виде любви к природе. А христианская религия за тысячу лет на Руси много чего сделала полезного. Общество, которым правит религия, карабкается в своём развитии постепенно, словно человек с завязанными глазами вверх по той горе, а затем выползает на скалы – и не видит, и не знает, за что бы уцепиться, и разбивается. А при социализме человек – высшая ценность. Его здоровье, его интеллект, его высокий нравственный потенциал принадлежат государству, и оно ежедневно заботится о человеке, это и есть политика. Цена каждого в том, на что он способен. Какой след оставит после себя – дом, города, парки, сады и леса, детей? Но… каких? Надо сделать так, чтобы вся планета Земля стала цветущей, нетронутой и заповедной, а человек был на ней созидателем. Иначе можно уничтожить вокруг себя всё! И никого и ничего после себя не оставить. Это и есть путь к вымиранию и гибели цивилизации. Выбор есть у каждого!.. А всё начинается с малого: как себя ведёт человек, есть ли у него в сердце любовь, а в голове разум.

– Ты мудр, как Ленин.

– Нам в техникуме повезло с учителем. Ничего нового я не открыл. А вот преподаватель был очень непростой, бывалый человек. Попивал изрядно, но это оттого, как он говорил, чтоб снова не отправили за границу в разведку. Ну, не хотел он жить на Западе в условиях капитализма. Он не верил, что коммунизм за двадцать лет построят, забуксовало, говорил, что-то общество, энтузиазм революции угасает. Цель-то хорошая, коммунизм, но не видимая отчётливо. Чтобы построить коммунизм, как говорил он, люди должны совершить культурную революцию прежде всего в умах, должны стать совсем другими, очиститься от зависти, злобы, стяжательства, от мысли кому-то причинить душевную боль, одним словом, избавиться от всего негативного, низкого, грязного в помыслах и делах. Должны стать совершенством. И сделать это сами по указке своего сердца и отвечать только перед своей совестью. Надо каждый день задавать себе вопрос: совершенен ли ты или надо над чем-то ещё поработать, отказаться от недостойных поступков? Как говорил комсомолец и писатель Николай Островский – от всего подленького, чтобы не жёг позор за своё прошлое. Вот в этом ориентир заложен. А когда и насколько совершенным человек станет, это вопрос. У общества и государства должна быть идея, это как флаг в руках. Тогда, может быть, что-нибудь и получится. Ведь человек рождается с талантом, его лишь разглядеть надо, у каждого от природы заложены какие-то наклонности – рисовать, петь, изобретать, и надо дать развиться этим способностям. У меня в детстве друг был по школе Лев Глуховский, он занимался в судостроительном кружке и меня туда затянул. Я даже лодочку какую-то начал мастерить, но не моё это, не загорелся. Морская стихия не по мне, меня тайга манит. А Лев в Ленинграде окончил морское училище, стал помощником капитана. Как-то в Лондоне во время стоянки читал в библиотеке в подлиннике Шекспира. Вот это я понимаю, какая у парня оказалась степень целеустремлённости, трудолюбия и усидчивости! Ему удалось в совершенстве овладеть современным английским языком, и он смог понять текст, написанный на старом английском!.. Каждый должен сам добиваться совершенства своих возможностей. Коммунизм наступит тогда, когда не станет тюрем. Если там отсиживают свой срок люди, то в этом виновато государство. Если это опасный для общества и неисправимый рецидивист и у него что-то не в порядке с генами, то его надо лечить, исправлять его гены. Если талант реализован, человек испытывает от этого гордость, что он человек с большой буквы, что он приносит обществу радость уже только тем, что он есть, что у него прекрасная семья, прекрасные дети и вообще всё прекрасно. Это и есть рай на земле, а не в заоблачном пространстве, и то после смерти.

Мурачёв молчал. Мужчины допили квас, ароматный и терпкий, хлебный. Поблагодарив за угощение и приём, Сергей поклонился хозяину и вышел из избы. Мурачёв проводил до калитки, крепко пожал руку.

– Да, задал ты мне загадку разгадывать под старость лет. Всё это на сказку похоже. А сказки деткам тоже надо придумывать. Даст Бог, что-нибудь у молодых и выйдет. Да мало таких сказочников, как ты. Поживём – увидим.

* * *

Раньше всех зарделись молодым красным соком высоченные красавицы вековухи ивы – реликтовые деревья чозении, в обхват, а то и больше, толщиной, дожившие до наших дней с ледникового периода. К середине апреля отцвели по склонам сопок в окрестностях Кавалерово и лещина, и ольха, и берёза. Берут пчёлы с них пыльцу и нектар. Постепенно, после зимней полусонной жизни, набирают силу пчелиные семьи. С каждым весенним днём добавляется и чуточку тепла. Чернеют дубы, темнеют малахитом осинники, глянцем отливают стволики черёмух, лопаются почки на бледно-зелёных лиственницах. На покатых оживающих сопках разлились озёрца багульника, они перекатываются через хребты и сливаются в розовато-светлое цветущее море. С высоты птичьего полёта оживающий Сихотэ-Алинь и его отроги стали похожи на застывшую череду волн.

Отражаясь в росе на листьях багульника, вставало над утренним розовым горизонтом красное солнце.

Перед уходом на работу Сергей глянул в зеркало на стене в прихожей, как он выглядит в отглаженной с вечера форме помощника лесничего, поправил звёздочку в петлице. «Скоро их тут будет три!» – и прикинул, где прикрепит очередную. Причесав волосы, надел фуражку с золотистым гербом лесной охраны, остался доволен собой. Глянул во двор Ломакиных, не появилась ли на крыльце Лена. Подождал немного, чтобы вместе идти по дороге в лесхоз.

– Привет! – обрадовался он.

– Привет! – Лена отметила, что он успел загореть на свежем воздухе, выезжая на пожары и лесные деляны, а тёмные глаза и чёрные вразлёт брови делали привлекательным обветренное лицо.

– Папка попросил напомнить тебе, чтобы ты выписал лесной билет пасеку вывезти на ключ Болотный.

– Куда торопиться? Успеем выписать. Всё в наших руках! Ещё полтора месяца впереди до лета.

– Так спокойнее, а то придёт кто-нибудь из общества пчеловодов и потребует. Место-то свободное пока.

– Вчера вечером мне Фёдор Басаргин тоже напоминал про ключ Болотный. Вчетвером, выходит, стоять будем. Фёдор, его дядька Николай Тихонович, твой отец Пётр Иванович и я. Один улей у Фёдора купил и ещё девять у какого-то дедка, занемог он. Деньги ему отдал, улья во дворе у него до мая месяца постоят, а он пока учит меня, как за ними ухаживать, улья почистить, пересадить, какие рамки перетопить на воск, какие оставить – опытом делится, мне с ним интересно. Теперь у меня весь свой инструмент есть: и пчеловодный, и плотницкий, фляги, маски, дымарь, стамески. Даже палатка досталась. Надеюсь, что я тоже мёда летом накачаю.

– Быстро ты обжился!

– Осенью на орехах заработал.

– Для начала неплохо. У нас больше двадцати уликов пчеловоды не держат.

– Отчего так?

– Мёд качать с липы не успевают, а улья с рамками, полными мёда, перевозить не получается – они тяжеленные, плечики ломаются, рамки портятся, и мёд вытекает из улья.

– Болотный ключ и пчёлы как-то не сочетаются в моём понимании. Что там Пётр Иванович присмотрел?

– Нет там никакого болота. Там земля глинистая, летом лесовозам не проехать, вот и прозвали так, а на склонах обычная тайга. Там заготовки шли, волока малиной заросли. Вначале цветут клёны, затем черёмуха медвежья, актинидия, затем малина. Вкусный весенний мёд получается, его перед липой откачивают, я приезжаю папке помогать. Там и директор недалеко стоит. Весь июнь на том месте стоят, а к первому июля переезжаем на Карпаты.

– Вот это новость!.. Карпаты на Западной Украине, насколько я помню!

– А у нас свои имеются, – Лена засмеялась, и её девичий голосок приятно взволновал что-то в душе, – так называют горы между Чугуевкой и Арсеньевом. Украинцев здесь много, вот и дали горам такое название, оно и прижилось.

– Выходит, что я проезжал там осенью. Дорога, действительно, красивая, извилистая. Лианы винограда по кедрам до макушек добираются. И с перевалов перспектива открывается грандиозная: горы, распадки, хребты, долины. Красиво!

– И три опасных крутых поворота – серпантины, их называют «тёщиными языками».

– Заметил. Дорога на поворотах в обратную сторону загибается.

– А климат там для липы подходящий, четыре недели мёд берут, затем пасеки везут на побережье.

Не заметив, как пролетело время, молодые люди дошли до лесхоза.

На веранде, на доске объявлений, висел график дежурства на весенний пожароопасный период. Сергей нашёл свою фамилию. На тушение ему предстояло выезжать сегодня, если такое случится. Рядом висел приказ директора: в самых решительных тонах шофёру Иванову А.Н. из Кенцухинского лесничества за холостой прогон машины объявлялся выговор с вычетом из зарплаты стоимости горючего и амортизации машины, согласно существующим тарифам. Рядом приказ о премировании инженерно-технических работников и бухгалтерии в размере тридцати процентов от оклада за выполнение плана цехом ширпотреба. Здесь была и его фамилия, и Ломакиной.

– Поздравляю! – Лена улыбнулась. – Куда деньги девать будешь, пчеловод? – Она смеялась, но её внимательный взгляд изучал Сергея. Он посмотрел на девушку, отметив про себя, что все, пожалуй, женщины интересуются заработком мужчин, и в этом он плохого не видел.

– В институт поступать поеду, пригодятся.

– Дорогу и учебный отпуск тебе оплатят, а премии хватит в ресторан пригласить девушку, – Лена игриво глянула, но в её голосе Сергей уловил скрытую ревность, она озорно, с икорками, посмотрела ему в глаза. Он почувствовал, что Лена к нему неравнодушна.

– Ну, пока, – легонько махнула рукой и пошла по коридору в бухгалтерию.

Услышав разговор молодых людей, из приёмной навстречу вышла Анна Титова.

– Сергей Фёдорович, Елена Петровна! Одну минуточку! Нам комсомольское собрание надо провести в этом месяце. Давайте вечером, в семнадцать ноль-ноль! В Красном уголке!

Лена молча кивнула.

– Хорошо, приду, – согласился Сергей и постучал в дверь к инженерам.

Кутелев, держа линейку на строке развёрнутого перед ним отчёта, испещрённого цифрами, щёлкал деревянными костяшками счёт, умножая пятизначные цифры. Закончив операцию, он поставил карандашом галочку на строке, встал из-за стола, протянул руку.

– О!.. Какие люди к нам пожаловали! Рад видеть! Присаживайся, – кивнул на стул.

– Пасеку купил и в компанию напросился, мне лесной билет поручили выписать. На весеннее развитие повезём пчёл в тайгу.

– С кем стоять будешь? Где?

– Я, Ломакин и Басаргины.

– Знаю таких. И что их вместе держит? Не пойму. Такие люди разные.

– Соседи. Вот и сбились в компанию. Я тоже рядом с ними живу. Пётр Иванович интересный человек, фронтовик, сын командира партизанского отряда, представляешь! И я с Леной встречаюсь.

– Вижу частенько, как вы дружненько на работу идёте.

Кутелев нашёл на схеме ключ Болотный Сихотэ-Алинского лесничества, пометил карандашом место, где будет стоять пасека, вписал в лесной билет фамилии пчеловодов, место стоянки.

– Отчёт готовлю, надо успеть в управление к сроку отправить.

– Вижу!

– Считаю прирост по главным породам – кедру, ели, пихте, дубу, которые отдаём в рубку.

– Уму непостижимо! И ты этим занимаешься? Это ведь женское занятие – на счетах костяшками щёлкать. Раньше такого не было.

– Недавно ввели. Приходится ежегодную лесосеку высчитывать по таксационным таблицам. Лесоустроители раз в двадцать лет пересчитывают запас древесины в лесхозе, а тут пришло письмо из Управления: два раза в год нужно считать прирост, и на основе этих данных они утверждают годичную лесосеку. Вырубить кедра разрешают не больше, чем составит прирост.

– И ты, выходит, главный, кто отдаёт под вырубку кедр леспромхозу?

– И ему, и лесничествам на санитарные рубки, прочистки и прореживания, под строительство ЛЭП и дорог, населению строить дома и на дрова, совхозам. Так что извини, очень загружен. Вечером встретимся, поговорим.

Кутелев подал лесной билет зеленоватого цвета с водяными, как на денежных купюрах, знаками.

– Иди к директору на подпись и в бухгалтерии печать поставь.

– Приобщайся, – одобрил Лев Николаевич, сам заядлый пчеловод и искатель женьшеня. – Не ожидал, что ты так скоро начнёшь хозяйством обзаводиться. Полагал, что первым делом надо для тебя дом построить, потом женить тебя, а затем уж всё остальное.

– Как-то так само собой сложилось. Соседи пчёл держат. Басаргин да Ломакин подбили. Много чего интересного про пчёл рассказывают. Дай, думаю, рискну. Отпуск дадите летом?

– У тебя на сентябрь по графику, а тут у нас как раз осенний пожароопасный период начнётся. Так что летом отгуляешь, сделаем исключение. За год работы положено тебе сорок восемь рабочих дней. Это будет почти два месяца. Да полмесяца ещё даётся на сдачу экзаменов в институте. Так что с первого июля до середины сентября в твоём распоряжении. А в октябре пожары начнутся, будет не до отдыха. Да и лесничество примешь.

– Хочется в тайге пожить на пасеке. Мелкие твари пчёлки, а умные.

– А насчёт женитьбы? Не присмотрел? Вон Анечка Лобова у нас свободная! – расцвёл улыбкой директор.

– Так и Лена Ломакина… Жениться ещё успею! Какие мои годы? Присматриваюсь к девушкам, а там видно будет. Пока в институт готовлюсь, так что не до свиданий. А вот дом свой я надумал построить. В лесничестве – как? Пока работаешь в лесхозе – казённая квартира твоя. И пока на пенсии. А детям что я оставлю? Им не положено! Выселяйтесь, если не на должности государственной. Детям с родителями работать вместе в подчинении не положено.

– Дети вырастут и разлетятся-разъедутся в разные стороны, – не согласился директор. – Окончат институт – и по направлениям, только их и видал. А если пойдут по твоим стопам – в соседнем лесхозе получат и должность, и квартиру. Не вижу смысла тратить деньги на собственный дом.

– Я в своём доме вырос, прадед строил, знаю. Там жили мой дед, отец, теперь в нём брат с мамой живут. Дом достраивали, перестраивали. За землёй ухаживали, она нас кормит. Там труд всего нашего рода. В нём рождались наши мечты. Где яблоню посадить или построить сарайчик для скотины. И я топтался там. И, если пускать мне корни в Кавалерово, значит надо строить собственный дом, обустраиваться так, чтобы удобно было, как душе хочется, а не по-воробьиному: сегодня на этой веточке посидел, жизнь шуганула – сорвался, полетел в другой сад на веточку чирикать. Нет. Я построю свой просторный дом, омшаник, баню, женьшенарий, коровник. В лесхозе пилорама своя, брус куплю. А ждать да планы, лёжа на диване, строить «С чего бы начать?», так жизнь и пролетит незаметно. Контора – дом, дом – контора.

– Может, ты и прав. Дерзай! С пиловочником помогу. Участок под дом оформишь в райисполкоме, подойдёшь там к моей жене, она поможет. Под строительство дома каждому райисполком выделяет сто кубометров древесины. С лесниками выпилишь на лесосеке и привезёшь на пилораму в цех. Рамщику и рабочим сам заплатишь, в выходные дни распустите, дешевле брус обойдётся, чем выписывать. Напишешь заявление. Расходы за машину лес привезти и за электроэнергию из зарплаты удержим.

Окрылённый поддержкой, Сергей внимательно смотрел в глаза директору, пытаясь найти объяснение: почему он водителю объявил выговор за то, что тот использовал машину для себя, а ему, Сергею, делает шаг навстречу при одном только желании построить свой дом?..

– Лев Николаевич! Извините за вопрос бестактный. Я сейчас приказ читал, водителю Иванову выговор за холостой прогон машины. Ему нельзя использовать машину в личных целях, а мне можно?.. Почему? И машину использовать, и пилораму? Как понять вас?

– Ты не путай редьку с хреном. Машина, на которой он работает, выделена для охраны леса от пожаров. Он же может возникнуть в любую минуту. А водитель её погнал в районный центр по своим делам! Какими бы они ни были!.. У ребёнка его температура с вечера появилась, но родители день рождения друга отмечали. Вчера им некогда было, а днём всполошились, когда температура под сорок полезла! Я интересовался у доктора. Да и для больных есть скорая медицинская помощь. А у тебя? Другое дело! Мне специалистов задержать надо. Не хватает. Людей без диплома специалиста на инженерные должности брать приходится. Почему бы и не пойти тебе навстречу? Стройся! Значит, с Ломакиным стоять будешь? – перевёл разговор директор в другое русло. – Ну, да это ещё будет не скоро. В конце мая, в июне пчеловоды с пасеками в тайгу потянутся. Это правильно, что лесной билет пораньше оформили. Ваша пасека в полутора километрах от нашей будет, заходи. А могу и подвозить тебя на пасеку по пятницам. И обратно прихвачу. Скажешь.

– А у вас кто в компании?

– Казанцев, начальник цеха ширпотреба, и Шамбельский, пенсионер, лесником работал, он сторожит. Мы с Казанцевым тоже летом отпуск берём, в августе корнюем по красной ягоде. Кстати, я тебе обещал женьшень показать, возьму, поищешь свою удачу с нами.

– Спасибо, – подал руку Сергей и, попрощавшись, пошёл к беседке, где шутили, коротая время, дежурные лесники.

В форменном кителе лесной охраны степенной походкой вышел на крыльцо инженер охраны леса Фунтиков, с выправкой офицера, лет шестидесяти, высокого роста, суховатый, с проседью аккуратно подстриженных волос и ни о чём не говорящим взглядом. Сразу после увольнения по сокращению из армии он работал начальником ДОСААФ, затем, присмотревшись к работе в лесхозе, напросился на должность инженера охраны леса, в народе именуемого инспектором. Командным бархатистым голосом он объявил:

– Пожар в земфонде! Все в машину!

Первым заспешил под навес, где стояла пожарная машина, водитель Лобов, плотный мужчина лет сорока пяти приятной внешности, со светло-голубыми глазами, в клетчатой рубашке, сел в кабину красного вездехода ГАЗ-66, завёл двигатель. Фыркнув, тот заурчал.

Начальник пожарно-химической станции, радист по совместительству, он же секретарь партийной организации лесхоза, Каменный Анатолий Михайлович, в защитном костюме, грубовато покрикивал, чтобы лесники поторопились. Он выдал со склада пожарные грабли дежурному сторожу Стрельникову, тот подал их в открытую дверцу второй кабины лесникам Девадзе и Калинину, пристроился рядом с ними, хлопнул дверцей. Сергей, ответственный за тушение, хотел было сесть рядом с водителем, но передумал.

Машина, выехав из ворот усадьбы лесхоза, помчалась с сиреной к быстрой речке Кенцухе заправиться водой. Сергей прислушался к разговору: лесник Калинин, лет шестидесяти, гладко выбритый и подстриженный, лукаво балагурил.

– А зимой, значит, холодно тебе до ветру ходьить? – подтрунивал Девадзе.

– Конечно. Вот я жене и говорю: «Пришей мне варежку к гульфику на кальсоны». Ну и пошёл во двор со скотиной управляться. Заношу дрова в дом, чтобы на ночь печь затопить, складываю у топки и смотрю искоса, а моя пришивает шерстяную варежку к кальсонам. Подхожу к ней и ласково так благодарю: «Спасибо, родная, только как же я нужду справлять стану? Придётся и передок, и зад оголять на морозе, чтоб добраться». Сконфузилась, сидит, думает, в руках кальсоны вертит. «И что теперь делать?» – спрашивает, не сразу дошло до неё, что разыграл. «Пошутил, – говорю, – а ты и уши развесила». «Ну и зараза же ты, чёрт старый!» – и швырнула в меня кальсонами. «Сам теперь отпарывай. А я тут целый час мудрила, как приделать варежку – пришить большим пальцем вперёд или всю рукавичку приспособить, чтоб всё твоё хозяйство вошло!»

Лесники прыснули со смеху.

Машина въехала на берег реки, лесники протянули заборный шланг в воду, насос фыркнул и перестал работать.

– Опять двадцать пять, – спокойно произнёс Лобов, – на ремонт надо.

Прошедшей осенью завезли воду в котельную для отопления конторы, пожарной машине не хватило места в тёплом гараже, и её оставили зимовать на морозе. В насосе оставалось немного воды, он размёрзся, и боевая машина огнеборцев при всём своём грозном виде сейчас оказалась беспомощной, чтобы подвезти воду поближе к кромке пожара.

Начерпав в резиновые двухведёрные ранцевые опрыскиватели воды, лесники расселись по кабинам, водитель включил сирену. Подпрыгивая на камнях на берегу реки, машина выбралась на асфальт и заспешила за окраину посёлка в сторону ключа Тигрового, ориентируясь на дым.

Коротая время, Калинин балагурил.

– Случай со мной был. Поехал на рыбалку весной, живу в зимовье. Выхожу утром из туалета в трусах и тапочках, а передо мной медведица, здоровая такая, бурая, не выпускает из нужника пройти в зимовьё, на задних лапах стоит. Я назад, дверь закрыл, в щель высматриваю, минут пятнадцать думаю: «Как к зимовью проскочить за ружьём, шугануть её?» А она ждёт! «Ну, думаю, была не была, сколько ж так в прятки играть?» Выхожу, а она как-то миролюбиво себя ведёт, пробую её обойти – никаких признаков агрессии, словно с мольбой в глазах, только чего ей надо от меня – понять не могу. Я вправо обойти её – она тоже вправо, я влево – она тоже и заставляет как бы меня в сторону леса идти. «Ну, – думаю, – будь что будет, что-то этой мишке от меня надо, уже бы задрала насмерть, коли захотела». Я задом, задом, потом полубоком, полубоком, потом спиной к ней повернулся и, оглядываясь, боковым зрением посматриваю на неё, туда ли иду, куда она меня загоняет. Сбежать от неё – так догонит и задерёт. На дерево залезть – деревьев подходящих нет, да и долго ли там просидишь? Вижу – передо мной яма, а в ней медвежонок. «Понятно, – думаю, – чего от меня ей надо, да вот только дотронешься до дитя, так она и порвёт на куски. Кто её знает, что у неё на уме? Медведь – зверь непредсказуемый». Залез в яму, взял за шкурку медвежонка и выкинул, сижу, жду, что будет. С полчаса просидел, выглядываю из ямы: медведицы с медвежонком нет. Вылез я из той ямы – и что есть духу бегом в зимовьё.

– Сматри, зверь какой такой умный! – восхитился Девадзе, глядя на Калинина огромными от удивления глазами. – Добрый зверь какой! А?.. Помощь у челавека просил! А?.. Савсем как челавек паступил, умный мишка, толко гаварьить не может. А?..

Владимир понял намерение Калинина: если помощник лесничего попадётся на удочку, выдав свою неосведомленность о повадках зверей в тайге, то станет посмешищем лесников и рабочих.

«Заткнуть его фонтан надо, – решил Владимир. – Промолчу, так Агильдин поймёт, что я его предал, тоже надсмеялся над ним. А зачем мне враг? За должность лесника надо побороться. Красиво жить не запретишь! И момент подходящий выдался. Зачтётся!»

– Врёшь! Сказка это всё! Красивая сказка. Да медведь корову на себе утащит, а тут вылезть из ямы не может? Скажешь тоже! Медведица будет реветь возле малыша и день, и два, если он погибает, и если мать ничего сделать не может, то бросит детёныша, но к человеку не пойдёт. Сам представь, пошла бы какая женщина из села в тайгу за помощью к медведю или медведице просить дитятку свою из колодца вытащить?

– Так я вру? – Калинин недовольно смотрел на Владимира.

Сергей вспомнил свою встречу с медведем осенью на рыбалке: клацанье когтей о камни, брызги воды в ручье, пережитый страх. Послушав рассказ, ему очень захотелось поверить в него, медведь же осенью его не задрал, а следом тайно шёл! Почему бы и не попросить помощи у человека? Так в это хотелось поверить! Но пережитый страх говорил: такого быть просто не может, разводит его, новичка в тайге, лесник Калинин, а он, Серёга, чуть тоже не попался на удочку. «Вот бы смеху было», – подумал Сергей.

Калинин с лукавой улыбкой со стороны поглядывал на Агильдина, ожидая момента, когда его можно будет без всяких обид поднять на смех за простое незнание повадок зверей.

Эта черта характера – безобидно разыграть друга – у него проявилась смолоду, а во время войны с немцами помогала бойцам в окопах на западном фронте переживать тяготы: посмеивались друг над другом, сглаживались горести потерь.

На Дальнем Востоке, здесь, в Приморском крае, в Кенцухе, где стоял танковый полк в ожидании нападения японцев на море, по воздуху и на суше, Калинин тоже всегда был в центре внимания, рядом с ним толпились солдаты, и то и дело слышались взрывы хохота.

– А вот другой случай – тоже скажешь враньё? – не унимался Калинин. – У меня свидетели есть, я не один был… Живём как-то в зимовье, глядь в окошко, а там… тигр к домику подползает. Мы за винтовки, собаки в лай, в зимовье просятся, визг стоит. Смотрим, зверь не охотится на собак, а прилёг на бок, лапа у него в капкане, а он за тонкий трос привязан к большой деревянной чурке. Приполз, похоже, из последних сил, измождённый, бока впали от голода, рёбра торчат, ну, прямо сдыхает зверь. Открыл я дверь, мы с друзьями ружья наизготовку, курки взвели, а собаки в зимовье – шш…и…рх! – и под нары. У нас от страха тоже волосы дыбом, аж шапки поднялись. Что ему надо? Сдыхать приполз? Или что на уме имеет? Вышли из зимовья, ближе подходим, ждём, он глаза закрыл, даже усом не шевелит. Видим мы… тигр выручить просит! Как ещё его поведение понимать? «Ну, – говорю, – пойду!» Друзья мне: «Ты что, с ума сошёл? Не ровен час, сделаешь ещё больней ему – убьёт одним махом!» Ну, я пошёл в зимовьё, взял плоскогубцы, фомку капкан разжать, оставил ружьё. Подхожу помаленьку, потихоньку-потихоньку, настороженный весь, чтобы успеть отскочить, если рванёт с места. Шаг, другой, всё ближе и ближе. Спит вроде тигр. Или от изнеможения и боли сознание потерял. Вижу, что тигр живой, дышит тяжело так, медленно. Присел я, прикоснулся к лапе с капканом, он усом пошевелил, глаза закрытые, вздохнул так, тяжело-тяжело, даёт знать, значит, что за помощью к людям пришёл. Я помаленьку начал приспосабливать инструмент, как бы капкан разжать, чтоб не соскочил и снова не ударил по лапе. Фомку втискиваю, а плоскогубцами страхую, вставляю в зазор, – лапа и освободилась. Я капкан отодвинул в сторону и сам тихо-тихо назад к напарникам, а те с ружьями, заряженными пулями, под прицелом тигра держат. Я пот вытер со лба, рубаха аж мокрая от страха. Мы к зимовью потихоньку отошли, закрылись в нём, ждём, что будет. А тигр полдня пролежал, потом поднялся и, похрамывая, в тайгу подался. И вот что интересно: охочусь я там зимой который год, а он в гости приходит, вокруг зимовья круг даст, собак не трогает и опять уходит. Каждый год навещает меня, вот такая благодарная скотина оказалась… Что? Опять не поверишь? Спроси у Дубровина.

– Да спрашивал уже. Если б ты это первый раз рассказывал. Знаем мы твою байку. – Владимир решил не дать посмеяться над помощником лесничего. – Ты где такие капканы на тигра видел? Во всём районе кузнеца не сыщешь, чтоб самоделку такую изготовить. У тигра лапища – шапка пятьдесят девятого размера малой покажется, а капканы у нас в коопзверпромхозе продают какие самые крупные? На барсука! Первого размера! Коготь только того тигра в такой капкан и поместится! Да он стряхнёт этот капкан и не заметит! Ты что? Меня ли развести хочешь? Это вот Сергею Фёдоровичу в диковинку байки твои, а мы стреляные воробьи. Нас на мякине не проведёшь!

Сергею стало немного стыдно за то, что опять едва не попал впросак, и сделал для себя вывод: «С рабочими и лесниками держать ухо востро, своих эмоций наружу не выказывать, подумать прежде, чем что сказать», – и взглядом поблагодарил Владимира.

Машина подъехала к сопке, небольшой пожар расползался по южному склону на самой окраине посёлка лесозаготовителей Кенцухе.

Лесники, надев двухведёрные ранцевые опрыскиватели на плечи, охотничьим шагом, серпантином сворачивая то влево, то вправо, стали подниматься вверх, придерживаясь за тонкие стволы дубов и кусты.

Вспыхивая, горели молодые пятилетние кедры, набухали от огня, шипели лианы лимонника и винограда, пламя лизало стволы берёз. Тлели, рассыпая по ветру искры, трухлявые пни. Лесники пошли друг за другом с подветренной стороны вдоль кромки огня, чтобы не задохнуться в дыму, сбивая пламя тонкой струёй воды и затаптывая сапогами шипящие от воды остатки языков пламени на сухих полусопревших ветках на земле.

Выше по склону огонь пытался вырваться из медленно сжимавшегося вокруг него кольца и, возможно, убежал бы в сопки, если бы не подоспели геологи и ученики. Наломав берёзовых веток, они помогли забить пламя.

Сергей заметил, что в стороне от пожара сидит на корточках мальчик лет десяти, подошёл к нему.

– Ты не видел, кто поджёг траву?

– А что? Я поджёг.

– Зачем же ты это сделал?

– А зачем папку в тюрьму посадили?

– Ну, и кому ты мстишь? Вот этим маленьким кедрам? – Сергей присел рядом с мальчуганом и показал на зелёный саженец. – Вот он такой же по возрасту, как и ты, и он ничего тебе сказать не может. А вон те, что сгорели в огне, кедры видишь? – за кромкой ещё дымящихся сухих веток виднелся рядок почерневших тонюсеньких стволиков кедра с обгоревшей хвоей. – Что они тебе плохого сделали? Вон сколько сгорело! А если бы выросли они, стали бы большими деревьями, ты бы орехи рядом с домом собирал, грибы, виноград, и птицы кедровки прилетали, и белочки жили, и ты бы любовался ими… А ты знаешь, что тех, кто лес поджигает, наказывают?

Мальчишка, вытирая от слёз глаза, мотнул головой и протянул хлюпающим голоском:

– Нет…

– Я обязан сейчас взять тебя за руку и отвести к маме.

– Мама на работе, дома нет никого.

– Значит, отвезти в милицию и на маму составить протокол, её оштрафуют. Ты этого хотел?

– Нет.

– Будешь поджигать ещё лес?

– Нет.

– Давай так и договоримся. Беги-ка ты домой, пока от дыма не угорел, и никому не говори, что поджёг, а то участковый милиционер узнает от соседей, что ты виноват, и мамку накажут. Тропу видишь, что вниз ведёт?

– Мы с мамкой под сопкой живём, знаю тут всё.

Мальчишка поднялся, понуро побежал к дому крутой тропой.

Сергею стало жалко мальчугана, его мать и отца, и он принял решение его отпустить. На склоне дубового леса, где горела листва, саженцев кедра пропало не больше десятка. «Ущерб незначительный, – прикинул Сергей, – успели вовремя».

Пожарная машина вернулась в лесхоз. Лесники потянулись в беседку перекусить, а Сергей направился в контору лесничества.

К пяти часам комсомольцы собрались в Красном уголке – просторной комнате с видом на лужайку, беседку и гараж. За длинным столом, покрытым ярко-вишнёвой бархатной скатертью, Аня Титова шёпотом читала секретарю партийной организации лесхоза Каменному повестку дня.

Сергей отметил, что у Анны новая причёска, что светло-каштановые волосы – с золотистым оттенком, что импортная кофточка ей идёт и облегает стройную фигуру.

В углу у окна на высокой тумбочке, так же накрытой вишнёвым бархатом, стоял маленький чёрный лакированный бюст Ленина и воткнутое в подставку Переходящее Красное знамя Кавалеровского района, завоёванное лесхозом в социалистическом соревновании среди промышленных предприятий по показателям цеха ширпотреба.

Кутелев просматривал блокнот со своими записями, готовился выступить.

Зашла Лена Ломакина, присела у окна и стала наблюдать, как в свадебном весеннем кураже дерутся воробьи, перелетая с ветки на ветку дикой яблони.

Сергей сидел в пропахшей дымом форме со следами сажи на лице и руках. Закинув ногу на ногу, отдыхая, он расположился рядом с инженером на первом ряду.

Анна, оглядев комсомольцев, тонкими пальчиками поправила завитушку волос у виска.

– Кто у нас не пришёл? Первушкин? Подождём пять минут и начнём. Нет возражений? Договорились.

– Как дела? – вполголоса поинтересовался Кутелев.

– В полоску то чёрную, то белую, – улыбнулся Сергей.

– У тебя проблемы?

– Не так, чтобы очень. В институт готовлюсь, учу историю КПСС, в техникуме нам азы обществоведения давали, а тут конкретные вопросы, что на каком съезде партии решалось, в голове одна каша от этих цифр.

– Конспект напиши, шпаргалку, иначе какой ты студент? Вот и разложится всё само собой по полочкам, чёрная полоса и пройдёт. Иногда полезно осмыслить не только, что ты сам делаешь, но и судьбу страны.

– Пережить с ней прошлое?

– Представь, что ты на миг остановил время.

– Остановить? Время имеет скорость?

– Конечно, оно пролетает незаметно, значит, имеет. Замечал ночью, как звёзды поднимаются над горизонтом, над горами?.. Человек волен постоять на месте, тогда он летит в космосе вместе с планетой с той же скоростью. Можно пробежать стометровку, и тогда ты на какие-нибудь одиннадцать секунд будешь бежать быстрее, чем крутится Земля вокруг своей оси, но всё равно ты будешь бежать не быстрее, чем Земля летит в космосе по орбите вокруг Солнца. И вот тут получается, что ты живёшь в двух измерениях времени. Есть ещё время, когда каждый из нас пребывает на Земле, – дата рождения и ухода. Это третье измерение. А у Солнца есть ещё скорость света и его текущее время – от его зарождения до затухания и так далее, о чём мы можем только догадываться, но физики вроде уже разобрались.

– Я понимаю, что Земля летит вокруг Солнца по своей орбите, но даже не догадываюсь, с какой скоростью, да и зачем нам это? Живём себе потихоньку. Кто об этом задумывается?

– Пройдёт какое-то время. Может быть, сотня лет, другая. Нас уже не будет. Люди по-другому осмыслят наше время, в котором мы живём. Революцию, НЭП, социализм, коммунизм, который почему-то не наступает. Так что историю своей страны и КПСС учить надо. Время – понятие растяжимое, это, в конечном итоге, энергия Солнца и Космоса, мы в нём живём, но мало что о видах энергии и времени знаем. А раз Земля и Солнце летят в Галактике и вместе с ней в бесконечность, значит, они обладают запасом энергии и инерции, полученным от взрыва Звёзд, Чёрных дыр… С какой скоростью в бесконечное пространство летит наша Солнечная система, я не знаю, а Земля вокруг Солнца – со скоростью сорок километров в секунду! Представь, что расстояние между двумя посёлками, к примеру, Земля пролетает за секунду, а автомобиль «Волга», который едет по асфальту со скоростью шестьдесят километров в час, – за сорок минут, то есть две тысячи четыреста секунд. И получается, что легковая автомашина едет в две тысячи четыреста раз медленнее, чем летит планета в космосе. Земля нас крепенько держит, как магнит железную пылинку, иначе бы нас всех сдуло в межзвёздное пространство.

– По-твоему, если мы всё ещё живы и здоровы – это и есть белая полоса?

– Конечно. А вот когда смахнёт с себя планета – тогда и наступит чёрная. Так что радуйся, думай, кого после себя оставишь.

– Нет у меня пока деток.

– Вот и я о том же, – инженер слегка и незаметно подмигнул ему в сторону Лены, – чтобы после тебя белые полоски остались: две, три, пять… Тайга большая, места хватит.

– Если сгорит тайга?

– Насчёт пожаров ты прав. Пожары – беда. Я сейчас выступлю на эту тему. Бывает, горит и день, и два, и дольше. Пока дождь не потушит. Бросить незатушенный окурок человек может, а вот справиться с огнём – нет. За причинённое зло Её Величество Природа отомстит человеку. Рано или поздно, но отомстит. Как только человечество выпилит лес на планете, так наводнения и сметут всё, что он построил на берегах рек и морей: сёла, посёлки, города.

– Не в один же день?

– Не сразу эту связь-то и заметят. Думаю, лет сто уйдёт на осмысление такого сценария катастрофы. Разумный на Земле этот самый гомо сапиенс или он так себе. Разновидность обезьяны. Орангутанг. Только пострашнее. Разрушитель планеты. Уничтожит эту, построит Ковчег, большой-пребольшой космический корабль, и полетит к какой-нибудь другой Звезде, похожей на наше Солнце, на новую голубую планету, уничтожать всё живое вокруг себя.

– Что-то ты разошёлся, товарищ Кутелев, – прислушалась к разговору Анна, – человечество не погибнет.

– Но пишут ведь, что конец света когда-нибудь, но настанет, – вступила в беседу Лена, – и Нострадамус говорит об этом, и инки.

– Ну, а что будет с нашей планетой, если всё же погибнут все люди?

– Без человека, я думаю, она залечит раны, а нам об этом задуматься пора, самое время. Возможно, и в пустынях когда-то были вначале джунгли, затем леса, потом оазисы. Пустыни – это напоминание, чем заканчивается необъявленная война людей с Природой. Кто-то и считает людей разумными, а я сомневаюсь в этом.

– Мы все считаем себя разумными, – вновь заступилась Анна.

– А, по-моему, это большой… очень большой вопрос, – не сдавался Кутелев.

– Ты и нас тут собравшихся имеешь в виду?

– Я говорю о человечестве, не замечающем надвигающейся беды при хищническом отношении к природе. Надо созидать. Учёные-лесоводы подсказывают, как это можно делать. А как мы эти научно обоснованные предложения внедряем на практике? Это в Советском Союзе. А за рубежом, при загнивающем капитализме, идёт хищническая вырубка лесов Амазонки, джунглей Юго-Восточной Азии. Это скажется, и очень скоро, на климате планеты. А если мы ещё и Дальний Восток начнем, не дай Бог, безбожно вырубать? На месте Амура появится море. Об этом уже сейчас надо кричать во весь голос и бить во все колокола. Посмотрите на наш Тернейский заповедник. Там разрушений от водной стихии нет.

– Дебаты окончены, – Анна постучала карандашом по графину с водой, – Первушкина ждать не будем. Переходим к повестке дня. На собрании присутствует секретарь парторганизации Каменный Анатолий Михайлович. В ячейке на учёте состоят пять комсомольцев, присутствует четыре. Собрание полномочно принимать решения. Предлагаю собрание считать открытым. Проголосуем. Кто «за»? Все. Переходим к повестке дня. От инженера Кутелева поступило заявление. Он предлагает внедрять в лесхозе научные достижения. Установим регламент. По каждому вопросу не более десяти минут. Обсуждения до пяти. Работу закончить за один час, к шести. Кто «за»? Принимается. Вам слово, Виталий Георгиевич.

Кутелев подошёл к столу и встал так, чтобы видеть всех присутствующих.

– Я предлагаю. Первое. На практике применить шкалу пожарной опасности. Это позволит лесхозу быстрее закончить весенние лесопосадочные работы в оптимальные агротехнические сроки. Второе. Наладить выпуск цехом ширпотреба полированной мебели из древесины красных пород: дуба, бархата, ясеня. Третье. Посадку кедра саженцами заменить посевом семян кедра и отказаться от работ в лесном питомнике.

Лена перестала смотреть на дерущихся воробьёв и с удивлением стала рассматривать инженера, соображая, как перечисленные новшества могут быть реализованы через плановую систему.

– По первому вопросу, – инженер оторвал взгляд от записной книжки и стал рассказывать как бы одному Сергею, – я прочитал недавно диссертацию по теме пожарной опасности. Смысл её в том, что в день, когда идёт дождь, пожаров просто не бывает. По пятибалльной шкале она соответствует нулю. В первый день после дождя опасность возникновения пожаров чрезвычайно мала, оценка равна единице. Но лесники, назначенные на дежурство по графику, бесполезно весь день просиживают в беседке, травят всякие байки и, как говорится, околачивают одним местом груши, хотя в это время идёт и посев на питомнике, и посадка кедра, где требуются дополнительные рабочие руки, и мы привлекаем школьников. На второй день после дождя, при ясной тёплой погоде, ставят опасность, равную двум баллам. И так далее. А вот на пятый или шестой день листва, прошлогодняя трава, сучья и пни высыхают, и вот тут надо быть уже начеку, добавить дежурных сторожей и среагировать мгновенно на каждый дымок, вылетать пожарной машине стрелой и не дать распространиться малому очагу на большую площадь. Выходит, что три, а то и четыре дня, в зависимости от температуры воздуха, просиживают лесники зря. Мы тоже заведомо знаем, что на практике в это время в лесу пожаров нет. Получается: солдат спит, а служба идёт. За эти три дня даже три человека высадят в малоценных березняках девять тысяч саженцев кедра. И это только по одному лесничеству лесхоза, а в целом по тридцать шесть тысяч саженцев, или восемнадцать гектаров кедровой тайги. Приживаемость саженцев в апреле, естественно, будет выше, чем в середине мая, в самую жару. Но я перехожу сразу к третьему вопросу повестки дня и предлагаю заменить посадку кедра саженцами посевом семян. Это избавит лесхоз от расходов на содержание питомника, затрат на подготовку почвы перед посадкой, повысит приживаемость всходов, правда, затраты на осветление несколько возрастут. Я тут прикинул. Чтобы в кратчайшее время засеять семенами кедра площади, пройденные пожарами и заросшие берёзой, надо привлечь много людей, одному лесхозу с этой задачей не справиться, у нас в штате всего шестьдесят человек. Поэтому выхожу с предложением в районный комитет партии объединить лесхоз, леспромхоз, коопзверпромхоз, пчелосовхоз в единое государственное комплексное лесное хозяйство. Чего стоит только одна мощнейшая кроликоферма. Этим животным в рационе на восемьдесят процентов нужен веточный корм. А у нас от осветления за кедром всё остаётся гнить в лесу. Стоит запустить в оборот, и на выходе получаем ценнейшее удобрение, кроме всего прочего, а это позволит полностью обеспечить посёлок овощами и фруктами. Надо продумать все направления, создать условия, чтобы учёные ехали жить в такой лесной посёлок и руководили, внедряли свои наработки в практику. Цех ширпотреба преобразовать в деревообрабатывающий комбинат. Вместо того, чтобы на экспорт отправлять кругляк древесины кедра за бесценок, пилить его на месте и в таком виде продавать, а из древесины ценных пород делать полированную мебель. Вести мощное комплексное самоокупаемое хозяйство, используя тайгу не только как охотничьи угодья, но и воссоздавая там кормовую базу для зверья и птиц, расширяя побочное пользование, получая мёд, ягоду для виноделия. До революции из Приморской области вывозили дикий виноград во Францию тоннами, его добавляли для вкуса и аромата и получали самые дорогие напитки. А почему не собирать ореховый, кленовый и берёзовый сок, не выращивать лекарственные растения? На посев кедра, липы, дуба, бархата и ясеня в таком мощном хозяйстве можно будет задействовать весь штат объединяемых предприятий, а самое главное при таком подходе – хозяйствовать на созидание можно бесконечно долго, вечно. Очень крупное хозяйство – это как подводная лодка в автономном плавании. Детский сад, школа, поликлиника, магазины, Дом быта и Дворец культуры, спорткомплекс – всё своё, вплоть до небольшого аэродрома. Даже сегодня, объединив перечисленные предприятия, на посев кедра можно выставить штат из пятисот человек и до тысячи охотников-любителей. Обратите внимание, согласно Закону о лесах СССР, план мероприятий по охране леса и тушению пожаров утверждает райисполком. Тушим пожары всем миром, но сгорает площадь порой большая, чем та, на которой сажают кедр – один только вид из древесных пород лесного царства маньчжурской флоры! Как будто не существует других ценных деревьев. Я предлагаю облегчить посев. Взять дюймовую водопроводную трубу, наискось срезать и снизу приварить небольшое копьё, чтобы в почве делать щель глубиной два сантиметра. И кидать в трубу по одному орешку через шаг. Всходы появятся через год, но приживаемость будет стопроцентная. Экономия огромная. Нет необходимости использовать бульдозер, чтобы сдирать почву – верхний, самый ценный гумусный слой. Бульдозер запускают в малоценный березняк, пока не оттаяла почва. Но обычно один трактор не успевает за короткое время подготовить почву и с наступлением тёплых дней сдирает и гумус. И корешки саженцев мы втыкаем в глину, а не в плодородный слой, вот и чахнут молодые деревца десяток лет, пока сил не наберутся, а там их опять начинают подросшие берёзы затенять и угнетать. Вот, собственно, и всё, на что я хотел обратить внимание руководителей и лесхоза, и района. Спасибо за внимание.

– Какие будут мнения у комсомольцев?

Сергею понравилась идея. Она чем-то напоминала историю соседнего лесхоза на родине, но здесь предложение инженера – перспектива крупного лесного хозяйства в тайге – выглядело масштабнее, и он поднял руку.

– Меня смущает одно обстоятельство. Честность. Как гарантировать, что семена не своруют?.. Из тайги их не вынесешь вечером, когда все домой возвращаются на автобусе лесхоза, все друг у друга на виду. Припрятать некоторые могут: позже свой клад забрал, затем осенью снова сдал в лесхоз. А мы будем ждать, взойдут эти самые семена или нет. А они никогда не взойдут. Людишки эти сошлются на то, что своровали, мол, орехи бурундуки да белки.

– В малоценных березняках белки не живут, бурундуки тоже. Нет кормовой базы, – пояснил инженер. – А через два года нужно проверить, кто как выполнил наряд-задание.

Лена подняла руку.

– Вам слово, – Анна с деловым выражением кивнула Ломакиной.

– Чтобы задействовать пятьсот человек пятнадцать дней и в день высевать по два ведра орехов, а это двадцать килограмм, кстати… Надо хронометраж ещё провести, чтобы норму выработки установить… Потребность в семенах будет 150 тонн. На закупку надо сто восемьдесят тысяч рублей. За эти деньги можно построить двенадцать двухквартирных домов для лесхоза, обеспечить двадцать четыре семьи трёхкомнатными квартирами. Нам обязательно возразят: что важнее – квартиры людям сегодня или тайга лет так через триста? К тому же всё, что вы посадите вокруг посёлка, там десять раз выгорит.

– Так на то и существуют лесхозы, чтобы сберечь от огня посаженное. По проекту мы сейчас высаживаем две с половиной тысячи саженцев на гектар. Если приживутся пятьсот саженцев, то этого достаточно, чтобы там появился кедрач.

– А как такое количество людей одновременно вывозить на посев кедра и расставить их по местам?

– Ориентироваться по компасу, задать всем один азимут, а людей друг от друга расставить через десять метров. По обратному азимуту возвращаться, и никто не заблудится, все будут в пределах видимости друг друга.

– Представляешь, сколько надо ежедневно автобусов на пятьсот человек и сколько грузовиков семена подвозить? Сегодня для лесхоза такая задача просто не реальна.

– Но это единственный способ восстановить кедровые леса: сеять, сеять и сеять. Механизмы не применишь. Тайга – это крутые склоны, буреломы, непролазные чащобы из валежин, кустарника и березняка. А если за каждым работником закрепил распадок, то через два года будет понятно, сеял он или нет. Можно обойтись и силами одних лесников. У каждого обход, паспорт, карта, описание участков. Составляй план на осень и весну, сей в свободное время, в сырую погоду, пока пожаров нет. Семена осенью можно подвозить и сеять до ноября, с весны до самой осени. Тогда и народа столько не потребуется. Проблема в том, что лесников мало, а план такой, что одних рабочих не хватает для его выполнения. Посеяли, взошли кедры, а за ними уход первое время требуется, осветлять нужно, чтоб кустарники не заглушили.

– А важнее не допустить повторного пожара, иначе все труды насмарку, – не вставая, добавил Сергей. – У нас в сосновых борах на Иртыше мы проводили содействие естественному возобновлению так: запрягали лошадь в плуг и нарезали борозды. Семена сосны сами разлетаются с деревьев, и важно, чтобы в землю рыхлую семя попало. Прикрыть его почвой слегка – оно и прорастёт.

– Какая там почва? Песок? – парировал Кутелев. – Равнина. И ничего другого, кроме сосны, не растёт. А у неё семя – крылатый орешек, разлетаются они весной, как солнышко пригреет, на сто метров. Затрат у лесхоза минимум: лесник коня с плугом по бору пустил. А здесь у кедра орех надо высевать, и не сеять что попало, а вести ещё и селекционный отбор ценных деревьев, тогда и появятся кабаны и белки, если кормовую базу им создавать. Только так популяцию тигра можно сохранить. А просто наблюдать за тем, как тайга хиреет… не по-хозяйски это. Не по-людски.

Поработав полгода на должности, Сергей стал проникаться проблемой: «Лесхоз-то сам по себе, если разобраться, есть составная часть государства, а оно, имея такие лесные богатства, отнюдь не нищее. Министерство финансов имеет деньги от оплаты за каждое срубленное дерево и могло бы вложить в преобразование тайги и получить доход. Правда, отдача не сразу появится, но ведь государство не бабочка-однодневка, надо думать о будущих поколениях, что им останется. Березняки? Скудненько рассуждают чиновники, от того и скудненький бюджет. На содержание штата государственной лесной охраны казна выделяет половину фонда заработной платы, остальное добавляют из прибыли цеха выпуска товаров широкого потребления. Лесхоз проводит санитарные рубки, выпиливает самые старые деревья, у них берут верхнюю деловую часть, распускают на пилораме и продают пиловочник. Но у нас один трелёвочный трактор, и тот поломан. И какая на один трактор может быть ремонтная база? Так, одно название. Вот и приходится лесничим побираться у леспромхоза. То дайте бульдозер лесосеку подготовить, то трелёвочный трактор хлысты с сопки стащить, то соляр, то бензин. Какой потом штраф к леспромхозу предъявишь, если он тебе помогал план выполнять? Так, разве для вида? Все к этому привыкли, обычное дело. И в управлении во Владивостоке знают, сами из лесхозов на повышение пришли. Да кто из директоров будет на себя показывать, что побирается? А на техсовете за невыполнение плана с лесничих спрашивают, да ещё как!.. Задача лесного хозяйства, учили в техникуме, лес спелый вырастить и отдать в промышленную разработку леспромхозу да проследить, чтобы технология вырубки щадящей была, подрост сохранить, тонкомер, деревья малого диаметра. В Приморье, где не было рубок на громадных территориях, кедрач да ельник весь спелый. А пользование лесом постоянным должно быть, правильно говорит инженер, значит, вечно будут рубить лес. А почему бы рубки главного пользования не делать самому лесхозу, будущему комплексному хозяйству? И выращивать, и перерабатывать древесину до последней щепки? Лишнего не рубить, а сколько приросло за год.

Сами знаем, где вырубить и где посадить. Если лесхоз занимает территорию одного района на площади триста шестьдесят тысяч гектаров и, если ухаживать ежегодно за одной тысячей, то на старое место вернёшься через триста лет! Мы-то уже не вернёмся… А ухаживать уже сейчас надо так, чтобы сохранить каждое деревце кедра, липы, бархата, ясеня, дуба! Тогда тайга не потеряет не только своей красоты, но и нарастёт древесины ценной на порядок выше. Стану лесничим – попробую смоделировать видовой состав так, чтобы тысячу кубометров древесины на гектаре наросло. Оставить после себя богатую тайгу и людям, и дикому зверю, и пернатому миру…»

Кутелев заметил, что Сергей задумался о чём-то своём и не слышит его, полистал записную книжку, решил подвести итог своему выступлению.

– Оперативный план тушения лесных пожаров на территории района действует. За каждым предприятием закреплён участок тайги. На тот случай, когда мы своими силами не справляемся с пожаром, в нашем распоряжении имеются тысячи горняков, транспортников и служащих. Примерно такой же план восстановления кедровых лесов должен подготовить лесхоз и взять на себя руководящую роль. И я надеюсь, что райком партии обратит внимание на поднятую мной проблему. В который раз я говорю о необходимости внедрять рекомендации учёных в практику, но опять на наше собрание не пригласили директора и главного лесничего.

Слово взял Каменный.

– Если комсомольцы поддержат тебя и примут постановление по твоим поднятым вопросам, мы заслушаем тебя на заседании партийной ячейки лесхоза. Подготовь докладную записку, обсудим, передадим в райком партии. Убедишь, обоснуешь хотя бы приблизительно экономическим расчётом – будем отстаивать твою позицию в краевом комитете и выше. Это не простой вопрос – создать в стране единый лесной комплекс, объединить Министерства и Комитеты, научно-исследовательские институты, усилить государственную лесную охрану и сделать этот комплекс одновременно и промышленным самоокупаемым предприятием. Затем Госплану надо будет посчитать затраты по восстановлению лесов по всему Советскому Союзу. Во что это выльется и потянет ли страна? А если потянет, то какой эффект можно ожидать в ближайшее время.

– В войну лес сажали. А сейчас? Затраты окупятся. Одних лекарственных растений семейства аралиевых – женьшень, заманиха, элеутерококк, аралия – можно выращивать столько, что хватит населению Варшавского договора.

– Думаю, твою инициативу поддержат.

Анна поднялась из-за стола:

– Виталий Георгиевич, передайте свои тезисы выступления в партийную организацию, – она слегка кивнула в сторону секретаря парторганизации, – нам надо принять постановление. Голосуем. Кто за то, чтобы поддержать инициативу Виталия Георгиевича? Прошу поднять руки. Так. Принято единогласно. Собрание считаю закрытым.

Сергей крепко пожал руку земляку за доклад.

– Верно подметил, перспектива комплексного научно-производственного предприятия на базе лесхоза широченная. Может быть, не сразу всё получится.

– У меня всё чаще появляется желание выбрать тему кандидатской диссертации, посвятить себя науке.

– Чтобы воплотить свою идею, тебе придётся всё просчитать и доказать, чем не тема? Желаю успехов и удачи.

Попрощавшись с земляком, чумазый и перепачканный сажей Сергей возвращался с Леной домой.

– Мечтатель. – Лена задумчиво и с лёгкой грустью вспомнила собрание. – У нас и людей столько нет, чтобы тайгой всерьёз заниматься. А из механизмов – разбитый трелёвочник, лесовоз да пилорама, едва план выполняем, чтобы на зарплату хватало. Бесплатно людей работать не заставишь.

– Орехи кедра можно попробовать этой весной посеять вокруг усадьбы лесхоза. Давайте комсомольский субботник устроим. Понаблюдаем, что из этого выйдет. Проект составим, застолбим, оформим, как положено. Наряд приложим для расчёта эффективности, поможем инженеру. Сумму укажем, сколько будет стоить гектар посева, и акт приложим, что сделано без оплаты. Ему цифры для расчёта эффективности понадобятся.

– Я согласна. Предложи другу.

У Сергея из головы не выходила и встреча с мальчиком, который днём поджёг листву только из-за того, что беда с отцом случилась.

– Надо будет в школах детские лесничества и зелёный патруль организовать, – поделился он с Леной своими размышлениями. – Рассказать надо, какой ущерб огонь приносит лесу, и тогда дети, как бы играючи, тоже смогут его беречь.

Увидев Сергея, Севастьяновна всплеснула руками:

– Зачумленный какой, дымный! Поешь пока, Серёженька, зелёный борщ только грела, с ревенем. Сметана в кринке, – и зашаркала старыми туфлями по крашеному полу греть в бане воду.

* * *

Князев посмотрел на часы, окинул взглядом работников лесхоза – инженеров, лесничего, бухгалтеров, лесников, водителей и трактористов, собравшихся под липой. Новый автобус ПАЗ на 24 места стоял у тротуара перед конторой и был наполовину заполнен, собирались ехать на лесопитомник – пришло время высевать орехи.

Сергей сидел у окна и любовался синим небом и кедрачами на Ким-горе, освещёнными утренним солнцем.

– Восемь, – донеслись слова директора в открытую дверь. – Всё. Опоздавших не ждём. Поставить прогул и лишить премии.

Подмигнув друг другу, в автобус вошли бухгалтеры, специально рассаживаясь так, чтобы для Лены осталось место рядом с Сергеем.

– Привет! – улыбнулась она.

Нахлынула тёплая волна, как от костра, потеплело в душе. Присаживаясь на сиденье, Лена нечаянно коснулась плеча Сергея, он ощутил её близость и слегка покраснел.

– Доброе утро! – помолчал, придумывая, как поддержать разговор, но Лена опередила:

– Тебе привет от отца. Он твоими пчёлами интересовался.

– Осваиваю потихоньку. Федька говорит, что каждый вечер будет на Болотный ездить, и меня согласился подвозить, а дядька его безвылазно сторожить пасеку собирается.

– Они с папкой иногда меняются, когда в посёлок нужно, а я на выходные приезжаю помочь, рамки навощить, мёд откачать.

– Интересно, а ты с кем добираешься? С Князевым или тоже с Федькой? – Сергея обдало холодком ревности.

Лена смутилась и несколько секунд смотрела вперёд на трассу.

– Ты же знаешь, у нас есть мотоцикл «Днепр», на нём и катаюсь в тайгу. Папке с пасекой-то уже трудновато становится, да и скучновато одному, он с Николаем Тихоновичем не дружит, Фёдор помогает папке улья грузить. За лето несколько раз кочевать приходится: на черёмуху, клёны и малину, в июле на липу, в августе на таволожку. Для меня было бы спокойнее, чтобы он дома пчёлами занимался. Так ему тайгу подавай, хлебом не корми. – Лена обворожительно улыбнулась, глянув на Сергея. – А тебе у костра не доводилось в тайге без палатки ночевать? По-моему, это романтично.

Сергей замешкался, вспомнив, как тёплую июльскую ночь провёл на родине у костра в сосновом бору со школьной подругой, мелькнула мысль рассказать о том, что его девушка не дождалась. «Расскажу», – решил он.

– Три года назад, до армии, мы с подругой проводили ночи в сосновом бору у костра, рассветы встречали, обещала ждать да за моего лучшего друга вышла замуж. Вот я и уехал в Уссурийскую тайгу, с детства мечтал здесь побывать. А то, что было со мной в юности на родине, сегодня видится, как из другой жизни.

Лена удивлённо и внимательно посмотрела на Сергея, ожидая услышать продолжение. Сергей под жужжание мотора автобуса, слегка наклонившись к Лене, негромко продолжил:

– А днём, когда цветут сосны, сыплется золотой дождь пыльцы, ею устлана вся хвоя на земле. От пыльцы воздух колышется, а лучи солнца пробиваются сквозь кроны деревьев. Мы в детсве с друзьями ходили смотреть на эту сказку в лесу.

– Я тоже, до того, как Федя ушёл в армию, дружила с ним, – Лена полушёпотом доверила Сергею свою тайну. – Кто-то из лесхоза письмо ему написал, что у меня тут со студентом роман, а он и поверил. Только мне бежать некуда: работа – дом, дом – работа, да ещё тайга, – они посмотрели в глаза друг другу изучающе и немного смущённые таким обстоятельством вместе улыбнулись.

– Мечтаю порыбачить, – Сергей поймал себя на мысли, что его чувство одиночества сейчас уже не прежнее, а словно разбавленное на двоих, – как-нибудь хочу выбрать время и провести ночь у костра, застать утренний и вечерний клёв. Хочу привыкнуть к тайге. Шишковали прошлой осенью. Пошли порыбачить, так меня бурый медведь так шуганул со своего места, что я драпал без оглядки. Медведь бурый, громадина, похоже, что он в том ручье кету ловил. Видел тигриные следы мамки с малышами и как барсучонок с харзой дрался. А зима прошла незаметно. Мы неподалёку от посёлка вели рубки ухода, а на ночь домой.

– Сейчас у ореха маньчжурского перестал сок бежать, кленовый течёт, не пробовал? И берёза на южных склонах в конце апреля начинает плакать, – Лена обрадованно поддержала разговор о тайге.

– Как? И с ореха можно сок пить?

– Конечно. Папка приносит. Самый вкусный – кленовый, он сладкий. Но он быстро отходит, а вот с берёз можно наготовить на всё лето. Чуток сахара в бутыли, он к лету резким станет, и окрошка на нём просто прелесть. В жару хороша. Освежает. Мы в детстве бегали в лес, банки трёхлитровые поставим под берёзы, мальчишки подсекут, желобки пристроят, и мы ждём, пока набежит, чтобы свежий, пахнущий берестой, попить. А пока ждём, разводим костёр, картошки на углях напечём, сальца на прутик нанижем и жарим. С хлебом, подпечённым на огне. Вкусно. А кругом тишина, и слышно, как звонко падают капельки сока в банку. Стволы вокруг белые-белые и небо синее-синее…

Сергея поразил рассказ Лены.

– И вы ночевали весной в лесу?

– Нет. По вечерним сумеркам домой убегали. Холодно. Простыть можно. Да и родители разве отпустят? Тут бы такой переполох был. А с папкой ночевали на рыбалке летом.

– Ты тоже, похоже, рыбачишь?

– Рыбачить люблю и за ягодой, и по грибы, и за орехами сходить. Я у папки за сына. Всему обучил. И на мотоцикле ездить. И стрелять из охотничьего ружья. Но убивать птиц и зверей не могу. Плачут они, умирая. Слёзы на глазах.

– Мне тоже не доводилось охотиться, не любитель. – Сергей снова вспомнил свою встречу с медведем осенью, когда шишковали, клацанье когтей о камни, брызги воды, искрящийся на солнце мех громадного зверя. – Я на Иртыше вырос. У нас в степи овец у чабанов режут не люди, а волки. На них волчатники ходят в логово и отнимают малышей. Видел как-то выводок из шестерых очень похожих друг на друга маленьких волчат, все усыпаны красными блохами. Иногда люди берут молодняк на воспитание, одомашнивают, потом сажают на цепь для охраны дома. Очень умные звери. Ещё арбузы растут у нас огромные, на двадцать пять килограммов. А вот порыбачить на таёжной речке на удочку я с удовольствием бы выбрался.

– К концу этого месяца, когда лёд сойдёт, ленок поднимается в верховья ручьёв икру метать. Можно за Лужки съездить, рядом с трассой порыбачить. Или попозже, в июне, на Даданцы. Это там, где папка с пчёлами стоит, а чуть дальше Иванов ключ – рыбное место.

– А в пятницу, под выходные, удастся?

– Конечно. И на мотоцикле папкином можно.

– У меня тоже права есть. В техникуме учили трактор, грузовой автомобиль и мотоцикл водить. Технику-лесоводу положено рабочие профессии иметь. Зимой помогал на санитарных рубках старые кедры да ели валить для цеха ширпотреба. Накопил немного денег, «ИЖ-Юпитер» или «Урал» с коляской купить. Их по разнарядке на лесхоз можно ждать. Нет, чтоб в магазинах продавали!

– Их выделяют передовикам, но бывают изредка и в магазине. В посёлке жить рядом с тайгой и безвылазно сидеть дома – не интересно. С весны до осени есть что собирать. В мае – черемша и папоротник, в июне – жимолость и земляника, в августе – малина, голубица и грибы, можно и за женьшенем сходить, в сентябре – брусника, в октябре и ноябре – шишка кедровая падает на землю. Зимой вот только скучно, но можно вязать, шить, книжки читать.

– А в Дом культуры на танцы разве не ходишь?

– В моём возрасте уже в ресторан девушек приглашают.

– И мне можно тебя пригласить?

– Попробуй. А что? Я пойду. Меня ещё никто не звал.

– Прекрасно! У нас уже целый план мероприятий намечается, похоже.

Сергей всё больше проникался симпатией к Лене. Привлекала её непосредственность и то, что ведёт себя так, словно они знакомы уже целую вечность. «А ведь на деле, – подумал он, – мы и встречались-то мимолётом то по пути на работу в лесхоз, то на улице, то в конторе слегка общались, поглядывая друг на друга». Теперь, когда она была совсем рядом, он рассмотрел приятный овал её лица, чёлку, аккуратно уложенные и подстриженные волосы, спадавшие на воротник куртки и плечи. И чем дольше он к ней присматривался и слушал тихий, спокойный, похожий на музыку голос, рассказ о своей жизни, тем она становилась ближе и желаннее.

– А ты-то сам не бегаешь по выходным на танцы? – лукаво глянув, посмотрела в глаза Сергею.

– Зимой дни короткие, с работы в баньку надо, поужинать и заниматься.

– И чем же?

– В институт готовлюсь, на заочное отделение. Придётся писать сочинение. История КПСС. Химия. А она трудновато даётся. Преподавал у нас в школе пенсионер казах. Он-то и сам по-русски плохо говорил, и вряд ли сам химфак окончил. Мы шутили над ним. Он задаст вопрос, а мы отвечаем с места: учебник откроем и читаем нужную страницу, у всех в классе пятёрки были. Шутка боком мне же и вышла. Приходится навёрстывать. Директор должность лесничего обещает. Иначе до пенсии буду на должности помощника, а это незавидная зарплата, как у инженера. Правда, и помощником можно неплохо жить, ответственности меньше. Живи себе тайгой – охотой, пчёлами, рыбалкой, огородом, крестьянствуй, одним словом.

– А что в том плохого? Очень даже приятно иметь свои огурчики, помидорчики. А я ещё кукурузу варёную обожаю.

Она озорно тряхнула головой и, подумав, добавила:

– А намерения у тебя хорошие, это по-мужски – стремиться к цели. Лесничий – должность серьёзная. Твоё призвание – жизнь тайге посвятить, как и у моего папки.

В салоне, играя узором в солнечных лучах, висела пыль, работники лесхоза негромко говорили меж собой каждый о своём, не обращая внимания на соседей по сиденьям.

За окном мелькали голые ветви деревьев, берег реки то прятался за изгибом, то открывались водные перекаты в буреломе от давно пронёсшихся тайфунов; утреннее солнце, повисшее низко над сопками, бросало тени на дорогу.

Перед селом Устиновка автобус повернул на разбитую лесовозами дорогу в бухту Ольга. Проехав мост через горную речку Тадушу, нырнули в тайгу. По наезженной автобусом колее, по лужам и грязи приехали в долину ручья. Показался питомник – квадрат пахотного поля, разбитого на грядки. Из-под щитов из штакетника выглядывали тысячи зелёных саженцев кедра.

Подъехали к длинному столу под навесом; люди вышли, оставили на нём свои пакеты с едой, укрыли куртками, чтобы не разграбили вороны.

Рабочие взялись за лопаты и стали раскидывать землю с бугра над бетонной ямой, где всю зиму проходили стратификацию орехи кедра, перемешанные с влажным речным песком. В ожидании начала посева работники лесхоза разобрали вёдра, присели на скамейки.

– А знаешь, в чём отличие кедра от сосны? – обратился Сергей к Лене.

– У кедра шишки большие и орешки в них. У сосны шишки маленькие, а семена – ну очень уж мелковаты по сравнению с кедровым орешком, но съедобные, птицы и бурундуки питаются ими.

– В общем-то правильно, у сосны орешки с крылатками. А кедр растёт в Сирии и Ливане, встречается на южном берегу Крыма, черноморском побережье Кавказа и в Самарканде. Есть много форм, его можно растить и в более северных районах. Шишки у него полуметровой длины и держатся на макушках деревьев свечкой, как у пихты. Шишка кедра ливанского на землю не падает: созрев, орешки и чешуйки осыпаются, а стерженёк остаётся. А второй признак у кедров – это пять хвоинок, а у сосен по две хвоинки. Семена у сосен с крылатками, как у клёнов, только мелкие и высыпаются весной из шишек, как только пригреет солнце, а пустые шишки ещё долго висят, до самого лета. В Сибири кедром называют пятихвойную сосну сибирскую, а в Приморском крае пятихвойную сосну кедровую корейскую – кедром корейским. На юге Приморья растёт сосна могильная, а сосну обыкновенную лесхозы в пятидесятых годах высаживали.

– Подумать только, какие тонкости! Кедр – он и в Африке кедр! – засмеялась она.

– Не в Африке, а на Аравийском полуострове, – поправил Сергей.

– Какая нам разница! Что в Африке, что у нас, только размером орешков и отличаются. Наш кедр лучше, он шишкой опадает, а вот рассыпанные орешки африканского…

– Ливанского!..

– Ну, пусть будет по-твоему, ливанского искать среди камней не очень-то удобно. – Лена с удивлением посмотрела на Сергея. – Вот, значит, чем всю зиму занимался вечерами, в книжки зарылся! Но, согласись, шишками орехи собирать удобнее.

– Человеку, конечно, удобнее. Когда я приехал сюда прошлой осенью, понял, что учить надо все растения заново. В техникуме мы проходили сибирские, а здесь маньчжурская флора, другое лесное царство. Но ливанский кедр здесь можно и надо выращивать. У него древесина ценная, и дерево вырастает до сорока метров, а наш кедр корейский – не выше двадцати пяти, так что продуктивность можно повысить в два раза. А кабанам, бурундукам, белкам и птицам орешки подобрать с земли не проблема, зато соболя больше станет. И тигров сохранить удастся, им стада свиней надобны в изобилии. Дуб элитный можно выращивать – у него древесина ценная, а жёлуди – корм. Тайга в Приморском крае уникальная. Кутелев прав. Хочется сделать что-то полезное. Полгода прошло, как я тут живу, а что я успел? Собрать осенью шишек и семян намолотить? Немного поработать на санрубках? Один пожар потушить…

– Вот сейчас несколько дней будем работать на питомнике и до майских праздников саженцы кедра высаживать. Тебе этого мало? – Она улыбнулась. – На твой век работы хватит, а всё, о чем вы с Виталием Георгиевичем мечтаете, за одну жизнь уж точно не сделать…

– Па-а-пробуем с чего-нибудь начать, – ответил улыбкой на улыбку Сергей, – а ещё сходить бы снова за шишками в тайгу, а зимой… в отпуск: мечтаю маму навестить, лучше бы вместе с женой на родину съездить, наши сосновые боры показать, снегом укрытые, тоже очень красивые.

– Ты… что? Успел… жену присмотреть? – Лена тихонько и загадочно рассмеялась.

– А вдруг? Что тогда? – Сергей перевёл внимание на рабочих у ямы, они совковыми лопатами наполняли вёдра, работники потянулись в очередь.

Сергей подхватил вёдра для себя и Лены, и они пошли на подготовленную грядку.

– Смотри, – Лена зачерпнула горсть песка, разгребла его пальчиком, – скорлупка у орешков потрескалась, ростки проклюнулись.

– А в природе семена лежат в земле два года. Получается, мы время сэкономили, на год раньше тайга поднимется.

Соседние грядки заняли Владимир Стрельников и его Светка, Виталий Кутелев с Аней Титовой в вязаной новой шапочке, привлекавшей внимание, дальше директор с экономистом. Другие тоже разбились по парам так, чтобы на рядке был мужчина подносить тяжелые вёдра, и начался посев в подготовленные культиватором бороздки. Брали горсть за горстью из ведра семена пополам с влажным песком и равномерно высыпали в углубления почвы. Пройдя несколько метров, загребали бороздки землей. Следом ехала машина с опилками, и лесники засыпали ими грядки тонким слоем, чтобы лучше сохранить в почве влагу. Процесс этот был каждому знаком до боли в спине, так поступали из года в год, чтобы из этих орешков, величиной с ноготь, появились всходы однолеток кедра.

Владимир Иванович Титов надел рабочие рукавицы и пошёл на край поля к штабелю выгоревших на солнце щитов из реек, штакетника. Взяв один, поднёс к засеянной грядке, затем подобрал заранее набросанные на тропинке колышки, молотком вбил четыре и положил на них щит. Когда взойдут всходы кедра, они будут прикрыты от палящих лучей солнца. Молодому кедру, как и женьшеню, нужно столько же света, как и в тайге, – рассеянные лучи солнца и боковое освещение. Титов разносил щиты на грядки до обеда, затем, набрав в лесу сушняка, разжёг костер, сходил с ведром за водой и повесил его над огнём готовить чай с лозой лимонника.

В полдень гулкий сигнал автобуса разнёсся над лесом и полем, вспугнув ворон, призвал к столу работников лесхоза. В ручье помыв руки, они доставали из сумок бутылки с молоком, варёные яйца, солёное сало, бутерброды с маслом и сыром, колбасу, хлеб, солёные бочковые огурцы, лук. Лена с Сергеем сели за столом напротив друг друга, подошли и рядом присели Виталий Кутелев, Титов с Аней. В лесхозе каждый вжился в свою компанию – кто шутил, кто любезничал, кто незлобно сплетничал, рассказывая о чьих-нибудь новостях.

– Владимир Иванович, – обратился Сергей к водителю, – как вы в Кавалерово оказались?

– Да, как и все! Переженились тут солдатики после войны да и остались. Тайга приглянулась. Охота, рыбалка. А на родину очень многим ехать было просто не к кому, вот, как с чистого листа… сызнова жить начинали.

– Выходит, прельстили не таёжные красоты и богатства, а так судьба сложилась.

– Я прибыл на Дальний Восток из Германии на войну с Японией. Берлин взяли, потом на японца нас кинули, эшелонами на восток – кого на Сахалин, кого в Маньчжурию, а нас в Приморье. И в Кенцухе, и в Богополье, и в хуторе Возном, и в других местах по Тадушинской долине танковый полк стоял. На побережье укрепления. Ждали, что японец на побережье высадится. Так что забот хватало. Поехал я как-то с солдатами на грузовике проверить позиции в Рудную Пристань и дальше по берегу. Тогда главная дорога была через Богополье, затем по ключу Возному до перевала, затем в Монастырку. Там небольшое поселение поляков было. Конюшня. Руду телегами возили на пристань. Июль стоял, помнится. Не доезжая Монастырки, смотрим: на перекатах брода группа подростков и девушек симу ловят сеткой. Костёр горит, уху варят. Остановились мы полюбопытствовать, как живут, боятся ли войны, куда прятаться думают, если японец пойдёт. Слово за слово – разговорились. Приглянулась мне одна дивчина. Стройная, озорная, весёлая. Глаза светло-голубые выразительные, разрез их какой-то особый, эти глаза мне тогда в душу запали, запомнились. Чувствую, хорошая девушка, чистая. Познакомились. «Родригой зовут», – говорит. Фамилия, не поверишь, Мазепа. Девчонка – красавица, а Мазепа! Из западной Беларуси многих сюда ещё до войны вывезли. Вот так началось. При случае я стал наведывать её, а война закончилась в сентябре – мобилизовался и сосватал свою красавицу Родригу замуж. Дочку Аню растим…

Лена ревниво присматривалась к Титову: его дочь ещё не вышла замуж, не ищет ли он дружбы с Сергеем?

– У меня отец после войны недолго пожил, я ещё маленьким был, – поддержал разговор Сергей. – Так что о войне некому было рассказывать.

– Тебе повезло. Отец всё же вернулся, после себя наследника оставил.

– Не одного, – уточнил Сергей, – у меня еще брат есть.

– Значит, твой отец постарался за тех, кто с войны не вернулся. Шутка. Извините, – Титов, опустив голову, глянул на дочь, подумав, пояснил: – При Сталине был налог на бездетность для холостяков. Рождение в семье поощрялось. Один ребенок – налог маленький, трое детей – налога вовсе нет. Перед войной каждый год населения добавлялось в Советском Союзе по десять миллионов человек. Мы в войну потеряли двадцать миллионов. Это прирост за два года. Да никогда бы нас Гитлер при Сталине не победил. В первые дни войны, в сорок первом, сколько в плен русских солдат немцы захватили? Молчим. Опасно об этом вслух говорить. Отступали. Какие были потери? И в Сталинграде, и под Курском, и под Ржевом, и после Сталинграда, когда пошли в наступление, как атака – так потери. Прислали пополнение, снова бой, атака, и так до Берлина. Я в живых из роты один остался.

Владимир Иванович разволновался, хрипловатый голос стал жёстким, словно он опять перед атакой поднимается из окопа.

– Войну я начинал в звании младшего лейтенанта. В атаку ходили – так кричал «За Родину! За Сталина!», что по три дня горло болело, говорить не мог.

– Мой папка на стене Рейхстага расписался, – Аня с гордостью смотрела на отца.

Сергей увидел новую Аню – не только неприступного секретаря директора лесхоза на службе, но и нежную дочь рядом с отцом и, видимо, такую же в семье.

– В память о погибших друзьях-товарищах, солдатах свою фамилию написал на Рейхстаге. Кто числился в моём взводе, моей роте, тот для меня и родных тоже дошёл. Это их телами вымощена дорога к Победе, и забывать это нельзя.

Виталий Кутелев прислушивался к разговору, размышляя о своём, и тут добавил:

– Двадцать лет после окончания войны о Победе не вспоминали, а потом праздновать начали.

– В прошлом году в Кавалерово ветеранов чествовали, колоннами мимо них прошли. Митинг, реквием, минута молчания. Фамилии погибших земляков назвали. Директор третьей школы Беляков Владимир Иванович в годы войны был председателем Тетюхинского райисполкома, а Кавалерово тогда Тетюхе подчинялось, так вот он всех погибших отыскал, кто где погиб и когда. Благороднейший человек! Он упоминает об одном солдате из села Монастырка – есть такая речушка, впадает в Тетюхе у самого берега моря – так житель этого села девятого мая погиб, после капитуляции Германии. Вот где досадно. Но война не закончилась: у Советского Союза нет с Японией договора о мире, мы с ней остались в состоянии войны, – Владимир Иванович, покушав, не спеша налил себе чаю в алюминиевую кружку военного времени. – Во всяком случае, фронтовикам это не дают забыть. Каждый год в июне проводят сборы для тех, кто ходил мальчишками в атаки, кому нет сегодня пятидесяти лет. Собирают из них три роты солдат в пионерском лагере в Кенцухе, где стоял наш полк. Стреляем из гранатометов, крупнокалиберных пулеметов, автоматов, в атаки ходим с криками «Ур-р-рааа!». Не дают забыть кошмар войны. Каждый день по утрам на параде строем чеканим шаг и отдаём честь принимающему парад полковнику.

– Но древесину-то в Японию отправляем! Торгуем! – Кутелев с досадой стукнул своей кружкой с чаем о стол, брызги всплеском долетели до Аниной руки. Осуждающе глянув на инженера, девушка достала полотенце из сумки, вытерла тонкие пальцы и запястье.

– По-моему, чтобы реальной войны не было, нам навязали, а мы приняли условия, когда мы отдаём им то, причём почти даром, что они хотели бы иметь, захватив наши территории. Выгоды для страны я не вижу от того, что кедр вырубают, – ровный и хрипловатый голос офицера, убежденного в своей правоте, заставил всех согласиться, кроме Кутелева.

– Но вырубать созревшие насаждения надо: тайга-то ни разу не пройдена рубками, к лесосекам прокладывают дороги. Если нет дороги там, где загорелась тайга, ничего человек сделать не может. Отправлять десантников, если только начался пожар. А если сушь стоит да ветер, то и бушует огонь от одной сопки до другой, и горит тайга дотла, пока дождь не потушит. Если разумно вести лесное хозяйство, научных сотрудников в штате иметь, всем специалистам над диссертациями работать и внедрять в практику, то тайгой можно пользоваться вечно, облагораживать её, она добавит богатств. Сейчас эффективность-то хозяйства низкая. За несколько лет, что работаю в лесхозе, я ничего не встретил из того, что наука предлагает внедрить. Диссертаций написано много, их можно посмотреть, почитать, а к мероприятиям лесхоза они не привязаны. Нет такой строки в плане, значит, нет и денег, чтобы внедрить. А направлений много: по охране леса от пожаров, от вредителей, по лесоводству, по лесным культурам. Лесхозу надо дуб сеять, орех маньчжурский, бархат, липу, виноград. А мы только и следим, чтобы молодой кедр тоньше тридцати шести сантиметров в диаметре не рубили…

– Кедровые леса должны быть заповедными! – Титов стоял на своём. – Иначе это надо расценивать как преступление против Родины. Закон должен быть очень жёстким! Кедр – хлебное дерево и досталось нам от природы даром. Как на него можно поднимать руку и уничтожать?

Такого количества кедровых орехов, сколько их было до рубки кедрачей, молодые деревья всё равно не дадут, а это удар по зверю, птице, это голод им и смерть. Тигра поубавилось, а волков становится больше. Я так думаю: торговля с Японией или другой страной на условиях противника – это как признание того, что ты войну им проиграл. Если вспомнить, сколько нашествий выдержала Россия за последнюю тысячу лет, то можно предположить, что это новый вид войны против России – война экономическая, война, выгодная врагам. Если мы этого не замечаем, то проиграем, и нас сделают рабами.

– Торговля лесом – одна из важнейших статей экспорта, – вмешался в беседу директор лесхоза. – Наше правительство торгует не только лесом, но и нефтью, и газом. Разведанных запасов хватит на сотни лет. А лес – это возобновляемое богатство. Не вижу причин для паники. В обмен мы получаем товары народного потребления. Что плохого? Люди стали носить приличную одежду.

– А я согласен с Владимиром Ивановичем, – Кутелев с уважением посмотрел на Титова. – Вы правы. Надо восстановить кедровые леса. А как? Об этом я думаю который год. Предлагаю засевать кедровым орехом гари, березняки, а не получается. Не слышат ни в лесхозе, ни выше.

– Виталий Георгиевич, не спеши с выводами. – Князев, держа кружку с чаем двумя ладонями, улыбнулся. – Слышать-то мы тебя слышим, а чем помочь можем тебе?

– Мне не надо. Давайте тайге поможем.

– Это уровень одних разговоров. Ты хотя бы для начала докладную записку написал, проект составил, расчёты приложил, чтобы не стыдно было в управление обращаться.

– Сделаю и лично вам принесу. Я как думаю? Стратифицировать семена можно. Они на год раньше прорастают. Подвезли лесникам на обходы, прикопали в мешках – и с первой оттепелью сеять вручную. Точно так же, как и для посадки, подобрать площадь, прорубить визиры, отграничить от остального леса, застолбить, надписи необходимые сделать (квартал, год посадки), а затёски на деревьях внутри этого участка делать через десять метров для ориентира, чтобы не блуждать и дважды одно место не засеять.

– Твоя первая ошибка. – Князев миролюбиво, с некоторым назиданием в голосе, поправил инженера: – В стратификационной яме холодно, орехи не прорастают, и мы их успеваем на питомнике за несколько дней рассеять. А на обходах в мешках на теплом воздухе орехи сразу прорастут. Значит, понадобится десант рабочих в помощь каждому леснику. Подумай, как привлечь к посеву всё взрослое население района. А это комплекс проблем. Всем сделать прививки от клещевого энцефалита. И что делать с теми, кто заблудился? Привезти людей в тайгу, затем всех до одного собрать и развезти, считай, ночью по домам. И это в пожароопасный период. Что должно быть на первом месте? Тушение или посадка?

– И то и другое. Надо с чего-то начинать. Я придумал, как облегчить посев. Надо взять лёгкую трубу и сделать на конце остриё, пику. Орешек заглубляют на два сантиметра. Ударил трубой, сделал щель, послал орешек в почву, выдернул палку, притопнул ногой – вот вся технология посева. Легко, продуктивно. На плечи в рюкзак ведро семян – и пошёл тайгу кедром засевать.

– Мысль хорошая, – поддержал Владимир Иванович. – Высаживать кедр под лопату или под меч Колесова дело не из лёгких. Труд должен быть в удовольствие, а не изнурительным. Всем знакомо: намахаешься за день, понаклоняешься с каждой кедрушей к земле – к вечеру спину не разогнуть. А так хочется, чтобы и дочь моя, и вы все были счастливы и не знали, что такое ужас войны и каторжный труд. Я в войну мечтал, что будет у меня семья, народятся детки. Привык я к этим местам, тайге. Плантацию женьшеня завёл, чтобы семья ни в чём не нуждалась, каждый год проведываю, семена собираю и рассеиваю там же. По форме плантация звезду напоминает.

– Осенью мы шишковали, вот эти самые орехи для лесхоза готовили, что сейчас сеем, так Володя, – Сергей глянул на Стрельникова, – показал нам своё место. Стебли золотистые уже были в октябре, так что я ещё не видел, как выглядит летом дикий женьшень с семенами.

– Покажу при случае, – Владимир Иванович серьёзно посмотрел на Сергея, затем на свою дочь Аню, Лену, подумал несколько секунд и продолжил: – И дома ращу корень, для дочки стараюсь. Выйдет замуж – дом построю из кедрового бруса, просторный, тёплый, чтобы рядом со мной своей семьёй жила, а я внуков нянчил…

Владимир Иванович за полгода присмотрелся к Сергею. Нравилось, что сержант-десантник умеет сходиться с людьми, доброжелателен и твёрдо держит слово. Купил пасеку, хотя нет своей усадьбы. В институт готовится поступать. Да и Аня на него тайно поглядывает. Видел Владимир Иванович, что в лесхоз Сергей и Лена ходят на работу вместе, но он надеялся, что Сергей обратит внимание на его дочку, вот и рассказал о плантации.

– Аня на экономиста нынче поедет поступать в сельхозинститут.

– А я на лесной факультет, – Сергей поймал себя на мысли, что обрадовался: за компанию в незнакомый город поехать будет веселее, – у нашего потока вступительные экзамены в конце августа.

Лена слегка опустила голову, вытаскивая из кружки кусочек лианы лимонника.

Закончился обед распитием ароматного чая. Он придал силы, и работники лесхоза до того, как солнце склонилось к макушкам деревьев на сопках, успели засеять приличную площадь питомника. В конце дня все взялись носить щиты, укрывая посев над грядками.

Три дня всем лесхозом выезжали на питомник, пока не закончились в бетонной яме семена с песком, и каждый день Сергею было приятно сознавать, что семена кедра, заготовленные осенью в Грушевой пади им, Володей и Виктором, посеяны в грядки. А помогала ему Лена.

Затем пошли тяжёлые дни посадок молодых саженцев кедра. В берёзовом лесу, выросшем на старой гари, заранее подготовили бульдозером полосы.

Разбившись по парам, работал весь штат лесхоза во главе с директором. Прибыли и старшеклассники школьного лесничества, организованного Сергеем в ближайшей от лесхоза школе. Запас саженцев лежал у каждого в рюкзаке.

Сергей, шагнув, поднимал перед собой двумя руками за поперечную рукоятку меч Колесова, узкую тяжёлую лопату, больше напоминающую копьё, вонзал в землю, прижимая черенок к себе. Лена наклонялась и втыкала в щель корешок саженца двухлетки. Следующим взмахом Сергей опускал пику рядом, наконечником прижимал корешок. Выдернув меч, землю притаптывал каблуком сапога, чтобы в ней не осталось воздушной ямки.

На каждый гектар надо высадить две с половиной тысячи кедрушек, примется и выживет половина из них. Ещё пять лет рабочие будут осветлять саженцы. А если кедруши засохли, или прошёлся вдруг пожар, сажают хлебное дерево вновь.

Пётр Иванович тоже отдаёт свой долг кедровой тайге, не может остаться в стороне в горячие для лесхоза дни посадок. Мечом Колесова орудует по-молодецки, а в напарниках у него учительница биологии, она же классный руководитель и ответственная за школьное лесничество.

Запас саженцев у старшеклассников закончился, и они под наблюдением старших, чтобы не отстали и не заблудились в лесу, говорливой ватагой потянулись к дороге отдохнуть и пообедать. Подошли к ним Кутелев с Аней и Сергей с Леной, развели костёр и повесили над огнём ведро с водой на чай. На обочине, расстелив мешки и газеты, устроили стол и выложили на них свёртки с едой. Вскоре появились и остальные работники лесхоза.

Мальчишка, явно заигрывая с одноклассницей, высунулся из-за дерева, когда она проходила мимо, и, подражая медведю, злобно и громко рыкнул. Девочка взвизгнула, присела от страха, а, увидев мальчика, выскочившего из-за дерева, побежала за ним с кулаками:

– Дурак!

Все собрались у костра, ожидая, когда закипит чай в ведре.

– Весной медведицы очень агрессивны, – учительница биологии не упустила повода рассказать о повадках зверя. – Если человек случайно окажется рядом с маленьким медвежонком, мать кинется защищать малыша. Такие встречи заканчиваются плачевно: чаще всего израненный человек погибает в тайге, хотя и не собирался причинить зверёнышу вреда. Неосторожность в тайге, невнимательность, а это, в известной степени, халатность по отношению к собственной жизни, приводят к трагедиям.

– Здесь медведю нечем кормиться, – Пётр Иванович поспешил успокоить школьников. – Он берлогу устраивает вдали от посёлка, где разнообразная растительность, где он может поохотиться, подобрать павших диких животных или остатки за тигром, но, бывает, и сам может стать объектом охоты тигра. А вообще-то, звери очень разумные, они живут по своим законам.

– И медведь в тайге хозяин, – вставил веселившийся мальчик.

– Они такие же равноправные жители тайги, как и мы с вами, только четвероногие и говорить не могут словами. А вот своим поведением явно выказывают, нужно человеку убираться из лесу или нет. Бывает, что медведь собирает рядом с человеком жимолость, малину, голубицу, и всё обходится миром, даже если нос к носу встретятся, со страху оба разбегаются каждый в свою сторону.

– Меня осенью медведь прогнал с места рыбалки на реке Грушевой, – Сергей решил поделиться своими впечатлениями, – трухнул я тогда, но ничего, живой остался. Километра полтора за мной потом по другому берегу реки шёл, так что я его не видел, только слышал хруст веток.

Пётр Иванович поправил ведро над костром, бросил в кипящую воду лиану лимонника, кто-то из детей высыпал заварку чая, сахар.

– А я написал сегодня белый стих, посвященный кедру, – обратился к школьникам Кутелев. – Не знаю, понравится он вам или нет? Могу прочесть.

– Слушаем вас, Виталий Георгиевич, – учительница строго посмотрела на школьников, – ну-ка, потише! Виталий Георгиевич печатает стихи и статьи в газете «Авангард» на тему охраны природы.

Девочки-школьницы окружили инженера. Кутелев достал из кармана помятый лист бумаги, исписанный крупными буквами, видимо, в лесу на коленке, глянув на блестевшие глаза старшеклассниц, встал в позу, плавно взмахнул рукой и нараспев с выражением начал читать.

И вправду оду кедру следует писать

Высоким стилем, сердце расплавляя.

Я человек, но зверем был когда-то,

Десятки тысяч лет назад,

Запас словарный звуком насыщая.

И мог тогда ещё сказать своё спасибо

За еду и кров, и пламень очага зимой в пещере.

И будь я не двуногим, будь я белкой,

Хвалу бы просвистел зарёю алой,

Примостившись на вершине кедра.

Будь я кабан, я б хрюкал бесконечно, шишкой наслаждаясь,

Жир собирая в зиму под шкурой и щетиной.

Будь тигр я, сказал бы я спасибо кедру за …жирную свинью!

– Ха-ха-ха, – покатились со смеху мальчишки, девчонки зашикали на них, аплодируя.

Посадки саженцев кедра лесхоз закончил в первых числах мая.

* * *

Запоздало приходит на Сихотэ-Алинь весна. Идёт саженными шагами по долинам длинных притоков Уссури. Сихотэ-Алинь так и переводится: долины длинных рек. И текут они все на запад до границы с Китаем. Здесь климат континентальный. Тепло приходит раньше на месяц-полтора, а докатится оно до главного хребта и, словно задумавшись, остановится, ждёт, пока не согреется Японское море.

Холодное течение с севера долго не даёт согреться побережью Приморского края: до середины июня в Охотском море тают льды, несёт их течением вдоль берега на юг, и пока не растают, не жди тепла.

Оттого восточные склоны Сихотэ-Алиня, обращённые к морю, – особое лесное царство. Вдоль узкой кромки берега тянется порослевого происхождения низкорослый лес дуба монгольского. Постоянный холод, шторма, короткое лето делают своё дело. Лишь осенью, когда Гольфстрим наконец-то доносит своё южное тепло, на короткое время становится теплее, а там, глядишь, и вновь зима не за горами.

Чем дальше от берега моря, тем дубовые леса всё краше, деревья мощнее, а растительность разнообразнее, но она гораздо беднее, чем на сопках долин длинных рек.

Вдоль рек, впадающих в Японское море, тоже растут могучие тополя и чозении, древовидные ивы, сохранившиеся с доледникового периода, но они всё-таки пониже и не такие толстые. Растут и теплолюбивые липы разных видов, орех маньчжурский, бархат амурский, тисс, но чем севернее, тем они неуютнее себя чувствуют. Ближе к водоразделу Сихотэ-Алиня лиственные леса переходят в хвойные, пройденные беспощадными пожарами и заросшие берёзой.

Весна в долинах рек, бегущих к морю, затяжная, прохладная. До середины июня бывают возвратные холода, оттого и лето короткое. В третьей декаде сентября уже заморозки.

Плодородные долины вдоль рек, километрах в пятнадцати от берега, именуют золотыми – сюда реже доплывают холодные морские туманы. В этих местах раньше прогревается земля, и зацветают кустарники да деревья.

Золотая долина – название меткое. Чем ближе к морю или хребту, тем рискованнее земледелие.

Май удивляет непостоянством. То по-летнему пригреет солнце, и от редкой двадцатипятиградусной жары ещё ярче зазеленеет, распустится молодая листва на поздних орехах и ясенях. То туман расползётся по долинам, заиндевелым от утренней прохлады, то наползут с моря низкие тучи, заморосит промозглый дождь. Хмуро. Но год на год не приходится.

Майские тёплые дни оставляют на склонах зелёную испарину, багульник сиренево-розовыми кострами полыхает. Дикие лесные яблони, будто невесты, накидывают белоснежные платья. Боярка в росное утро поблёскивает бриллиантами соцветий, празднично убрана липа рубинами почек, среди орешника неприметен узорный малахит калин. Сияет белизной цветов долина.

Если с высоты птичьего полёта взглянуть на восточные склоны Сихотэ-Алиня в мае, то предстанет удивительная картина. Отцветёт золотая долина, а затем только зачинается весна вдоль берега моря – края, где среди разнотравья можно отыскать эдельвейсы, словно это кромка вечных ледников в горах Тянь-Шаня или Кавказа и альпийских лугов. И в это же время зацветают кустарники и деревья в верховьях рек и речушек, на хребтах северо-восточных склонов Сихотэ-Алинских гор, там, где вечная мерзлота так и осталась с ледникового периода.

Гуськом, друг за дружкой, потянулись дни, наполненные то журавлиным кликом, то криком гусей и уток, пролетающих на север. Смотришь, лебединая семья важно и осторожно плывёт по озеру или устью реки, белые аисты затихли, стоя на одной ноге на мелководье, бакланы с камней задумчиво смотрят на морские волны…

Не все стаи на своём пути долетают до Крайнего Севера – рассыпаются, оседая на прибрежных озерах и таёжных речках выводить потомство. Видать, и им полюбился край Приморский.

* * *

Двадцатого мая Сергею по графику выдалось дежурство.

Он зашёл в приёмную директора. Аня Титова, докрасив ресницы, положила зеркальце в ящик стола.

– Привет! – улыбнулся Сергей. Он уловил лёгкий запах духов, отметил, что она пришла на работу раньше. Букет сирени на столе в банке с водой, пособие по литературе и листы бумаги…

– К экзаменам готовишься?

– Нам сочинение писать, надо вспомнить классиков, – Аня тоже улыбнулась, выразительный взгляд её красивых глаз выдавал, что она согласна поговорить.

– И кто тебе больше по душе?

– Каждый интересен по-своему. Когда читаешь, то словно путешествуешь по времени и странам. Читаю «Анну Каренину» Льва Толстого. Для нашего времени и для нашей молодёжи это не актуально – иметь при старом муже молодого любовника. Для комсомольцев характерна романтика – приехать на стройку и обживать Дальний Восток, влюбляться, играть безалкогольные свадьбы. Вон как горняки интересно живут – дружат семьями, вместе отдыхают. А писать сочинение придётся о том, что было в прошлые века.

– Можно написать сочинение и на свободную тему, лишь бы ошибок поменьше сделать. А для меня самый сложный предмет – это химия, зубрю формулу серебряного зеркала, – Сергей присел на стул. Тёплые интонации выдавали её душевное расположение к Сергею, и ему стало интересно, насколько Аня может меняться от деловой излишней строгости к доброте, и он, глядя ей в глаза, продолжил: – Ядовитые вещества применяют для борьбы с вредителями леса, вот инженер и должен разбираться в химикатах: ядах, удобрениях, гербицидах и прочем. В техникуме мы это проходили, но статус инженера обязывает знать больше.

– Конечно, и я природу люблю, но вечно быть на ветру, на морозе, под солнцем, под дождём как-то не очень хочется. – Аня слегка откинулась на спинку стула и то смотрела на Сергея, то поглядывала в окно, где на бездонно-синем небе светило яркое солнце, а у штакетника цвели кусты сирени. – В выходные, понятно, можно и на море съездить, позагорать, отдохнуть, а работать в лесу, по-моему, не для меня.

– Видно, что ты неженка, – улыбнулся Сергей, – каждому своё.

– Я лучше в бухгалтерию перейду работать, не вечно же мне под дверью директора сидеть да на телефонные звонки отвечать, принимать сообщения о пожарах, приглашать к разговору. Скучно, чего-то большего хочется… – Аня жеманно тянула слова, словно забыла, что она не на свидании, а на службе.

Их взгляды встретились, они изучающе посмотрели друг на друга, и Сергей уловил во взгляде немой вопрос: «Почему не общаемся?»

Сергей опустил глаза, у него остался осадок от первой встречи и её высокомерного тона.

– А что интересного ты находишь в работе экономиста?

– После директора это третье лицо.

– Скорее, четвёртое. После главного бухгалтера и главного лесничего.

– Сегодня всё просчитывается на экономическую эффективность, и самое прибыльное включают в план на следующий год. А вот это уже интересней. Надо будет запросить в Управлении проект крупного цеха ширпотреба, о котором мечтает Кутелев, обосновать эффективность и, если мы эти объёмы потянем, включить в план. Вот это по мне.

– Выходит, от тебя будет зависеть то, сколько мы сможем восстановить кедровых лесов?

– Надо обсчитать и трудозатраты, и возможность применения механизации. Если сеять кедровыми орехами вручную, то это быстрее и дешевле, по-моему. Чтобы посадить саженец, его надо вырастить на питомнике и наклониться с каждым, когда в землю втыкешь его, а это трудно: лесники все уже в возрасте, быстро устают, поэтому и норма небольшая – посадить тысячу саженцев в день. А если через трубу орехи бросать в ямку, это быстрее, легче, и можно исходить весь лес вдоль и поперёк там, где никакая техника не заберётся… Вот только где столько народа привлечь? Опять, как на пожар, рудники закрывать? Кто на это согласится? Надо думать.

– Сеять можно с ранней весны и до поздней осени силами лесников и рабочих, этого будет достаточно.

Послышался отдалённый звук вертолёта авиалесоохраны.

– Давай-ка я распишусь в журнале, сегодня на сутки заступаю дежурить.

Аня достала из ящика стола ученическую тетрадь с надписью «Журнал учёта оперативного тушения лесных пожаров».

Сергей перелистал страницы с записями начала возникновения очагов и окончания тушения, привлечения техники и людей, фамилиями ответственных за тушение, записал ниже: «20 мая 8-00 приступил Агильдин С. Ф.». Кивнул Ане:

– Я за донесением, сейчас лётчик вымпел сбросит, – и заспешил на территорию усадьбы.

Вертолёт пролетел над конторой лесхоза совсем низко, шум от винтов громко хлопал по воздуху. Предупредив низким полётом, что заходит на второй круг, он пошёл в вираж над долиной, снижая скорость, чтобы потом зависнуть над беседкой, где сидели дежурные лесники, и скинуть вымпел с донесением о пожаре.

Из пожарно-химической станции вышел начальник Каменный, из конторы лесхоза Князев, Болотов, Кутелев и Фунтиков. Все смотрели вдаль на маленький вертолёт.

– Виталий Георгиевич, – секретарь партийной ячейки лесхоза Каменный поздоровался за руку с Кутелевым. – Решение нашей комсомольской организации я передал в райком, на очередном бюро райкома партии обсудили ваше предложение. Ваши публикации в газете «Авангард» тоже не остались без внимания. Вам предложено поехать учиться в высшую партийную школу в Хабаровск на четыре года.

– В партию принимают!? – обрадовался инженер. – Заявление и рекомендации у вас лежат.

– Вы же знаете, что на приём в ряды КПСС инженерно-технических работников квота. Условие для вас такое: соглашаетесь ехать учиться в высшую партийную школу – принимаем в партию. Нет – значит, и разговоров больше о приёме не будет. Нам надо растить кадры из инициативных специалистов, а просто носить партбилет в кармане – это роскошь, которую мы не можем позволить. В социалистической стране и без партбилета все люди – коммунисты, начиная с октябрёнка и пионера. А вам дают шанс проявить себя – вас научат бороться за коммунизм, в том числе и за ваши рационализаторские предложения. С дипломом ВэПэШа вы можете стать секретарём райкома партии, начальником управления лесного хозяйства края, дорасти до министра, и вам легче будет доказывать свою правоту на любом уровне. За вас продвигать ваши предложения никто не станет. Так что думайте.

– Я же только месяц назад институт закончил, ещё в себя не пришёл.

– Лето отдохнёте, а в сентябре и на учёбу.

– А как же я жену с трёхлетним сыном оставлю на четыре года в доме без удобств на краю тайги? И один в город уеду?

– Можете семьёй ехать, так практически все и поступают. Снимете квартиру в Хабаровске, жена будет работать по своей специальности, ребёнка помогут в детский сад устроить, а вы будете дальше учиться. Трудно, понимаю, но не вы один в таких условиях. Зато открывается перспектива.

Директор, главный лесничий, инженеры и подошедшие из беседки лесники слушали разговор.

Князев из опыта знал, что такое административный простор и положенные крупным государственным чиновникам льготы, и завидовал тому, что такой перспективы у него не ожидается, возраст не тот, и потому время учёбы для него ушло, а с ним и перспектива грандиозной карьеры.

– Ты не спеши отказываться, хорошенько подумай, – посоветовал Болотов, поработавший инструктором райкома партии, – в Хабаровске квартирный вопрос – это не проблема, многие там уезжают на север работать, а квартиры сдают, причём благоустроенные.

Агильдину льстило, что Кутелеву предлагают сделать карьеру, и ему стало интересно, как поступит его земляк, родившийся и выросший в столичном городе Алма-Ате и забравшийся в такую таёжную глухомань. Не сбежит ли опять в город?

– Вообще-то, у меня никогда в голове даже мысли не было делать именно партийную карьеру, – задумчиво произнёс Кутелев. – Весной заходил в ДВНЦ к учёному секретарю и узнавал, как поступить в аспирантуру. Мне эта стезя как-то ближе.

– Ну, вы подумайте. Время ещё есть, но не затягивайте.

Шум винтов снизившегося вертолёта заглушил разговор, лётчик, открыв дверцу, выбросил из кабины белый мешочек. Он упал вблизи беседки. Девадзе заспешил к нему и, подобрав, принёс директору.

В донесении на официальном бланке указывалось место лесного пожара, от руки была нарисована схема с привязкой к квартальной сети, дороге, рекам. Выходило, что очаг возник на самой вершине перевала Венюкова рядом с автомобильной трассой, и доехать по асфальту к месту очага не представляло труда.

Князев, взглянув на донесение, передал Фунтикову:

– Подошьёшь в дело. Сергей Фёдорович, ты дежурный сегодня, бери лесников – и в машину. Это район свалки, в пятнадцати километрах от лесхоза. Там, видать, мусор опять подожгли, за час справитесь, и жду обратно.

Лесники поспешили в пожарную машину ГАЗ–66, двухосный вездеход, который мог доставить по бездорожью в тайгу тонну воды.

Сергей занял место рядом с водителем.

С трудом разгоняясь, пожарная машина заспешила по асфальту на перевал. На синем небе ярко светило солнце. Проехали Кавалерово, аэропорт со взлётной полосой для самолётов ЯК-40 и АН-2, белым современным зданием аэровокзала и посаженным возле него сквером из молодых ёлочек. За окном замелькали березняки и дачи.

Вот и посёлок Рудный. Начался подъём на перевал.

Узкая асфальтированная дорога то и дело круто изгибалась, вела на самую низкую отметку Сихотэ-Алинского хребта. У памятника Пржевальскому, Венюкову и Арсеньеву машина свернула к дымящейся свалке. Отсюда открылся вид на долину реки Фудзин.

«Где-то там, в пойме у реки, затерялся исчезнувший посёлок староверов Лужки, – подумал Сергей. – И когда же я выберу время найти фундаменты от домов, проверить погреба, поискать пещеры? Зимой – смысла нет, весной – посадки, пожары. Летом в отпуске? И одному как-то несподручно, вдвоём надо ехать. Может быть, Ломакина пригласить?»

Дым от горевшей свалки ветром сносило в сторону лесников. Сергей оценил обстановку, присматриваясь, откуда безопаснее подойти к очагу огня, чтобы не задохнуться в дыму.

– Заходим с подветренной стороны! Встаём цепочкой и держимся друг от друга в пределах видимости! Внутрь очага не входить!

Лесники, надев на спину двухведёрные резиновые опрыскиватели, наполненные водой, пошли к кромке. Пламя от воды недовольно зашипело. Сергей взял грабли и стал отгребать по чёрной потушенной кромке листву и траву, чтобы от искр снова не возник поблизости огонь.

Неожиданно ветер стал медленно, но уверенно набирать силу. Огонь загудел, усилился, слизывая усохшую траву. С угрожающей силой нестерпимо жаркие языки пламени взметнулись вверх и побежали вперёд, стелясь над землёй, захватывая склон в сторону тайги.

Водитель побежал к машине отогнать её подальше от свалки на трассу. Лесники тоже стали отходить по наезженной дороге на безопасное расстояние.

Надежда локализовать пожар за короткое время исчезла, стало понятно, что такой силы ветер этого сделать не позволит. Оставалось только ждать, когда он стихнет.

Сквозь дым лесники увидели, как с северо-западной стороны появился, прошив небо, высоченный смерч, его нижняя узкая воронка захватила горящий мусор, увлекла за собой ввысь. Над тайгой рассыпался фейерверк из опадающих горящих обрезков досок, щепы и крупного хлама. Упав на вершины деревьев, горящие обломки поджигали хвою кедров, елей, пихт, тиса. Дым потянуло кверху. Стало отчётливо видно, как мощный вихрь, захватив своими крыльями пространство над тайгой в сотни метров, с рёвом обламывает и отрывает загоревшиеся ветки. Они, оставляя сизый след за собой в воздухе, перелетают ещё на сотни метров и падают на макушки других кедров, всё ближе и ближе к посёлку. Очаг огня за какие-то десять минут разросся на сотню гектаров. Объятых пламенем деревьев, от которых вновь и вновь загоралась тайга, было уже не счесть, очаг пожара занял площадь от перевала до поселка Рудный.

Ужас картины околдовал лесников. Они стояли, наблюдая невиданную до этого ими в жизни стихию – мощную, страшную!..

Лесникам, воевавшим в молодости, представилось, что это залп катюш вдруг рассыпал огонь на обозримой площади длиной в три километра. В воздухе всё ещё слышался треск ломающихся ветвей, объятых пламенем, описав дугу, они падали на тайгу. Гул ветра усилился.

Сергей пришёл в себя: «Сегодня в ночь ожидались заморозки, вот и встретились потоки ледяного воздуха с севера и горячего из Монголии и Китая. И мы это увидели. А всё началось с безобидного пожара. Прав был Князев: если бы не смерч, вчетвером бы справились за пару часов».

Дым пожара густел, застилая долины Тадуши и Фудзина. Огонь медленно расползался, занимая место между горящими деревьями, он занял весь хребет от перевала до посёлка, мог сжечь дома и уйти в кедрачи на восток.

– В машину! – скомандовал Сергей. – Теперь без бульдозера не обойтись, надо срочно минполосу проложить, чтоб огонь в кедрачи не ушёл!..

В лесхозе Агильдин доложил обстановку Князеву.

– Лев Николаевич! Смерч с запада разметал горящую свалку и поджёг тайгу до посёлка Рудный. Очаг разрастается. Своими силами мы не справимся. Срочно нужен бульдозер отсечь огонь от посёлка и кедрачей.

– В Кавалерово ветер умеренный, а на перевале смерч, говоришь?

– И ведёт себя непредсказуемо. Он по хребту прошёлся, дымом всю долину до Рудного заволокло, там в первые же минуты десятки очагов возникли.

– Давайте на карте посмотрим, – директор понимал, какая ответственность на него ложится. – Аня, – обратился он через открытую дверь, – соедини меня с Кошелевым.

Заметив, что пожарная машина лесхоза подозрительно рано вернулась, в кабинет зашли Болотов, Фунтиков, Кутелев, Емельянов. Пока Сергей описывал увиденную лесниками картину, Аня дозвонилась до председателя райисполкома.

– Владимир Викторович, здравствуйте! Директор лесхоза Князев. У нас нештатная ситуация. Потребуется помощь предприятий. От свалки загорелась тайга, пожар движется в посёлок Рудный. Нужен бульдозер проложить минполосу и человек сто на тушение.

– За кем закреплена территория?

– ДРСУ-4.

– Привлекайте… Действуйте! Я сообщу в райком, штаб будет в клубе организован.

– Звони в ДРСУ, – приказал директор Фунтикову. – Бульдозер! Срочно! Пусть заберут нашего представителя. Поедешь ответственным, – изучающе посмотрел в глаза Сергею, сомневаясь, что он, не имея опыта, справится с крупным пожаром в тайге.

– Смотри, – он стал проводить карандашом по разложенной на столе карте. – В первую очередь, отсечь свалку. Затем по склону, ближе к кромке огня, двигаться в сторону Рудного и отсечь посёлок. От него повернёте к реке. Таким образом, очаг будет окольцован. Не хватало нам ещё, чтобы мы дома людям пожгли.

Сергей сосредоточенно думал о том, что потребуется в первую очередь, чтобы не заплутать в тайге с бульдозером: в конторе лесничества сделал для себя на кальке копию карты обхода лесника Девадзе, где пылал пожар, взял буссоль, фляжку с водой и полевую сумку. Выпив чаю, он увидел, как на (в) усадьбу въехала машина с мощным бульдозером, и заспешил к ней.

Сергей, приехав на перевал, увидел, что пожар от свалки расползается по верховому болоту. «Похоже, – подумал он, – что сотню лет назад здесь тоже была кедровая тайга, но от неё не осталось и следа, а выросший здесь молодой березняк так и не смог набраться сил».

Сергей пересел к бульдозеристу в кабину, достал буссоль и карту, сделал привязку к местности и стал показывать направление. Придерживаясь кромки огня, катерпиллер легко сдирал верхний слой почвы до глины.

Далее предстояло сделать минполосу шириной три метра по горевшему рядом кедрачу, выбирая просветы, редины, через кусты, подрост и валежины.

Вихрь, бушевавший в полдень, стих, сотворив беду. Верховой пожар спустился на лесную подстилку, поедая сухие ветки, облизывая замшелые, сваленные бурей деревья с вывороченными корнями, сломанные пополам, трещиноватые пни с остатками сломанных стволов. Потрескивал огонь, падали сухие подгоревшие деревца.

Солнце клонилось к горизонту, когда бульдозер довел минполосу до реки Тадуши, отрезав от огня кедрачи и посёлок Рудный.

Бульдозер срезал верхний слой почвы до глины. По бокам полосы барьерами выступали метровые горки почвы с вывернутыми камнями, корнями кустов и невысоких деревцев. Гусеницы катерпиллера оставили глубокие отпечатки на влажной земле, из которой местами сочилась вода.

Сергей направился сообщить в лесхоз по телефону, что очаг локализован минполосой. Возле клуба стояли два автобуса, мужчины в рабочей одежде и энцефалитках курили. Сергей попросил сторожа показать, где телефон.

В кабинете за столом сидел мужчина лет сорока пяти, в опрятном костюме, при галстуке на светлой рубашке. Он сурово взглянул на Сергея, кивком головы ответив на приветствие.

– Мне позвонить в лесхоз. Разрешите? – обратился к нему Сергей, полагая, что это директор клуба.

– Князев слушает, – послышался знакомый голос в трубке.

– Лев Николаевич, это Агильдин. Очаг локализован. Ветер стих, холодает, огонь внутри очага теряет силу, присылайте людей на окарауливание.

– К вам направили пятьдесят человек. В ночь будут работать дорожники и горняки, закрыли рудник. Расставьте их по минполосе. Тушить всю ночь. Утром вывести людей в посёлок, будет смена. В клубе организован районный штаб. Руководит секретарь райкома партии Филиппов.

– Я звоню из клуба. Понял. – Сергей положил трубку и с недоумением взглянул на мужчину. – Вы Филиппов?

– Да.

– Помощник лесничего Хрустальненского лесничества Агильдин.

– А по батюшке?

– Сергей Фёдорович.

– Значит, отрезали огонь?

– Докладываю. Минполосой удалось отсечь кедрачи и посёлок. Сейчас в ночь ветер будет тянуть западный, с перевала на посёлок. Внутри очага горят поваленные хвойные деревья, старый валежник, сушняк, подстилка. Сегодня ожидаются заморозки, и сейчас заметно холодает, огонь ослабевает. А вот завтра утром ветер сменится на восточный, и огонь будет двигаться в сторону перевала.

– А вам это откуда известно?

– Так работает бриз, ветер на берегу моря. И горно-долинный ветер. Ночью с гор спускается холодный ветер в сторону моря, а утром воздух прогревается и поднимается в горы.

– А! Да, вспомнил! Это ещё в школе учили.

– Днём, в зависимости от того, как проявит себя ветер, с повышением температуры воздуха остаётся угроза того, что огонь может разгореться с новой силой и перекинуться через минполосу по вершинам деревьев. Учитывая ситуацию, считаю, что сейчас надо начать пускать встречный пал, рядом с минполосой поджигать лесную подстилку, разводить костры. За ночь небольшим огнём мы сможем без особого вреда лесу расширить полосу безопасности и спасти посёлок. А вот если этого не сделать в ночь, то завтра к обеду огонь наберёт силу, и люди, присланные на окарауливание, могут оказаться внутри очага и задохнуться от дыма. Ещё раз заостряю внимание на том, что всё зависит от того, какой силы будет ветер завтра. Мы сегодня видели днём, как он ломал горящие ветви кедров и разбрасывал их на триста метров в округе. На глазах у нас огонь за считанные минуты распространился от перевала до посёлка.

Филиппов внимательно слушал Сергея.

– Сейчас огонь движется в сторону посёлка?

– Да, но ветер ночью небольшой. Было бы неплохо, чтобы мужчины под руководством лесника Девадзе пустили как можно раньше пал от посёлка в сторону приближающегося фронта огня. Он пока далековато, но дым постепенно заполняет долину, и чем раньше пустим встречный пал, тем завтра будет выгоднее для нас картина. Пущенный в ночь пал пойдёт навстречу фронту огня, всё больше набирая силу. Стена огня от посёлка столкнётся с той, что действует сейчас, и посёлок будет в безопасности. А вот если мы этого не сделаем сегодня, то завтра я не гарантирую, что фронт огня мы сможем удержать. Любое упавшее на землю дерево перебросит огонь, и он продолжит наступать на посёлок, сухой травы вокруг хватает, загорятся заборы и дома. Я понял из разговора с директором, что люди прибыли. Есть список? Ответственные? Ситуация серьёзная. Много дыма. Никого нельзя потерять на пожаре. И людям надо напомнить о технике безопасности!

– Пойдёмте, я вас представлю.

Завидев секретаря райкома, секретари парткомов ДРСУ-4 и рудника окружили его.

– Руководит тушением помощник лесничего Агильдин. На нём ответственность за последствия и за каждого из вас. Действуйте согласно его распоряжениям. Приступайте, Сергей Фёдорович!

– Попрошу всех собраться. Я обязан напомнить о технике безопасности при тушении пожара. Первое. Работать по два человека и держать друг друга в пределах видимости. В лесу много валежин и еловых сучьев, на которые можно случайно, тем более ночью, напороться и пораниться. Второе. Если огонь и сильный дым, угрожающий здоровью, повернёт в вашу сторону, немедленно уходите на подветренную, иначе можно задохнуться и потерять сознание. Находиться всем на минерализованной полосе. К очагу не приближаться. Горят деревья, потушить их водой или землёй невозможно. По минполосе подъём ведёт на перевал и выводит к свалке и автомобильной дороге. Для ориентира напоминаю, чтобы не заблудиться. Если идти вниз по склону, минполоса приведёт к посёлку. Основная наша задача не тушить, а как можно быстрее поджечь без пропусков лесную подстилку, сухую траву рядом с минполосой в сторону пожара, чтобы он не дошёл до минполосы. Пуская пал, мы добиваемся того, чтобы углекислый газ от костров ослабил огонь в очаге. Для этого использовать сухие ветки, хворост и как можно чаще разводить костры. Лесник Девадзе с жителями начинают от реки и до посёлка, это почти два километра. Горняки сейчас на своём автобусе едут на перевал, пускают встречный пал вокруг свалки, оставляют четыре человека на окарауливание свалки, остальные спускаются по минполосе в сторону посёлка, отжигают на расстоянии полтора километра, ночь караулят, а утром поднимаются назад к свалке. Утром на перевале их заберёт автобус. Я пойду с дорожниками, мы пускаем встречный пал, начиная от посёлка, тоже длиной полтора километра. Две бригады должны встретиться, чтобы не было пропуска. Всю ночь я буду курсировать по всей минполосе и проверять ситуацию. К восьми утра дорожники выходят к посёлку.

– Утром встречаемся здесь же, у клуба, – скомандовал Филиппов секретарям парткомов, – сделаем перекличку. Затем все едете в лесхоз подписать документы, чтобы перечислить деньги предприятиям.

– Приступайте, – кивнул Сергею.

– Спички у всех есть?

– У курящих найдутся.

Калинин пошёл собирать по дворам местных жителей, а Девадзе и трое местных мужчин пошли пустить встречный пал от посёлка.

Горняки расселись по местам в автобусе и поехали на перевал, а Сергей повёл за собой дорожников к минполосе, ведущей к перевалу.

– Разводим костры, поджигаем ветки и несём с собой, и так от костра к костру вдоль минполосы.

Солнце спустилось к горизонту. Дым заполнил узкую долину верховья реки Тадуши. Внутри очага слышался треск огня, падающих обгоревших ветвей и сухих деревьев. Над тайгой и посёлком висело оранжевое зарево из огня и дыма.

Пройдя по грязи минполосы метров триста, Сергей убедился, что слабый огонь пала, разгораясь, направляется внутрь.

– Через каждые триста шагов оставляйте двоих караулить, – обратился он к секретарю.

Сгущались сумерки, идти было всё трудней. Тайга в тёмных отблесках зарева становилась зловещей. Виднелись зажжённые костры, огненная змея пала уползала всё дальше и исчезала за деревьями.

Когда последние два человека от дорожников остались на окарауливании, Сергею пришлось идти дальше к перевалу в одиночестве, пока он не встретил горняков. На вершине перевала оконтуренная бульдозером свалка чернела огромным пятном, в центре сквозь дым поблёскивали огни, оставляя угрозу на завтра, если вновь поднимется сильный ветер.

«Посылать туда людей нельзя, – подумал Сергей, – остаётся ждать, когда дыма поубавится, а там можно будет вызвать пожарные машины залить остатки очага».

К полуночи удалось пустить встречный огонь по всей кромке минполосы.

Заметно холодало. Сквозь летнюю лёгкую куртку Сергея пронизывала сырость. Люди грелись у костров. То и дело, спотыкаясь в ночи, освещённой слабым огнём пожара у кромки и заревом в небе от бушующего внутри очага, хотя и притихшего, Сергей останавливался у каждой группы карауливших пожар людей, расспрашивал, как обстоят дела.

Убедившись, что чрезвычайных ситуаций не возникло, в три часа ночи пришёл в посёлок доложить обстановку секретарю райкома.

В кабинете горел свет, секретарь спал на диване одетым. На столе стоял чайник и стакан на блюдечке, аппетитно пахло копчёной колбасой.

Сергей почувствовал сухость во рту, засосало под ложечкой, нестерпимо захотелось чаю. Он вспомнил, что последний раз ему удалось выпить чаю в обед прошлого дня, а завтракал он утром, и выходило, что он не ел уже почти сутки.

Сергей, постояв в дверях, не стал тревожить ответственного человека, тем более, что особой причины на то не было.

В комнате было тепло и уютно, и Сергей вдруг осознал, что главную задачу он выполнил, и впервые теперь почувствовал усталость. Ему тоже захотелось поспать пару часов где-нибудь здесь, присев в углу комнаты.

Но тут Сергей вспомнил огненный смерч над тайгой, ночные костры, людей, в темноте и холоде разжигающих огонь. Отгоняя вдруг нахлынувший на него сон, не выдержав духмяного запаха, он вышел из клуба и побрёл через посёлок в сторону минполосы на перевал ещё раз проверить обстановку, поговорить с людьми и пересчитать, все ли на местах…

Светало. Встречный пал сделал своё дело, ширина чёрной зоны заметно расширилась и терялась за деревьями, оттуда тянуло дымом. С одной стороны догорали старые мелкие ветки валежин, небольшие редкие прогалины с сухим прошлогодним папоротником, по другую сторону минполосы стоял спасённый кедрач.

Чувство удовлетворения не покидало Сергея: «Это мой первый таёжный пожар, который удалось остановить. Сожжённая подстилка теперь не даст разгуляться огню, если, конечно, не налетит опять шквальный ветер. Остаётся одно – ждать, что будет в полдень, когда воздух прогреется. И караулить».

* * *

У телефона всю ночь дежурила Евдокия Алексеевна. С рассветом Князев был уже в кабинете.

– Агильдин на связь не выходил?

– Нет.

– Значит, ситуация не изменилась.

– Ночью всегда огонь стихает.

– Да. Ночью только и удаётся огонь остановить при низовом пожаре. А там по верхам прошёлся. Давно такого не было, чтобы вихрь налетел и разжёг свалку.

К восьми утра прибыла новая партия людей отметиться в лесхозе.

«Братика на смену Агильдину послать? – размышлял Князев. – В возрасте и опыта нет… Весенний пал пускать на своих колхозных полях он умеет, тайгу поджигать тоже, а вот тушить… Скорей бы на пенсию отправить… Заменить Агильдина некем… Ну, ничего, он десантник, выдержит».

– Консервы передай Агильдину и хлеба, – скомандовал он лесничему, – пусть ещё денёк продержится. Днём будет видно, как огонь себя поведёт… Лишь бы не было сильного ветра.

Кутелев находился в кабинете директора и понял ситуацию, в которой оказался Сергей, зашёл в ПХС к Каменному, в обязанности которого входило выдавать банку тушёнки и хлеб лесникам, уезжающим на пожар.

– Передали паёк Агильдину?

– Приедет – получит свой паёк, никуда он от него не денется, он сам должен расписаться. Мог бы и вчера в обед зайти ко мне, прежде чем ехать на пожар. Сам виноват.

* * *

Выйдя к автобусу на перевале, Сергей доехал с горняками до клуба. Здесь стояли другие два автобуса с людьми, прибывшими на очаг.

– Товарищ секретарь, – по-военному обратился Сергей к Филиппову и доложил обстановку. – Пожар локализован, но есть опасность разрастания огня днём с повышением температуры. Намерен ехать в лесхоз, я уже сутки на пожаре.

– Я только что разговаривал с Князевым. Вас оставляют ещё на день руководить тушением. Замену вам не прислали, а людей без представителя государственной лесной охраны я в лес не отпущу.

– А лесники наши не появлялись?

– Ваши лесники с жителями пустили пал от посёлка и поздно вечером ушли домой.

– Они семичасовым рейсовым автобусом уехали в лесхоз, – пояснил сторож клуба.

Сергей рассказал горнякам, как себя вести на пожаре в случаях опасности. Одну бригаду на автобусе отправил на перевал к свалке, а с другой ушёл на минполосу рядом с посёлком.

Дойдя до реки, где пускал встречный пал Девадзе с местными жителями, Сергей остался доволен: ветер дул в сторону очага, и было слышно, как горели, потрескивая, сучья. Огонь отдалялся, опасности отсюда можно было пока не ждать, поэтому Сергей повёл людей в сторону перевала навстречу первой бригаде.

За полдень температура воздуха поднялась до двадцати градусов тепла, восточный ветер помогал разгораться пожару. Набрал силу и встречный пал в сторону горящей тайги.

С перевала Сергей увидел, как встретились два фронта огня, как столб пламени взлетал вверх то в одном, то в другом месте.

Сергей решил убедиться, что встречный пал сделал своё дело, и огонь не прошёл по вершинам в тайгу. Спускаясь по полосе в сторону посёлка, он снова и снова предупреждал людей быть начеку.

– Если налетит вихрь, и огонь пойдёт по верхам деревьев, или повысится концентрация угарного газа – всем выходить в посёлок!

У костра, разведённого у минполосы, обедала группа молодых горняков. Над углями грели свиные сардельки, капал жир, и доносился лёгкий аромат, напоминающий шашлычный. Рядом стоял алюминиевый закопчённый чайник, из-под крышки вырывался пар.

– Присоединяйтесь к нам, – предложил мужчина лет тридцати.

– Спасибо, от чайка не откажусь, – согласился Сергей и, присаживаясь на валежину, подумал: «Впопыхах совсем забыл взять консервы у Каменного… В посёлке надо бы сходить в магазин и купить что-нибудь съестное», но, порывшись в карманах и полевой сумке, обнаружил, что он не взял с собой денег.

Ближе к вечеру прибыли автобусы обогатительной фабрики, и опять Князев не прислал специалиста на замену. Филиппов приказал Сергею расставить по минполосе четвёртую смену людей.

Ночь показалась Сергею нескончаемой вечностью. Он привычно рассказал, как себя вести на пожаре, расставил людей, потом бродил по минполосе от группы к группе. Пепелище в темноте зловеще чернело, его освещали костры, разведённые горняками, чтобы согреться и поужинать. Слышались шутки и анекдоты. Где-то внутри очага догорали смолистые стволы кедров, пни, сушины. Зарево блекло, а дым стал заметно прозрачнее.

Не поспав и минуты за двое суток, без еды, он устало вывел утром людей в посёлок. На смену рабочим фабрики прибыли две новые бригады из леспромхоза.

– Сергей Фёдорович, инструктируйте людей и приступайте, – привычно приказал Филиппов, сидя у телефона в кабинете.

– Извините, но у меня уже нет сил. Я засыпаю на ходу и плохо соображаю. За двое суток без сна, еды и отдыха я намотал по минполосе сорок километров.

– Я отдам вас под суд!.. – вспылил секретарь райкома. – Вы обязаны вести людей караулить пожар!

– Это ваше право, – спокойно ответил Сергей и направился к автобусу, которым уезжали рабочие фабрики, и тут же уснул, прислонившись лицом к стеклу окна.

В лесхозе Сергея еле-еле разбудили.

Аня, ответив на приветствие кивком головы, проводила Сергея долгим взглядом, полным восхищения. Его сапоги были испачканы засохшей грязью, от одежды исходил стойкий запах гари, лицо осунулось и обросло щетиной.

Доложив директору обстановку, он в полном изнеможении добрёл до дома Севастьяновны, одетым свалился на кровать и проспал непробудным сном сутки. Два раза за ним приходили из лесхоза вызвать на дежурство, но он спал.

На следующий день прошёл небольшой дождь и дотушил пожар.

* * *

Наступил первый день лета. Сергей поужинал, освежился водой и заспешил на соседнюю улицу. Солнце село за горизонт, безоблачное небо в сумерках предвещало ясную погоду на завтра. У калитки Петра Ивановича стояла бортовая машина ГАЗ-52, к ней уже прицепили вагончик на колёсах – пчелобудку, как её попросту называют, в которой всё лето живёт пчеловод.

– А мы уж тебя заждались, – недовольно поприветствовал Сергея водитель Алексей Иванов, – пора грузиться. Мне ещё домой возвращаться.

Вдвоём они принесли приготовленный Петром Ивановичем деревянный трап из толстых досок, положили один конец в открытый задний борт кузова, по краям поставили щиты. В лесу Пётр Иванович сооружает из них просторный навес. Укрытый брезентом сверху, он служит в дождливые дни, а то и недели, убежищем, где у железной печки готовит обеды, наващивает рамки, а когда приезжает дочь, обсуждает текущие дела.

В кузов грузовика составили друг на друга улья, они поднялись выше бортов, пустое пространство заполнили крышками, укрепили медогонку, фляги, буржуйку. В запасные улья Лена заложила продукты и одежду. Перекинув через верх машины верёвку, связали борта.

– Папка! Приезжай на выходные! – Лена, искоса глянув на Сергея, прижалась к отцу. – Опять на всё лето… – чуть слышно протянула она.

– Ничего, дочка, – Пётр Иванович заулыбался, тронутый её нежностью, – потерпи. Вот выдам замуж, забудешь, как скучать. А на пасеке, не печалься, здоровее буду, – он погладил её плечо, поцеловал в щёчку. – Будь умницей, – и, подмигнув, пошёл к машине.

От улыбки, которой цвёл Пётр Иванович, смущённой и спокойной, морщины на его лице прорезались ещё резче. Сколько уж лет они живут с дочкой вдвоём, как она похожа характером и обхождением на свою мать! Вот так же по молодости трудно им было расставаться всякий раз, даже ненадолго. Жена постоянно боялась и беспокоилась за него, когда он уходил в тайгу.

Заехали за ульями Сергея к пожилому пчеловоду, погрузили их на верхний ряд, выбрались на центральную дорогу.

За посёлком их уже поджидали два грузовика с ульями Басаргиных и вагончиком Николая Тихоновича. Загрузив пчёл, Фёдор со своим дядькой сидели в «Запорожце» и чём-то беседовали. Завидев грузовик с пчёлами Ломакина и Сергея, Фёдор вырулил на дорогу и поехал впереди. Грузовики тронулись следом.

Алексей Иванов за весь вечер проронил несколько слов, на душе скребли кошки.

– Нее, – хмуро произнёс он, обращаясь к Петру Ивановичу и выплёскивая обиду на Князева. – Подменили нашего директора, безжалостным стал. Раньше таким не был. Что дерево срубить ему, что человека обидеть – никого не жалеет. Вот у меня было такое, сын заболел. Фельдшерица направление в район выписала. А ребёнка с температурой, сами понимаете, как везти в автобусе? Отпросился у лесничего, рабочих развёз и поехал. А там директор у больницы оказался и как начал выговаривать при жене с больным ребёнком. Надо же! Без его разрешения съездил! Везде свой нос суёт. С таким и работать не хочется. Ну, ничего… Как аукнется, так и откликнется. А сколько я отвёз изюбрей ему на этой машине! И всё мало! Нет! Шиш теперь, что ему подвезу к дому! Пойду к старателям работать, там честно.

– Его за план спрашивают, – Пётр Иванович был в курсе приказа на Иванова, о нём рассказала Лена, – ему бензин не выделяют на нужды работников, ты понять должен. Вот представь: на пожар людей везти, а у тебя бак пустой, ты его на поездку в больницу потратил. Для детей с температурой скорая помощь есть, врач приедет и посмотрит, что делать – в больницу ребёнка класть, или дома мать сама справится.

– Её дождёшься! До Высокогорска тридцать километров и обратно, время упустишь. А бензин лесничий сам ищет, где взять.

– Это так, но для лесхоза твоя поездка – сто литров бензина. Его же списать надо, вот и удержат у тебя из зарплаты по приказу. Что обижаться-то? А насчёт изюбров – на них лицензии берут, охотятся. Если законно всё – что ж тут осудительного? И в Управление в город возят начальству. Без подарка новую машину или трактор получить сложнее. Отдадут тем, кто порасторопнее.

Из-за сопок выкатывалась полная луна, освещая асфальт и деревья. Километров через двадцать свернули на лесовозную гравийную пыльную дорогу. Ещё километров через тридцать поднялись по серпантину на другой склон и затерялись среди развилок заброшенных лесных дорог. Заехали на большую поляну, выбранную под пасеку.

Когда-то тут по склонам ключа Болотного рубили лес, и осталось расчищенное место под верхний склад, где загружали хлысты на японские лесовозы и вывозили в Кенцухе. Теперь эта изрытая колёсами машин и трелёвщиками поляна заросла травой и молодой берёзой, и через неё даже в жаркую пору бежал ручей со студёной водой.

Пётр Иванович с Фёдором и Николаем давно облюбовали это место. После лесорубов остались волока, они заросли малиной и давали пчеловодам каждый год прибыток на мёде. Поляну пчеловоды давно уж поделили меж собой, и каждый набил колышки. Теперь же, когда наступила ночь, дружно разгрузили машины, расставили пчёл по своим местам. Сергею показали место на краю поляны. Ему пришлось поставить улья на землю.

– Утром по свету набьём колья, поможем тебе расставить, – пообещал Пётр Иванович.

Пчеловодный домик на колёсах Николай Тихонович сделал с Фёдором на пару из брошенного прицепа, покрасил в зелёный цвет, и развернуться жильём в тайге на поляне им не представляло труда.

От грузовиков отцепили пчелобудки, и машины, выбравшись на лесовозную дорогу, скрылись за поворотом, какое-то время освещая фарами тайгу, затем растворились в темноте, хотя ещё долго был слышен их гул.

Пчеловоды прошлись вдоль ульев, освещённых луной, открыли летки, освобождая пчёл. Шумя крыльями, злые и возбуждённые, они с жужжанием выползали на свежий воздух и кучились возле летков, расползались по траве, сапогам, брюкам, залезали под одежду, норовя отомстить людям за беспокойство.

Закончив работу, пчеловоды развели костёр, стрясли с себя ползавших по одежде пчёл, шутя, поделились, кто и сколько укусов получил, вскипятили чаю на старом кострище и, отдохнув, подумали о ночлеге.

– Давай ко мне в будку, – скомандовал Пётр Иванович Сергею, – там у меня два ящика под запасные рамки и два матраца, второе место для Лены, когда приезжает помогать, так что ты у меня пока устраивайся.

Сергей прихватил свой рюкзак с продуктами и поднялся по лесенке в будку.

Фёдор устроился на ночь к Николаю.

В субботу утром Сергей и Пётр Иванович развели дымари, чтобы пчёлы не кусали, набили в землю колышков и расставили на них пасеку Сергея. За выходные он пересмотрел пчёл в ульях, нашёл маток, сделал записи в дневнике, прогулялся по лесной дороге, осматривая местность и цветущие черёмухи Маака. В воскресенье вечером вернулся в посёлок с Фёдором.

В следующую пятницу под вечер Фёдор лихо подрулил к покосившемуся забору Севастьяновны, длинно посигналил.

В машине уютно. Сметая мелкие капли мороси с ветрового стекла, постукивают дворники. До заката ещё три часа. Солнца не видно. В том месте высоко над сопкой светлеют лохматые тучи.

С тяжело отвисшим рюкзаком на плече, Сергей в форменной одежде торопливо обошёл видавший виды грязно-молочного цвета «Запорожец». Открыв дверцу, посмотрел, куда сесть. Вместо сидений – корпуса надставок, фляги.

– Не теряйся, старик, в сей час устроим, – Фёдор располагающе улыбнулся, его голубые глаза азартно блеснули в ожидании удачи от первого медосбора. Потеснив по-медвежьи крепкой рукой скарб, положил на бок флягу и вынул из-за своего сиденья старый ватник, постелил для мягкости.

Засунув рюкзак в свободную надставку, Сергей втиснулся в машину, оседлал флягу. Осторожно, чтобы не прищемить руку, захлопнул дверцу.

– Флягу не открой, – предупредил Фёдор, нажимая на стартёр и трогая машину с места, – там сахар.

Тут же сменил тему разговора, поглядывая по сторонам и выскакивая из переулка на трассу.

– Ну что, не завёл себе кралю?

– Есть на примете.

На ухабах подбрасывало, и от тряски Сергей бился головой в мягкий верх кабины. Он упёрся в него руками, но и это не всегда помогало. Чёрный в колдобинах асфальт сменился гравийной дорогой. Навстречу тяжёло прополз через верх груженный кедровыми хлыстами японский лесовоз. «Запорожец» бежал по грейдированной широкой таёжной дороге в глубь тайги, отыскивая свой сворот (поворот) на заброшенную лесорубами погрузочную площадку, где теперь стояла пасека.

– Смотри, понадобится помощь – устрою, – Фёдор самодовольно хмыкнул, – на танцы почаще ходи, в кино. Тут у нас и путёвых найти можно.

– Там одни школьницы! – Сергей не намерен был раскрывать своих симпатий к Лене, зная, что в школьные годы Фёдор дружил с ней.

– Само-то!

Сергей сидел, нагнувшись, в неудобной позе. От набегавших под колёса камней рябило в глазах.

– Однажды заблудился, – Фёдору наскучило на работе за неделю в дальних поездках молча крутить баранку, и он перескакивал с одного на другое. – Со мной такого раньше не было. Я себя уверенно везде чувствую. В тайге и подавно. Вырос тут. Зимой охочусь…

– Ты ж работаешь? – удивился Сергей. Сам он, втянувшись в заботы лесхоза, думал зимой поохотиться на любительском участке и даже путёвку выписал, но так и не смог побродить с ружьём.

– Ха, старик, шевелиться надо, чтоб башли были. Вода под камень – сам знаешь. Главное – капканы расставить, а проверить можно и в субботу. Лучше синица в рукавице, чем пустым из тайги возвращаться.

Фёдор внимательно посматривал на опасные повороты, где хлыстами неожиданно появившегося встречного лесовоза могло смести машину в кювет, и лихо добавлял скорость на открытых местах.

– У тебя и участок свой есть? – Сергей подумал, что задал этот вопрос зря.

В посёлке много таёжников. Коопзверпромхоз им выделяет на охотничий сезон одни и те же промысловые участки, добротное зимовье. Охоться, сдавай пушнину, но береги зверя – разоришь участок нынче, завтра ничего не добудешь.

– Есть, старик, есть. Вся тайга моя. Подальше уедешь – зато спокойнее. Землянку с лета где-нибудь вырой, – посоветовал Фёдор назидательно, но, взглянув на форменную одежду Сергея, понятливо хмыкнул.

– Впрочем, тебе подберут что-нибудь, в лесничие метишь. – Фёдор загадочно улыбнулся. – А вот как я заблудился, до сих пор не пойму. Где-то хребтик перевалил покатый и в соседнем ключе оказался, а день короткий. Пришлось у костра ночевать, а зимой неуютно без зимовья в тайге. Без топора да ножа в тайге пропадёшь: срубил, значит, пару сушин, поджёг их. Утром нашёл свой ключ, своего соболя. В капкане замёрз. Мыши, правда, начали портить. Почаще бы смотреть, оно лучше. Но ничего, я в ту зиму неплохо взял.

Сергей не перебивал, начиная понимать двойственный Федькин мир, смелую, недоступную ему романтику лесного вора. Крал он, выходило, весело и самоуверенно.

– Не страшно? Вдруг егерь поймает?

Сергей задумался, что бы он в таком случае сделал, доведись встретиться на узкой тропе с Фёдором? Составил бы протокол, как полагается, или отпустил?

– Это в тайге? А ты попробуй, поймай! Во-первых, троп в тайге много, а моя одна. Во-вторых, стерегут ли её, тайгу? Уж я-то знаю. Сейчас как? Всё на общественности. На мне, значит. Поставили в пятницу посты и по домам разъехались. А мы с дружком, не будем называть имён, в это время двух изюбрей завалили и ночью домой вывезли. К утру опять на пост собрались. Ну, помотались днём по дорогам, поотбирали у кого что.

– А не врёшь?

– Ха!.. Рыбаки попались с острогами, рыбу кололи, мы и рыбу, и орудия лова пополам с дружинником поделили. А разве не так? Вот ты на обходе много уберёг? Да и что взять у тебя? Ёлку под Новый год? Машину дров? Так для этих мелочей я квиток в лесхозе выпишу, машину оформлю, а пять вывезу. И всё законно, никто не придерётся. Без квитка ты браконьер, нанёс непоправимый урон и так далее. Такие, старик, ёлки с палками.

– И не жалко тайги? – Сергея охватило зло за насмешку. Уследишь ли за всеми, если одному леснику приходится охранять по десять тысяч гектаров тайги, а егерю контролировать нештатных и штатных охотников и того на большей территории? Это на бумаге только всё гладко сходится. Да и, с другой стороны, сколько он сам, Сергей, на обходах лесников бывал? Большую часть времени проводишь в конторе лесничества за оформлением документов. А в тайге, выходит, каждый сам по себе начальник: и незнакомый Сергею егерь, и сам он, и Федька с компанией. Каждый свой план выполняет, своё дело делает. И это ёлки с палками? Так и без палок недолго остаться.

Навстречу жёлтым таёжным китом проплыл по дороге японский лесовоз с хлыстами, обдав стёкла грязью.

– Не жа-а-лко? – зло оскалился Фёдор, по-соболиному зыркнув на Сергея. – А ты видел, сколько молоди лесной бульдозерами давят, пока лес готовят? Не жа-а-лко! С золотого блюдечка подаём иностранцу самое, что у нас есть ценного, как бы ещё самим с протянутой рукой по миру не пойти. Зверь, он в кедрачах держится, и с каждой этой машиной, может быть, я чувствую, как у меня из рук соболей выхватывают! А японец не дурак!.. Нет! Он торговать умеет. Всё купит, только дай. Из своего дерьма конфетку слепит и нас накормит.

– И пускает тебя жена в тайгу? – Сергей отсидел ногу, попытался было переставить её в другое место, но теснота не позволяла.

– Пускает? – откровенно удивился Фёдор. – Принесёшь ей соболя или колонка на воротник, сама погонит, посмотришь. Ты на танцы, на танцы ходи чаще.

– Так там же школьницы! – стоял на своём Сергей.

– Твои ровесницы уже все замужем. Не поступила в институт, куда остаётся? Замуж и на работу, проходить университеты жизни. Подмечай, а к осени, глядишь, и свадьбу сыграем. А, в общем-то, есть одна на примете. Тебе понравится.

Он лихо крутанул баранку, но булыжник всё же чиркнул по днищу машины. Федька со злостью сверкнул глазами.

– Ты кого имеешь в виду?

– Пойдёт мёд, узнаешь.

На пасеке Пётр Иванович и Николай Тихонович жили безвыездно неделю. Каждый из них занимался своим делом, общались меж собой они редко. Хотя жили они на одной улице и знали друг друга с молодых лет, дружба у них не сложилась.

Николай не отходил от ульев: делил и делил семьи, чтобы к осени до сотни догнать.

Пётр Иванович не привык так работать: то в лес прогуляться сходит за грибами, то на рыбалку, не его это – денно и нощно о деньгах думать. Есть небольшой запасец – и ладно: дочке свадьбу справить, «Запорожец» купить…

Такая мечта у Петра Ивановича – самому ездить на пасеку, ведь всю жизнь на казенной машине в лесничестве. И не быть обязанным за то, что, выезжая домой на выходные попариться в баньке, вынужден был ездить то с Фёдором, то с Николаем.

Так крепко задумался он о машине, что ещё в прошлом году написал заявление в военкомат с просьбой выделить фронтовику легковую машину. Прошёл медицинскую комиссию, и пошли они с дочкой вместе учиться.

На пасеке вечерами тишина. Что делать? Пчёлы стихают. Вспоминает Варю, жену, рано ушла из жизни, перебирает дни молодости. Ленка от неё переняла и характер, и цвет волос, под лён шелковистых.

Фёдор, въехав на поляну, заглушил двигатель «Запорожца» у навеса с будкой Петра Ивановича, на ходу пожал ладонь, поприветствовав, надел фуфайку, первым делом заторопился к контрольным весам подсчитать, сколько граммов мёда добавилось в улье.

Сергей, открыв дверь, едва не вывалился, до того затекло от неудобства тело. Он с минуту растирал затёкшими руками онемевшие ноги, ничего не ощущая, затем подошёл поздороваться с пчеловодом.

Под просторным навесом Петра Ивановича, крытым брезентом, в центре стоял стол, сколоченный из двух досок, по бокам чурки, служившие табуретками, рядом полыхала железная переносная печка буржуйка, на ней готовился ужин, рядом ещё один костёр из сырых дров – дымарь, чтобы отпугивать надоедавших мошек и комаров.

– Как дела пчелиные? – поинтересовался Сергей.

– Сегодня неважнецкие. Холод стоит, клён не выделяет. На весах ноль привеса. У сильных семеек, правда, в тёплые дни был небольшой напрыск, а вощину не тянут.

Подошёл Фёдор с продуктами на ужин. Сергей переоделся, тоже достал из рюкзака свёрток.

Пётр Иванович улыбался, довольный прибытием Сергея и Фёдора на выходные дни. Общительный, доброй души человек, он не держал на людей зла, даже, если когда и была по жизни ссора, или приходилось штрафовать людей за браконьерство: попался – отвечай перед законом, ответил – живи честно, не хочешь и снова попался – опять ответишь. И на него браконьеры не обижались, уважали за справедливость и честное отношение.

Что и говорить, не останови алчного человека, он и стыд потеряет. Кто-то и за руку придержать должен, и это правильно, мстить только нельзя позволить себе, но и такое изредка бывает, на кого, как говорится, нарвёшься. Есть такой закон неписаный: в тайге зла на человека не держать, не ссориться, каждый может в любую минуту и в беду попасть, и поспешить на помощь.

На поношенном пиджаке Ломакина орден Красной Звезды, брюки сохранили следы стрелок. Он поджидал подмены на дежурстве, чтобы съездить на пару с Николаем за сахаром на его трясучем «бобике», послевоенном ГАЗ–67, Ленку свою ненаглядную попроведать, продуктов на недельку набрать, в баньке попариться.

– К столу давайте, – он по-стариковски засуетился, показывая Сергею, куда бросить рюкзак, потом подбросил несколько сырых чурок в дымарь, снял с печки сковороду с натомившимся салом и домашней колбасой, ароматной, тминной, отодвинул на край чайник.

– Будем вечерять, – он соскучился по живому разговору. – А ко мне тут повадилась гостья, с медвежонком. Стерва, спать не даёт. Не раз к улью подходила.

– Где Николай? – перебил его Фёдор, вспомнив о передаче. – Бабушка сумку передала.

– Он у нас с курицами спать ложится. Чуть солнце на закат, он уже в будке. Проспит всё царство земное.

– Каждому своё.

Фёдор, сложив ладони, гулко свистнул. Из дверей будки, стоявшей на другом конце поляны, показалась голова Николая. Спросонья протирая глаза, он заспешил под навес.

– Задремал я что-то под вечер, погода хмурая, – поздоровался, присел за стол.

– Пришлось пальнуть холостым патроном, – продолжил рассказ о медведице Пётр Иванович, – не боится выстрелов! А улей всё-таки разорила. Унесла в кусты и всё из него выгребла, обсмаковала рамки и с расплодом, и с мёдом. Я его на место поставил, вон загляните.

Сергей с Фёдором пошли на край поляны взглянуть, что натворил зверь. Добротный, крашеный двухкорпусной улей был поломан. Жесть на крышке, пристёгнутой замками, прокусана в нескольких местах – в эти дырки легко входил мизинец… Оторвать крышку медведица не смогла, и тогда она бросила улей на землю и выбила лапой днище, выламывая рамки и лакомясь. Сергей представил, каких мишка размеров, какой мощи, и поёжился: попадёшься в когтистые лапы – покалечит.

– Видел я бурого медведя прошлой осенью, ужас.

– Так если бы один он тут по тайге шастал! Как повадятся – не знаешь, с какой стороны кого ждать: то бурый нагрянет, то белогрудка, то очень опытный, то не очень, то пестун шалит. Их же всех по повадкам да зубам, что на улье оставляют видно, но я всё же проучил гостью, – Пётр Иванович улыбнулся. – Договорились с Николаем и попрятали собачек по будкам, взял я тазик с мёдом и унёс в кусты, где она безобразничала, а в мёд снотворных таблеток подмешал. Наблюдаю в бинокль из оконца будки, смотрю, крадётся вечером, тазик в лапы, села на задницу и, как у себя дома, потчуется, только самовара не хватает до полного комфорта. Подождал, когда уснёт, связал верёвкой ноги на морской узел так, чтоб дернуть – и развязался он. На рассвете слышу: ворочается, ворчит, кряхтит. Ну-ну, давай, говорю, посмотрим, кто хозяин в лесу. Приготовил увесистую дубинку, без сучочков, чтоб не поранить шкуру, подхожу – и начинаю воспитывать по-мужски, чтоб неповадно было, и по морде, по морде. Ревёт медведица, уворачивается от ударов. Вижу – хватит, уразумела. Отошёл подальше на всякий случай, за конец верёвки дёрнул. Медведица освободилась из плена и как драпанёт в чащобу, ревёт как оглашенная, похоже, обиделась, но больше на пасеке она не появлялась.

Парни зашлись хохотом. Всякое было в тайге, но до такого, чтоб воспитывать мишку дубиной, никто не додумался, кроме старого лесничего, бывшего фронтовика.

– Ну, вот и развеселил вас, тут скучать не приходится, только обмолвиться не с кем. Николай за старое на меня серчает, сам по себе живёт.

– Серчаешь? – Пётр Иванович обратился к Басаргину. – Не надо, мы же соседи, нам всё лето стоять, и не одно, куда ж нам друг от друга бегать? Тайга – она одна на всех, и места медовые одни на всех, далеко не спрячешься.

Николай бегающими глазками глянул на Ломакина, пробежался испытующе по Сергею. Фёдор, зная о проделках Басаргина, посматривал на сковороду с салом и колбасой, предвкушая ужин. Ломакин продолжил:

– Вот и поговорить-то не с кем. Разве с трутнями поругаешься или матку добрым словом приласкаешь, сеет, умница, даже в такую слякоть. Ну, а медведь… так это ж его дело – шляться по лесу.

– Творог тебе прислала Ульяна Никитична, свеженький, соскучилась, говорит, – коротко хохотнув, подал сумку Фёдор.

– Нужен я ей, старый, – поддержал шутку Николай Тихонович.

– Что, Федя, завтра качать будешь первый малиновый медок?

– Подсушу маленько, с зимы печатные рамки остались, иначе, сами знаете, всё лето прошлогодний печатный мёд в улье без пользы простоит, а для следующей зимовки он уже негоден, загустеет.

– Это, конечно, так, но ты пчёл и в зиму сахаром закормил, а с таволожки осенью весь мёд откачал, и на базар сейчас сахарный повезёшь, чуть разбавленный малиной, – с иронией продолжал Петр Иванович. Он говорил это, посмеиваясь, по-стариковски щурясь, глядя прямо в глаза Федьке. Тот отвёл взгляд. От балагурства, которым он исходил в дорожной беседе с Сергеем, не осталось и следа.

– Ты ж на той неделе, Федя, через день ездил за сахаром. Скармливал по трёхлитровой банке за один раз. Я же вас с Николаем насквозь вижу.

Серёгу бросило в жар. Не нравился ему этот разговор. Он всегда с недоверием относился к наговорам на людей, пока лично не убеждался в чём-то. Но он видел, что Федька молчал.

– Ты меня, сосед, не зли, – угрюмо сказал Фёдор.

– А ты не пужай. Хорош гусь. Слава богу, что за тебя Ленка не вышла, а то б достался зятёк…

Стало понятно, почему так поздно возвращался на своём стареньком «Запорожце» Фёдор. Не терял даром времени. Кормил пчёл, чтобы оправдать ва-банк ранним мёдом на рынке. По своим семьям Серёга видел, что качать рано, мёду в улье в обрез. «Пусть пчела войдёт в силу», – решил он для себя.

– А ты, Серёжа, не надрывай пчелу, – прервал его размышления Пётр Иванович, – смотри на погоду. Пчёлки твои детку начали выкидывать, голодают. Я подбавил им сиропчика, ты уж не сердись, что без тебя залез в улей, надо подкармливать в трудную пору пчёлок, но в меру.

– Петро, не найдешь чашечку, творог высыпать? – елейным, тихим голосом спросил Николай Тихонович, расстегивая сумку, где стояла трёхлитровая банка сметаны, обложенная шматом сала с одной стороны и матерчатым мешочком творога с другой, сверху лежали разные крупы и вермишель.

– Отчего не найти? Для доброго-то дела!

Пётр Иванович достал эмалированную чашку с цветочками, Николай наполнил её творогом на ужин, залил сметаной, полил сверху мёдом из стоящей рядом алюминиевой чашечки.

Моросивший дождь прекратился, тучи растворились в узкой полоске синего неба, обнажив закат золотого солнца, заблестели на листьях деревьев капли. По всем приметам завтрашний день обещал быть вёдрым. Очертания сопок стали чёткими, как в хорошо наведённом объективе фотоаппарата, различимыми до последнего, самого мелкого штриха. Цветы налились нектаром, над сопками поплыл тонкий аромат цветущих трав, кустарников и деревьев, зелёной молодой листвы и хвои.

Чистый свежий воздух тайги опьянил пчеловодов, напомнив, что в будке Петра Ивановича стоит ведёрный бочонок с медовухой, припасённой для встреч напарников, приезжающих на выходные. Пётр Иванович сходил в будку за бочонком, откупорил.

– Выпейте немного, согрейтесь.

Мутновато-золотистая, слегка пенящаяся от брожения жидкость полилась в кружки.

– За медосбор! За то, чтобы лето выдалось для всех нас хорошим! И чтоб все были здоровы! – поднял кружку Сергей, сглаживая резкость напарников по пасеке. Глухой звук алюминиевых кружек слился с потрескиванием костра, щебетом птиц в наступающих сумерках, шёпотом листвы на ветерке и пчелиным тихим гулом.

Сергей пригубил сладковатый напиток: он напоминал что-то среднее между квасом и пивом, но был очень терпким, и странным показалось то, что мурашки пробежались по спине.

– Пётр Иванович, чего вы сюда такого намешали? – Сергей передёрнул плечами.

– Мёд, пыльца да вода. Ну, ещё трутней срезал да тоже сюда бросил, маточники были лишние с личинками, вот и всё. Это летний рецепт, полезный для мужчин, для силы, значит, мужской.

– А есть рецепт медовухи ещё и осенний, – вступил в разговор Николай, – до революции, я тогда мальчишкой был, мы в Каменке жили, под Чугуевкой, отсюда не так далеко. Так деды там собирали дикие груши. Их есть невозможно, твердые, что деревянные, да кислые. А после первых морозов они чернеют и сок дают, бродят, вроде как съедобными делаются. Закладывали их в бочки и заливали мёдом. К рождеству Христову мёд-пиво готово. Когда выпивали по праздникам, голова ясная, а ноги не слушаются. Так, бывало, из-за стола – и на пол, на шубы, вповалку. И родня, и гости – все тут рядышком. А эта медовушка тоже хороша, ничего не скажешь, но молодая.

Фёдор, молча опрокинув кружку, пятернёй обтёр мокрый подбородок, захрустел зелёным луком со своего огорода, закусывая хлебом и салом, порезанным на тонкие ломтики самодельной финкой.

Фёдор с детства дружил по-соседски с Ленкой, к Петру Ивановичу привык, как к родному отцу, уважал за прямоту, но его укор за дочку разбередил душевную рану, юношескую любовь и обиду за то, что не дождалась Ленка, задружила с приезжавшим на практику студентом, пока он служил в армии…

Знал Фёдор: честных, верных девочек – пруд пруди. В увольнение с дружком пошли кино посмотреть, познакомились с двумя подружками – вот и встретилась ему Танюша, и всё у них сложилось. Первое время Фёдор страдал по Лене, но потихоньку боль ушла, заполнила его любовь к Тане, а там и сын родился, и семья у него вышла на первое место во всех помыслах.

Блики огня вырывались из дверцы печурки, играли на мокрой траве. Поднимался дым от костра, отгонявшего комаров и пчёл.

Николай Тихонович зачерпнул ложкой домашний творог, рассыпчатый и ароматный, а другой отогнал пчёл, прилетевших на аромат мёда. Заел медовуху, отхлебнул чаю, запивая, и, вдруг икнув, поперхнулся. На его маленьком лице глаза округлились, а зрачки расширились.

Пётр Иванович схватил свою кружку с брагой и влил ему в рот.

– Давится, мужики! – кулаком ударил по плотной спине.

Сергей, выскочив из-за стола, тряс его за плечи. Голова у того тряслась, глаза, не моргая, закатились под лоб. Полускрюченным пальцем он показал на чуть высунутый язык. Федька, сообразив, в чём дело, схватил вафельное кухонное полотенце, лежавшее на краю стола, оттолкнув Сергея, взялся полотенцем за кончик языка, чтобы он не выскользнул, слегка вытянул язык, ногтём поскрёб и извлёк и пчелу, и оторванное жало. От нестерпимой боли у Николая Тихоновича глаза помокрели от слёз, подбородок испачкался в твороге. Пчеловоды облегчённо засмеялись.

– Жить будешь! Не подавился, главное! А то чтоб мы Ульянушке сказали? Упаси, Господи! – Фёдор подал полотенце Николаю Тихоновичу. – Вытри подбородок.

Потерпевший обтёр мокрые глаза и рот. Не в силах сдержать себя, Сергей улыбался. Выпив чаю, Николай укоризненно посмотрел на него и ушёл в свою будку.

Все замолчали, мысли их вернулись к предстоящему взятку с малины.

Фёдор разглядывал влажный бочонок с медовухой, по клёпке прыгали блики огня… Он убеждал себя, что прав, время зря терять нечего: «Раз есть пчёлы, а они из сахара делают мёд, то почему бы и не подливать в кормушки сироп? Отцвели ивы, и пчёлы принесли с них пыльцу и нектар, и хорошо принесли! Багульник отцвёл и мёду добавил, им тоже пчёлы кормились, наращивая приплод. А если на ночь дать сахарного сиропа, то сахар съедят, а мёд останется, и на сахаре у меня приплод поднимется не хуже, чем на меду. И клёны цвели, и черёмуха медвежья. В непогоду у Петра Ивановича пчёлы мёд съедают, не вылетая из улья, а у меня сироп перерабатывают, делом заняты. У Сергея расплод из улья с голоду выкинули, а у меня целый, все на месте: выйдет пчелиная армия на работу в самую пору, когда липа зацветёт, и привес на улей будет двадцать килограммов в день. У Серёги десять ульев. Мог бы прилично накачать, да опыта нет. Ну, так кто ж экономит на сахаре? Эх вы, правдоискатели. Сейчас мы собираем крохи нектара. А главный бой за взяток сейчас в том: у кого в улье больше пчелы – тот и победитель, а у нас ещё всё лето впереди. Резон очень даже большой есть в том, чтобы пчёл весной сахаром подкармливать. Привес в тёплые дни есть. Сейчас в ульях осенний мёд с таволожки, да мёд из сахара, что от зимовки остался, да нынешний мёд с ивы, клёна, черёмухи, малины… Откачаю его – да и отвезу на рынок. Тот мёд, что из сахара, – вроде как дополнительный прибыток: сахар стоит восемьдесят копеек за килограмм, а мёд три рубля! За сезон можно скормить не один мешок сахара и откачать не одну флягу мёда. Но в чем Пётр Иванович прав, так это в том, что надо дать возможность пчёлам запечатать рамки хотя бы на одну треть, тогда и лаборатория не отличит, сахарный мёд это или цветочный, потому как химическая формула сахара и мёда одна и та же, и запечатанный мёд не забродит. Я слишком много вложил, чтобы остаться в прогаре. Надо помочь пчеле набрать силу к главному взятку с липы, чтобы сейчас она не выкинула детку, как у Серёги, иначе прощай, „Нива“!»

Пётр Иванович пришёл к выводу, что весна не такая уж плохая. Поддержать пчёл надо, конечно, но не так, как это делает Федька. Семейку следует нарастить сильной, это правда, чтобы толк был. При нынешнем богатстве цветов – и с малины, и с клёнов, и с бархата мёда возьмёшь, не говоря о липе, а с таволожки и в зиму заправишься. Главное – это сильная и здоровая пчела. Всё надо делать вовремя: и подкормить, и старую сушь поменять на рамки с вощиной. Пропустишь день, затянешь с переездом – уже не тот результат. Приступишь к откачке на день раньше или позже – опять разница. Вот так из мелочей и складывается результат сезона. Да разве можно наскоками заниматься пчёлами? Они ж, как малые дети, ухода требуют. Взять Серёгу. Что он получит, за кем пойдёт? За Николаем с Федькой? А парень вроде ничего, спокойный. Надо бы ему по рамке с печатным расплодом дать на каждый улик. Как бы мои пчёлки не зароились от тесноты.

«А бабка Фёдора, – вспомнил Сергей, – на базаре стоит, первым цветочным мёдом торгует, денежки Федьке делает. И как они на одну пасеку попали? Мёд, видно, не всех благородит, а только тех, кто не разбавляет таёжный настой пятаками».

– Федька, дай сахару, задолжал я Петру Ивановичу, в понедельник верну. – Сергею стало интересно, как отреагирует Фёдор на просьбу – «зажмётся» или от щедрот души отсыплет?

– Дорога ложка к обеду, давай-ка спать пойдем, – коротко бросил Фёдор, – утро вечера мудренее, там видно будет.

* * *

День зачинался в тайге ароматный, тихий, цвета розовой заварки. Вскипятили на буржуйке чай с лимонником, подогрели остатки колбасы с ужина, сварили пшеничную кашу из сухих брикетов. Бросил брикет в кастрюлю с кипятком, пятнадцать минут – и каша готова. Сергей нанизал на оструганную ветку ломтей сала, зажарил на огне. О вечернем разговоре не вспоминали, у каждого своя тропа-дорога в жизни. Не дети.

Позавтракав, Сергей пошёл к своей палатке, разжёг костёр, подвесил над ним флягу. Вода запарила быстро. Из того сахара, что он привёз с собой, вернул долг Петру Ивановичу, а остатки высыпал в кипяток, прикинув, чтобы на две части воды была одна сахара. Тщательно помешивая сироп палкой, он поглядывал на тайгу, улья, снующих пчёл. На запах налетели старые, чёрного цвета пчёлы-воровки.

Пчёлы живут недолго, месяц. От трудной без устали работы изнашиваются у них крылья, и темнеет хитин. Дожила пчёлка до преклонного возраста, не замёрзла весной от внезапно упавшего снега в пути, не погибла под летним градом, не схватил на лету жёлтый хищник шершень, не склевала красивенькая птица щурка, величиной с воробушка, то быть той пчеле охранницей. Не позволяет она себе, не трудясь, даром есть мёд, ищет у человека на столе варенье, мёд и первой вылетает на резкий запах дикого зверя, чтобы погибнуть в неравном бою с медведем, защитить свою семью от разбоя. И не трогает хозяина, привыкает к его запаху, знает, разумная, что пчеловод худого ей не сделает, а вот незнакомца, чужака на пасеке укусит, прогонит ценой своей маленькой жизни.

Вьются чёрные пчёлы вокруг Сергея, подлетают на запах сахарного сиропа, в огонь падают, в самый кипяток лезут. Сергей закрыл флягу, пошёл к ближайшему улью, снял крышку, бросил на неё утеплительную подушку, разобрал потолочину из тонких кедровых дощечек. В лицо пахнуло теплом пчелиной семьи. «Попробую без дымаря поработать, – решил он, – костёр близко, дым на улей тянет, не должны злиться». Стамеской подцепил плечики крайней рамки, совершено сухой, отодвинул к стенке улья. На другой рамке он увидел небольшой пятачок цветочной пыльцы, напрыск нектара. «А может, это сироп, которым подкормил Пётр Иванович?» – мелькнула догадка. По рамке, волнуясь, ползали пчёлы. На ножках рабочих пчёл белые, жёлтые и розовые шарики перги. У блестящих ячеек трутни, они наполовину крупнее, набираются сил, поедая мёд.

«Трутней пчеловоды называют дармоедами и нещадно срезают с рамок. На этих рамках матку искать нечего, – вспомнил Сергей наставление Петра Ивановича. – Крайние рамки должны быть медовые, в них семья собирает запас на зиму. Да и летом, бывает, месяц дождь идёт. Когда кончается запас мёда – выкидывают пчёлы личинок: по неписаному закону природы спасается взрослая пчела, а в первую очередь матка. Зацветёт тайга или сахарного сиропа в кормушку пчеловод нальёт – матка снова насеет личинок и продлит жизнь семьи. А мои пчелы голодают, и это не проходит бесследно».

Он поднял другую рамку, запечатанную снизу доверху, светло-коричневую расплодную. На душе потеплело. «Сколько же вот таких хороших рамок?» Отодвигая, пересчитал. Семь. Пчёл на них много. «Матка должна быть в тех местах, где молодые пчелы вышли из ячеек, и она в них вновь откладывает личинки». Сергей поднял рамку и сразу ощутил её легкость. Ячеи пусты. С обеих сторон. Но расплод тут был. Это Сергей помнил. В прошлый раз на плечике рамки он карандашом написал букву «Р» – расплод. Несколько старых тёмных пчёл вытаскивали прозрачные матовые куколки. Они уже доросли до размера взрослой пчелы, но инстинкт самосохранения семьи от бескормицы заставил взрослых пчёл выбросить из улья расплод. Сергей знал, что это плохо. Очень! На контрольном улье, на весах, у средней семьи за неделю прибыло полтора килограмма, по двести граммов в день, а у Сергея убыль. Пчёл рабочих маловато, и они не успевают наносить нектара и прокормить молодую пчелу, и это заставило их пойти на крайнее – выкинуть расплод. Вот, перебирая лапками по кромкам ячеек, скрываясь от солнечного света, побежала на угол рамки пчела с длинным брюшком. За ней спешили пчёлы-кормилицы и охранницы. Сергей приблизил рамку к глазам, затаил дыхание. Матка! Глава семьи, королева и продолжательница рода в тень бежит от солнышка, от чужих пчёл из других ульев прячется, ведь в голодный период они в первую очередь убивают матку, чтобы напасть на растерявшихся в панике пчёл и разграбить улей, вытащить мёд.

Не знает королева, как цветут деревья и травы, как собирается нектар и пыльца. Вылетает матка из улья, за ней ватага трутней, а спаривается она на высоте двух километров с самым сильным самцом. Так происходит отбор в природе самых здоровых мужских особей с лучшими наследственными признаками.

Матка переползла на другую сторону рамки, и Сергей не стал её беспокоить. Жива, не погибла, значит, есть надежда.

«Может, отпуск взять? – подумал он. – Поправить пасечные дела? Или часть отпуска, ведь ещё придётся в августе ехать в институт поступать, дней на десять».

Сергей внимательно посмотрел в ячеи. Матово блестели коконы. Они остаются здесь, наслаиваясь друг на друга после каждой развившейся пчелы. А в старых рамках чёрного цвета затем выводятся мелкие пчёлы. «Заменить бы негодную сушь, да и сами улья не помешало бы. Надо купить вощины. Раз матка здесь, тут и надо смотреть однодневный расплод. Взяток всё-таки идёт, может, матка начала сеять». Он заглядывал в каждую ячейку. Небольшой пятачок в центре рамки был засеян белыми продолговатыми яичками. «Есть! – обрадовался Сергей. – Есть посев! А жизнь-то продолжается!» В соседних ячейках белые червячки скрюченно лежали в капельках маточного молочка. Так оно только называется, потому что им кормят личинок, а пчёлы вырабатывают молочко так же, как воск и прополис, в своих железах. «Буду просить отпуск», – решил Сергей.

На соседнем ряду работал Фёдор. Он вынимал медовые рамки из улья, составлял их в фанерные ящички, относил в свою восьмиместную палатку и там откачивал мёд. Своего он не упустил. С первых дней подкармливал семьи сиропом, утеплил гнезда, и они развивались дружно. Расплод поднимался, как на опаре. Отцвели верба, багульник, медвежья черёмуха, клёны, зацвела малина, а он всё продолжал закармливать пчёл, чтоб имели весомый запас мёда, начали его печатать. Мёд у Фёдора фактически тот же сахар, разбавленный таёжным нектаром. Завтра же ночью, в воскресенье, он отвезёт его своей бабушке. Оттого и торопится Фёдор все улья обойти. Хитёр Фёдор! Качает созревший мёд, срезая восковой покров запечатанных рамок. Не купят сейчас – тоже не беда, сдаст его заготовителю летом, когда зацветёт липа. Запах у мёда есть, цвет тоже светлый. Да и какой заготовитель будет к нему принюхиваться, если мёд во время медосбора сдают флягами, прямо в тайге загружая десятками в грузовик коопзверпромхоза.

Сергей посмотрел остальные семьи, расстроился. В последнем улье не было ни напрыска, ни посева. По рамкам ползали редкие пчелы. Он подошёл к фляге с горячим сиропом, зачерпнул кружкой мутно-желтоватый раствор, вылил на крайнюю рамку-кормушку, похожую на пенал из-под книги.

– Ты что делаешь? – налетел Фёдор. – С ума сошёл!.. Кипятком заливаешь! Вечером кормят тёплым сиропом, чтобы напада не было! Пчеловод называется! Семью загубишь! Воровство тут же начнётся. Закрывай улей! Летки оставь на одну пчелу! Не то мои пчелы твоих пчёл посекут, а сироп и мёд вытаскают. Умные люди пчёл кормят ве – че – ром! Заруби это себе на носу. Чтоб за ночь всё переработали! – Кивнул на облака. – Солнца нет! Ветер холодный! А ты рамку с расплодом на нём держал. Это ж всё одно, что младенца голышом на сквозняк вынести. Пчела застуженный расплод выкинет, а липа ждать не будет, отцветёт. Вот так, паря, ты ж без мёда останешься!

«Где ж ты раньше был, эх ты, друг называется, рядом работал, всё видел, а не сказал». Сергей вылил сироп обратно. Плотнее сдвинул рамки в улье. Строганая дощечка со звоном ударилась об рамки. Вылетели потревоженные пчёлы и вцепились в ухо и щёку, те, что заползли под рубашку, зажужжали под белым халатом. На запах яда спешили десятки пчёл, впиваясь в пальцы и лицо. Боль пронзила тело. Сергей торопился закрыть потолочину, но она как назло не входила в пазы. Из улья вылетали всё новые и новые пчёлы. Накинув крышку кое-как поверх улья, Сергей, покряхтывая от болезненных укусов, не вытерпев пчелиной атаки, побежал в лес.

Фёдор, в белом халате и накомарнике, затаив дыхание, присел за соседний улей, затем поспешил в палатку и, посмеиваясь, стал наблюдать в окно за роем пчёл, полетевших вдогонку за Сергеем, пока тот не скрылся за деревьями. Вернувшись к растревоженному улью, Фёдор окурил дымком сверху рамки. Пчёлы полезли с верхних плечиков рамок вниз. Поправил потолочину и крышку.

Сергей бежал в чащу леса. Пчёлы терялись в кустах и, отстав, возвращались на пасеку. Одна путалась в волосах, другая за ухом, и их жужжание Сергей все ещё принимал за рой. Он прихлопнул обеих ладонью, растерев в волосах. Жужжание прекратилось. Удивлённый тишиной, он остановился. Ныли укусы, тяжелели губа и щека.

– Накололи не хуже, чем в больнице при спасении жизни, – оглядываясь, проговорил он вслух. Он соскоблил ногтём жала с рук, лица, снял погибших пчёл с брюк, рукавов халата, скидывал их на траву. Осмотрелся. Зелёная пучина таёжного моря поглотила Сергея. Солнечные лучи играли на влажных листьях. Возвращаться по чащобе не хотелось. Он вспомнил слова Фёдора: «Если уж заплутал в тайге, то легче ориентироваться по ручью, он приведёт к реке, а вдоль неё идет обычно дорога. Но я убежал недалеко от пасеки, дорога где-то тут рядом, заросшая по обочинам, забытая лесорубами».

Сергей пригляделся к дереву с тёмно-вишнёвой корой, слоящейся, как у берёзы, глянцевой и прозрачной. На ветвях среди листьев – гнездо из засохших веток неведомой ему птицы. Подошёл к дереву поближе и увидел дорогу. Вдоль неё, на свету, стояли такие же деревья с гнёздами. «И как раньше не замечал?» Перепрыгнул через оплывший кювет и остановился, вспоминая, в какую сторону идти. После сплошных рубок и пожара молодой березняк, клёны, малина, тонкие лианы лимонника и кусты актинидий затянули склоны. Немудрено и рядом с дорогой пройти. Бывает в тайге и такое: заблудится путник и ночует у костра рядом с зимовьем.

По дороге шёл озабоченный Пётр Иванович с пучком подорожника.

– Живой? Не заели? Как у тебя с аллергией на укусы? Коню и одной пчелы хватает копыта отбросить, но ты ж не конь. Сколько схлопотал?

– Десятка два, пожалуй.

– Мелочи. Человек, смотря какой, конечно, может выдержать и до пятисот. Так что, хлопец, до свадьбы заживёт. Через два дня ничего не останется. Давай натрём соком подорожника твои вавки, он яд вытягивает.

Щека распухла, и Сергею казалось, что кожа вот-вот лопнет. От липкого сока, с едва уловимым запахом зелени, защипало.

– Постой! У тебя тут по шее клещ ползёт! – Пётр Иванович снял с шеи клеща и сжёг его на пламени спички. – Ты поменьше в чащобу лезь. Тут клещей поболее, чем на пасеке. Привитой? А то и калекой недолго стать.

– Осенью привился.

– Всё одно, смотрись чаще. Бережёного Бог бережёт.

– Что за гнезда такие? Крупных птиц я тут не видел.

– Ту птицу у нас мишкой зовут, а дерево медвежья черёмуха.

– Черёмуха Маака, я понял.

– Как поспеет ягода, медведь-белогрудка тут как тут. Шасть на дерево, умостится поудобнее и ну ветки с ягодой ломать. Обломит, объест, а веточку под себя сложит, смотришь, гнездо и свил.

– Может, и медвежата тут, где-то рядом? Медведица не кинется?

– Раз медведи водятся, то есть которые и с медвежатами. В чащу не бегай, с дороги да тропы старайся не сходить. Ни с того ни с сего медведь не бросится. Сам уйдёт. Ну, а встретишься – спокойно себя веди. Не бойся. Он это чует, кто тут хозяин. Бояться – так и в лес не ходить!

– Может, это тот, что ночью спать не даёт, за уликами охотится?

– Может, и тот. Медведи в тайге не перевелись.

Пчеловоды шли к пасеке, разглядывая, как на обочине дороги по цветам малины ползали пчёлы, собирая нектар и пыльцу, следили за их тяжёлым полётом над дорогой и мелколесьем.

– Запустил ты, Серёга, свою пасеку. Погода у нас переменчива. Ты тоже приноровляйся, когда пчёл кормить, а когда мёд качать. Не удаётся самому приехать – сахарку бы передал. Слушай, хлопец, я отводки сделал, а матки запасные остались.

– Это с моими-то пчёлами отводки делать? – не понял Сергей.

– Пусть старая матка с помощницей работает. Отгороди их друг от друга. Семья к медосбору в самый раз будет, а потом после липы и отводки можно будет сделать.

Издалека было видно, как на пасеке Николай Тихонович, копаясь над ульем, поглядывая в их сторону, усмехался.

– Ты к ручью иди, умойся, – напомнил Пётр Иванович, подавая кусок ароматного мыла, – смой запах яда, а не то достанется опять от пчёл.

* * *

Таёжный ключ! Ох, и хитёр же ты! Другой раз понадеешься на тебя, а ты и подведёшь. То раздвоишься, разбежишься в разные стороны, впадая в пойму реки, то запетляешь, как заяц от лисы, то пропадёшь в каменистом распадке, а выйдешь ниже в другом месте.

Вода в таёжном ключе и летом студёная, до ломоты в костях. Подай чистую родниковую воду с писанного золотом блюдечка, и то она покажется не такой вкусной, как в тайге, из ключика губами взятая. Прозрачные, как зимний воздух, капли выламывают зубы, силятся заледенить язык, пронзить колючими иглами, но нет, не получается, согреваются где-то внутри утоляющего жажду человека ли, зверя ли – разумных и неразумных детей природы.

Птичка оляпка сядет на камне и тоже греет в клювике те капли, пробует их на вкус, хороши ли в этом роднике, и, смешно задрав голову, подставляет солнечному теплу то одну щёчку, то другую. Вкусно!..

До сих пор не растаяли в земле, живы осколки ледниковой эпохи, родниками дают о себе знать, просачиваясь даже в самое засушливое лето.

А рядом, на том же склоне, под мягким солнцем грозди винограда да лимонника осенью зреют, повиснув на лианах, забравшихся на ветки ели, кедра, а то и обычной рябины.

Сихотэ-Алинь. Приморье.

* * *

Сергей разделся у кустов, плюхнулся в ручей, едва достигавший колен, тут же выскочил. Тело покрылось гусиной кожей. Липли комары, мошка. Пополоскавшись в воде, он сорвал по пути несколько листиков подорожника, смочил соком укусы и направился под навес согреться горячим чаем. Заглянув под крышку большого алюминиевого чайника, почерневшего от дыма костра, посмотрел, хватит ли ему и Петру Ивановичу, повесил над курившим дымом костром, добавил несколько сухих кедровых веток, те быстро занялись пламенем, обдавая ароматом горящей смолы.

Солнце скрылось за рваную тучу, потянуло холодом. Петр Иванович закрыл крышкой улей и с разноской в руке направился под навес за очередной партией суши*. Он расширял гнезда, добавляя в улей с пчёлами янтарные, только что навощённые и расплодные рамки прошлогодние, коричневые, во вторые корпуса*.

– Греешься, сынок? Грейся, грейся, – улыбнувшись, сходил к улью, принёс дикий сот, оставленный к приезду Лены.

– А это что за чудо такое? – удивился Сергей, разглядывая сот белого цвета, как лощёная бумага, чистейшего воска.

– Проглядел я вовремя рамки добавить, когда актинидия цвела, так пчёлы в свободном пространстве свои соты оттянули.

– Значит, вот такие соты в дуплах деревьев дикие пчёлы строят!

– По форме они блин висячий напоминают или каплю. Прикрепят сверху и с боков к стенке дупла, или вот как у меня в улье случилось, чтоб от собственного веса не оборвался. Привес был в тот день до пяти килограммов, так за два дня язык отстроили, залили мёдом, а когда он созрел, запечатали – вот я его и оставил, Лену побаловать диким сотовым мёдом.

Сергей любовался созданием природы: из незапечатанных ячеек сота, поблёскивая, вытекали капли янтарного мёда на дно чашки.

– Язык этот в медогонку не вставишь. Что остаётся делать? Дочку баловать диковинкой да гостей дорогих.

Сидит Сергей на чурке под брезентовым навесом у полевой железной печурки, костёр рядом дымокурит, отгоняя надоедливых комаров, мошку и пчёл, пьёт ароматный чай с лозой лимонника, алюминиевой ложкой сотовый язык крошит, от горячего чая он во рту так и тает. Пётр Иванович доволен, что удивил Сергея, потчует.

– Кушай! Вот так и живём от лета до лета, чтоб снова в тайгу податься. Зимой про запас улья да рамки делаем, летом они ох как нужны! Это золотой фонд. В урожайный год только успевай подставлять да мёд качать.

Сергей задумался: «Купить-то пасеку купил, да ей ещё ума дать надо». Он оценивающе посмотрел на хозяина, в углу навеса стояли запасные корпуса с сушью.

– А вощина-то у тебя есть? – спросил Пётр Иванович.

– Нет.

– Купи. На ней выводятся самые крупные пчёлы, а в старых сотах мелкие. Не жалей чёрные соты, переплавь на воск, а за него в обмен дадут вощину. Пчёлы за ночь могут оттянуть пять тысяч ячеек, и матка их засеет, пчёлы вырастут крупными и мёда наносят больше, а в сильную семью на время цветения липы можно и третий корпус надставить.

«Мудрые пчелы! – Сергей слушает совет и рассказ лесничего о жизни этих насекомых, а сам думает: – Без красивых лозунгов миллионы лет назад коммунизм построили. Трудятся до глубокой старости, строят ячеи, в одну рамку до четырех килограммов мёда прячут в запас, а в один корпус улья вмещают целую флягу мёда, тридцать шесть литров! Только появилась на свет пчела, а уже знает, какой формы и каких размеров ячейку строить и что ей делать в молодом, взрослом и преклонном возрасте».

Сергей представил звёздную ночь и подумал, что жизнь от планеты к планете перелетает, может статься, как рой летит к новому пустому дуплу дерева. Сергей смотрел на восковые ячеи, улыбался: «Прямо союз рабочих пчёл. Вот так бы и нам, рабочим людям: семья к семье, город к городу, страна к стране, континент к континенту, как ячея к ячее! Вместе растить детей, учить звёздному делу, чтоб не было войн, насилия, грабежа. Может, и будет когда-нибудь символом добра на земле пчелиный сот? Но люди – не пчёлы, хотя и трудятся многие, как пчёлки. Строит каждый свою ячею, семью, свой уют, как может. И в жизни чего только не увидишь: воюют меж собой за место под солнцем, за должность, а страны – за природные ресурсы соседей. Федька говорил, пчёлы тоже могут у слабого улья матку убить и мёд вытаскать, но за счёт этого выживут сильные. А планета, ведь она одна на всех, и люди лишь недавно в космос вышли, на начальном уровне развития, а когда-нибудь придётся и на другие планеты переселяться. И пшеница была дикой, а помог ей разум человека, селекционный отбор, и кормит она человечество. А чтобы человек имел необходимые ценные нравственные качества, нужен долгий эволюционный процесс и вера в то, что человек сам Бог на планете. Разум должен править миром, а человек – заботиться о своём потомстве, строить детям новое жильё, помогать освоить профессии, беречь природу и её ресурсы».

Когда из-за туч выглянуло солнце, Пётр Иванович, попив чайку, отправился работать с последним рядком пчелиных ульев. Если спрыснуть рамки водой, быстрее пчела будет их чистить, а матка засевать. У Сергея желание идти к пчёлам после позорного бегства от них пропало. Глаз заплыл, пальцы не гнулись, распухли. Пётр Иванович, подмигнув и сощурив в улыбке глаза, подбодрил:

– Не падай духом, а опыт придёт. Мёд наш бывает и горек.

Солнце клонилось к закату, когда Пётр Иванович помог Сергею накормить пчёл, надел накомарник и разлил сироп не спеша, аккуратно.

Фёдор за день откачал мёд, погрузил фляги в «Запорожец», вновь разлил сироп в кормушки пчёлам.

– Ты не едешь домой? – крикнул он Сергею, застёгивая наглухо вход в палатку.

Сергею делать на пасеке было нечего без сахара и вощины, но и возвращаться на выходной день в посёлок не хотелось с распухшим от укусов лицом, ехать с Фёдором тоже, и он мотнул головой.

– Да, чуть не забыл, – Фёдор высунул голову из машины и, пробуя стартёром завести мотор, подал конверт. – Передай соседу. Ленка дала. Из собеса.

Подвязав фартук поверх пиджака с боевой наградой, Пётр Иванович готовил ужин. Он обтёр руки о светлую тряпку, служившую полотенцем, осторожно взял из рук Сергея конверт.

Лена писала, что дома всё нормально, скоро возьмёт отпуск. Вторым листом, вложенным в конверт, было извещение из собеса. В нём говорилось, что ему, Петру Ивановичу Ломакину, инвалиду войны, за заслуги перед Родиной выделен бесплатно автомобиль «Запорожец» с ручным управлением и что ему необходимо срочно прибыть на железнодорожную станцию в краевой центр Владивосток для получения машины.

Пётр Иванович отвёл затуманившийся взгляд от листка бумаги с казёнными скупыми словами и стал смотреть на угасающий закат, который волновался вместе с ним, лучи расплывались и искрились.

– Что ж ты молчал, Федя? Соберусь. В посёлок надо.

– А ты чего не едешь? – спросил Фёдор.

– Таким видом только народ пугать. Завтра уеду. С директором.

– Как знаешь, – Фёдор хлопнул дверцей, – впрочем, сидеть тебе негде.

Вечером Сергей пошёл к Николаю Тихоновичу в гости к его будке, они развели костёр, поужинав, договорились, что завтра он поделится своим опытом.

* * *

В капле зеленовато-голубой росинки, проткнутой остриём осота, отразилась опрокинутая чаша утреннего неба.

Осот – трава вездесущая, растёт там, где есть плодородная почва, и не любят её огородники, за сорняк считают, а обладает она одним удивительным свойством – подсказывать человеку утром, какой погода будет днём.

Пока ещё не пригрело солнышко, и трава не избавилась от прохладной росы, не высохла под тёплыми лучами, присмотритесь к блестящей капельке на острие осота. Если она надута, проткнута тонким остриём листика и держится шариком на самом кончике, быть вёдрому дню, солнечному, значит. Если капля повисла, но не стекает по тонкому узкому листику – жди дождя. Ну, а в морось или дождь, само собой разумеется, стекают капельки по травинке.

Солнце только-только выползало из-за гор, словно царь тайги поднимался с лёжки, нехотя покидая место отдыха, согретое своим теплом. Мохнатые тёмные тени, не расставаясь с прохладой звёздной ночи, двигались вслед по хребту и деревьям. Солнце только готовилось прыгнуть в небесную синь и лизало тёплым языком утреннюю влагу. Мерцание теней растворялось в свет: парило с листьев, хвоинок, трав, с разомлевшей, но ещё прохладной земли поднимался туман, застилая розовый горизонт белой дымкой.

Сергей отхлёбывал малыми глотками чай на лимоннике и поглядывал на припухшее лицо Николая Тихоновича, обжигаясь горячей кружкой, вспоминал первую с ним встречу: «А с чего это он осенью, когда я в первый день появился в лесхозе, посоветовал мне квартировать у Петра Ивановича? Не потому ли, что он старый лесничий и живёт один с дочкой? Не хитрость ли тут? Решил принять участие в устройстве судьбы? Ленка-то свободна, знал, замуж ей пора, а тут он, Сергей, новый в посёлке парень после армии. Стоят они пасекой на липе каждый год вместе – Фёдор, Николай Тихонович, Пётр Иванович. Вот, получается, с помощью Николая Тихоновича и Сергей к ним в компанию прибился. Пошёл бы сам в посёлке геологов квартиру искать – вряд ли их судьбы с Леной так перехлестнулись, мог бы встретить и других девушек, познакомиться раньше или к Анне присмотреться, а Лена, скромница, ходила бы рядом, и они бы только кивали друг другу при встрече. Федька из мест, где служил, жену себе привёз, а Лена не дождалась его, осталась одна, без парня. Грубо, конечно. А так Николай Тихонович рассудил мудро: где и помощь постаревшим пчеловодам пригодится, а где и дружба завяжется меж молодыми. Тоже ничего в том плохого нет».

Свои улья Басаргин расставил на другом конце поляны и перекидывался иногда с Фёдором малозначительными фразами. Готовил он, в основном, отдельно, весь день сгибался над ульями. Как портной выкраивает из остатков кусочки, чтобы сшить лишнюю рубашку, так и он отбирал по расплодной рамке из сильных семей, соединял по четыре или пять печатных рамок с молодой пчелой, подставлял созревший маточник, делал новый отводок. Ульев постоянно не хватало, и Фёдор попутно возил их иногда на «Запорожце». Николай Тихонович тоже привозил улья из посёлка на своём старом трясучем бобике. К первоцвету липы Николай Тихонович успевал нарастить по девять-десять рамок пчёл в отводках, пересаживал в двухкорпусной улей, а не оправдавших себя маток безжалостно давил. Пчёлы у него не роились, и мёду он брал с каждого такого улья поболее других.

– Сего де-аать дума-аешь? – спросил он, тяжело ворочая припухшим языком, окидывая Сергея холодным бегающим взглядом, в котором нельзя было заметить ни участия в его жизни, ни сочувствия. К утру лицо Сергея исказилось от укусов так, словно он смотрелся в потревоженную камнем заводь.

– Посмотрим пчёл, а потом отдохну, позагораю, – сказал Сергей, – день будет тёплым.

– А клее-ешши есть у тебя?

– Клещи? – не понял Сергей, – плоскогубцы, что ли? Откуда тут…

– На пчо-о-лах…

– На пчёлах? Не видел.

– Идё-о-м, покажу…

Допив чай, они прошли мимо контрольного улья, стоявшего на стокилограммовых весах, подсчитали привес, по сравнению с вечерней записью. У летков оживлённо сновали пчёлы. Одни стремительно взмывали в небо, другие, тяжело падая на прилётную доску, возвращались с пергой и нектаром.

– Хорошо пчела в лес пошла, – кивнул Сергей на улей.

– Сегон-ня кусать не будут, дож-жа нет, тепло, малина цветё-ёт, – с трудом шевеля языком, пояснил он, снял крышку, достал из середины семьи расплодную рамку. Надев очки, посмотрел, нет ли среди ползающих пчёл матки, резко стряхнул работниц в улей, остальных смел щёткой. Поставив рамку на край улья, достал пчеловодный нож с тонким и широким лезвием, срезал крышечки с расплода, сковырнул их. На рамке показались белые куколки трутневого расплода, а по нему ползали, еле различимые невооружённым глазом, светло-коричневато-жёлтые недоразвитые насекомые – клещи.

– Вишшь, где ра-астут тва-ари?

– На трутневом расплоде!

Сергей читал, что у трутня и клещей одинаковый по дням цикл развития, они питаются лимфой личинок. А когда трутень прогрызёт крышечку своей ячеи и выползет, он с собой в семью и клещей заносит. А те переползают на рабочих пчёл и продолжают на них паразитировать во взрослом состоянии, потом клещи спариваются и вновь отправляются откладывать яйца в трутневые ячеи. На каждую пчелу цепляются клещи, высасывают соки, она становится уродливой, с короткими крыльями. Толку от неё никакого.

– Во-он, сма-а-три!

Николай Тихонович показал рукой на траву возле улья, что-то внимательно разглядывая. По земле ползали пчёлы. Сергей наклонился, подобрал одну, внимательно присмотрелся. В бока, голову пчелы впились маленькие тёмно-красные, почти коричневые мелкие букашки – клещи. «На земле она погибнет от голода, но в семью, как инвалид, не поползёт. Пчёлы уползают из улья, если не могут приносить пользу, хотя бы в охране. Жестоко, наверное, как и всё в природе, где выживают сильные, но вот такие они. Клещей с собой из семьи уносят, спасают здоровых пчёл ценой своей жизни. И делают это осознанно. С точки зрения самих насекомых это, наверное, патриотизм. У людей иначе, им общество пенсию назначило. Теперь понятно, где и как размножаются клещи. Выросли, зацепились за пчелу и с ней на цветок, а оттуда с другой пчелой в здоровый улей».

Николай Тихонович взял рамку в руки, прислонил боком к переноске, фанерному ящику с ручками из брезентовой ленты, ножом провёл по рамке вдоль проволочки и отрезал нижнюю часть с трутнёвым расплодом, она с лёгким глухим звуком упала на дно. «Надо у себя такие же контрольные рамки сделать, – отметил он, – вырезать трутневый расплод. Это, пожалуй, лучший способ и самый безвредный».

– А теперь этот трутневый расплод куда девать?

– В меда-авуху сга-адится, сильно па-алезная штука, – он вставил обрезанную рамку в середину гнезда.

«Тут же чистый белок, – подумал Сергей, – а пчёлы снова оттянут на этом месте трутневый расплод. Из него за три недели вырастает взрослое насекомое, а я его через две недели вырежу, пока клещи не расселились по пчёлам, а заодно и флягу медовухи поставлю на трутневом расплоде, мёда добавлю и перговую рамку».

Закрыв сверху гнездо улья досточками, Николай Тихонович поставил крышку на место.

– Может быть, у меня посмотрим клещей? Как у вас со временем? – попросил Сергей.

– Па-асмотрим.

Сергею захотелось проверить свои семьи: «Каких я купил пчёл весной – здоровых или заражённых? Если пасека заражена, то достанется и соседям, улья стоят рядом. В тайгу клещи на пчёлах, присосавшись, полетят, останутся на цветах поджидать свои жертвы, здоровых пчёл. А там опять ко мне и соседям. С болезнью этой всем миром бороться надо».

Николай Тихонович отнёс разноску в свою будку, достал расплод трутней, над тазиком провёл по расплоду ножом, разрезая личинки и куколки пополам, белое молоко поплыло за лезвием ножа. То же сделал с другой стороны. Всё это белое месиво из половинок вывалил во флягу, где играла медовуха.

– Па-ашли. Нож-то свой бе-ери.

Сергей сходил в палатку, развел дымарь, взял стамеску, нож, разноску, снял крышку с улья.

– Э, па-арень, у тебя-я семья-я за-ароилась. – Николай внимательно присмотрелся. – Вон три ма-а-та-ачника-а!

Достал нож и вырезал один за другим два маточника с личинками, один сунул себе в рот и аппетитно зажевал, другой подал Сергею.

– Ку-уша-ай!!! Па-альзи-ительно!

Сергей ощутил на вкус воск, кислинку молодой личинки, сладковатый привкус маточного молочка, поморщился, представив, что он, словно папуас, питается живыми личинками.

– Но, в общем-то, ничего, терпимо. Конечно, это не сахар.

– А-аткуси мё-ёда, – предложил Николай.

Сергей подковырнул свежего отстроенного сота с напрыском нектара малины, заел маточник. В нижней части сота заметно выступали более крупные ячеи трутневого расплода. Он сделал так же, как Николай на своём улье, – подрезал крышечки и куколки. Они были чистые, беловато-жёлтые, без клещей. «Это ещё не факт, что клещей нет, – подумал Сергей, – нет в этом месте, а в другом могут быть». Он обрезал трутневый расплод в нижней части сота, затем на других и нашёл ещё пять маточников.

– Ско-олько мата-ачников – сто-олько ро-аё-ёв выйдет. – Николай Тихонович с сочувствием посматривал на Сергея, – и во-от ещё-ё, сушь у тебя ста-арая.

Сергей только теперь заметил, что чёрные соты на солнце не просвечиваются, и сделал вывод – их надо как можно скорее перетопить на воск. Вспомнил: дикие пчёлы потому и роятся часто, чтобы новые соты в новых дуплах отстроить и крупное потомство оставить. Способность к роению заложена в генах, чтобы вид сохранить.

– У меня на родине пчёлами не занимаются, – обратился Сергей к пчеловоду, – всё тут для меня в диковинку. От Фёдора, Петра Ивановича да от вас только и узнаю о жизни пчёл. Учили мы в техникуме о бортевом пчеловодстве: в старину на Руси в лесах, где липы много, пчеловодство вели натуральное. Старых лип с дуплами было достаточно. Распилят дерево метра по полтора, внутри выдолбят труху, вычистят, получается вроде бочки. Донышко снизу, крышку по размеру сверху закрепили, сделали леток – и борть готов, принимай пчёл. Закрепят на дереве, а дальше всё само собой получается. Бортей тридцать – в омшаник на зимовку, а то и на деревьях на юге оставляют. Но для надежности увозят из лесу. И мишка покоя не даст, и люди могут присвоить. В остальных бортях пчёл закуривают дымом. Запечатанный мёд вынимают: это и есть самый ценный дикий мёд – князьям да царю-батюшке на стол. Остальное вырезают – и в бочках сечь. Воск лёгкий всплывает, мёд внизу чистый. Зимой пчела в омшанике может «спать» полгода. Весной развешивают борти по деревьям, штук триста. Получается, каждый перезимовавший с пчелами бортень по десять роёв на волю отпускает. Тут человек не вмешивается. Старые борти пахнут воском, мёдом, прополисом, на эти запахи и летят рои, отыскивая себе жильё. Это в старину было… А что мне с этими маточниками теперь делать? Оставить один маточник на рамке?

– Я во-он отво-одко-ов наде-елал, – Николай показал на свою пасеку, – а ты вы-ыреза-ай, силу са-ахра-ани.

Сергей размышлял: «Если из улья эту рамку не убрать, матка выйдет и уведёт за собой пчёл. Что остаётся делать? Или уничтожить маточник, или рамку поставить в пустой улей и сделать отводок. Зато буду знать, что пчёл добавится, матка выйдет молодая. На место рамки с маточником поставлю рамку с вощиной или светлой сушью. Старая матка дня за два рамку засеет, у пчёл исчезнет роевое настроение. От каждой сильной семьи взял рамку с печатным расплодом, добавил к рамке с маточником – и получилась новая семья, к сбору мёда с липы готовая. Вот так. Где срезал лишние маточники, где отводок сделал, вот и нарастил свою пасеку, сберёг пчёлок для себя. Без присмотра-то быстро в тайгу разлетятся. Не успеешь и глазом моргнуть. Пчёл жалко на волю отпускать. Запасных ульев и рамок надо подкупить у старых пчеловодов, а зимой самому попробовать изготовить. Подставить бы матке сейчас чистую рамку, она бы тут же и засеяла. А ещё сиропчиком каждый вечер подбадривать пчёлок, понемногу, по кружечке. Дождь ли, холод, а у меня матка сеет каждый день. И ещё в улье всегда должен быть запас мёда, по рамочке с каждого края, на случай дождей, иначе пчёлы съедят засеянные маткой яички и маточное молочко. Похоже, я упустил время, пчёлками надо всерьёз заниматься. Наскоком не получается. Надо не только знать, в какое время что делать, но и конкретно делать. Премудрость, выходит, нехитрая – пчёл разводить. Примечать надо, что в природе творится, что в ульях. Как бы вжиться во всё это? В апреле становится с каждым днём всё теплее, набирает семья силу, а ты помоги ей, сиропом подкармливай или рамку с мёдом подставь, тогда даже у маленькой горстки пчёл матка за месяц семью нарастит. Мёд тепло в гнезде держит. А восемь рамок засеяла – жди роения. Поэтому упредить этот процесс надо: после того, как засеяла шесть рамок, ставь второй корпус, дай пчеле вощину тянуть. Тогда без роения может дело обойтись. А у нас же взяток за взятком: то с ивы, то багульник зацвёл, а там медвежья черёмуха, за ней клёны, актинидия, малина, липа, таволожка. И качай мёд, чисти рамки во время цветения. А удастся нарастить и сохранить без роения три корпуса пчёл к липе, это ж силища какая!»

К улью подлетели три шершня, они кружились у летка, не обращая внимания на пчеловодов. Один, изловчившись, схватил пчелу, прилетевшую с мёдом, взвился с ней в воздух и присел на ближайшей ветке расправиться. Шершень откусил пчеле голову и стал высасывать мёд из её желудочка.

– Воо ешшо зве-ери на-а на-ашу го-олову, – досадливо вздохнул Николай Тихонович, с трудом ворочая языком. Взял потолочину, узкую кедровую дощечку, и, прицелившись, ударил по второму шершню. Тот свалился в траву и, изгибаясь, сам в себя вонзил жало. Николай топнул на него сапогом и, вращая, раздавил. Третий шершень, кружа, спрятался за соседний улей.

Сергей продолжил составлять для себя план, что ему нужно сделать, чтобы иметь к следующему сезону пасеку из трёхкорпусных ульев. Это удобно. Весной наставил в него тридцать шесть рамок, выведется сто тысяч пчёл-тружениц. Свободное место – под мёд. И роения избежать можно, и заглядывать в улей лишний раз незачем. Главное – нарастить силу к цветению лип, а их три вида, и цветут одна за другой: первая мелколистная, вторая названа в честь ботаника Таке и последняя, широколистная, самая урожайная. Как-то за чаем говорили, что в Яковлевке за день пчёлы наносили двадцать восемь килограммов нектара, за три-четыре дня пчеловоды накачали по две фляги мёда, то есть центнер с каждого улья. Вот это и есть удача, когда и пчёл хватает, и рамок запасных, и тары, куда мёд сливать. А вот к осени, на таволожке, поделить семьи в зиму не грех. Плохо зимуют очень сильные семьи, мёда не хватает. А вывести новых маток на осень пчеловоды успевают. Трутни всегда есть. Старых маток можно всех уничтожить. Молодые-то матки лучше развивают семьи. И у людей так же. Молодые девки здоровых да сильных детей рожают, а сорокалетние – похилее, последышей.

У Сергея сложилось представление о пчеловодстве, он запомнил, что когда делать, и отметил про себя: «Надо бы дневник завести да записывать наблюдения за погодой и каждой семьёй, в голове всего не удержишь. Пока хозяйством обрастёшь, время понадобится и деньги – весы, фляги, омшаник построить, мастерскую, пчелобудку, навес для хранения запасных ульев и рамок. А ещё готовиться в институт… Или пчёлами заниматься? Есть выбор. А вообще-то, надо всё успевать», – успокоил сам себя. Пересмотрев улья, он сделал рамки-ловушки для пчелиных клещей, срезал трутневый расплод, уничтожил лишние маточники, поставил медовуху в алюминиевой фляге. Запоздало пообедав у костра, расспросил Николая Тихоновича подробнее, где стоит с пасекой директор, и отправился по петлявшей вдоль сопки дороге.

* * *

На берегу таёжного ключа стоял красный «Москвич». Возле него, засучив брюки и рукава, крутился директор, поливая из ведра и отмывая грязь с дверей. Капот уже блестел на солнце чистотой.

– А-а-а, новенький, давай, давай, – весело поздоровался он, обтирая загорелое лицо иностранной кепкой с нерусскими буквами.

– Здравствуйте, Лев Николаевич! До дома подбросите?

– Довезу, конечно. Как успехи? Не качал мёд с малины?

Сергей рассказал, как покусали пчёлы его и Басаргина, о медведе, которого проучил Пётр Иванович.

– Значит, напали на тебя пчёлы, крещение принял, – добродушно рассмеялся директор. Его голос звучал по-домашнему миролюбиво, и Сергей подумал, что не мог такой человек наказать водителя, который в рабочее время отвёз больного ребёнка в больницу без его разрешения.

– Здравствуй-здравствуй! – загремел глухим басом лесник Шамбельский, очень крупный мужчина. Зимой он работал в бригаде на санитарных рубках в кедрачах. На лето директор предложил ему отпуск, и тот со своей пасекой из двадцати ульев встал, заодно и сторожил пчёл.

Сергей приветливо улыбнулся, пожал ладонь, ощутив могучую силу.

– Такому богатырю и медведь не страшен, свалите одной левой.

– Так он мудрый, сам не подойдёт. Ходит в гости, как по расписанию. Два дня нет, на третий – жди. Подойдёт, смотрит из-за дерева. Вчера, чую, должон… должон попроведать. Жду. Ночью нет. Утром нет. Я в напряжении, одну ночь не спишь, другую, в голове аж помутнение, сонный бродишь и всё ждёшь. Днём он выследил, что я пошёл на часок прикорнуть. Отдыхаю, а белогрудка, глядь, подбегает, с улья срывает крышку и, обняв её, вперевалку убегает с пасеки. Улик на месте остался, а озорник не сразу сообразил со страху, что крышку своровал, бросил её и дёру в тайгу! Теперь во вторник придёт.

– И Пётр Иванович медведя гоняет. А ночами не спать… Представляю, пытка какая. Я тут всего-то одну ночь сторожил, колотушкой по тазику стучал, на всякий случай. Выматывает, что и говорить.

Подошёл и Вячеслав Вячеславович Казанцев, начальник цеха ширпотреба, крепкий таёжник пенсионного возраста, поздоровался. Шамбельский, сославшись на дела, пошёл под свой навес, а Вячеслав Вячеславович, чтобы спрятаться от комаров и мошки, скоротать время, пока директор помоет машину, пригласил в полуразрушенный дом, оставшийся от лесорубов. Окон и дверей в нём уже не было. В одной из комнат оконный проём был затянут полиэтиленовой плёнкой, а дверью служило старое покрывало. На чистом земляном полу стояли две раскладушки, из радиоприёмника доносился дикторский голос. Привычные новости – успехи социалистического соревнования, спортивные и культурные достижения – в тайге воспринимались как фон далёкой городской цивилизации, невидимой и неведомой.

– Слышал от лесников, что у вас жена из староверов? – завёл разговор Сергей.

– По девичьей фамилии она Сотникова, дочь последнего потомка сотника Ивана Грозного. Это её отец до революции привёл общину под Сихотэ-Алинский перевал из Каменки. Шли зимой по замёрзшей реке на санях, основали Лужки, те, что ближе к перевалу.

– А почему Лужками назвали?

– Там лугов в пойме много, а это пастбище и пашня, корчуй лес и живи. Сейчас посёлка нет: кто в Кавалерово переехал, кто в Кенцухе, кто куда. Одно ровное место осталось, заросло берёзами, но остатки фундаментов кое-где сохранились из камней.

– Слышал, что клад в Лужках остался из икон и утвари церковной…

– Утварь да иконы схоронили в пещере, в горах.

– И никто не нашёл?

– Так кто об этом знает? Жена да её старшая сестра, а та в Томске живёт.

– Не желают дома хранить – в музей бы сдали. Иконы попортятся от сырости.

– Да как найдёшь? Прятали в тридцатые годы, времена суровые были, гонения на попов шли, жена с сестрой тогда девчонками были. Спрашивал я как-то, говорит, что не помнит, сколько времени прошло, а и знала бы – так тоже не сказала.

– Может, искать надо в погребе? Среди фундаментов?

– Кто его знает. Да и кому это нужно?

– А нет ли там сундучка с монетами царской чеканки? Гонения на людей старой веры ещё при патриархе Никоне начались. Не снабдил ли он сотника того деньгой? На дальнюю-то путь-дорожку?

– Про сундук я слыхом не слыхивал. Да и кто ж клад в доме хранит? До греха недалеко. Люди прознают, слухи пойдут, зачем эта головная боль под старость?

– Монеты можно нумизматам сбыть, под старость деньги лишними не бывают.

– Да нам как бы хватает, работаю, пчёлок держу, корнюю, а монеты те, может, копейки стоят, больше разговоров да хлопот.

Сергей представил, как староверы, убегая от царской немилости, из поколения в поколение, зимой по льду рек на санях с детьми и жёнами шли на восток. На лошадях, обозом, с коровами и быками, овцами и курами, запасом сена, ячменя и пшеницы. На лето останавливались подалее от людского глаза, поднимали целину, обживались, готовили припасы впрок и, набравшись сил, вновь снимались с насиженного места. Прошли к верховьям Амура на Дальнем Востоке, против течения по Уссури, а затем поднялись вверх до самого Сихотэ-Алинского перевала. «Чугуевка», «Каменка», «Шумный», «река Сотниковка», «Нижние Лужки», «Рудный», «Кавалерово»… Такие таблички у дороги встречались, когда автобусом ехал из Владивостока устраиваться на работу в лесхоз. А от Лужков оставалось до Японского моря каких-то девяносто километров. На берегу моря несколько семей из Лужков всё же осели, другие пошли дальше – Терней, Амгу, Кхуцин, Единка и далее на север. Но первыми туда прибыли морем спустившиеся до самого устья Амура.

Сергей читал в армии об этом исходе на восток русских людей. Он уже тогда старался запомнить новые для него названия посёлков, сёл, рек и речушек и не ожидал, что будет жить среди потомков русских первопоселенцев и староверов. Он окунулся тогда в новый для него мир, как будто читал книгу день за днём, страницу за страницей и сам был героем этой книги, но, в отличие от автора, творца жизни, не знал, не мог знать да и не хотел знать, что будет, что произойдет с ним завтра.

Сейчас его интересовало прошлое. С чего, а точнее, с кого из первопоселенцев начинается поселение? Отчего некоторые, с одного дома начинаясь, становятся посёлками, городами, а другие растворяются во времени, и от них остаются лишь фундаменты? В лучшем случае могут остаться названия на картах от благодарных потомков.

Поговорив с Казанцевым, Сергей вышел в запустелый двор, некогда бывший садиком у дома: сохранились полусгнившие доски на дорожках, вдоль них росли саженые кусты дикой жимолости. Ягоды её, продолговатые и синие, он попробовал, отметив кисловатый терпкий вкус.

Погрузив в багажник бидон с мёдом, с закатом солнца Князев и Сергей попрощались с Казанцевым и Шамбельским, отправились в обратный путь. Сергей всю дорогу задавал вопросы, рассказывал об образцовой усадьбе лесхоза в сосновых борах на родине, лесных пожарах.

– Что там ни говори, как ни жалей, – вздохнул директор, переключая рычаг на пониженную передачу перед ухабами на дороге, – а вырубать старый древостой придётся. Заодно дороги леспромхоз проложит. Тайга тысячи лет будет людей кормить. Посёлки построят. Лесокомбинаты. Без дорог нельзя. Ты, кстати, видел, как тайга горит по месяцу. От того и горит, что подъехать к очагу невозможно. А когда разгорится, десантники погоды не сделают. Бульдозер с вертолёта не сбросишь. И горит, пластает огнём тайга от реки до реки. Цех ширпотреба развивать тоже непросто. Где оборудование искать? Всё хапспособом.

– Вы хотели сказать, хозспособом?

– А как это назвать, когда план есть, деньги под него заложены, а оборудование, пока закажешь, годы пройдут? На чём план-то делать? Другая проблема – людей не хватает, плоховато обжит Дальний Восток. Приезжают переселенцы по большей части те, кто на западе страны тоже не нужен – пьющие, без специальности, поживут, помыкаются, да и назад. Вроде бы и северные надбавки должны заманивать, а остаются люди с характером, кто сам справляется с трудностями и тайги не боится. А где таких взять? Как тебе тут? Нравится?

Сергей потрогал щёку и улыбнулся.

– В новый бы дом да с молодой женой, – подмигнул директор, – скитаться по чужим углам разве дело?..

– Много ли человеку надо, чтоб прижиться на новом месте? – задумался вслух Сергей. – Работу интересную. Дом собственный с усадьбой. Что хорошего в домах-скворечниках из железобетона? Ни земли, ни сада под окном… В такой квартире не делом заниматься, а отдыхать у телевизора. Почему бы и здесь не строить лесхозы-посёлки, как на родине, на Иртыше? Создать удобства современным переселенцам, вот кадровая проблема и закончится, обживут люди Дальний Восток. А места эти, действительно, интересные. И первыми из россиян их стали обживать староверы. Мне повезло познакомиться с ними. И вы с Казанцевым давно дружите, должно быть, беседовали с ним вечерами у костра на пасеке. Вы что-нибудь слышали о кладе староверов из икон и утвари?

– Смотря что называть кладом. Если бы это был сундук с золотыми червонцами, это одно дело. Тогда это клад. А позолоченные иконы, церковная утварь, даже из серебра, – ну какой это клад! Опасно было быть попом. Иконки бы забрали, золото и серебро переплавили на металл, попа могли и в лагерь отправить, и на месте уничтожить. По пути в город арестованных разного рода, белогвардейцев, кулаков тоже, бывало, стреляли, на усмотрение конвоиров, а списывали на попытку к бегству – от хлопот подальше, не надо кормить, охранять. Так что, возможно, и спрятали иконки где-нибудь в окрестностях старых Лужков. А сейчас, если кто и найдёт, картинная галерея за иконку не предложит больше трёхсот рублей. Нет у них расценок выше. Да и без икон тех земля приморская полна загадочных мест. Крепость чжурчжэней под Чугуевкой, например. Не был там?

– В отпуске съезжу специально.

– Стоит посмотреть, интересно. В своё время Чингисхан по югу Приморья прошёлся. На полпути между Владивостоком и Уссурийском была столица чжурчжэней, на месте нынешнего села Кипарисово, там находилось поселение на пятьдесят тысяч человек. Вырезал Чингисхан всех до самого Японского моря. А сейчас в Кипарисово находят каменные жернова от мельниц метра по полтора в диаметре. На западе, на территории Китая, южнее Благовещенска, было государство Татария. Чингисхан, монгол, использовал вооружённых татар в качестве щита для своих воинов. Татары погибали первыми в схватке на чужой территории. Пленных воинов так же выставляли впереди. Измотав в бою и татар, и покоряемый народ, монголы сохраняли свои основные силы и захватывали сокровища, имущество, скот, женщин, детей, из которых растили воинов. Позже татарами называли всех, кого войска хана гнали впереди своих воинов.

– И что, у нас тоже находят следы монголов? – Сергею представились тени воинов Чингисхана, чжурчжэней, развернулась битва у крепости…

– Не осталось в Приморье потомков ни тех, ни других. Археологи находят в могилах и на стоянках первобытных людей отдельные предметы далёкой старины. Возраст самых древних стоянок – до двадцати тысяч лет! Чингисхан и эпидемия чумы очистили приморскую тайгу от коренных жителей, затем с севера стали заселяться туземцы, как писал Арсеньев, – нанайцы, удэгейцы, с юга из Кореи – корейцы, от браков удэге и корейцев появился народ – тазы.

– Дерсу Узала был нанайцем, это я хорошо помню по роману Владимира Клавдиевича Арсеньева.

– О монголах в нашем районе ничего не слышал и не читал. С юга на север из той столицы, где сейчас Кипарисово, в глубь тайги монголам пройти конницей было невозможно, тайга непроходимая, безлюдная, что им тут было делать? До подписания Айгуньского договора хунхузы из Маньчжурии набеги делали на местное население, китайцы за золотом, серебром и женьшенем приходили, земледелием и охотой занимались. Могилы удэгейцев и тазов и сейчас находят. Серебряные серьги с бусинками из нефрита. Снятые с мертвецов украшения никому счастья не приносили. Так что искать такие клады не советую, да и закон запрещает, это памятники культуры, им место в музее. И даже если археологи нашли связку монет – это тоже не клад, драгоценного металла в нём нет.

– Дерсу Узала – мой любимый герой. Меня поражает в нём то, что он даже огонь считал «живой люди», ветер – «живой люди», вода – «живой люди». Их нельзя сердить. Оставлял запас дров в шалаше, спички, соль, крупу – заботился о тех, кого не знал, чтоб путник смог разжечь костёр, отогреться. Нас учили в школе, что человек человеку – друг, товарищ и брат, имея в виду конкретных одноклассников, а Дерсу заранее помогал неизвестному ему китайцу, или тазу, или разбойнику хунхузу. Получается, что клад – это душа Дерсу, его нравственный внутренний мир. Тайга, которую он берёг, – это его дом, и имя ему – уссурийская тайга, вот что нам осталось в наследство, я это только сейчас понял.

Князев включил фары «Москвича». Жёлтыми лучами, словно усами, они ощупывали лесовозную дорогу, мохнатые кедры слегка шевелили тонкими ветвями, и Сергею показалось, что они с директором едут мимо великанов, построившихся в две шеренги, и что судьба этих деревьев и тайги в их руках.

* * *

По исходу Троицы, семнадцатого июня 1973 года, страда сенокосная настала и для лесхоза. В послевоенное время, пока не хватало машин, сено готовили для коней лесной охраны, пока лесники на работу в лес ездили бригадой на телеге. Со временем в конях необходимость отпала, а план остался: сено передавали в государственный резерв на случай подкормки в трудную зимовку животных в совхозе, кроликов на отдельной ферме, пятнистых оленей в оленесовхозе, изюбров и косуль в зверпромхозе. План был не так уж велик: накосить и сложить в скирды шестьдесят тонн. Этого запаса хватило бы, чтобы прокормить зимой всего двадцать коров. Но, если учесть, что и работников в штате шестьдесят, то выходило по тонне на человека.

Мужчины дружно, по прохладце с утра махали косами, женщины с полудня ворошили сено, а на второй день собирали в валки, лесники складывали их в копны и на волокуше трактором стягивали в зарод, скирдовали и вершили.

Лесники справлялись, трактор был один. Князев, Болотов, инженеры, лесничие и их помощники пошли помогать женщинам. Сергей и Лена шли рядом и граблями переворачивали сено зелёной влажноватой стороной к солнцу и к ветру.

Неожиданно напугав, из-под ног Сергея выпорхнула дикая перепёлка, он наклонился и насчитал в гнезде восемь пёстрых яичек. Сергей представил, как погибнет кладка с гнездом, когда здесь пройдёт трактор с волокушей, сходил на край поляны, отломал зелёную ветку ели и, предупредив тракториста, воткнул поблизости от гнезда. Чуть позже на люди показалась и семейка ёжиков. Лена налила им на клеёнку из бутылки молока и накормила. Подошёл Сергей полюбоваться малышами.

– К отцу на пасеку собираюсь после работы. Тебе не надо? Могу подвезти. – Лена поправила платок, озорно глянув на парня.

– Мне бы сахар вернуть Петру Ивановичу, да и пчёлы, может быть, мёда натаскали, проверить да откачать не помешало бы.

– Перед тем, как липа зацветёт, рамки надо очистить, много в них или мало наносили мёда, – со знанием дела заметила девушка, – папка всегда так делает. Значит, едешь? – она скорее ответила, чем спросила. – До заката солнца времени у нас часов шесть. Скоро рабочий день кончится, до дома тут километров десять. Сборы займут час, дорога до пасеки, ужин. Нет, сегодня пчёл смотреть и качать не удастся. А вот на рыбалку скататься можно. Там от пасеки километров семнадцать до Иванова ключа и Нотты. Одной вечером в тайге можно, конечно, и порыбачить, но вдвоём веселее. Приглашаю. На перекатах и броде река местами неглубокая. С фонарём и острогой можно слегка и побраконьерничать, на ушицу набьём – и хватит.

Сергей слышал от Севастьяновны, что Ленка на рыбалку на отцовом мотоцикле ездит сама, но предложение показалось ему и приятным, и неожиданным: редко встречаются женщины, а тем более девушки, в одиночку рыбачащие на таёжной реке. Был бы у него друг лесник, было бы обычным делом. Кутелев – земляк, но он с сынишкой всё свободное время проводит. Слова Лены задели за живое. Давно стало привычным общение с ней на питомнике, посадках кедра, сенокосе. Лена становилась ему всё ближе. Первая робость давно прошла, и он всё чаще ловил себя на мысли, что она ему далеко не безразлична.

– На рыбалку? С особым удовольствием! Без своего мотоцикла в тайгу не выберешься, да и дороги знать надо, карту иметь, компас. Работа беспроглядная, поездки к пчёлам на выходные, в институт готовлюсь вечерами, химия замучила. А тут такое предложение! Об этой реке Нотте Арсеньев упоминал в своей книге. А там я ещё не был!

По дороге к центру посёлка лесники выходили из автобуса на остановках. Сергей и Лена вышли вместе, договорились о встрече.

Севастьяновна к его приходу подтопила баню, чтобы Сергей мог ополоснуться, посадила ужинать.

– На пасеку с Леной собираюсь, на ночную рыбалку пригласила, представляете? – в голосе Сергея звучало восхищение и удивление.

– Мальчишка в юбке Ленка твоя, – засмеялась хозяйка, – она и корову подоит, и сыр сварит, и картошку окучит, и на рыбалку носится. Зимой у них завсегда рыбка солёная водится, угощала меня по-соседски.

* * *

Свежий чистый воздух тайги пьянил, а ещё больше присутствие Лены. Склоны гор окружала тайга, пройденная рубками. Вскоре они издали увидели на поляне пасеку и костры, от них к синему небу поднимались сизые змейки дыма. Остывая, они спускались обратно в долину. Подъезжая к пасеке, молодые люди ощутили приятный смолистый кедровый дым, разгонявший мошку и комаров. Под навесом, у пчеловодной будки, Пётр Иванович готовил ужин. Сергей остановил мотоцикл у навеса, подошёл поздороваться, затем взял из люльки сахар и унёс в свою палатку.

Лена стояла, прижавшись к плечу отца, что-то ему шептала на ухо и, держа за руку, добавила:

– Соскучилась по тебе, приехала наведать. Может, мёд покачать надо? Помочь?

– Привесы есть, малина в тёплые дни выделять стала, можно и покачать.

– Завтра помогу. А сегодня хочу на рыбалку скататься на Нотту. Острожки взяла. Фонарь.

Пётр Иванович усмехнулся, любовно погладил дочь по голове.

– Ну, давайте к столу ужинать.

Лена принесла из люльки мотоцикла выгоревший от времени рюкзак, достала из него стеклянные баночки, закрытые от мышей многоразовыми крышками: с домашним сыром, солёным салом, крупами, вермишелью, железные банки с тушёнкой из магазина.

Пётр Иванович поставил на стол сковороду жареных ильмаковых грибов с картошкой и луком, ароматных и нежных.

Сергей наложил себе немного в тарелку, попробовал.

– Это не грибы, это чудо! Ну, вы и мастер, Пётр Иванович!

– Так в тайге жить – тайгой и питаться. По ручью встречаются старые деревья, валежины, дряхлые от возраста, вот древесину эту грибница и разрушает, а сами грибы жёлтые, как желток яичный, и растут гроздьями. Бывает, с одного места ведро и наберёшь. Нажаришь с маслом впрок, в стеклянную банку с крышкой – и в ледяную воду в ручей. А там снова по грибы можно сходить. Они первыми в июне появляются, выручают. – Пётр Иванович открыл стеклянную баночку. – Ты лучше попробуй сыр, что Лена готовит. Это не сыр – это праздник!

Пётр Иванович принёс котелок с чаем на лимоннике, разлил по кружкам.

– Да, – похвалил Сергей. – Изумительный сыр. Мама тоже готовила, но этот, пожалуй, вкуснее. Как ты его делаешь? – обратился он к Лене.

– Обычно. Беру яйца, масло сливочное домашнее, смешиваю с творогом, варю осторожно, на небольшом огне, затем разливаю по маленьким баночкам – банки ставлю в бак двухведёрный на дно и опускаю в колодец на хранение.

– Вроде бы то же самое и мама для сыра берёт. А у тебя ароматнее.

– Природа тут другая. Там сам говорил, что на Иртыше одни сосны растут. А здесь тайга, на лугах вдоль рек травостой сам видел какой, сегодня сено убирали. Тут всё, что ни возьми, целебное!

– Может, и так.

Сергей вспомнил родной дом, маму, семью, родину. А тут он оказался словно во сне, в совершенно другом мире, среди могучих деревьев, непролазных чащоб, гор больших и поменьше, сопок, сплошь покрытых растительностью. Он почувствовал, что не только привык к этому новому миру тайги, зверей, людей, но и вжился в него, стал частицей. Появилось много интересных знакомых, некоторые стали близкими. Но тоска по дому иногда не давала покоя, сосало под ложечкой. Душе хотелось встретить подругу на всю жизнь, иметь свою семью. Он улыбнулся Лене.

– Спасибо, сыр очень понравился. А до места рыбалки далеко ехать?

– С полчаса на мотоцикле и пешком столько же. По протоке с удочкой часика два побродим, а там и к речке выйдем.

– У нас Иртыш река серьёзная. С берега ловим на удочку. Кто сеть ставит в заводях с лодки, кто зимой на подлёдный лов ходит к зимовальным ямам. Но этим я как-то не увлекался. Это для взрослых, а мы мальчишками с берега удили. Здесь же реки не те – мелкие, быстрые, всё больше ручьи по распадкам.

– И комаров да мошки у нас тьма в пойме по болотам. Чёрными тучами ночью ходят, кровопивцы. Прятать лицо приходится, а начнёшь ладонью обтирать – от яда на коже боль нестерпимая, имей в виду.

Лена достала из рюкзака платки, один подала Сергею.

– Положи, пригодится.

– Да осторожней будьте, – предупредил Пётр Иванович, – увидите медвежат – стороной обходите.

– Не пугай, папка, пуганых, не маленькие.

Лена завела мотоцикл, Сергей сел в коляску, и они выехали на старую лесовозную дорогу, заросшую малиной по обочинам. На одном из поворотов среди берёз и лиственниц Лена показала на брусничник.

– Я сюда приезжаю в середине сентября, до заморозков, когда она соком нальётся и хорошенько поспеет, тогда она вкуснее, а самая спелая в октябре. Ягоды под листьями прячутся в густых зарослях, поэтому часто бывает, что ночной мороз не достаёт до них. В это время ягода крупная, спелая, вкусная. Залью водой родниковой – и стоит она всю зиму в доме и не бродит, знай бери на стол к варёной картошечке! Но урожай бывает не каждый год, отдыхает плантация, тогда в другое место еду. Тут мало кто бывает – рыбаки да егерь… Там и зимовье есть охотничье. Но мы от него в сторону уйдём.

Остановились на поляне, дальше шла зимняя дорога, проехать по которой летом было невозможно.

– Здесь мотоцикл оставим, а сами теперь пешим ходом вдоль ручья на запад, там река. Но протоки тут коварные, разветвляются. Если не ориентироваться, назад к этому месту не выйдешь. Здесь низина. Деревья высокие, мхом со всех сторон обросли, сопок не видать. Если солнце чуть село, в сумерках уже не знаешь, куда идти. Можно бы по течению ручья, но он выведет к Нотте. Нам срезать напрямую к реке придётся. Будем придерживаться старой лесовозной дороги. Порыбачим в заводи – и к реке. Друг друга из вида не терять. Сумерек тоже ждать не будем. Основная рыбалка там. А нам ещё стоянку обустроить надо, дров и сушняка на ночь собрать.

Сергей слушал таёжницу, удивляясь её предусмотрительности и умению ориентироваться в тайге.

Лена повязала женский платок себе на лицо до самых глаз от наседавшей мошки, предложила Сергею сделать то же.

– Пчеловодные сетки нам пригодятся ночью, – пояснила она, взяла удочки, Сергей накинул на плечи рюкзак.

Накинув капюшон энцефалитки на голову, Лена пошла по сырой дороге. Ручей в пойме, казалось, вовсе не тёк, а стоял на месте, берег подходил к обочине заросшей лесной дороги и снова уводил в глубь тайги. Лена остановилась у старой ивы, сердцевина которой была разрушена, отломила кусок коры, легко поддавшейся, заметила зеленоватую гусеницу, подала Сергею, показывая, что её надо надеть на крючок, наковыряла в жестяную коробочку ещё, и они не спеша дошли берегом до заводи.

– Осторожно, вон там рыба, – шепнула девушка.

Она встала в тень дерева, прижавшись к стволу, легко, так, чтоб не булькнула вода, плавно взмахнув удочкой, забросила наживку в середину протоки. Сергей заметил, как небольшая стайка рыб вздрогнула, разбежалась и вскоре вновь собралась, опасливо приближаясь к излюбленному лакомству, висящему на крючке. Жадно ловя воду ртом, ленок средних размеров опередил соперников и потянул леску. Лена подсекла легонько и подняла над водой первого искрившегося серебром ленка. Ощутив в руке приятный вес, заулыбалась, махнула головой Сергею – мол, начинай и ты, чего ждёшь, время идет к закату.

Картина рыбной ловли Сергея заворожила. Сумерки пока были далеки, но тени сгущались. Мощные разлапистые ели, обросшие мхом, сторожили тихую протоку, покой рыб и её, Лену – не гостью, искавшую удачу, а часть этого дикого мира, населённого зверьём, птицами и комарами.

Сергей распутал удочку, зацепившуюся за ветки огромной ольхи, плюнул на наживку, чем вызвал улыбку Лены, плавно опустил на слабое течение грузило. Оно утонуло в глубине прозрачной, как слеза, воды, поплавок медленно двигался над стайкой рыб. Легкий рывок лески – и у Сергея проснулся инстинкт, он дёрнул удилище, рыба, сопротивляясь, металась в стороны, но оказалась на берегу в траве. Ленок килограмма на полтора ворочал хвостом, извивался, задыхаясь на воздухе. Сухая хвоя и трава прилипали к чешуе. Сергей, обрадованный уловом, сделал из ветки ближайшей к нему ивы кукан, надел на него рыбу, освободив крючок. Лена молча похлопала в его честь, показала большой палец, мол, молодец!

* * *

Звуки мотоцикла стихли, и над пасекой вновь нависла тишина. С каждой минутой она всё более наполнялась ровным тихим гулом пчёл в ульях. Пётр Иванович ещё долго сидел у костра и пил чай с мёдом, понемножку наливая в кружку, обжигаясь, студил на ветерке, тихонько дуя на кипяток. Дым отгонял надоедливую мошку, но она в темнеющих сумерках заката над тайгой всё настырнее лезла в глаза, нос и рот. Пчеловод добавил в угли несколько крупных веток, пламя их облизало и занялось с новой силой, создавая тёплое безопасное пространство с дымом, спасающим от надоедливой мошки.

У будки завозилась лайка, недовольно заворчала, учуяв по запаху зверя, бросилась в темноту, заливисто лая. На помощь прибежала лайка Николая. Их голоса, недовольные вздохи и бормотание медведя отдалялись от пасеки.

«Мишка зашёл с подветренной стороны. Запах медведя собаки почуяли издалека, отогнали гостя, – размышлял Пётр Иванович. – Теперь покоя не даст, пока не сворует улей. Голод не тётка, будет пытаться с разных сторон подходить».

Накануне пчеловоды натянули вокруг поляны по деревьям алюминиевую проволоку, примерно на метровой высоте от земли, навешали пустых консервных банок. Наткнувшись на такое невидимое препятствие, мишка вспугивал спящих собак, поднимались и пчеловоды стучать палкой в пустое ведро, шуметь, отпугивать сладкоежку. Ночное бдение измотало пчеловодов. Попробуй-ка не поспи неделю ночами, а днём отдохнуть некогда: надо мёд качать, рамки наващивать и смотреть, чтобы рои не упустить, не ослабить семьи.

«И моя с Серёгой поехала! На ночь-то глядя! – запереживал Пётр Иванович. – Днём-то спокойнее. Так нет, романтику им подавай, ночную рыбалку. Надумала Сергея на страх перед тайгой испытать да себя показать, какая она таёжница. Ладно, пойду отдыхать», – прошептал он сам себе, убирая со стола чашку с мёдом, хлеб и остатки еды в ящик с плотной крышкой от мышей.

В пчеловодной будке тепло, слегка протоплена буржуйка, лёг на топчан, не раздеваясь, зная, что медведь сегодня спать не даст. В размышлениях, успокоив себя, он задремал.

* * *

Гордость, радость и счастье наполняли Сергея, пока они удачно рыбачили на этой, другой и третьей протоке, в тихих заводях со стоячей водой, полных хариусом и ленком. Дошли до берега крупной таёжной реки. Слышался шум воды, бежавшей по каменистому дну, на берег наползал сырой воздух. На той стороне реки сквозь деревья просматривалась дорога.

– Там поворот на Шабаново, – Лена махнула в сторону юго-запада, огляделась, выбирая место для бивака. – Вон ель, видишь? Тайфуном вывернута, под её корнями шалаш и устроим. И река рядом, и дрова готовые на берегу есть. Наруби веток для шалаша, топор в рюкзаке.

Сергей оценил выбор места, осмотрелся. «Чем больше пространства вокруг бивака – тем безопаснее, зверь любит скрадывать добычу, оставаясь незамеченным, – размышлял он. – Надо натаскать как можно больше сухих дров, пусть горит большой костёр: и теплее, а тут довольно сыро, и дым отгонит мошку, и зверь не подойдёт. А Лена, молодец, ведёт себя, как в собственном доме».

Золотой диск солнца завис над линией хребтов, тени сгущались, напоминая, что надо поторопиться подготовиться к ночи. Огромная ель, подмытая мощным потоком воды во время давнего тайфуна и повергнутая порывом ветра, лежала на земле наискось к берегу. Хвоя усохла, в разные стороны торчали толстые ветки. Сергей нарубил сучьев одного размера, составил каркас шалаша, основой послужили ствол и мощные корневища с землей, защищающие от сырого ветра. Наносил веток с живых мохнатых ёлок и пихт, обложил ими каркас, связав лианами лимонника. На землю внутри шалаша накидал толстый слой мелких веток хвои. На берегу собрал и наносил сушин и валежин, чтобы хватило жечь костёр до утра. Надрав с берёзы бересты, развёл огонь у входа в шалаш.

Лена взялась приготовить уху – почистила на берегу крупного ленка, набрала в котелки воды, повесила над костром.

– Летом свежая рыбка хороша в ухе, да еще с дымком. Дома ни за что так не получится, – она постелила маленькую клеёнку на земле, расставила алюминиевые миски, кружки, ложки, нарезала ломтиков хлеба, достала свежего зелёного лука.

– Давно мечтал. В школьные годы мы с друзьями тоже варили на Иртыше. В армии на Волге как-то удалось порыбачить и отдохнуть. Прошлой осенью шишковали. Я ещё жареную рыбу люблю в кляре.

– Так кто ж её, свежую рыбку, не любит, особенно речную. Нежная она. Но долго не хранится. Лучше от костей отделить, фарш сделать да в ледник. А в холодильнике она вкус теряет. Осенью и навялить можно, и насолить в бочонок. Зимой достал, вымочил – и хочешь жарь, хочешь супчик рыбный. Уха бывает только из свежей рыбы в тайге, на берегу реки, на костре сготовленная. А зимой только суп.

Сумерки сгустились, потемнели, остыли от влаги реки и плавно перетекли в звёздную летнюю ночь. Душа у Сергея пела от счастья: так прозаично начинался день на покосе, казался он от жары нескончаемо изнурительным – и столько впечатлений за один вечер. И ещё эта уха, ароматная и необычайно вкусная, какой не сможет приготовить, как бы ни старался, лучший повар самого изысканного ресторана мира, и сварила её на костре Лена!..

* * *

Искрится пламенем костёр, тепло сердечное июня дарит ночь. И пара молодых людей ведёт чуть слышный разговор Под кроной старых исполинов тайги кедровой и еловой. Луна за ними наблюдает, едва над сопкой приподнявшись, обняв их тенью золотистой.

* * *

– Хорошая штука, костёр, – Сергей подбросил сухой еловый сук в огонь. – Нет ни комаров, ни мошкары. А дым от костра?.. Приятный?! Правда?.. А чай с лимонником?.. Давно мечтал о таком вечере.

– И так безопасней. Тигр вряд ли подойдёт к огню. А без костра и за ноги вытащить сможет из шалаша, если совсем старый и голодный, – засмеялась Лена, – когда охотиться не может.

– Что-то нет слухов о людоедстве.

– А я слышала по радио, в одной передаче по краеведению, что лет сто назад в газетах об этом писали: только в окрестностях Никольска, ныне Уссурийска, охотники уничтожили сто тигров-людоедов. Теперь это редкий случай, чтобы амба напала первой. Только, если раненая. Тогда да. А собак по деревням в голодный год, бывает, и с цепи сдирает.

* * *

Далеко за полночь послышался звон консервных банок. Лайки спросонья испуганно завизжали, заметались, соображая, откуда появился зверь. А медведь, выждав, когда все уснут, осторожно прошёл дорогой, свободной от растяжки, схватил первый попавшийся улей и побежал с ним в лес, наткнулся на проволоку, порвал её и скрылся за деревьями. Собаки кинулись за ним, удаляясь, с лаем.

В кромешной темноте Пётр Иванович схватился за фонарь, вышел на приступок вагончика, служивший малюсенькой верандочкой, посветил в тайгу. Тонкий и слабый лучик света нервно блуждал по стволам тёмных однообразных деревьев и ни о чем не говорил. К костру подошёл заспанный и уставший Николай, с ружьём в руке.

– Стрелять их, гадов, надо! Замучили, окаянные! То один повадится, то другой, то третий! Покоя нет! Один урон. То на бок улей свалит и убежит, то располовинит корпус, то утянет, то собакам от медведя достаётся, как бы не убили наших лаек. Без собак медведи обнаглеют! И нас бы с пасеки выгнали!.. У!.. Звери!.. – и он потряс ружьём в сторону лающих собак.

Посетовав, пчеловоды разошлись в ожидании, что медведь ещё раз под утро попытает своё счастье. Пётр Иванович поднялся в свою будку, прилёг на топчан, всматриваясь в сумрак. Слабый лунный свет из оконца высвечивал буржуйку, кухонный столик, сработанный так плотно, чтобы в него не мог залезть даже самый мелкий таёжный житель. Деревянная будка на колёсах для него становилась на всё лето вторым домом и крепостью, где можно переждать дождь, отдохнуть и спрятаться от крупного зверя, если тому вдруг что взбредёт в голову или не понравится в поведении человека. Зверь, он и есть зверь, чтобы находиться от него подальше, и лучше, чтобы не пересекались с ним пути-дорожки. Особенно весной и летом, когда подрастают малыши. Ну, а улик, если и украдёт мишка, что ж – это издержки пчеловодства, дело поправимое. Тайга даёт человеку больше, чем забирает. А пчеловоду остаётся одно – отпугивать косолапого топтыгу.

* * *

Близилась полночь. Из-за горизонта выплыла полная луна, ярко осветила контуры ночной тайги, появились тени от деревьев и крупных ветвей, оживляя пейзаж ночной таинственной красотой.

– Ну что, пойдём порыбачим?

Лена достала из рюкзака шахтёрский фонарь с небольшим аккумулятором, отцовский солдатский ремень. Фонарик зажгла и приспособила на голове, закрепив небольшим ремешком к подбородку, аккумулятор привязала к ремню, взяла острогу и стекло в деревянной рамке с высокими бортами. Сергей через плечо перекинул короб под рыбу и вошёл в воду, держась поблизости от Лены.

– Здесь самое мелкое место, брод. Тайфун снёс мост. Остались одни сваи.

Сергей на закате заметил толстые обломки брёвен, служившие сваями для деревянного настила.

– Здесь не заблудимся, ориентиром будет костёр.

Лена подняла ботфорты резиновых сапог на всю высоту, вошла в воду, осторожно ступая по дну. За ней следом двинулся и Сергей, следя за бегающим лучом света, который отражался от плавно бегущей воды. Течение чувствовалось, но оно было мягким и совсем не сбивало с ног, чего он не ожидал. Холодная вода дала о себе знать через резину сапог, сдавливая мышцы. Тепло и уют костра остались на берегу, но здесь над водой стало меньше комаров и мошки, сдуваемых ветерком.

Лена положила рамку со стеклом на мелкую рябь реки, наклонилась, направив свет фонаря вниз, Сергей тоже наклонился к стеклу, увидел каменистое дно. Он поразился неисчислимому множеству рыбёшек. Вода бежала, а рыбки стояли на месте, помахивая плавниками и хвостами. Разных размеров хариусы и ленки и прочая молодь рыб поднялись из Амура-батюшки в самые-самые верхние истоки. Девушка прицелилась острогой в крупную рыбёшку и наколола её. Сергей удивился её сноровке и лёгкости движений, он видел, как в воде исказилась палка, на которую был насажен трезубец остроги. Лена достала из воды трепыхавшуюся рыбу, положила Сергею в короб.

– Теперь я попробую, – Сергей потянулся за острогой, – интересно, никогда не пробовал.

– Ну, вот и лесничего потянуло на браконьерство, – Лена лукаво рассмеялась.

– Браконьерством назовём действия, наносящие вред природе. А мы живём в тайге и возьмём столько, сколько сможем скушать за день-другой. Будем считать, что это у нас отбор пробы в научных целях.

– Надо же, куда повернул. Далеко пойдёшь, учёный! Давай, пробуй! – девушка подала фонарь, ремень с аккумулятором, острогу. Сергей не спеша надел снасти, приловчился, острогой ткнул в дремлющую рыбу. Зубцы чиркнули о камни, а рыба так и продолжала махать плавниками и хвостом. Сквозь стекло было видно, что черенок остроги преломляется в воде, и надо приловчиться, чтобы точно угадать в рыбу. После нескольких десятков ударов под разящий смех Лены, беззлобный и игривый, Сергей, наконец, попал. Ощутил тяжесть сопротивления воды и рыбы, вынул её на поверхность, полюбовался первой удачей, положил в ящичек, висевший на ремешке через плечо.

– Это не браконьерство, это спорт: попади в цель! Больше распугаешь, чем добудешь. Азартная вещь, оказывается.

Сергей насторожился всплескам воды, словно большой зверь плюхнулся в воду.

– Наверное, медведь к реке пришёл, – Лена рассмотрела в свете Луны силуэт зверя.

– А это не тигр? – шёпотом поинтересовался Сергей, со страхом и надеждой хоть раз увидеть царя приморских зверей.

– Тигр на глаза людям не показывается, да и воду не любит. Это ж кошка. А косолапый мишка людей не очень-то и боится. Рядом живёт. Иногда исподтишка напакостить норовит. То улей украдёт и разграбит, не спи, мол, хозяин; то по дачам возле посёлка пройдётся, кастрюли да котелки проверит. Шкода. Но без этих шкод и жизнь была бы неинтересной. А так развлечения обоим. И человеку, и мишке. А беды от него сейчас не жди, специально на нас не нападёт. Это самец, мамка от малыша далеко не отходит. И огонь на берегу ему предостережение. Ты рыбачишь – и ему хочется. Каждый из нас занят своим делом. Главное – не обращать на него внимания.

– Знаешь, как-то не могу к этому привыкнуть. Осенью, я тебе рассказывал, когда шишковали, от бурого медведя я такого дёру дал, что и чемпион мира бы не догнал. У нас на Иртыше самый крупный хищник – это волк.

– Привыкай. Как говорил Дерсу, «в тайге много разный люди ходи», – Лена передразнила удэгейца акцентом инородца.

– Пойдём к костру, – шепнул Сергей, – у меня желание рыбачить пропало рядом с медведем. Тут до него метров пятьдесят. Вон как шлёпает по реке.

– Скорее всего, он решил на тот берег сходить, попроведать какую-нибудь пасеку.

Лена поскользнулась на камне, но успела поймать вовремя подставленную руку Сергея и только намочила куртку энцефалитки.

– Ну, что ж, пойдём потихоньку, я в сапог воды набрала… Только, чур, не бежать. Мы люди. Достойно себя ведём.

Она взяла Сергея за руку, сдерживая его волнение.

Сергей тоже слегка намочил одежду, набрал в сапоги воды, и она, ледяная, обжигала холодом ноги. У шалаша таёжники скинули болотники, повесили вверх подошвами на сучья старой ели, в догорающий костёр добавили мелких сухих веток, пламя их облизало и поднялось вверх, согревая воздух. Сергей, отжав воду с носков, сушил их прямо на ногах, подставляя к огню. Сняв мокрую энцефалитку, Лена осталась в мужской фланелевой рубашке.

– Помоги отжать, – она подала ему конец куртки, свёрнутой в толстый жгут. – Так быстрее высохнет.

Сергей любовался девушкой, блики огня играли на её улыбчивом лице, намокшей одежде, и ему нравилось спокойствие, с которым она воспринимала и присутствие медведя на реке, и то, что намочила одежду.

– Тебе бы и рубашку поменять. А пока надень мою куртку, – он снял с себя и подал.

Лена достала из рюкзака сухие носки, трико, зашла в шалаш, переоделась, а мокрую одежду развесила на сучья и подбросила в костёр дров. Получив новую порцию, огонь разгорался, добавлял тепла, лёгким дымом отгоняя комаров и обволакивая шалаш.

Лена присела рядом с Сергеем на валежину, согреваясь от ночной сырости. Сергей обнял её за плечи, привлёк к себе, поцеловал.

– Ты что?

– Хорошая ты девчонка. Ты мне сразу приглянулась, как только увидел, но показалась такой недоступной.

Лена засмеялась.

– Ты мне тоже показался интересным. В первый день, когда пришёл снять времянку. И каково мне было поселить у себя первого встречного? Это же деревня. Так не знакомятся. Надо было через кого-нибудь узнать, сдадут ли, поселят. Ты пожил бы, к примеру, год да и уехал на родину. А какие разговоры останутся?

– Но теперь пусть говорят.

– Это почему ж?

– Я давно хотел тебе объясниться.

– Назначил бы свидание.

– Мне с тобой так хорошо, что не представляю, как без тебя даже один день прожить. Выходи за меня замуж.

Лена улыбнулась.

– Надо подумать, папке сказать, – её нежный, с ноткой радости голос говорил о согласии.

* * *

Пётр Иванович то вставал подкинуть пару чурок в буржуйку, то выходил глянуть на звёздное небо, залитое лунным светом. Он переживал за свою дочку, прислушивался к звукам. Лайки, не найдя поддержки хозяев, вернулись на пасеку, прошмыгнули от надоедавшей мошки в будки, свернулись калачиком, спрятав нос и глаза в собственной шерсти. Ночная сырость позднего июньского лета скоро проникла под байковую рубашку, и пчеловод вернулся в будку на топчан. Промаявшись до едва забрезжившего рассвета, он спустился под навес, развёл огонь, размышляя, чем накормить дочь и Сергея, когда они приедут с рыбалки. Конечно, можно будет сварить уху, это недолго, но лучше бы уж чего-нибудь заранее приготовить.

«За грибами, что ли, сходить? – Он оглядел пасеку, свои ряды, ульи Сергея, Фёдора, Николая. – Стоп! С краю от леса торчат одни колышки, на которых стоял улей, а самого-то нет! Упёр! Ну, Топтыгин! Ну, молодец! Обвёл нас вокруг пальца! Проспали, значит, мы вместе с собаками!»

Пётр Иванович пошёл к навесу Николая, поднялся к нему в будку, разбудил.

– Коля, медведь улик у тебя украл!

– Ах ты, мать родная! Да что же это за напасти такие! – проворчал с полусна пчеловод.

Подойдя к колышкам, в сумерках рассмотрели примятую траву, стало понятно, куда побежал медведь с ульем в охапке.

– Днём найдём улей, знамо дело, деревяшки не съест. Может, ещё отремонтировать можно, – рассуждал Николай, – ну, я ему задам, попадётся!

– А я за грибами надумал сходить, на завтрак поджарить. Не хочешь со мной на пару?

– А кто караулить будет? Кто тут медведей считал?

– Мы за час обернёмся, у ручья пониже ильм на землю упал – грибами усыпан.

– У меня тушёнки хватает, обойдусь.

– Как знаешь.

– На зверя нарваться хочешь? Он в такую рань как раз охотится.

– Я быстро, в резиновых сапогах и в плаще – роса нипочём, вон светает, скоро восход. По тропе полчаса хода, пока дойду, роса поубавится. Сырость не помеха, а зверя бояться – в лес не ходить!

* * *

Комары и мошка всю ночь давали о себе знать всякий раз, как только убывало пламя костра. Луна опустилась к сопкам, говоря о скором рассвете. Разгорячённый близостью с Леной, Сергей выполз из шалаша, добавил в костёр крупные сухие валежины, чтобы хватило до утра. Пламя занялось с новой силой, заволновалось и заполнило теплом укромное место, где молодые люди удобно устроились на хвое и, прижавшись, долго целовались.

Под утро Лена озябла от сырости. Как только она приподнялась, тепло от тела Сергея растаяло. Костёр угасал. Девушка собрала аккуратно в кучку кое-где ещё красные угли, сложила поверх недогоревшие сучья, раздула огонь. Он оживал на глазах, оставляя в предрассветных сумерках змейку дыма, потянувшуюся за лёгким ветром от воды.

Слова Сергея запали ей в душу, она вспоминала ночную беседу о своей и его жизни, историях, оставшихся в памяти, простую и милую болтовню и всё подбрасывала сухие веточки в набиравший силу огонь.

Тёмное небо озарялось предрассветными красками, таяли и так блеклые от лунного света звёзды. Начинался день, и начиналась новая жизнь, наполненная присутствием Сергея, его внутренним миром, намерением строить судьбу вдвоём, иметь детей.

Он вошёл в её жизнь как-то незаметно, встречаясь на работе и по соседству. Она всё больше к нему присматривалась, думала о нём, отмечая спокойствие, рассудительность, целеустремленность стать лесничим, как и её отец. И этот образ был ей не только близок – он был родным. Признание, поцелуи вскружили ей голову, её праздник только начинается, и страдания по Фёдору давно закончились.

* * *

Ночной холодный и влажный воздух оседал обильной росой на хвою кедров и елей, листья берёз, клёнов и черёмух, лиан актинидии и лимонника, готовую к сенокосу траву, предвещая тёплый солнечный день и обильное выделение нектара у цветущей малины.

Пётр Иванович, надев энцефалитный костюм, резиновые сапоги и непромокаемый плащ, оставшийся ещё от лесной службы, прикрепил к поясу охотничий нож, вышел на дорогу и за вторым изгибом свернул на знакомую зверовую тропу к реке. По ней пчеловод не раз ходил на рыбалку и за грибами. Капли росы играли бриллиантами в первых лучах солнца, неведомой рукой рисуя праздничную картину лета.

Переживания за Лену отошли на второй план, он успокоился, любуясь родной стихией. Тайга просыпалась, под пологом леса светлело. Впереди показалась пойма реки, свободная от деревьев. «Вот ещё один поворот, и там будет виден переход через реку, – вспомнил Пётр Иванович, сбивая перед собой походной палкой росу с травы, – а там, метрах в тридцати от брода, давно упавший на землю ильм».

Дерево лежало на влажной земле. Древесину поразил мицелий съедобного гриба, в жаркую пору он давал обильный урожай плодовых тел, сросшихся друг с другом, цветом нежного яичного желтка.

Пётр Иванович представил уже вкус жареных с луком грибов на подсолнечном масле с картошечкой, как неожиданный рёв дикого зверя оглушил его и заставил вздрогнуть, волосы встали под кепкой дыбом, а по спине пробежали мурашки. Он вздрогнул и весь сжался в комок, не зная, что предпринять, застыл на месте. В голове зароились мысли: «Может, это медведь нашёл дупло с дикими пчёлами и добирается до мёда, пчёлы нещадно жалят, а он ревёт? Или тот, что украл у Николая улей, расправляется с ними? – подумал пчеловод, слушая лесные шорохи и звуки. – Если занят этим делом, ему не до меня».

Пётр Иванович сделал ещё пять шагов, и снова раздался предостерегающий рёв, уже посильней и с каким-то урчанием.

«Надо было бы ружьё с собой прихватить на всякий случай, палка – это не оружие против медведя, а нож… дело удачи. Это когда на рогатину поднимают медведя, то с ножом идут. А бегущий на тебя зверь – дело гиблое».

Пётр Иванович на всякий случай взял в правую руку нож и снял короб, чтобы кинуть в морду зверя, поднять на ноги, если тот вдруг пойдёт на него. Осторожно оглядываясь, он стоял на тропе, не решаясь что-нибудь ещё предпринять. «Вперёд идти? Смысла нет. Там рычащий зверь! А!.. Будь что будет!» Он сделал ещё два шага и вновь услышал грозный рёв предостережения.

«Что за чертовщина? Слева, в пойме, должен быть ручей… – Поразмыслив, решил: – Поднимусь по склону сопки вверх и обойду зверя, от греха подальше».

Густая роса блестела на траве и листьях колючего кустарника, и Петру Ивановичу очень не хотелось сходить с тропы. «Что же делать? Не лезть же на рожон?» – он повернулся направо в сторону сопки сделать первый шаг, нырнуть в колючий кустарник, как снова поблизости услышал, как будто недоброжелательный разговор людей, какое-то озлобленное бормотание. «Откуда тут люди?» – с недоумением подумал он и, оглянувшись в сторону неясного рыка, увидел тигра*.

До него было метров пятнадцать, может быть, двадцать. Густые высокие заросли папоротника страусопёра скрывали зверя. Верхняя часть ярко-полосатой спины плыла над травой, голова у тигра была опущена, хвост тоже. Тигр шёл, боковым зрением удерживая в обзоре человека и не показывая агрессии.

Пётр Иванович почувствовал, что тигр ведёт себя по отношению к нему так, словно он, Пётр Иванович, для него – обыкновенный трухлявый пень или крупная коряга, и не более. Своё недовольство тем, что человек занял звериную тропу раньше него, а ему, царю тайги, пришлось обходить по мокрой траве, он выказывал то громким рёвом, то как будто бормотанием, то кошачьим урчанием.

Пётр Иванович замер, провожая тигра искоса, избегая встречи глаза в глаза, всем своим замершим видом давая понять, что он миролюбив и не представляет опасности, мол, вот, видишь, какой я хороший. Мол, иди своей дорогой, куда шёл, а я подожду.

Тигр спокойно, на виду, обошёл грибника по кромке леса, свернул на тропу, на которой стоял Пётр Иванович, и вскоре хищник скрылся из вида.

Пчеловод стоял на тропе, глупо озираясь по сторонам и приходя в себя от только что пережитого. Он почувствовал наконец-то, что поджилки ног тряслись от волнения и напряжения, мысли стали приходить в порядок: тигр вышел из урочища, прошёл по старой лесовозной дороге до пасеки, затем свернул на зверовую тропу чуть позже, чем на неё вышел Пётр Иванович, и шёл за ним до самой речки, пока не нагнал. Тогда тигр подал сигнал, дескать, убирайся с дороги, иначе… Видимо, тигр не хотел, как и грибник, лезть в колючий мокрый кустарник.

Пётр Иванович не рад был тому, что так рано сунулся в лес, зная, что в такое время хищник ещё активно промышляет. «И Николай не советовал идти», – вспомнил он.

Пётр Иванович простоял ещё минут десять, проводив тигра, успокоился, что он зверю не нужен. Набрав грибов неподалёку в своём приметном месте, вернулся на пасеку. «Слава Богу, всё обошлось мирно», – шептал он, вспоминая раз за разом встречу с хозяином тайги.

* * *

Костёр выкидывал искры в голубеющее небо, Лена следила за их полётом, мечтая о том, что всё у неё с Сергеем сложится само собой. День за днём будут наполнены друг другом, общими заботами, а в этом и состоит, пожалуй, счастье.

Первые лучи солнца пронзили вершины деревьев, краски отражали её восторг, не хватало только присутствия Сергея. Она подошла к шалашу, потянула парня за ногу.

– Вставай, ну же! Смотри, какая заря! Проспать её, ну просто нельзя!

Сергей что-то невнятно произнёс, поворачиваясь на другой бок.

– Поднимайся!

Она шаловливо будила, пока он не открыл глаза, соображая, где находится, с кем и что тут делает. Встал, обнял нежно за плечи девушку, коснувшись щекой её лица, сбегал к реке умыться холодной водой.

Ночной сон исчез. Начался новый, с его Леной, ставшей совсем иной – близкой, родной, знакомой ему уже тысячу лет, с этим чудным рассветом нового дня, новой жизни. Тайга тоже показалась иной, будто он тут и вырос, как Лена, и прошлого не было ни у него, ни у неё.

Он прижал девушку к себе, приласкал, погладив ладонью по чёлке, голове, плечам, наслаждаясь её близостью. Они стояли у костра, греясь, любуясь друг другом, рассветом, небом, менявшим оттенки. Дым отгонял мошку и комаров. Из-за гор показался краешек золотистого солнца.

– Ну, что? С первым нашим днём? – Сергей, обняв, поцеловал Лену. – Чай будем греть? – спросил Сергей.

– Давай папке ухи отвезём, – попросила Лена.

Они собрали снасти, рюкзак, старой дорогой дошли до мотоцикла, уложили в него вещи, Лена села в люльку. Сергей завёл мотоцикл и выехал на лесовозную дорогу, ведущую в сторону пасеки.

* * *

Пётр Иванович вернулся на пасеку после утренней вылазки за ильмаковыми грибами и затопил буржуйку, чтобы вскипятить чаю, согреться и успокоиться после встречи с тигром. Потрескивал огонь, дым из трубы уползал в сторону тайги, и полчища мошки нестерпимо донимали. Он развёл костёр-дымарь на листе железа с куском проволоки и самодельной деревянной ручкой на конце, чтобы перетаскивать лист с места на место. Когда огонь разгорелся, сверху наложил сырой трухи и перетащил лист на подветренную сторону, дым полез под навес и разогнал донимавших мелких тварей.

В тайге, понятное дело, хватает любителей попить свежей кровушки человека ли, зверя ли. Клещ изюбриный, комары, мошка донимают пасечников весь летний сезон. Вот и приспосабливаются они, чтоб себя обезопасить, жгут дымари-костры на биваке и выставляют улья на поляну или на просеку под высоковольтной линией, где гуляет ветер.

Послышался звук мотоцикла, к навесу подрулил Сергей, Лена легонько спрыгнула с подножки люльки, взяла котелок с ухой, Сергей достал из багажника короба с уловом.

– Привет, папка! Вот наш улов! – таёжники поставили на стол свои короба и котелок с ухой, холодной и ароматной.

– Как ночь прошла? – улыбнулся Пётр Иванович. – Без приключений?

– Всё нормально. Интересно было, рыба клевала. – Лена чувствовала себя и смущённой, и счастливой, с осторожностью поглядывала на отца. – Вечером медведь прошёл мимо через речку, метрах в пятидесяти, а так всё было тихо.

Сергей, наблюдая разговор, волновался, вспоминая, как это бывает у людей, когда они сватаются без посторонней помощи, просят разрешения у отца взять дочь замуж. Его успокаивало то, что Лена согласилась.

«Пётр Иванович сам был молодым… К тому же я одной профессии с отцом Лены, а это свой уклад жизни, и Лена к этому привычна. Мало того, она даже лучше приспособлена к тайге. Ну, а я пообвыкну. Это всё в мою пользу. Не должен бы отказать», – волновался Сергей.

Пасечник разлил по кружкам чай, пригласил к столу:

– Давайте согреемся после ночки.

Сергей пристально смотрел на отца Лены, настраиваясь и собираясь духом, словно надо было поднять с земли непосильную ношу.

– Пётр Иванович! Как бы это сказать… Хочу попросить руки вашей дочери, – смутился он своим сватовством и глянул на Лену, опустившую глаза.

– Да вы садитесь, что ли… В ногах правды нет…

Пётр Иванович задумался: «Ну, вот и славно! А то разговоры по лесхозу всякие. Увидели мою Ленку с Сергеем – так сразу студента припомнили, мол, Ленка с каждым новеньким крутит. А парень себя показал хватким, к хозяйству тянется. За юбками не бегает. Делом занят. Семья выйдет дружной. А там внуки пойдут. О чём ещё мечтать?» – и нарушил молчание:

– А что дочка скажет? Согласна?

Лена кивнула головой.

– Ну, так тому и быть. Дело ваше, молодое. Живите. А в загс-то, когда?

– Да на днях и сходим.

– Вот и ладно. А там и свадебку сыграем. Чего ждать? У нас и живи.

– Мне директор обещал, что скоро должность лесничего откроется, Емельянов на пенсию уходит, и у лесничества в плане дом построить к новому году.

– Смотрите, дело ваше, а по мне – так вместе веселее.

– А мы тебя к себе заберём, – засмеялась Лена.

– Вместе с домом и хозяйством, – буркнул в шутку отец.

– Да поладим мы с вами, Пётр Иванович, вы мне и так уже как родной, столько с пчёлами помогаете! Разбёремся, кто у кого примаком будет!

Все дружно засмеялись.

На дороге из-за поворота показался «Запорожец». Фёдор выглянул из окна, поздоровался, проезжая мимо, у своей палатки разгрузил пустые фляги, надставки с рамками.

Пётр Иванович сходил за Николаем и Фёдором пригласить на помолвку дочери и Сергея. Сели за самодельный стол. Счастливый отец достал из ящика пчелобудки маленький деревянный бочонок, отлил в банку и потом разлил по кружкам, с трудом соображая после бессонной ночи, что бы такое серьёзное сказать в своём пожелании молодым.

Разливая уху по чашкам, Сергей с гордостью произнёс:

– А рыбалка очень даже понравилась.

– Конечно, как не понравится? Такую вон рыбоньку поймал, – съязвил Фёдор. – А всё прикидывался, что ни с кем не знаком!

Живя по-соседски, он несколько раз видел, что с работы они шли вместе, и где-то глубоко в душе Фёдора затаённая боль отозвалась именно сейчас, от того, что не с ним его Ленка. На следующий сезон решил встать пасекой с Николаем, отдельно.

Сергей не обратил внимания на реплику, продолжил:

– А мы слышали, как медведь ночью через реку перешёл, метрах в пятидесяти от нас.

– Повезло, – поддержал разговор Николай. – Вы слышали, а у меня улей упёр!

– Так мы же километрах в пятнадцати от пасеки были, за перевалом, – изумился Сергей.

– Шкуру и спасал, – усмехнулся Фёдор. – Уйдёт подальше, в другом месте пошкодит, а там опять жди в гости. Ох, и проныра эта зверюга! А хитрая бестия, умная, каких свет не видел! И не заметишь, как подкрадётся.

Пётр Иванович поставил на стол большую сковороду с жареными грибами и картофелем на сале, нарезал хлеб и подал кружки с медовухой гостям и молодым:

– Праздник на душе у меня, дочь замуж выдаю, пусть будут счастливы! – он по-доброму взглянул на Сергея, чокнулся с ним первым, потом с остальными. Все выпили, а Лена пригубила и поставила кружку на стол.

– А меня сегодня тигр с тропы прогнал, – посетовал Пётр Иванович. Улей медведь утащил, не спалось. За ильмаками на рассвете пошёл. На тропе к ручью стою, слышу рёв, подумал, что медведь неподалёку от меня диких пчёл грабит. Он то ревёт, то бормочет. А когда я увидел спину тигра в папоротнике, понял, он ревёт и бормочет почти по-человечьи для того, чтоб я уступил ему дорогу. Очень уж не хотелось ему по мокрой траве идти, но сошёл, обогнал и по своим делам дальше отправился. Метров пятнадцать до него было. Натерпелся страху, скажу вам. Всякое в тайге видел, а такой выходки от зверя не ожидал. И, понимаете, всем своим поведением он показал, что нет ему до меня дела, вроде как равные мы с ним. Но я в этом увидел, что уступил он мне, человеку, не тропу, а корону царя тайги. Признал, что, хотя и равные мы с ним таёжники, а я, выходит, всё же главнее. И получается, что должен человек взять на себя ответственность за него, тигра, за его сохранность. А вместе с ним и за остальных зверей и птиц, за тайгу. За всех, кто живёт в тайге! Вот о чём он говорил мне своим поведением! Смелый тигр!.. Благородный! Царь!..

Пётр Иванович разлил медовуху снова по кружкам, поднял:

– Вот будущему лесничему и дочери и пожелаем, чтобы взяли на себя ответственность и за тайгу, и за семью. Чтоб дружной семья была, крепкой, навек. И чтоб жизнь была смыслом наполнена, для кого живёшь, для чего. Каждый из нас появляется на белый свет, чтобы совершить путешествие во времени. Есть время, которое тебе отведено, и есть вечность. Вот это твоё время пребывания на Земле и называется жизнью. Задумайтесь, дети, чем наполнили каждую секундочку, что успели сделать хорошего? Детей оставили после себя? Воспитали достойными? Посадили сад? Рощу? Лес? Дом построили? Чем прославились? Спасали леса от пожаров? Значит – сохраняли тайгу со всем её зверьём, птицами, грибами. Вроде бы и невидимая эта работа, а нужная. Вот этого я вам и желаю.

– Хорошо сказано, – прищёлкнул языком Фёдор.

Звякнул металл кружек в руках над столом, выпили, закусили нежной холодной рыбой из ухи.

Холодная, она показалась Сергею ароматнее, чем подогретая, со вкусом нежного рыбьего жира, недоваренным лучком, ароматами перца, дыма костра, свежего бодрящего воздуха тайги, настоянного на еле уловимом запахе цветущей малины и скошенной повядшей травы.

На запах медовухи прилетел крупный шершень жёлтого цвета с тёмными полосками. Он покружился и сел на дно кружки.

Пётр Иванович отогнал хищное ядовитое насекомое, и оно улетело в сторонку, кружа под навесом. Налил по второй из трёхлитровой банки в кружки пчеловодам.

– А вот теперь смотрите, какой я провёл эксперимент. Повторяю для всех.

Пётр Иванович принёс пустую трёхлитровую банку и плеснул в неё на донышко медовухи, поставил на походный столик рядом с буржуйкой. К банке тут же, делая всё более узкий круг, подлетел шершень, сел на край горловины и стал хоботком слизывать сладкую пьянящую жидкость. Поползав, он взлетел, кружа, и плавно влетел внутрь, присел на дно возле самой жидкости и стал жадно пить. Следом подлетел к банке другой.

– Вот же надоедливая тварь! – возмутился Пётр Иванович. – И вот заметили? Пчёлы-то не летят на медовуху!

– А пчёлки ведут трезвый образ жизни! – засмеялась Лена. – Цивилизация пчёл – самая разумная и самая древняя, она на планете уже пятьдесят миллионов лет, а человек – всего пять.

Первый шершень, напившись, вяло шевелил крылышками, но взлететь ему не удалось, он упал в жидкость, забарахтался, зацеплялся лапками за скользкое стекло, но и это у него не получилось. В банку влетел второй шершень. Пчеловоды с любопытством наблюдали.

– Эти твари столько пчёл губят, а их можно просто ловить на их же вредных привычках: расставить банки с закисшим вареньем, медовухой, и они там утонут.

– Вот и не пожили шершни, сдохнут. – Николай Тихонович наложил из сковороды в свою чашку грибов с картофелем. – Жизнь-то и так короткая штука! А её ещё зельем укорачивают!

– А пчела? Сколько живёт? – хитро улыбнувшись, Пётр Иванович обратился сразу ко всем и сам же ответил на свой вопрос: – Месяц! А матка? Пять лет!..

Сергей с недоумением посмотрел на Пётра Ивановича.

– И в чём фокус? Почему из яичка, отложенного маткой, в обычной ячее вырастает рабочая пчела, а из такого же точно яичка, заложенного в маточник, вырастает матка?

– Секрет прост: в количестве маточного молочка. В ячею для простой пчелы они кладут чуть заметную капельку, а в маточник, эдак, прилично – каплю. Матка, вскормленная этим чудом природы – молочком, и живёт в шестьдесят раз дольше!

– А человек? Лет семьдесят в среднем, бывает и сто лет… – Сергей радовался и тому, что пришли поздравить, и интересной беседе. – Если примерить это к человеческой жизни, то человек смог бы прожить четыре тысячи лет, а долгожители – это фантастика!.. – шесть тысяч лет! Чем, значит, надо кормить маму, пока она вынашивает ребёночка?.. А это наводит на размышления – живём ли мы в гармонии с природой? Как мало, оказывается, ещё о ней знаем! Ведь она подсказывает! А человек глух и слеп! С другой стороны – вопрос этический: кто имеет моральное право жить вечно? Где узнать, на каком дереве это молодильное яблочко растёт? И как, найдя, не дать его тиранам? Ведь всё равно отберут или хитростью, или силой, как в русской народной сказке о живой и мёртвой воде… Вот о чём она людям намекает!

– Может быть, это кедровые орехи? Ореховое масло? Какими они обладают свойствами? – вступил в разговор Фёдор. – Если маму кормить, пока вынашивает, очень даже можно помочь ребёнку. Да и вообще полезно их есть. Орехи по питательности запросто заменят мясо.

– Не помешает и мёд, и всё остальное с пасеки, – поддержал Пётр Иванович. – Вот мы, пчеловоды, почему долго живём? Едим маточники, пыльцу, печатный мёд. Жалят пчёлы? Жалят! Пчелиным ядом лечат от разной хвори, он повышает иммунитет.

– Вот что ещё интересно, – Сергей посмотрел на счастливую Лену. – Все растения цветут: и лекарственные, и ядовитые. А пчёлы, по какой-то причине, не собирают ядовитые нектар и пыльцу.

– Да от того, что сами тут же гибнут. – Лена ответила на его взгляд улыбкой, наклонив игриво голову, давая понять, что она не только в природе понимает, но и имеет представление о пчеловодстве. – Возьми белую сирень амурскую или ядовитую бузину, волчью ягоду. Нектар с сирени засахаривается так быстро, что, пока пчела к улью летит, погибает. А раз нет погибшей пчелы на сотах в улье – пчёлы заняты сбором нектара исключительно с целебных растений. Вот в чём причина, мне папка рассказывал.

Пётр Иванович налил ещё медовухи по кружкам, встал, посмотрел на молодых.

– Живите тайгой, берегите её! Пейте родниковую воду, дышите чистым воздухом, ешьте личинок маток в маточном молочке!.. Чего вам ещё пожелать? Здоровья! Долголетия!.. Короче, живите по шесть тысяч лет каждый!

Все дружно засмеялись, сомкнули кружки, выпили, закусили, неспешно переключились на беседу о пакостниках-медведях.

– Работать пора, – вмешался Фёдор, – нечего пьянку устраивать. Мёд идёт.

– Какая же это пьянка? Когда мы выпиваем? По великим праздникам. На пасеке некогда, работ да забот – полон рот. А пару кружек изредка – это вроде лекарства.

Пётр Иванович принёс чайник, разлил горячий ароматный чай из лианы лимонника. Завтрак взбодрил, придал сил. Поговорив за столом о разных пустяках, пошли к своим навесам готовиться качать мёд.

* * *

Захватывают удобные места пчеловоды под пасеки. В июне поближе к щедрым цветами малинникам, где рубили кедры и ели три года назад. Не успела малина одарить пчеловодов сполна, а на юге в первых числах июля в таёжных Карпатах липа зацвела. Тут уж не зевай! Найдёшь богатое место, опередишь собрата – и воздадутся труды твои большим мёдом. Отошла на сопках по берегам реки Уссури последняя по цветению липа широколистка, и переезжают пчеловоды к берегу Японского моря, встают у зарослей элеутерококка, аралии и последнего медоноса – леспедецы двуцветной, любовно именуемой таволожкой. А другие едут в Приханкайскую низменность на гречиху.

Думай, пчеловод, куда ехать. «Не прогадать бы! Успеть!..»

Торопят лето пчеловоды…

* * *

– Пошёл медок! – потирая руки, Фёдор поднялся с корточек у весов и направился к навесу Петра Ивановича. – Кэ гэ десять за день натаскают.

– День вёдрый стоит. Распогодилось, – согласился пасечник, снимая белый халат и вешая его на сучок дерева поверх пиджака с потускневшим орденом Красной Звезды. – Снедать пора, зови Серёгу, – и засуетился возле плиты.

Фёдор пошёл к своёму грязному от пыли «Запорожцу» за сумкой, по пути окликнул Сергея:

– Пять кэ гэ уже натаскали, слышал?

– А я смотрю, свежим нектаром рамки залиты. – Сергей остановил поскрипывающую медогонку, пристроенную на вбитые в землю колья, шуршанье тяжёлых ароматных капель стихло.

– Старик обедать зовет, заканчивай, – Фёдор улыбнулся. – Молодец. За лето не то ещё будет! – А про себя прикинул, сколько фляг уже отвёз домой в посёлок.

– Я сейчас подойду, вот только мёд во флягу солью.

Сергей окинул взглядом пасеку. На фоне по-летнему зелёной тайги выделялись синие, зелёные, белые, жёлтые улья из двух и трёх корпусов. Пчёлы чертили синее небо у самых макушек берёз и кедров, обступавших поляну. Стоял тот особый густой пчелиный гул, который бывает только во время хорошего медосбора. Он вдохнул воздух, напоённый ароматом скошенной травы, хвои, цветущей малины, валежин, тёплой земли, зажмурился от удовольствия.

Сергей открыл краник медогонки, янтарная струя большой каплей плюхнулась в подставленную флягу, послышался звук льщегося мёда. Подождав, пока сольётся мёд, накинул на медогонку чистое покрывало, чтобы не лезли на запах пчёлы, поставил в улей пустые, только что освобождённые от мёда рамки, пошёл под навес.

На столе появились привезённые Фёдором свежие огурцы из своего парника, лук, помидоры с юга. Николай Тихонович принёс из родника запотевшую банку со сметаной, густой и холодной. На скорую руку приготовили салат.

– Полфляги откачал, – добродушно прихвастнул Сергей, подходя к столу и радуясь первому в своей жизни мёду.

– Липа на Карпатах под Арсеньевом зацвела, от семи до семнадцати бутонов набрала, – сообщил Фёдор, – я ездил на разведку. И наше место перед Чугуевкой не хуже, а главное, неприметное, в стороне от дороги. Не каждый сунется туда, одни стоять будем, липы в долине хватает. Съезди в Шумный, – обратился он к Петру Ивановичу, – выпиши билет на старое место, – он поставил на стол сковороду с аппетитно пахнущей домашней тушёнкой.

– Я свою машину гнал из Владивостока, – Пётр Иванович кивнул на новенький тёмно-вишнёвый «Запорожец» под черёмухой, – тоже по пути заезжал на Карпаты, тоже видел, набрала липа цвет отлично. Там чистый липняк есть близко от трассы, почти на самом перевале. Я и в Чугуевском лесхозе договорюсь с лесничим. Жалко мне что-то «Запорожец» гнать в дальний распадок, поцарапаю. Может, попробуем на самих Карпатах постоять?

– Так нас прямо и ждут там, там народу всегда полно, – не согласился Фёдор, накалывая на вилку разогретое мясо из сковороды.

– Весь мёд не соберёшь, – подал голос Николай Тихонович, ворчавший все последние дни, что откачал меньше всех с малины. Пётр Иванович с Сергеем недоуменно переглянулись. Фёдор перехватил взгляд и, дожевав, с ленью в голосе согласился.

– Съезди и проверь, как там сейчас дела обстоят? До вечера успеете. Я на послезавтра грузовики заказал, – он зачерпнул прямо из котелка тёплого чаю, выпил одним залпом, кружку повесил тут же под навесом на сучок, помыл за собой посуду.

– Некогда рассиживать, – бросил он, отводя глаза.

Про себя прикинул: «Работы невпроворот, качать, паковать. Решили же на старое место». Дойдя до ульев, он обернулся и недобро глянул на пчеловодов: «Чёрт с ними, с Сергеем и с этим стариком упрямым. Не захотят, так с дядей Колей уедем на своё старое место. Не отправлять же машины обратно. На два ГАЗ-53 улья уже не войдут, с дядькой мы отводков наделали, жадники нужны, они пустые идут в город, вот попутно наши пасеки и прихватят, сговорился я с мужиками…»

Он вспомнил тот распадок, где в прошлом году стояли. Пётр Иванович тогда так ничего и не понял, не заметил. Пока он отлучался по разным делам – успевали добыть зверя: «В тех местах поохотиться на изюбрей можно. Самое время, панты наросли, кровью молодой налились. И мясо на тушёнку в потайной землянке переварить есть где. Выгода-то тройная: мёд, панты и тушёнка – на всю зиму хватит. Панты ведь немалых денег стоят».

Запивая таёжным чаем мёд, Сергей прикидывал, что работы у него осталось немного.

– А что если я с вами прокачусь? Хочу посмотреть чистый липняк! – обратился он к пасечнику.

– Поехали, – охотно согласился тот.

– В чистом-то липовом лесу наверняка зальёмся мёдом!

– Всякое бывает, вот цветёт липа – а нектара нет. Или дождём обмоет, или грозой побьёт. Как тут загадывать? Время покажет, как сложится, но стоять пасекой в липняках, конечно, надежды больше.

Решили ехать под вечер, когда оба управятся, подготовив пчёл к перевозке.

Долгий июньский день догорал и казался нескончаемым. Солнце висело над горизонтом, уткнувшись в сопки с крутыми склонами, покрытыми непроходимой тайгой. Дорога петляла вдоль реки, поднималась к небу, круто извивалась, снова спускалась и снова поднималась по склону горы.

Рядом с трассой на окраине посёлка Шумного остановились у калитки усадьбы. На добротном фундаменте высился дом из кедрового бруса.

Пётр Иванович легонько стукнул калитку, вспугнув собаку, она залилась хриплым лаем.

– Мы с Никулиным давненько знакомы, в гости заезжаем друг к дружке, когда у меня надобность в город съездить, а ему в Тетюхе к родным. После войны дорог, считай, не было. Добирались на попутных, приходилось проситься на ночь, вот и познакомились. Он тут лесничим работал, сейчас пенсионер, ровесник мой.

– Вон там, похоже, женьшенарий, – Сергей кивнул на стоявший в сторонке потемневший от времени сарайчик, доски там были прибиты через одну, чтобы солнечный свет проникал внутрь.

– Женьшень в тайге растёт там, где отенённость составляет шестьдесят процентов.

– Да как же это можно высчитать?

– Просто надо быть очень наблюдательным человеком. Нашёл корень – запомнил место, растительность, почву, сколько тени на листьях, какая листва – густая или слабая. Вот так и вычисляют. А потом дома пробуют. В светлом сарайчике, смотришь, сгорела листва на солнце, в тени – медленней растёт.

– Получается, методом тыка, два «ПИ», с потолка взяты шестьдесят процентов?

– А то как? Конечно, с потолка!

– Но, как там ни крути, какие формулы ни выдумывай, а листьям женьшеня требуются отражённые от почвы лучи, у него хлорофилл с нижней стороны листа расположен.

На крыльцо веранды вышел хозяин, спустился с крыльца, загнал собаку в будку, закрыл её и, улыбаясь, заспешил по дорожке навстречу. Открыв калитку, он пропустил гостей во двор.

– Познакомься, – Пётр Иванович представил Сергея. – Это помощник лесничего Хрустальненского лесничества Агильдин Сергей Фёдорович, мы с ним стоим вместе пасекой.

– Юрий Михайлович, – хозяин протянул руку для знакомства и оценивающе пригляделся к Сергею, отметив в нём выправку военного, пригласил гостей в дом. На столе появился чайник с чашками, хлеб, вазочка с мёдом.

– Нынче липа хорошо набрала, бутонов по десять, а то и пятнадцать.

– И под Ольгинским перевалом хороший взяток ожидаем, да там она позже на две недели зацветёт. Успеем и на Карпатах постоять, и под Ольгинским перевалом, а на таволожку в нашей Ломакинской пади встанем, под Богопольем.

– На своей родине, значит, где родился?

– А что ж её забывать? Места проверенные, была бы влажная погода, да тёплые деньки постояли.

– Я ещё зимой приметил, что год нынче урожайный. Я всегда по Рождеству Христову замечаю. Примета надёжная. Если на седьмое января и с утра ясно, и днём тепло, в полдень капает с крыш, сосульки плачут, значит, к урожайному году. Бывает, с утра пригреет солнышко, а с обеда похолодает. Значит, весна урожайная, а лето выдастся или холодное, или дождливое. И липа ничего не выделит. А то, бывает, утро и день холодные, только к вечеру потеплеет, тогда на таволожку да на аралию лишь и надежда.

– Так ты не кочуешь теперь?

– Нет. Пчёлки у дома стоят. Кругом тайга. Для себя хватает. А если кочевать, то с хозяйством не управиться. Тут тебе в одно время и сенокос, и медосбор.

Из окна было видно, как с заднего двора к дому шёл человек, собака обрадованно тявкнула в будке, приветствуя знакомого ей гостя. Слегка постучав в дверь, вошёл высокий мужчина лет за пятьдесят. Поздоровался.

– Сергей, – представился он, подходя к столу. Первым поднялся Агильдин.

– И я Сергей, – улыбнувшись, протянул руку для пожатия. – Тёзки, значит!

– Пушкин, – гость с достоинством и едва уловимой на губах усмешкой глянул на молодого лесника.

– Агильдин, – Сергей пристально смотрел в тёмные глаза, словно хотел прочесть в них всю родословную великой фамилии. Почувствовав твёрдость и силу рукопожатия, отметил, что от предка своего арапа Петра Великого мало что у него осталось, даже более того, Сергей Пушкин стал крепким русским мужчиной с полными губами, прямым крупным носом и слегка вьющимися тёмными волосами.

«Откуда в таёжной глуши быть потомку великого поэта? – удивился Сергей. – Тигра встретишь чаще!..»

– А с вами мы знакомы, виделись, – Пушкин протянул руку Ломакину.

– Присаживайся, – хозяин налил чаю. – А у меня прямо беда. Не знаю, что делать.

Он достал из-под кровати большой чемодан, открыл его, приподнял мох, и все увидели корни женьшеня – крупные, каждый отросток толще большого пальца. Всё это переплетение корней напоминало туловища людей, с обрубками рук и ног. Самые тонкие кончики корней сгнили, зарубцевались.

– Корни нетоварные получились, – сетовал хозяин, – двенадцать лет растил. И что теперь с ними делать? Никто ж не купит.

Каждый корень весил граммов под сто, как прикинул Сергей.

– А это от того, что почва на женьшенарии фитофторой заразилась от картошки да помидоров, они ж совсем рядом у вас растут. Марганцовкой землю хорошенько надо было поливать. – Сергей вспомнил разговор с главным лесничим, когда осенью шишковали, и Вовка-бич показал свою таёжную плантацию.

– Что ж теперь делать? Корней-то два чемодана.

– Теперь выгони самогон, разбавляй его градусов до сорока да по стеклянным банкам раскладывай. На литровую – корень на сто граммов, и будет стоять хоть сто лет. Как кому понадобится, так и сбудешь. А там не посмотрят на вид некрасивый, главное, что целебные свойства у него есть. – Пётр Иванович сочувственно покивал головой. – Не переживай, кому-нибудь да пригодятся. Если бы кто их принимал, коопзверпромхоз к примеру, для фармацевтических фабрик. Дак нет, от частников не принимают, сбывай, как хочешь. Под Анучино целые плантации государственные от института лекарственных растений. У них план, договоры на поставки. А тебе только остаётся ждать, кто спросит по знакомству. Или через знакомых в большие города знакомым знакомых. Это же не дикий корень, а домашний. Дикие корни такого размера на чёрном рынке китайцам можно было бы сдать за большие деньги. Но китайцев не обведёшь вокруг пальца. Они сами культурный корень выращивают огромными плантациями, и цена у него копеечная.

Выпив в удовольствие чаю, Пётр Иванович глянул в окно. Солнце ещё висело высоко над сопками.

– Хотелось бы ещё перед тем, как пасеку перевозить, глянуть – а не заняли то место безбилетники? Ты мне лесной билет на постановку пчёл на прошлогоднее место выписал?

Никулин достал из-под клеёнки лесной билет светло-зелёного цвета с водяными знаками, как на денежных купюрах, с указанием места постановки пасеки, номера лесного квартала, названия таёжного распадка и фамилии пчеловода Ломакина, ответственного за соблюдение правил пожарной безопасности в лесу.

Вчетверо согнув документ, Пётр Иванович вложил его в портмоне.

– Удачи вам, – хозяин проводил гостей до калитки. – Ты бы в гости с ночёвкой заехал? Видимся-то раз в году. В баньке попаримся, посидим, поговорим. Один раз на свете живём.

Пётр Иванович задумался.

– Твоя правда. Мы сейчас съездим на Карпаты, посмотрим, что там делается, а потом на то место, что ты нам удружил. Подготовим его, траву выкосим, расчистим до ночи, а на обратном пути к тебе ночевать приедем.

– Ну, вот и договорились, жду, – Никулин улыбнулся и кивнул в сторону «Запорожца». – С обновой тебя! Красивая машина.

– За фронтовые заслуги страна подарила. Вещь в нашем пасечном деле незаменимая.

Пётр Иванович снял пиджак с орденом Красной Звезды, аккуратно за плечи повесил на спинку заднего сиденья. Пчеловоды сели в пахнущий краской салон «Запорожца» и поехали.

Сколько раз он, работая лесничим, отводил места пчеловодам, но такого значения не придавал этому, как сейчас. За годы, проведённые на пасеке, он набрался опыта, а привычка быть хозяином не хуже других, а лучше, доставшаяся от деда-первопоселенца, получившего от царя надел сто десятин в пади под Богопольем, названной их фамилией, сказывалась во всём – и на государственной службе лесничим, и в домашнем хозяйстве.

Хитрецов, таких как Фёдор, он презирал, но то, что давала природа по заслугам за приложенный труд, за умение разводить пчёл, можно и нужно брать столько, сколько даётся. Ведь не каждый год урожайным бывает, значит надо иметь запасец мёда на неурожайный год, а не кормить пчёл сахаром. Но и это не всегда удаётся.

От выбранного места зависело, пойдёт ли весь год насмарку или не зря кормил мошку с ранней весны, переживал неудобства, одиночество, не спал ночами, отпугивая медведя. Пётр Иванович вздохнул.

«А ныне год выдался, похоже, урожайный, – размышлял Пётр Иванович, – и даёт матушка-природа возможность восполнить все прошлые затраты. А тут ещё и Лену замуж выдавать… Не помешало бы для молодых постараться, приобрести в подарок мебель, холодильник, телевизор».

– Знать бы, что под старость пчёлами займусь, засадил бы возле дома распадок липами, за это время они бы и выросли, и зацвели.

– Так липа липе рознь, сами знаете. Все на юг едут, где широколистка, и мы за тем же. Или у нас на севере она тоже есть?

– Есть по ольгинской дороге, но мы туда двадцать пятого июля поедем, а здесь она раньше начинает цвести. Вот и вози улики с места на место. А ведь сколько медоносов у нас!.. Бархат, к примеру. Мёд с него дороже, чем липовый, на экспорт идёт. А ещё клёны разных видов, ивы, аралия, элеутерококк.

– А ивы почему?

– А есть и медоносные деревья. Их бы рассаживать черенками по берегам речек, у пасек. Двойная польза. И берега закреплять, наводнения-то у нас частенько бывают, и мёд.

– Об этом пчелосовхоз пусть позаботится.

– А есть ещё у нас чозения, тоже ива, сохранилась со времён доледникового периода, высотой, что кедр, огромное дерево.

– Прекрасное дерево! Я весной обратил внимание, когда ещё снег лежал, что ветки мелкие все красные.

– И лесхозу можно было бы иметь свои пасеки.

– Земляк мой Кутелев о том же на комсомольском собрании выступал, цех ширпотреба надо расширять.

– Правильно говорит. Продснаб, к примеру, в Тетюхе после войны держал две с половиной тысячи ульев пчёл. Так мёд получался дешевле сахара, в каждом магазине, бери – не хочу.

– А сейчас как?

– Видать, у руководителей энтузиазм закончился. Да и народ, что приезжает сюда жить, больше к сахару привычен. А куда столько мёда девать? Во Владивосток отправлять? Неувязка, короче, какая-то выдалась. Да и случай был. В Партизанской пади повадился медведь улья воровать. Пчеловод и пожаловался начальнику: «Что делать?», а тот и посоветуй ему: «А ты возьми и напои медведя медовухой, вот и отвадишь». Пчеловод так и сделал. Да не тот резон получился. Разбушевался пьяный медведь да улья на пасеке повалял, а какие и разломал… Но ничего, – он подмигнул Сергею, – станешь лесничим, может, сам займёшься за медоносами ухаживать да разводить.

На капоте ярко-вишнёвого «Запорожца» играли солнечные блики, и Сергею показалось, что и сам Пётр Иванович сиял, довольный хорошим летним днём.

– Пётр Иванович, – спросил Сергей, – а за что орден?

– После войны вручили. Как говорится, нашла награда героя. Посмертно наградили, оказывается. Тогда, под Керчью, насмерть стояли, я один остался. Не знаю, как и выжил.

– Что, и такое бывает? – Сергей словно увидел его первый раз.

– Бывает. Русского солдата не так-то просто в землю упрятать. Ездил как-то на встречу фронтовиков в Керчь и на памятнике погибшим свою фамилию увидел рядом с именами друзей. Председатель исполкома сам показывал город. Красавец, на берегу моря. Юг, одним словом. «Переезжай, – говорит, – квартиру выделим».

– И что ж не поехали?

– Так как поедешь? Тут прикипел. Родился здесь, вырос. Город не для меня. Здесь вольно, тайга, море рядом, Японское, такое же синее. Нет, моя родина в Приморье. Здесь могилы родителей, дедов. Да и зачем бы я ехал к своей братской могиле на жительство? Чтоб меня у памятника по праздникам детям показывали как легенду, живую память о войне? Вспоминать всякий раз о боях, как друзья на глазах погибали, и ворошить на сердце раны? Ну, и сколько бы я так протянул? Да и климат нам под старость никак нельзя менять. Все, кто уезжает на запад, долго там не живут. Питание там другое и климат не тот, что у нас. Уезжают, бывает, люди, а там не приживаются. Молодым куда ни шло, организм посильнее. Но Приморье тоже кому-то обживать надо. Может быть, ты слышал да и на карте, наверное, видел: у Богополья распадки Ломакина и Деревянкина обозначены. Вот то и есть моя малая родина.

– Лена мне говорила. А про Попполитова что вы знаете? Говорят, среди первопоселенцев богатый человек был. В честь него посёлок Кавалерово назван.

– То, что он георгиевский кавалер, всем ведомо. А вот про его проделки не всякий знает. В 1905 году, в первую революцию, на площади у железнодорожного вокзала во Владивостоке люди на митинг собрались с требованиями к правительству. Тех людей расстреляли. Нашлись солдатики, кто по своим же, простым людям, стрелял. И выдали им награды – по георгиевскому кресту и по две тысячи рублей. Это тогда огромные деньги были. Корова, к примеру, стоила три рубля. Вот такое богатство солдатам-расстрельщикам подвалило. Социал-демократы, большевики, список тех солдат составили и приговорили их к смертной казни. Я об этом недавно узнал, ко мне домой журналист из нашей районной газеты «Авангард» приходил, про отца расспрашивал, про партизанский отряд истории собирал. Книжку показал тоненькую, в бумажной обложке с буквой «ять» на конце слова, то ли тысяча девятьсот шестого, то ли седьмого года, точно не помню. Вот от большевиков, оказывается, и прятались те солдаты. Попполитов в Америку сбежал, а затем, через несколько лет, в году так тысяча девятьсот восьмом, на реке Тадуши, в глухомани, у скалы дом поставил под железной крышей. Невидаль это для глухомани. Надолго решил обосноваться. Людей нанял в Ольге и на подводах материалы привёз. Вот с его построенного дома Кавалерово и началось. Мы на заимке в распадке жили рядом с селом Богополье. Я тогда мальчишкой был. В революцию отец партизанским отрядом командовал. До тридцать седьмого года никто в Кавалерово не ведал и слыхом не слыхивал, что Попполитов в мирных людей стрелял на площади у вокзала во Владивостоке. Потом он исчез, говорили, что в монастырь какой-то на китайской границе подался. А затем поймали его на границе и как шпиона судили: нашли при нём карту побережья Приморья с отмеченными на ней военными укреплениями, погранзаставами, крепостями. По моим представлениям – в смутное время мы живём, каждые десять-двадцать лет всё меняется. Вот послушай! Возьмём, к примеру, Кавалерово, судьбу Попполитова и отца моего. 1905 год – русско-японская война, расстрелы мирных демонстраций и рабочие стачки по России, первая революция. 1908 год – в тайге появляется первый житель Попполитов, сбежавший от революции. А ведь он из крестьян, обычный русский мужик!.. Весной 1919 года в Тетюхе восстали горняки. Крестьяне из Мономахово, Пристани, Лидовки, Богополья рабочих Тетюхе поддержали. А мой отец командовал Богопольскими мужиками.

– Это мне Лена как-то говорила.

– Тогда, в 1919 году, от нашего дома телефонный провод по деревьям тянулся в Ольгу через Базовый ключ, там у них база была, оружие хранили.

– Мы прошлой осенью под Ольгинским перевалом в Грушевой пади шишки кедровые собирали на семена, а я и не знал: тайга как тайга, а, оказывается, она такие тайны хранит!

– Из мужиков и рабочих создали партизанский отряд, он ушёл в Ольгу, взял там власть. Затем партизаны ушли на юг Приморья, к железной дороге, по которой откатывался через Сибирь Колчак к Владивостоку. Ещё в революцию, в 1917 году, тридцать тысяч офицеров, из тех, кто не покинул Россию, а большинство из них были дворяне, перешли служить командирами на сторону рабоче-крестьянской Красной Армии. Генеральный штаб царской армии тоже почти в полном составе перешёл на службу Советов, так и была создана Красная Армия. Для надёжности каждого из дворян предупредили, что за измену расстреляют всю семью. Вот так и появились в красноармейских полках командир-профессионал, а от советского правительства комиссар-большевик.

– Добавь ещё десять лет истории, – продолжил Пётр Иванович. – 1927 год. Из-за границы некоторые белые готовили заговор. И кое-что у них получалось. Вредили, как могли. И в советской России бывшие царские офицеры да чиновники приспосабливались к новой жизни, пробирались во власть одно время, пока крестьянский староста Калинин не начал на них гонение. Было такое и на Дальнем Востоке. Вот почему Сталин чистку и вёл в армии и в партии. Исподтишка сводили счёты с даже с ленинскими большевиками. Да, выходит, что перегнули палку, перестарались. В 1937 году на моего отца ктото написал донос, а, может, какое показание выбили из богопольца земляка, и отца, партизанского командироа, забрали в НКВД. Так он и исчез… Говорили, что в одной камере с Попполитовым сидел. Если вспомнить случаи разные из жизни, то Гражданская война продолжалась до Отечественной. В 1947 году карточки отменили, деньги поменяли, свою атомную бомбу создавали. В 1957 году Сталина с землёй сровняли, памятники тут же уничтожали, в землю зарывали, в озёрах и реках топили в спешном порядке. В космос первые спутники вывели, к новой войне готовились. В 1967 году открытым текстом толкуют, что коммунизм не за горами, но стенды с текстом Морального кодекса строителя коммунизма почему-то убрали с видных мест. Столько поворотов, шараханий, словно вслепую идём, палочкой впереди себя шаря, чтобы не споткнуться. Спорят о богатстве и бедности…

– Пётр Иванович, понятие «богатый», как и «правда», в разные времена у каждого человека своё. Для кого-то хозяин – было же такое! – трёх коров да пары коней – уже кулак, богач. А сейчас? Кого считать богачом? Разница в зарплате у директора и рабочего не такая уж и большая. У секретарши, медсестры, техника, конечно, невелика, но и в бедные записывать рука не поднимается. Либо учись в институте, либо домашнее хозяйство заводи! Кто мешает? Живи на всём своём.

– Так сколько времени утекло с тех пор. Государство на ноги встало. Если бы не расходы на содержание армии и гонку вооружений – строили бы фабрики и заводы выпускать холодильники, телевизоры, мотоциклы, жили бы богаче. А то, о чём ты говоришь, было в тридцатых годах: тогда из зависти простые крестьяне врагами становились. Донос напишут на соседа, его репрессируют, а добро остаётся. Пашню можно прибрать к рукам, домишко, лошадь, корову, инвентарь. Даже одежду. Голодные годы. Нищета. В городе комнату или квартиру.

– Кто бы мог подумать, что командир партизанского отряда, один из тех, кто устанавливал советскую власть, погибнет от рук сотрудника НКВД, представителя советской власти! Не могу себе такое представить, – задумчиво произнёс Сергей.

– Так время такое было. Сейчас всё иначе. Навели порядок. В партийном билете что написано? Коммунист – ум, честь и совесть нашей эпохи. Как будто ориентиры расставили, вехи такие, чтобы до коммунизма добраться. Но на практике получается, как Сталин сказал: «Планируем на бумаге, а ездить приходится по ухабам». Ну, может, когда и построят дорогу в светлое… то самое… будущее. А какое оно? Человек различает предметы на расстоянии восьми километров, пока не дойдёшь туда – нового не увидишь. Так и с коммунизмом. Доживём, как сейчас говорят, до развитого социализма, может быть, а там видно будет…

– А что это за мужчина приходил к вашему другу Никулину?

– Да это сосед его Сергей Пушкин. Работает на пилораме рамщиком в лесхозе, живёт один в землянке, на окраине леса, рядом с пилорамой. Печь сложил и зимует. А семья – жена и сын – в посёлке, в старом Шумном, что на берегу реки. Мужик интересный. О звёздах всё знает. Может часами рассказывать.

– А я подумал, что он пошутил, когда Пушкиным представился. А он стихи пишет?

– Да кто его знает.

– Откуда он взялся в глухомани такой?

– Его отец, потомок по линии младшего брата Льва Пушкина, генерал-губернатор до революции, когда колчаковцы отступали, во Владивосток приехал. Отсюда путь один – за границу, боялись мести народной. А те, что решились остаться, скрывали своё происхождение. Другие по сёлам прятались или в тайге. Оседали и старались быть незаметными для власти. За Самаркой есть поселение Шабаново. Шабанов – полковник, адъютант генерал-губернатора Амурской области. Жену графиню с собой привёз, увёл у своего командира, генерал-губернатора. Построил дом в глухомани, затаился. У хунхузов корни женьшеня отнимал. Понятно, как. Выследит и убьёт. Свою плантацию посадил. А кто честно служил советской власти, те под своими фамилиями оставались. Я встречал и Нарышкиных, и Румянцевых, и Мазепу, и Меньшиковых, и Галицких. А в Находке живёт потомок Романовых, из великих князей, по линии брата царя Николая, великого князя Сергея. Так что Приморье стало пристанищем и родиной для многих людей голубой крови, потомков великих фамилий, оставивших свой след в истории России.

– А Пушкин Сергей в землянку забился. Уехал бы на жительство во Владивосток. Ему-то чего бояться? Дальний родственник великого русского поэта. Иначе бы судьба сложилась.

– От страха он здесь. Напуган. В гражданскую войну их семья уехала в Японию. Да вернулась во Владивосток. А в пригородном поезде, уже при советской власти, мародёры убили отца на глазах у детей. Каково им было? Бродяжничали, попали в детдом. Детей дворян в институты не принимали, пришлось нашему Сергею рабочую профессию осваивать.

– Да, судьба трагична. А известно, где губернатор похоронен?

– До революции кладбище было там, где парк отдыха, через дорогу от Дальневосточного государственного университета. Там же и церковь была, отпевали, хоронили. После революции церковь разрушили. А на местах кладбищ по всей необъятной стране СССР открывали парки культуры и отдыха, скверы, даже дома строили на могилах. Во Владивостоке на мысе Эгершельда тоже кладбище морское было, но за его счёт город расширили. Такова судьба многих могил. У курсантов ДВИМУ имени Невельского в казарме на тумбочке у кровати модным было черепа поставить, которые рядом находили, когда могилы вывозили куда-то на перезахоронение. Экскаватором рыли могилы, гробы разломанные, как мусор, на машины грузили и вывозили.

– А надгробие генерал-губернатора Пушкина не сохранилось?

– Может, какой камень и остался, не могу точно сказать. Сергей-то, тёзка твой, знает, где могилка отца. Рассказывал, что у дороги сразу за оградой, от университета совсем близко. А ты не скучаешь по своим родным? – сменил тему ветеран.

– Вспоминаю, конечно. В отпуск зимой съезжу с Леной, надо с мамой и братом познакомить. И вас приглашаю. Надо родниться.

– Конечно, и я поеду, куда ж я без дочки?

– Там у нас сосновый бор, равнина, Иртыш. – И, помолчав, вслух добавил: – Такой природы, как здесь, я нигде не видел. Думал, что край этот всё ещё необжитый, нехоженый.

Сергей часто вспоминал маму, семью и не мог забыть берёзовые колки, чистый бор, устланный рыжей хвоей, который сажал ещё дед, ветер, который клонит ковыль в степи и поёт песню о просторах. Сергей любил её слушать с девчонкой-одноклассницей, ставшей женой друга. В Приморье Сергею открылась уссурийская тайга, горная, красивая, богатая.

Пётр Иванович притормозил у лесной дороги, наезженной лесовозами, каких проехали, как показалось Сергею, с десяток. Свернули с трассы и километра через полтора оказались в бело-зелёном царстве. Полог леса пронизывали лучи заходящего солнца, плыл аромат цветущей липы. Под пологом деревьев росли кустарники.

Сколько ни пытался Сергей заметить хоть бы небольшой участок тайги, где бы липы стояли одна к другой, сплошным частоколом, ему это не удавалось. Чисто липовой рощи так и не увидел. Лип было много, очень много, но между ними патриархами стояли кедры с обломанными макушками, стройные деревья ясеня и с раскидистой кроной бархата амурского ореха маньчжурского. Сергей научился отличать среди буйства зелени тайги сложные, почти метровой длины листья ясеня от листьев ореха и бархата, или, как его называют в народе, пробкового дерева.

Дорога всё время изгибалась и иногда просматривалась на сотню метров. Стали встречаться пасеки, расположенные так близко друг от друга, что одному пчеловоду были видны улья другого. Ругаясь с теми, кто занял это место раньше, два новых претендента сгружали с машины улья на перелёте соседских пчёл, из-за чего и разгорелся скандал.

– Пока приедем, яблоку будет негде упасть, – расстроился Пётр Иванович. Он достал лесной билет, посмотрел на него и со злостью сунул обратно в бумажник. Доказывать свои права тут было уже бессмысленно.

Пётр Иванович с Сергеем проехали по лесной дороге вдоль клина, и всюду была одна и та же картина.

– Ехать сюда надо было, по крайней мере, дня три назад. Но при таком скоплении рядом стоящих пасек надеяться на большой мёд дело сомнительное, – продолжил Пётр Иванович. – И вот так везде, куда ни кинься. Каждый сам себе хозяин! Придётся на старое место ехать.

Ровно работал мотор. «Запорожец» выехал на трассу, легко брал перевал за перевалом.

– Вот и в конторах лесхозов, – Пётр Иванович не мог успокоиться, – бумаги, отчёты, зарылись в них. А тайга сама по себе живёт. У неё свои законы. Чтобы тайгой всерьёз заняться, надо не только комплексный план иметь, но и работников, инженеров, лесников, рабочих в десятки раз больше. Причесать тайгу, облагородить. И высаживать кедр, липу на сотнях тысяч, миллионах гектаров. А отчётами детей не прокормишь! Если б конторские тузы отчитывались перед детишками делами, а то каждый трясётся за свою должность, особенно в городе, в управлении. А что делается на местах, то уже не их забота. Каждый о себе думает.

– Так у нашего директора душа болит за план. У всех болит. А где тракторы взять, машины, жильё, людей? Прибыль-то вся государству уходит. Надо, чтобы на развитие приедприятия оставляли деньги, а станки и другое оборудование покупать на другом предприятии, налаживать прямые связи между собой. А этого сделать не моги. Госплану виднее, куда деньги направить. Но разве можно в Москве разобраться, что каждому конкретному предприятию нужно сделать, чтобы отдача была выше, чем у капиталиста. Что у нас на лозунгах написано? Пробедит тот строй, у кого выше производительность труда. А по какому пути пошли? План в цифрах добавляют каждый год на десять процентов. При тех же деньгах. И что в этом случае начальнику цеха или лесничему делать? Заниматься приписками. Бумага всё стерпит. А сколько верёвочке не виться, а конец один. Туфта, она и есть туфта. К добру это не приведёт. А надо, чтобы стимул был у каждого работать с отдачей: и у директора, и у инженера, и у рабочего. – Знаешь, – он немного успокоился, – я часто думаю, как жизнь умно у пчёл поставлена. Каждая семья у них вроде государства. В улье пчёл сто тысяч, а матка всего одна. Рабочие пчёлы, молодые и старые, своим делом заняты. Трутней горсть. Это у людей для иронии так бездельников называют. А они нужны. От них зависит будущая сила семей. Работает на приплод самый сильный, тот, кто поднимется выше всех за маткой. Через них естественный отбор в природе происходит. Каково семя, таково и племя. Погибла матка, пчёлы тут же новую, молодую вырастят из любого свежего яичка. И если есть трутни, быть семье и дальше.

Сергей не перебивал: «Пока есть на свете мужчины, как Пётр Иванович, будет на Земле и жизнь. Вот, он даже на войне не погиб: ангел, что ли, его берёг. На них Святая Русь во все времена держалась. А для чего я появился на свет? Что я должен совершить такого, чтобы повлиять на судьбу страны?.. Погибнуть солдатом? Погибнуть легче всего. Трудней вырастить умных, отважных детей. Им обживать космос».

Солнце совсем наклонилось к горизонту, когда пчеловоды добрались по лесной дороге на прошлогоднее место, рядом с высоковольтной линией, куда и просился Фёдор.

На бывшем лесном складе верхний слой почвы был содран до глины ещё во времена лесозаготовок. Травой он так и не зарос, сохранились колышки, на которые ставят улья, стол, сколоченный из жердей, и чурки, служившие табуретами. Место никем не было занято.

Они вернулись к другу в Шумный, заночевали, отведав баньки, а утром уехали в Кавалерово, чтобы взять в лесхозе машину и перевезти пасеку.

* * *

Николай Тихонович один остался на охране пасеки, поджидая Фёдора. Солнце склонилось над сопками. Ровный гул пчёл висел над поляной, окутанной дымом от костра и разожжённого рядом дымаря. Тучи комаров и мошки загнали собак в свои будки, где они прятали глаза и нос в шерсть. Он вскипятил воду в котелке, бросил кусочек лианы лимонника, листьев элеутерококка, малины, земляники, шиповника, ложку мёда, сел под раскидистой липой у своей будки, задумался: «Не пойму, по какому признаку медведь выбирает улей. Схватит первый попавшийся, что поближе со стороны леса? Или высматривает, где у летка больше пчёл суетится? Там и мёда больше, и расплода. Или по запаху определяет расплод? Он жирнее для него, вкуснее, чем мёд, что ли? – Николай посмотрел на ряды своих ульев, пересчитал, все ли на месте. – Почему медведь не подходит к ульям Петра? И почему повадился ко мне? А!.. Тут ближе проход в завале! Понятно, что он скрывается и выглядывает из-за деревьев, ждёт, паразит, когда я бдительность потеряю. Похоже, тропа у него тут натоптана старая, переход к ручью на водопой. А мы на его пути с пасекой встали, сами того раньше не ведая! Может, по этой тропе и изюбри ходят, и кабаны, а значит, и тигр, все спускаются с гор к реке на водопой. И, пока мы тут стоим, они нас стороной обходят».

Закусив домашней тушёнкой с хлебом и луком, Николай Тихонович с удовольствием прихлёбывал чай, размышляя, что бы он такого сделал с медведем, попадись он на мушку ружья: «Наварю тушёнки. Это медведь-белогрудка, опытный, матёрый, следы от лап большие и повадки известные». Дым от костра отгонял комаров, и, рассуждая, он незаметно для себя задремал, прислонившись спиной к дереву.

Его разбудил заливистый лай собаки. Она встала передними лапами на буреломину и отчаянно прогоняла медведя.

Николай Тихонович сходил в будку за ружьём, выстрелил в воздух, чтобы нечаянно не ранить зверя, зашептал себе под нос: «Стрелять – так наверняка. Ранить медведя – нажить себе беду, выследит, порвёт на куски, чертище, а то и сожрёт».

И медведь знал, что его так запросто не взять. Охота друг на друга – это дело тонкой психологической игры, кто кому первым испортит нервы. И в этом заманчивом мероприятии призом медведю служил сворованный улик с расплодом пчёл и мёдом, а пчеловоду – шкура мишки.

Злость Николая Тихоновича набухала, как дрожжевое тесто: «Нет сил у меня терпеть всё это! Порублю тебя на тушёнку, узнаешь, почём фунт лиха!.. До чего наглый стал! Видит, что я один на пасеке, так готов тут быть за хозяина: вот, мол, я пришёл! Ты поел медка, и мне дай! Отдай улик на растерзание! Ага, – ворчал Николай Тихонович, – разбежался! Как бы не так! Вон тот, самый большой улик на тележку поставлю и тебе в тайгу отвезу!..»

Дым от выстрела рассеялся, воздух с запахом жжёного пороха потянуло с ветерком в тайгу. Пчеловод немного успокоился: «Мяса-то в тебе много, а червей в больном хватает. Из трёх медведей два, обычное дело, больны, сжигать мясо устанешь. Убью, так к ветеринару знакомому съездить надо будет проверить мясо».

Николай Тихонович погрозил медведю кулаком в сторону тайги:

– Ага! Получил на ужин! Вот тебе мёд!..

«Теперь до утра не сунется, а то и дольше, – подумал пасечник и пошёл в будку, сморённый усталостью, подремать, – и прошлой ночью, ирод, спать не давал, и эта ещё неизвестно какой выдастся».

Через два часа, в сумерках, лайка вновь подняла Николая. Он, стоя в дверях и не решаясь спуститься к пчёлам, слабым лучом китайского фонарика с севшими батарейками посветил по кустам у залома. Густые тени растений скрывали медведя. Николай Тихонович стал палкой бить в пустое ржавое ведро, припасённое для таких случаев. Собаки продолжали заливаться лаем, теперь всё громче.

Не обращая на них внимания, медведь на виду у Николая Тихоновича, не боясь, схватил улей за крышку и побежал через залом в тайгу, не сразу сообразив, что улей остался на месте. Собаки побежали вдогонку, осторожничая, то пытаясь укусить за ногу, то отскакивая от медведя, заливаясь истошным лаем. В охотничьем азарте собакам удалось покусать зверя, и он бросил крышку. Вдруг послышался визг собаки. Медведь ударил когтистой лапой нападавшую собаку и волоком потащил по звериной тропе к своей лежке в чащобу. Лайка Петра Ивановича вернулась на пасеку и юркнула в свою конуру.

Медведь всё же ночью украл у Николая. Это был добротный улей, весь застёгнутый на защёлки, днище с корпусом, а он с крышкой.

Побеспокоенные пчёлы выползали из летка, жужжали в шерсти медведя, путались и кусали его и за нос, и губы пасти, откуда исходил звериный вонючий запах. Он терпеливо сносил укусы, стараясь поскорее удалиться от пасеки. В чаще леса медведь опустил улик на валежины и стал слизывать выползающих пчёл из летка, наслаждаясь вкусом сладковатых насекомых. Он понимал, что, ослабив семью, ему меньше достанется укусов и спокойнее будет расправиться с беззащитным расплодом и личинками, а затем и полакомиться мёдом.

Зверь попытался отодрать от улья металлическую крышку, но она не поддавалась, в злобе он стал ворчать, пытаясь прокусить кровельную жесть зубами, и проделал отверстие толщиной с палец. Крышка не поддавалась, он стал валять улик, царапать его когтями и случайно отщёлкнул замки. Подкрышник слетел, медведь выкинул утеплительную подушку, затем содрал тонкие досточки потолочин, и вот, наконец, появился доступ к рамкам.

Когтями подцепились сразу три, c молодыми личинками и расплодом, рамки рассыпались, мишка подобрал одну и стал рвать её когтями, подбирая языком.

От удовольствия покряхтывая, медведь уселся рядом с ульем, достал из центра гнезда расплодную рамку. Рой пчёл вился вокруг него, цеплялся за веки, брови, губы. Зверь терпеливо рычал, злился, лапой обтирая глаза, слизывал с себя жужжащих пчёл языком, пытаясь расправиться с роем. Свежий мёд тёк по шерсти. Выедая содержимое рамок, он обрывал проволочки, с них сползали запечатанные куски сотового мёда, расплода и пыльцы, они вызывали бешеный аппетит и страх, не появятся ли люди с ружьём.

Он озирался по сторонам, нюхал воздух. Пустые обглоданные деревянные рамки складывал в горку, одну на другую. Поглядывая на тропу, продолжал торопливо выедать пчелиный и трутневый расплод, слизывал с себя пчёл. Очень вкусно и сытно! Это ж чистый белок! Вот где припасёт мишка на зиму жира от такого пиршества! Очистив содержимое улья, зверь убежал подальше от возможной встречи с человеком.

На рассвете приехал Фёдор, поставил «Запорожец» у палатки и пошёл к Николаю со свёртком свежего мяса изюбра, добытого ночью на солонцах.

– Изюбря привёз, надо мясо на тушёнку переварить, пока нет тут лесничих.

Над костром повесили котелок со свежиной, решили попить чаю.

Послышался лай собаки, она подбежала к Фёдору и стала жаться к ногам.

– Медведь шарахается, житья нет от него, замучил, – вздохнул Николай Тихонович, помешивая в котелке мясо длинной деревянной ложкой, и задумчиво посмотрел в тайгу.

– Не похоже, чтобы собака так медведя пугалась. Тигра почуяла, вот к ногам и жмётся, у людей защиты ищет.

Из котелка доносился аромат мяса, изрядно приправленного чёрным перцем.

– А где твоя собака? Что-то не вижу её…

– Медведь задрал, будь он неладен! С кем на охоту теперь ходить?.. Умница. Такого друга загубил! Как я без неё? Привык, как к дитю своему…

– Тигра на пасеку не придёт, а собака пусть с нами побудет или в будке посидит, чтоб не приманивать зверя.

Фёдор сходил за поводком и закрыл собаку в будке у вагончика Петра Ивановича.

– Похоже, здесь рядом звериная тропа, – Николай снял котелок с огня, поставил на стол, пчеловоды разлили по чашкам ароматный мясной бульон, похлебали горячее, потом, взяв ножи, взялись за изюбрятину.

– Если тигр объявился в этих местах, медведю будет не до нас.

Николай Тихонович устал весь июнь воевать с медведями. Теперь, когда он потерял собаку, предстояло быть всё время настороже.

– Скорее бы уехать отсюда на старое место поближе к трассе.

– Завтра вечером машины будут наши, и Ломакин себе из лесхоза пригонит.

– Тигр на запах крови собаки пришёл, когда медведь её задрал, и теперь на медведя будет охотиться.

– Тигр на нас не нападёт. – У Фёдора слипались глаза, он всю ночь провёл в засаде на изюбря, и после сытного горячего его теперь клонило ко сну. – Ты разбуди меня через часок, сходим за ульем да за мясо возьмёмся.

К полудню Николай Тихонович с Фёдором пошли по следу в тайгу за разграбленным ульем. Он лежал на боку в зарослях папоротника неподалёку от пасеки.

На еловой ветке повис холстик, среди примятой травы и стволиков валежин, обросших мхом, валялись досточки раскиданных потолочин, разломанный подрамник, подушка, горка пустых, объеденных от мёда рамок. Горсти две пчёл висели на коре трухлявого пня возле матки. Вот и всё, что осталось от сильной семьи…

– Ведро мёда и весь расплод сожрал! – посетовал Николай Тихонович. – Хоть матка цела, так что насеет, спасём семью. Подсилю расплодом, к осени оклемается, а на таволожке ещё и мёду даст.

Фёдор сходил на пасеку за сушью, положил её на пчёл, те охотно поползли на запах воска. Собранных на рамки пчёл в разноске унесли на пасеку и поместили в новый улей. Николай Тихонович от сильных семей взял рамки с печатным расплодом на выходе и добавил в разграбленную семью, по краям поставил по медовой рамке.

Фёдору пришла идея.

– Давай в разбитый улей заложим голову изюбря, кости, обрезь. На запах крови медведь повадится, а мы на него самострел поставим. Людей посторонних здесь нет, риска никакого.

Разделав изюбря и отделив мясо от костей, в мешок сложили остатки и отнесли в улей, слегка прикрыли погрызенной медведем крышкой, чтоб ветром разносило запах. Вдоль тропы устроили клин из жердей, чтобы зверь шёл строго в заданном направлении и остановился в нужном, выверенном месте возле улья: пуля должна попасть в бок или лучше прямо в сердце. Но как угадать, каких размеров медведь? Встанет ли он на задние лапы? В скольких сантиметрах от приманки остановится? После долгих рассуждений и прикидок на глаз, перетаскивания улья с места на место пчеловодам представилась ясная картина поведения медведя. Зарядили ружьё патроном с пулей, накрепко привязали к ближайшему дереву на высоте предполагаемой груди и сердца, через тропу натянули рыболовную леску, накинули петлю на спусковой крючок оружия, взвели курок и покинули место. Расчёт сделали на то, что зверь грудью заденет леску, боёк сработает, раздастся выстрел, пуля попадёт в бок или в лопатку, и зверь останется на месте.

Тигр почуял запах крови за два километра до пасеки. Визг собаки подсказал ему, что медведь с ней расправился. Он не спеша направился по тропе на запахи дыма от костра, людей, крови, перемешанные с ароматом цветущих лип. Тигр уловил запах медведя в берлоге и побрёл тропой вверх по склону, на выступе у скалы выбрал удобное место для обзора, улёгся под кедром на рыжей хвое. Со стороны пасеки плыли запахи едкого дыма горевшей шерсти шкуры изюбря, людей, собаки, свежего и варёного мяса. Он видел, как на тропе показались люди и возились у сломанного медведем улья, оттуда приплыл запах свежей крови и внутренностей изюбря.

Солнце поднялось в зенит, когда голодный тигр решил проверить, что оставили после себя люди. Запах крови не давал покоя. Тигр приблизился вплотную к улью, и тут грянул выстрел. Удар по хребту вызвал шок. Потеряв сознание, тигр упал на подкосившиеся ноги и уткнулся головой в примятую траву, а когда спустя минуты пришёл в себя, почувствовал боль в спине и попытался встать, но подвела слабость в передних лапах, а задняя, онемевшая часть тела, оставалась лежать непослушно.

Он запомнил запахи. Превозмогая боль, гребя передними лапами, тигр полз к ручью утолить жажду. Добравшись до воды, жадно лакал красным языком.

Распластанное на земле тело полосатой кошки с подогнутыми лапами лежало на земле, силы покидали зверя.

На пасеке над костром висел двухведёрный котёл, в котором варилась тушёнка. Фёдор колол дрова, поддерживая огонь. Николай Тихонович срезал охотничьим ножом с костей мякоть для следующей закладки. Услышав выстрел, пчеловоды переглянулись.

– Пойдём, глянем?

– Не спеши. Вдруг раненый? И… того… затаился… нас поджидает? Пусть ослабнет, кровь сойдёт, тогда и сходим.

Прошло больше часа. Фёдор взялся принести воды для следующей закладки мяса в казан и на всякий случай прихватил ружьё – вдруг медведь?

Не дойдя до ручья, он увидел на берегу лежащего тигра и остолбенел от страха. До него было метров тридцать, зверь смотрел на Фёдора, глаза блестели зеленью. Ужас сковал мышцы, повеяло холодком угрозы близкой расправы. Ему почудилось, тигр готовится к прыжку…

Но, приглядевшись внимательней, Фёдор отметил: «Зверь лежит в странной позе и боком ко мне». Самообладание стало возвращаться, он вскинул ружьё. Тигр щетинил усы, еле слышно рыкая. Фёдор поймал на мушку ружья рыжую шкуру, прицелился в лопатку: «На тебе!» Грянул выстрел. Пуля попала в сердце. Голова тигра уткнулась в воду, он не шевелился.

Таёжники разделали двухметровую тушу тигра, сняли шкуру, круто посолив, завернули в брезент, кости отделили и тоже посолили, сложили в мешок и запрятали в будке в запасном ящике для рамок.

– Не пропадать же мясу! – суетился Фёдор. – Хорошо бы, если лесники задержались в посёлке да завтра, приехали к вечеру, мы бы за эту ночь всё успели переделать, – он пересчитал алюминиевые, привезённые под мёд фляги, заполненные кусками нарезанного мяса. – Сварим тушёнку из тигрятинки, не впервой. Китайцы всё подряд жрут, считают тигра лекарством, и нам хуже не станет.

«Мы тут всё водой замоем, – шептал он сам себе, – кишки ручей унесёт, и от тигра даже следов не останется».

* * *

Тайга утонула во тьме звёздного неба, когда пчеловоды загрузили ульями машины.

– Салон готов принять прекрасных дам! – высокопарно пробасил Фёдор, указывая Сергею на дверцу своего старенького «Запорожца».

Сергей шёл подсесть к Петру Ивановичу в его «Запорожец», но отказать Фёдору, пребывавшему в весёлом расположении духа, не решился, устроился на переднем сиденье. Хлопнули дверцами, свет в кабине погас, зафырчал мотор.

Вперёд вырвался газик Николая, за ним пристроился Пётр Иванович. Раскачиваясь на рытвинах таёжной поляны, двинулись машины, груженные ульями, замкнул колонну «Запорожец» Фёдора.

Лесная дорога запетляла в сторону асфальтированной трассы. Сергею представилось: зажжённые фары машин своими жёлтыми длинными усами высвечивают деревья и кусты, словно реликтовые усачи древней эпохи, осторожно выбирают путь среди таинственных ночных деревьев.

– Красиво и интересно, – Сергей кивнул на дорогу. – Знаешь, понравилось ночью по тайге ездить. Всё-таки хорошо, что ты подбил меня пчёлами заняться, – и он с благодарностью глянул на Фёдора. – Я всё больше убеждаюсь, тайгу лучше познавать через личное дело, и пчеловодство – самое подходящее, а главное, благородное. Пчёлки цветы деревьев опыляют. Одно дело – работать с лесниками в тайге: осенью шишки готовить, зимой санитарные рубки вести, весной пожары тушить и лесопосадками заниматься, другое – когда с жителями общаешься в тайге на бытовом уровне. Смотришь, что им там надо? И получается, мы растим, бережём, ухаживаем, а по жизни людям хочется последний корень женьшеня вынести и у себя дома посадить.

Фёдор искоса глянул и загадочно улыбнулся. Щелкнув клавишей приёмника, поймал волну радиостанции «Маяк». Передавали музыку из кинофильма «Человек-амфибия». Динамик, потрескивая, надрывался: «Нам бы, нам бы, нам бы – всем на дно! Там, под океаном, мы трезвы или пьяны – не видно всё равно!»

– Во! Слышишь? Да во всём мире так! Кино это видал? О чём думают? Богатства со дна моря доставать! Жемчуг!

– Там не только раковины, там месторождения руды, нефти, газа. И на суше изучено-то не всё, а это одна шестая площади… Остальное скрыто под водой, но и туда доберутся! Дай только срок.

– Мы не морячим, нам тайги хватает. На рыбалку времени не остаётся. Да и хлопотное это дело: и погоду надо угадать, и ход косяков рыбы. Мы для себя ловим. Сетку на ночь поставишь в июле на симу, в октябре – на кету, да и хватит для разнообразия. Солёненького зимой тоже хочется.

– У меня столько впечатлений остаётся от поездок на пасеку, на рыбалку с Леной ездили. А в посёлке одна работа на уме. План лесничества выполнять.

– Ха! Понимаешь, что делаете не то!

– Делаем-то мы то, что положено. Валим старые да сухие деревья, они не дают расти подросту. Мы растим лес. Это наука, опыт лесоводов за сотни лет, как ты не поймёшь? Сейчас в стране много научно-исследовательских институтов лесного хозяйства, каждый изучает и даёт рекомендации. В степи одни условия, в пустыне другие, в горах третьи, а мы в лесничествах всё это претворяем в жизнь. И так из поколения в поколение и по всей стране.

– Охранники! Видал я вашу работу. Леспромхозовцы жалятся, что вы их штрафами замучили. А вас-то, лесников, кто контролирует? Сам-то себя и дурак штрафовать не станет. Нет, старик, работай я в вашем лесхозе, таких бы дел натворил… интересных! – Фёдор резко рванул баранку руля. – «Красиво и интересно», – передразнил Сергея. – Вот когда на пасеку приедет заготовитель и за этот липовый медок выпишет чек с круглой печатью на энную сумму, это действительно красиво.

Сергей усмехнулся, Пётр Иванович как-то срезал Федьку одним словом – «уценённый». Федька тогда, поиграв желваками на скулах, проглотил пилюлю молча.

«Ну, – подумалось Сергею, – купишь ты эту самую „Ниву“, дорогую мебель. Съездишь на курорт. Нет, – сразу возразил он себе, – ни на какой курорт тебя чёрт не заманит. Летом медовый взяток! Зимой соболь бегает. Будешь складывать в чулок, чтоб купить „Волгу“ и моднячий мебельный гарнитур». И с иронией, растягивая слова, заметил:

– Никак, Федя, с шиком жить хочешь?

– Красиво жить не запретишь! Это вот всё, – Фёдор похлопал по освещённому щитку приборов с прыгающими стрелками, – временный вариант. Эта машина вроде служанки, ещё поработает в тайге на меня. А для разных дел я куплю «Ниву». На Танюшу оформлю. Пусть учится ездить. А там Витёк подрастёт. Вместе тайгу будем осваивать. Да и мамка наша ничего из себя. Ты представь: Танька моя сама за рулем! Да ещё бы за «Волгой»! На них секретари райкомов да министры ездят! Вот это красиво! Красивая женщина да в красивой машине!

– Да где же ты видал, чтобы у нас красивые да ещё красиво одетые женщины на красивых машинах ездили? Я в разных городах побывал – одни мужчины в «Волгах». Водителями такси, бывает, иногда женщины работают. Хотя недавно Аню Титову видел за рулём, она на своём «Москвиче» в лесхоз на работу ездить стала.

– Вот это – по-моему! А мужик должен деньги зарабатывать!

– Так ей папка машину купил.

– Если масло в голове есть и в ней шестерёночки смазаны, как в часах, и исправно работают, всё и всех купить можно!

– Шутишь, Федя, тайгу не купишь, будь у тебя хоть трижды голова золочёной!

– А мне всю и не надо, – коротко бросил он, – пусть она себе стоит на здоровье. А вы охраняйте!.. Охраняйте! Это мне на пользу только.

Сергей впитывал в себя ночные пейзажи. Вскоре грузовые машины сбавили скорость и с лесовозной дороги выехали на асфальтированную трассу в сторону Чугуевки. «Запорожец» пошёл ровно. Сергей задремал, и ему казалось, что шуршащими колёсами пел сам асфальт…

Фёдор толкнул Сергея в плечо.

– Ты ничего не заметил? – спросил Фёдор, с усилием выводя машину на обочину и сбавляя скорость.

– Нет…

– Так ты же ниже стал!

– Не понял…

– Вылазь! Увидишь.

Скрипнули тормоза, прошуршала галька, «Запорожец» остановился. Сергей открыл дверцу, в салоне зажёгся свет.

– Ты что ж это, старик, с моей машиной сделал? – улыбнулся Фёдор.

Сергей пожал плечами.

– Да вроде ничего.

– А что ж это под тобой колесо спустилось? С кем грешил вчера в посёлке?

– Мы с Леной в ЗАГС заявление подали, так что грешен, выходит, ты.

– А что? Возможно, что и я. Все мы люди грешные, – Фёдор осмотрел колесо. – Подложи камень. Передок менять будем.

Стояла июльская ночь, тёплая, звёздная, с тучами комаров и мошки, бабочек, бьющихся в стекло зажжённых фар. Тайга буйствовала своей особой жизнью, и, утверждая её, из приёмника лилась классическая музыка.

В поисках крупного камня Сергей отошёл от машины. С каждым шагом отчётливее доносились звуки тайги. Ему даже показалось, что кто-то рядом ходит и смотрит на него. Пересилив в себе неприятное ощущение, он нашёл подходящий камень. Фёдор, ловко орудуя гаечным ключом, поставил запаску, собрал инструмент.

– Готово! Будем догонять.

Довольный собой, он ударил носком ботинка по колесу.

Набегали яркими жёлтыми пятнами встречные машины, с шумом жутковато ухали и скрывались за поворотами горной сихотэ-алинской дороги, проложенной сквозь тайгу.

Сергей вспомнил детство, посёлок, родной дом в сосновом бору, сухое жаркое лето, запах смолы, которым не надышаться, когда бродишь по рыжей опавшей хвое под соснами. Как-то издали он увидел стайку диких косуль, и не было ничего более интересного, чем жить на природе, сливаясь с ней, ощущая себя её частицей.

«А здесь, в непроходимой тайге, описанной Арсеньевым, в которой осенью слышался с разных сторон рёв изюбров, люди проложили асфальт, построили посёлки, рудники и фабрики, добрались до полезных ископаемых, для своих нужд вырубают тайгу да ещё продают её японцам. Где та граница между разумным использованием всего, что есть в тайге, и истреблением её? А управлять этим процессом должны знания, умноженные на разум, и чувство любви к большой и малой родине. Во всяком случае, так должны править: и природой, и городами, и страной».

Бодрые мелодии из приёмника мешали дремать, пели про реку Бирюсу. У Сергея мелькнуло в сознании: «Что?.. Бирюса?.. До Тихого океана добрались!» И он уснул. Ему виделись светлые города, похожие на сказку, где всегда побеждает добро… Вдруг над ними взметнулся чёрный гриб атомного взрыва. Сергей ощутил страх. От толчка в плечо он открыл глаза.

Впереди, в лучах фар, металась дикая коза. «Запорожец» Фёдора нагонял её, а она, серая и грациозная, ослеплённая, не могла свернуть в сторону. Сон у Сергея как рукой сняло.

– Брось гонять, Федька! – крикнул он, но тот, бодрый, с горящими глазами, увлёкся не на шутку.

Фёдор вырулил влево, на середину дороги, и зверь послушно скакнул влево у самого капота ревущего «Запорожца». Фёдор добавил газа и круто взял вправо. Сергей одной рукой попытался выхватить руль, но тут услышал удар и мягкий шуршащий звук под днищем. Машину качнуло. Фёдор резко затормозил, завизжали тормоза. Сергей не удержался и лбом упёрся в стекло, почувствовав его холод, вытер рукавом пот, словно это не дикая коза убегала от машины, а он сам. Фёдор выхватил нож из-за пояса, выскочил. Сергей остался в тёмном салоне, освещённом отсветом зажжённых фар. Фёдор открыл дверцу, позвал к себе.

Сергей жалел, что не догадался выключить свет, дёрнуть ручной тормоз, не успел спросонья сообразить, так быстро всё закончилось. «Это я виноват, – казнил он себя, – не вырубил фары». Уговаривать Федьку, он уже понял, бесполезно.

Фёдор достал большую клеёнку, расстелил в багажнике.

– Иди помоги, нечего слюни распускать.

Таёжники загрузили окровавленную, ещё теплую козу, вытерли руки о тряпку, Фёдор опять сел за руль.

– Не переживай, старик, каждый берёт от тайги, что может, – Фёдор обтёр нож, положил его под сиденье.

«Всё так глупо, – переживал Сергей, – надо было ехать с Петром Ивановичем». Он сел в машину и выключил приёмник. Душевная мелодия затихла. В наступившей тишине звенел комар над ухом. По салону расползся запах шкуры дикого зверя и свежей крови.

– Омрачился? – искоса глядя, спросил Фёдор, трогая машину с места. – И зря. В тайге зверя на наш век хватит. – Он сплюнул в открытое окно. – А ты чистеньким хочешь всю жизнь прожить? Не выйдет. В лесу грязи, говорят, не бывает, а замараться есть обо что, найдётся.

Сергей отвернулся от Фёдора. Усыпанная звёздами тайга молчала. Сергей решил взять себя в руки.

– А что будешь делать с этой козой?

– Обед будет, что надо! Ну, раз сама под колёса попалась, не бросать же её на дороге. Так скажешь Петру Ивановичу. Мяса наварим, попробуешь свежины, остальное в ручей, иначе не сохранить.

Фёдор изучающе глянул на серьёзное лицо Сергея.

– Да не ершись ты, старик, коза – мелочь. А пантовку взять? Из-за двух рожек в несколько килограммов мясо убитого быка в тайге бросают! Панты всё окупают. А мясо тигр да медведи подберут. Весной – лутай, не слышал о таком?

– А это что?

– Матку, изюбриху, убьют по весне, а зародыша на лекарство продают китайцам. Так что не бери в голову. Наплюй и забудь.

Он примирительно хлопнул по плечу Сергея.

– Поживёшь тут – не такое увидишь. Привыкнешь. И директор твой давно к тайге прилабунился.

«Да… ситуация у меня не из весёлых, – подумал Сергей. – Вмазать бы ему, чтоб надолго запомнил. Да только есть одно обстоятельство: он разве один такой? Зверпромхоз лицензии на отстрел зверей выдаёт в охотничий сезон, зимой. Сейчас у диких коз молодняк ещё неокрепший. Дикость это. Культуру бы охоты и рыбалки привить, как у немцев, они себе такого не позволяют. Надо будет с ним поговорить на эту тему».

За окном в ночных сумерках мелькали деревья. Бледная луна то и дело скрывалась за островами туч и, качаясь над сопками, плыла следом, звёздная вечность баюкала всех.

– А тебе самому не приходилось весной маток убивать?

– Всякое бывало, – и, помолчав, добавил: – я же знаю, что ты обо мне думаешь. А мне наплевать! Думай на здоровье! Один раз живём: надо всё успеть. И мяса запасец иметь, и денежек на мёде заработать. Пока ты мыслями исходишь, свою девичью честь бережёшь, знаешь, сколько мёду я сдал? Больным людям! За деньги, конечно… Так что пользы от меня больше, чем от чистеньких болтунов. Представь: пчеловоды-любители в прошлом году мёду собрали больше, чем совхоз. У них там «сложные погодные условия» и прочие причины, а у нас мёд!

– Это как понимать? – Сергей оживился и, откинувшись на спинку сиденья, глянул на разгорячённое лицо Федора.

– А как хочешь.

– Частники выгоднее для государства?

– Мёд делать – не дырки на станке сверлить, – поучал Фёдор, – тут особый подход к делу нужен, тонкий. Чуть недоглядел – и погибло дело. Биологический цикл! – Фёдор чуть помолчал, смакуя подвернувшееся учёное слово. – Выдержка, как по программе, нужна. А в пчелосовхозе то мужика уволили за воровство, то машины нет, то ещё какая холера, но зато, как положено, все зарплату получают вовремя и живут спокойно. Что ни год, убытки в миллион, и хоть бы хны. А у меня семья пчёл пропадёт, я места себе не нахожу.

Уверенность и наглость Фёдора раздражали.

«Про пчелосовхоз он перегибает: у каждого частника по двадцать ульев, а в совхозе сто пятьдесят на пчеловода с помошником, и зимуют пчёлы на меду. А душа у руководителей за дело болит и в совхозе у каждого. Ещё и райком партии с директора спросит по полной программе. Не очень-то расслабишься. С меня и лесничий, и директор спрашивают по десяткам позиций месячного плана. И вечером думки, и ночью, бывает, проснёшься: как из ситуации выходить? – Сергею захотелось остановить машину и пойти пешком, он приоткрыл форточку, тёплый воздух пахнул в лицо, полетела мошка, попадая в глаза и нос, пришлось закрыть. – И насчёт хозяина. Важно, кому что от природы дано, какое в детстве воспитание получил, как в школе учился – хорошо или плохо, как профессию освоил или специальность. Приучил папа к труду, значит, вырастет хозяин, а лодырь или вор, если привыкли жить на готовом – их хоть в Африку, где бананы, и там им нагнуться будет лень. Яблоко от яблони недалеко падает».

– Вот тебя взять: ты хозяин, трудоголик. Машина всегда на ходу? Пасека? Не хуже, чем у других? Пчела здоровая? Ты бы и на казённой пасеке пчеловодил, как надо.

Фёдор снисходительно, как незрелым яблоком угостил из своего сада, глянул на Серёгу.

– Так что ж пчеловоды там не держатся? Отвечаю. Там нервотрёпка. Экономистов, бухгалтеров развелось больше, чем пчеловодов. И чем больше начальства, тем меньше порядка.

– Всё ты преувеличиваешь, шёл бы тоже учиться в техникум. Предприятия создаются по нормативам. Директор, зам, экономист, два-три бухгалтера, начальники цехов, бригадиры, рабочие. План таков, чтобы деятельность себя окупала. А при Сталине было ещё интересней. Статуправление подаёт заявку, что нужен такой-то бытовой предмет, например швейные иглы, в том числе и цыганская игла самых больших размеров, и иглы для граммофонов. Выгодно это или нет, а создают цех и выпускают иголки только потому, что они нужны, и цена смешная на них – меньше копейки, а износу нет, стальные потому что. Это с приходом Хрущёва начали хозрасчёт вменять, и вымылась вся дешёвая, но нужная продукция. А сейчас наши правители на запад посматривают: почему там всё есть?.. В лесхоз тряпьё по разнарядке приходит из Японии, кедр им поставляем. А кто мешает нам делать товары лучше, чем на диком Западе, и продавать народу за копейки?

– Будь я хозяином, всех бы в пчелосовхозе разогнал, сам справился! Мы бы с дядькой стационарную пасеку ульев на двести обустроили, летом – с пчёлами, зимой – охотиться.

– Какой ты шустрый – «…разогнал…»! А я в библиотеке журнал отыскал про пчеловодство, не помню номер и за какой год. В США один пчеловод обслуживает пятьсот ульев. У них малая механизация во всём, а у нас всё через пуп. В США специализация. На юге занимаются разведением пчёл, продают мёд пакетами. Пчеловод с юга до севера провезёт пасеку по разным климатическим зонам, заберёт мёд, а в зиму всех пчёл уничтожит. Так что тебе с дядькой за капиталистами не угнаться, придётся вам не сто, а тысячу ульев на двоих держать. А ближе к экватору в джунглях можно две тысячи ульев иметь, кочевать не надо, климат позволяет, тропики. Так что в СССР госпредприятия приспособлены под условия сурового климата. Тунеядцев нет. Есть система стимулов, чтобы хорошо работать и быть за это уважаемым в обществе.

Из-за поворота появилось яркое пятно встречной машины. Фёдор прижал «Запорожец» к краю дороги, включил ближний свет. Грузовик, ослепляя фарами и не уступая дороги, пронёсся мимо.

– Уснул, что ли? – Фёдор резко сбавил скорость. – Утром в кювете вверх колёсами проснётся. Если проснётся… – Он стряхнул пепел от папиросы себе под ноги. – Тоже в передовики метит. Работать везде с умом надо. У меня друг Иванов Алексей, у вас в лесхозе водителем работал. Помнишь, ему Князев выговор влепил по весне, так вот он подался в старатели… Вот там, говорит, порядок. Председатель у них Ноздрёв артель создал в Тетюхе. Затащили трактором в тайгу вагончик для рабочих серебро добывать. Дорогу расчистили. С этого и начали. А как вкалывают! По двенадцать часов в сутки. Без выходных. На работе не пьют. Так они знают, за что пашут!.. Стимул есть – им хорошие деньги платят! Нам такие и не снились! Дисциплина! Штраф такой, что прежде подумаешь перед тем, как напиться. Без строгости в России ничего не сделаешь. А на производстве инженерами до сих пор руководить не научились. Я тут рядом с лесхозом в посёлке вырос. Насмотрелся. Вот ты помощником лесничего работаешь после техникума. Ты что, четыре года зря учился? Тебе работать лесничим положено.

– Мне Князев сказал до осени потерпеть.

– Ещё натерпишься. Сам в рядовые лесники скоро попросишься. Не ты первый. Было уже не раз. Побьются с твоим директором да побитыми и уходят на делянку в рядовые лесники или в рабочие, с топором в руках сучья рубить. Там и зарплата поболее, и от начальства подальше. Как начальство думает? Если проявляешь инициативу, значит, подсиживаешь. А у тебя стремление есть. Вот ничего у тебя и не выйдет. А рабочим всё же лучше быть. Вон старатели молодцы. Не у всех там семьи, конечно, есть. Но работают на совесть. Общий стол. К праздникам развозят каждой семье подарки. Сезон поработал – на машину есть.

– Так-то ж старатели.

– Да на любом производстве, зная, что я получу не голый оклад, а то, что заработаю, свой пай, я б работал, как на себя. И жил, может быть, по-другому. А так от меня начальство свою выгоду ищет, чтоб я больше перевёз товара, а получил то же самое. Премию от этого оно само получит. А я ищу свою выгоду: с производства что-нибудь стянуть – то цемента, то гвоздей, то дров лишнюю машину привезти на одну квитанцию. Вот и живём в согласии.

Он помолчал.

– И тайгу мне всю не надо. Я б одну сопку, один распадок так обиходил, с неё бы мёд с весны до осени капал. Я своего сына, Витька, научу, как надо жить.

Фёдор, довольный собой, засмеялся. А про себя подумал о сыне: «Витёк будет парень, что надо. Танюша над ним трясётся до помешательства. Поднимем на ноги. Всё будет у него». Фёдор погасил папиросу в пепельнице.

– А таких, как ты, – обратился он к Сергею, – жизнь ещё проучит.

За приметным изгибом трассы, где километровый столбик показывал «100» от Варфоломеевки, лесная дорога, разбитая колёсами машин, через лужи повела на высоковольтную линию и оборвалась на расчищенной поляне, облюбованной пчеловодами много лет назад. Здесь был лесной склад, оставшийся после тех, кто прокладывал ЛЭП.

Машины зажжёнными фарами освещали кромку леса и ровное место. Пчеловоды и водители в масках торопливо разгружали улья прямо на землю, Сергей с Фёдором заспешили на помощь. Спустя полчаса пустые грузовые машины развернулись на Владивосток, дым от них рассеялся, и на поляну опустилась ночная тишина.

Пасечники с фонарями прошлись по рядам ульев и открыли летки, из них выползали потревоженные пчёлы, наполняя поляну тихим гулом.

Липовый аромат цветов напоил воздух, тёплая звёздная ночь делала тайгу сказочной. Сергей хотел уже идти к Петру Ивановичу помочь собрать навес у будки, но его остановил Фёдор.

– Ну, ты не спеши спать. Козу разделаем, в такой зной мясо пропадёт моментом. Дядьку позову, быстро управимся. Ты пока костёр разводи, вместе ужин приготовим, нажарим сердца, лёгкого, печени.

– У нас в Казахстане это каурдак называется.

– А у нас просто жаркое.

– Ладно, приду минут через пятнадцать, – подумав, согласился Сергей и направился к Ломакину.

– Пётр Иванович! Федька «Запорожцем» козу сбил на дороге. Кто-то её из тайги выгнал. – Сергею было неловко перед лесничим, что оказался соучастником в такой ситуции.

– У нас все в тайгу поглядывают, как бы чем поживиться. Особенно те, кто поближе к нарезному оружию. Зверь пугливым стал. Из гладкоствольного ружья только опытный охотник добудет дичь. А браконьеры себя вольготно чувствуют. Элита тоже. Всё дозволено. Как наверху говорят? «Мы все законы суём в кальсоны!». А ты о культуре охоты мечтаешь, – посетовал, вздохнув, старый лесничий.

– Я с охотниками никаким боком не связан, но зверьё жалко. У меня своих проблем в лесу хватает: план посадок, рубок, ухода, пожаротушение. Но вот так получилось, что свежина у нас на сегодня есть. – Сергей искал слова, чтобы пригласить Ломакина на каурдак.

– Честно говоря, мне не хочется с вами ужинать. Да… Федька своего случая не упустит. Браконьерство это чистой воды. Не иначе как гонялся за косулей. Это ж редкость, чтобы зверь сам под колёса машины со страха кидался. По тормозам должен был ударить Федька, пропустить косулю, чтобы она перебежала дорогу. Доказать, что это браконьерство, нам не удастся, – горестно вздохнул Пётр Иванович, – нет понятых, охотоведа. И ты всё проспал, ни в свидетели, ни в обвинители не годишься. Да, слабовато звери защищены законом. У каждого охотника, будь он штатный или браконьер, свои солонцы в тайге. А не пойман – не вор. Вот в чём проблема.

– Фёдор попросил костёр развести, помогу ужин приготовить, позову вас, когда будет готово.

– Иди, если так хочется. А я чайку вскипячу.

Как только Сергей ушёл на помощь к Ломакину, Фёдор направился к своему дядьке.

– Что с козой делать будешь? – спросил Николай.

– Готовить на всех, общая она.

– А давай снова самострел на медведя поставим, наверняка сюда тоже повадится ходить, чего ждать. Сложим требуху в улей и унесём в тайгу, ночь лунная, за час обернёмся, фонарь есть ружьё настроить.

…Под утро прозвучал выстрел. Раненая медведица-белогрудка ушла в берлогу, запомнив запахи обидевших её людей, чтобы отомстить при первой встрече. Теперь всё её внимание было приковано к людям на пасеке и особенно к тому, кто пах кровью козы.

На выстрел вышел из пчелобудки Пётр Иванович, сходил в палатку к Фёдору и заглянул к Николаю. Они спали.

«Видать, кто-то на соседней пасеке медведя пугает», – подумал бывший лесничий и пошёл досыпать.

* * *

Тайга, ты прекрасна во все времена года! Вдыхаешь твою свежесть – душа поёт и празднует!

Зимой занесёшь охапку полешек – и запахнет в доме тайгой. От одной чурки амурской сирени наполнится комната медовым настоем. А какой терпкий, крепкий запах у дуба, когда колешь его морозным утром! У берёзовой – аромат бересты и сока; у лиственничной капельки смолы проступают на спиле, как слёзы, и пахнут хвоей; у еловой свой неповторимый, знакомый с детства запах. А сухая чурка кедра от комля, припасённая на растопку, цветом засохшей смолы напомнит о том, что янтарь на берегу моря – это и есть оканемевшая с древних времён смола сосновых да кедровых рощ, опустившихся вместе с землёй под воду.

Весна чарует своей прелестью. Лопаются первые почки у деревьев, каждый день отличается новым тонким ароматом. По стволам деревьев, дождавшихся тёплых лучей солнца, побежит сок и закапает со сломанных зимой веток. Пахнет талой землёй, согретыми камнями на скалах.

Летних запахов у тайги не счесть! Так и тянет ехать и ехать по дорогам! А манят они в такие закоулки, что диву даёшься: как сюда народ забирается? А всё для того, чтобы надышаться на весь год вдосталь за короткий отпуск или выходные. Кому морской воздух подавай на диком нетронутом побережье, кто в кедрачах женьшень промышляет, бродит тропами диких зверей, кто с пасеками стоит на брошенных вырубках.

Цветёт тайга, у каждого дерева или кустика свой срок! И у травки всякой тоже. На самый пик лета приходится цветение женьшеня. Маленькие его цветочки собраны в зонтик, а аромат… тоньше не бывает! Очень уж скромное и неприметное растеньице, даже запахом старается себя не выдать. Зацветает в поймах речек и ручьёв родной брат женьшеня элеутерококк, колючий кустарник с белыми цветами.

Запах позднего лета особенный: цветёт аралия, тоже родственник женьшеня, колючее деревце, прозванное в народе чёртовым за свои шипы на стволе, она образует заросли, и на её аромат слетаются пчёлы. Пылает розовым цветом таволожка, как ласково называют пчеловоды леспедецу. Любит она близость моря. Мал кустарник, а уважением у пчеловодов пользуется великим! Плывет её аромат, смешивается с запахами дубового леса, первой упавшей наземь листвы, грибниц белых грибов, а их в урожайный год бывает столько, что хоть косой коси! А не собрали жители несчитанные тонны грибов – неделю тянет из таких мест невыносимой вонью от почерневших и упавших на почву гниющих тел и шляпок. …А то и тревожный запах дыма лесного пожара застилает долину.

Осенью, когда падает лист, плывёт над тайгой аромат увядших трав, высохшей опавшей хвои, созревших шишек и древесины, которая за сотни лет пропиталась целебными силами цветов. Терпким ароматом обдаст корень только что выкопанного и порубленного на лекарство элеутерококка.

Да мало ли чем может одарить приморская тайга!..

* * *

Сергей переночевал с Петром Ивановичем в пчелобудке, пошёл проведать свои ульи, их надо было поставить на колья.

Пчёлы после ночной тряски на машине всё ещё злились и близко не подпускали. «Пусть облетятся, – рассудил Сергей, – а то съедят живьём, что к ним лезть?»

Отведав завтрак в компании тестя, он установил четырёхместную палатку на краю поляны в тени деревьев, расправил раскладушку и прилёг отдохнуть. К нему заглянул Пётр Иванович.

– С чего это ты привал устроил?

– Так мы с Фёдором в час ночи разошлись, про липу беседу вели. Его беспокоит, что она не каждый год нектар выделяет.

– Это так, год на год не приходится. Так и лип у нас учёные различают восемь видов, а нас интересует три. Остальные как бы переходные виды, похожи друг на друга, отличаются незначительными признаками. Вот на этих склонах сопок все они вместе и растут. Ты заметил, что пчела в подлесок летает? Там малина цветёт, с неё, родимой, нектар тащит. Липа, заметь, цветёт, а пчела на неё не летит!.. Вот она такая и есть первая липа, мелколистная, листики у неё похожи на маленькое сердечко. Вот пчёлы сегодня и думают: «Откуда брать? С липы? Или всё же лучше пока с малинников?» А следом зацветёт липа Таке, средняя. Лист у неё крупнее, чем у первой липы, мелколистной.

– Я помню описание липы Таке, – оживился Сергей, – на обратной стороне листа в прожилках есть опушение.

– Вот тут не зевай! Все готовятся к главному взятку. На самый пик июля выпадает эта пора. Короток пир, торопись, качай мёд. Упустишь день, и волнуется тогда на переполненных рамках пчела. Может и зароиться, и тогда обидно бывает: нектара у цветов на деревьях – хоть залейся, а пчела сидит на летках кучей и не работает! А в ульях, где рамки пустые, случается привес за день до двадцати килограммов. На прилётную доску серыми градинками валятся, от усталости еле вползают в леток. А там и третья липа подоспеет, широколистка, самая медоносная, царь-липа. Чем она знаменита? Лист у неё до шестнадцати сантиметров в диаметре, цветы вниз опущены, и когда небольшой дождь, он пчёлам нипочём – нектар собирают.

В открытый полог палатки доносился слабый гул, было видно, как пчёлы чертили небо над пасекой. Пётр Иванович продолжил.

– Липа, она что капризная девица красная, красавица, и цену знает себе, и бережного отношения требует. Гром грянет – она испугалась, нектар не выделяет. «Побил гром», – говорят. Гроза для неё – гнев небесный. Жара постоит без дождей, цветы и погорели. Ей погожий денёк, как молодой красавице-барыньке первый пар в деревянной баньке, желателен. Неженке надо, чтоб и тепло было, и не чересчур жарко, да чтоб дождички по ночам: попарилась, согрелась и прохладной водичкой обдалась. Если природа ей угодит, то и привесы бывают по двадцать восемь килограммов за день на каждую пчелиную семью. Два таких солнечных дня – вот тебе и фляга мёда, окупят два дня все труды за год! Такой день год кормит! Вот это одарила – так одарила!

– Выходит, что пчёлы за день все соты нектаром зальют.

– И такое бывает, если улей однокорпусный. От того и сидят на летке, роиться думают, маток заложат свежих и ждут, чтоб разлететься. Вот и пропал сезон. Ни мёда пчеловод не соберёт, ни пчёл не сбережёт. От того мы и ставим вторые корпуса на ульи. И даже с ними приходится через два дня на третий мёд качать, чтоб успели соты хотя бы на треть запечатать воском. Такой мёд считается товарным.

– Не мёд, а нектар, – поправил Сергей.

– А там уж дело пасечника – нектар свежий качать или дать пчёлам возможность запечатать в сотах зрелый мёд. Чтобы зрелый мёд получить, желательно ставить дополнительно ещё по два, а то и три запасных корпуса с сушью.

– Это ж будет по сорок восемь рамок, каждая вмещает до четырёх килограммов. Получается, весить такой улей будет под двести килограммов!.. Его не погрузишь на машину.

– Это только рассуждения на тему упущенного урожая, но это и есть истинная цена труда пасечника, когда настоящий мёд хочешь получить. Хлопот полон рот. Чтобы нектар мёдом стал, пчёлки его должны каждый раз ферментами желёз обогатить. Раз десять из ячейки в ячейку перенести, всё выше, из первого корпуса во второй, из второго в третий, из третьего в четвёртый, выпарить влагу процентов до четырнадцати да восковой крышечкой ячею запечатать, вот тогда это мёд. Настоящий мёд хранится только в запечатанных сотах. Остальное – это так… дар божий, нектар с целебных растений. Непростое это дело, хлопотное: и запас рамок иметь в пять раз больше, чем пчёлы их обсиживают, и хранилище, куда все корпуса составить после липы, а зимой откачивать, или вырезать, или рушить соты, а весной опять давать возможность пчёлам восковые ячеи на вощине отстроить. Нектара у тайги хватает, а попробуй его собери. Тридцать деревьев липы выделяют одну тонну нектара, это двадцать фляг мёда!

Недолог праздник у лип, дней по десять каждая благоухает. Только в каком таком заветном месте выделять она станет? Где одарит счастьем красавица, одному богу известно. Тут ведь и на возраст надо смотреть деревьев: молодой липовый лес выделяет поболее. Куда увезти пасеку? Где найти такое место, чтобы затеряться и сжиться с тайгой?

Думай, пасечник, на что у тебя сил хватит.

* * *

Духота. Зной. Раскалённое солнце в зените.

Сергей взял отпуск и поселился у Петра Ивановича в пчелобудке, а днём качал в палатке первый в своей таёжной эпопее липовый мёд.

Не замечая людей, пчёлы, перемазанные пыльцой, тяжело падали на пчеловодов и прилётные доски ульев.

Перед первой откачкой приехала Лена помочь отцу качать мёд.

– Лена! Принеси вторую разноску, – крикнул Пётр Иванович, снимая тяжёлый корпус с улья и опуская на переносной рабочий стул.

Ловкая, весёлая, она в расстёгнутом белом халате спокойно идёт между ульев с разноской под навес к медогонке. Волосы подобраны в ситцевый платок, в весёлых глазах ни тени усталости. Пчела присела на стройную ногу девушки отдышаться. Она взяла пчелу за крылья, пересадила на леток ближнего к ней улья.

Фёдор поглядывает на Лену.

– Мне б такую помощницу! – смеётся он, вынимая из улья медовую рамку и веничком из полыни смахивая с сота пчёл обратно.

– А что ж ты свою Танечку не привёз? – отвечает, посмеиваясь, Лена и поправляет халат.

– С короедом сидит…

Пётр Иванович хмыкнул, наклонился над ульем, вынимая золотистую рамку из свежего воска.

«Вкусной стала», – отметил Фёдор и, пройдя рядом с Леной несколько шагов, чтобы никто не услышал, тихо спросил:

– Лен, скажи честно, у тебя что-нибудь было с тем студентом?

– А ничего. Я тебя ждала, – ответила она шёпотом. – Я замуж за Сергея выхожу. Будь счастлив, сосед!

Фёдор повернул к своей палатке, обросшей пчеловодным скарбом, проводил завистливым взглядом девушку. Сергей недовольно кашлянул. Полог палатки Фёдора, качнувшись, закрылся.

«Не у всех нас всё гладко получается, – подумал Сергей и глянул на Лену, – счастье на чужом несчастье не строят. Мы с Леной нашли друг друга».

Сергей, набрав рамок в разноску, закрыл улей, пошёл в свою палатку, где стояла блестевшая цинком, привезённая на днях его собственная медогонка. «Нет готовых рецептов, каждый живёт по своему разумению, – размышлял он на ходу, загребая кедами скошенную траву, – да и стоит ли жить по чужим рецептам?» Добавил в горячий от раскалённых углей дымарь кедровой трухи, обдал себя облачком дыма, отпугивая пчёл, поставил рядом с палаткой на землю с подветренной стороны.

Пётр Иванович доставал одну рамку за другой, внимательно осматривал, чтобы не потерять матку, стряхивал пчёл в улей.

– Как у вас с Сергеем, всё нормально? Слышал, как ты Федьку дразнила, – отец довольно хмыкнул. – Не озоруй! – он погладил её по голове, прижал к себе. – Ничего, дочка, я так.

– Папа, ты же знаешь, с Серёжей мы подали заявление. А Федя в прошлом. Всё! Отрезано! У меня и мыслей о нём давно нет. Я же так. Шучу. По-соседски. У меня теперь новая жизнь началась.

Лена выразительно глянула на отца.

– Сергей хороший парень. Хозяин.

Пётр Иванович наклонил рамку, нечаянно тряхнул. Из открытых ячеек посыпался мелкий дождь нектара. «Не поспел пока в этой рамке мёд, – отметил пчеловод и поставил рамку обратно в улей, – завтра откачаю».

– Да, хороший он, порядочный, – добавила Лена, наблюдая, как отец вынимает печатную рамку.

Наполнив разноску медовыми рамками, Пётр Иванович заставил пространство в улье пустыми. На них тут же наползали пчёлы, по-хозяйски заглядывая в ячеи, вылизывали хоботками оставшийся после откачки мёд.

Лена с детства привыкла к тому, что отец добродушно подтрунивал над ней насчёт женихов.

– Я к чему это, дочка? Вот, например, пчёлы нектар с цветов собирают, красивое дело. А там, где пчела побывала, пустоцвета нет. Расцветают растения все и люди, а плод не каждый цветок даёт. Хочу тебя, дочка, видеть счастливой. Чего мне ещё надо?

Пётр Иванович подхватил разноску, сгорбившись, пошёл под навес. Плечи его опустились вниз, но походка оставалась твёрдой и молодцеватой. Лена, жалеючи, пыталась отнять разноску, но отец, улыбаясь, упрямо не соглашался:

– Отдохни, я сам, ты и так устала. Не женское дело тяжести носить. Тебе поберечься надо. Замужем почти что!

Удобно пристроив эмалированный таз с обрезками медовых сот, Лена положила на его край две тонкие кедровые потолочины от улья и, подвинув поближе закопчённую кастрюлю с кипятком, под которой шипел примус, принялась горячим пчеловодным ножом срезать восковую печатку с разбухших медовых рамок. Липкие от мёда ломтики воска тяжело валились в таз. Она пальчиком подхватывала иногда душистый и ещё парной мёд с горячего лезвия.

– Папка, а пчеле здесь недалеко за нектаром летать, хорошее место.

Пётр Иванович вставил сот в сетчатый карман медогонки, начал медленно, убыстряя, вращать потускневшую ручку. Шестерни на железной планке натужно завращались, рамки прижались к сетке, истекая мёдом. Послышался робкий стук капель, он всё усиливался, тяжелел и, увязнув в струйках мёда на стенках медогонки, сливался в сплошной приглушённый шёпот. Пётр Иванович набрал умеренный ритм оборотов, ответил Лене, любуясь сластёной.

– Пчеле чем ближе лететь, тем лучше. Она тут десять раз за медком сбегает в тайгу. А в посёлке стоять – так она за десяток километров улетит и весь нектар съест, пока назад вернётся. Нет резона ставить пасеку далеко от медоносов. В тайге пчёлка улей медком заправит, а в посёлке половина пчёл погибнет от машин на трассе. В медосбор тяжёлая пчела низко над землёй летит, вот, бедная, о машины и бьётся. На ветровом стекле капли мёда видела? – он остановил медогонку, повернул рамки другой стороной. – В тайге пчёлам вольготней. Чем ближе цветы, тем сильнее хмелеет она от работы.

Искрится мёд мелкими каплями алмазов на солнце, летят они, гаснут внутри медогонки и, обдавая волнами ароматного ветра, липового угара, стекают вспухшими медовыми ручейками вниз по стенке на дно.

– Папка! – вздохнув, прошептала Лена, посмотрела на сильную руку отца с островками волос и с узловатыми пальцами, державшими медогонку. – Сколько же ты на своём веку поработал? А всё тебе не сидится…

– А как без этого, дочка, без забот? Без пчёлок жить? Прикипел я к ним. Ты глянь, какие они труженицы! Почернеет от старости, а всё какую-нибудь пользу для семьи пытается принести: и мёд собирает, и первой кидается охранять улей от непрошеных гостей. Знает, что недолго она под небушком синим летает. А как самоотверженно идёт она на свою погибель. Ужалила – и нет её. Ну, как я могу себя без работы оставить? Нет! Неделю без дела дома посидишь – тошно, а то годами. Невозможно старость в одиночестве проводить. К делу, к людям тянет. А умереть? На миру и смерть красна. За делом-то оно легче дожить до своего часа. Но что об этом думать? Я радуюсь жизни! Ведь у меня такая дочь замечательная!

Прищурившись, Пётр Иванович заглянул в медогонку, придержал рукоятку. Уровень мёда поднялся до нижних перекладинок кассет с рамками. Очистив ситечко от утонувших в меду пчёл, обрезков воска, перги, открыл краник. Тяжёлая янтарная капля с детский кулачок выдавилась из отверстия и, вытягивая за собой струю мёда, шлёпнулась в чашу ситечка, а из него потекла во флягу. Пузырьки воздуха пенились, шуршала струя искристого медового водопада.

Пётр Иванович закрыл краник медогонки и отодвинул флягу в сторону, щёлкнув замком крышки.

– Кончается тара, – отметил он вслух больше для себя, чем для Лены. – И когда заготовитель приедет? Больше тонны откачали. На свадьбу хватит.

Смакуя обрезки, Лена готовила новую партию рамок, поглядывая на поляну. С разносками в руках к своим ульям то и дело подходили пчеловоды, склонялись, доставали золотистые рамки, блестевшие нектаром в солнечных лучах, смахивали в улей пчёл, качали мёд. Лена отметила, что Николай ходит чаще всех: «Когда же он успевает качать?»

* * *

Урча и переваливаясь с боку на бок на ухабах лесной дороги, на пасеку въехал грязно-зелёный грузовик заготовителя от коопзверпромхоза. Пчеловоды, побросав дела, потянулись к навесу Петра Ивановича.

Сергей присел за самодельный обеденный стол, ему хотелось от радости быстрее побросать в кузов свои полуцентнеровые фляги – шесть пузатеньких, грязноватых снаружи, тускло блестевших алюминием.

Дружно загрузили фляги Петра Ивановича сначала на весы, а потом и в кузов грузовика «ГАЗ-52». Заготовитель дважды пересчитал чистый вес, выписал ему квитанцию и чек.

– Урвём нынче, – мечтательно протянул Фёдор, завистливо глянув на голубой бланк, выданный Петру Ивановичу.

– Мы с Леной честно заработали свои деньги, – ответил Пётр Иванович, убирая чек в портмоне с документами, – а твои фляги ещё с малины не сданы, так что больше нашего получишь.

Машина направилась к палатке Фёдора, он притушил огонь азарта в глазах.

– У каждого свой интерес! А на липе мы на равных! Если вы такой мудрый, скажите, как мёд не упустить? Сегодня килограммов пятнадцать привес. Погода шепчет! А сколько откачали мы? По фляге только с улья.

Но день откачки из взятка надо выкинуть, пока пчёлы ячейки в рамках поправляют. И это в самый разгар цветения липы!

– Третьи корпуса в такой год ставить, а то и четвёртые, тогда и мёд будет дозревать.

Пчеловоды, разговаривая, шли среди ульев, не обращая внимания на пчёл, а заготовитель поспешал за машиной, медленно ехавшей по кромке поляны.

Лена осталась под навесом. Сергей поглядывал на хитровато улыбавшегося Николая.

К перепалкам на пасеке он привык, для себя извлекал в них что-то новое. Например, зимой нужно наготовить впрок запасных рамок и корпусов. Что ещё учесть на будущее?

«Как весь таёжный нектар возьмёшь, – думал Сергей, – если рамок в двухкорпусном улье всего двадцать четыре? Пчёлы зальют нектаром по два килограмма на рамку, и вот тебе фляга. Выходит, и впрямь, если собрать весь нектар за лето в тайге, доброе море наберётся. И назвать его можно Липовым морем нектара».

Он представил, как они с Леной, качаясь на искрящихся волнах, плывут на белой яхте под парусами, и наполняет их до одури ароматный ветер с таёжного берега, где впервые зацвела молодая липа…

Взвесив, загрузили фляги Фёдора. Николай сдал фляги, припасённые ещё с малины. И как ни уговаривал его заготовитель сдать липовый мёд, упрямство Николая сломить он не смог и отстал.

«Зимой продаст, – подумал Сергей. – Каждый тут себе хозяин. Неволить не моги».

Фляги с мёдом Сергею помогли взвесить и быстро загрузить в машину, он взял у заготовителя голубой чек, улыбнулся. Проводил взглядом уезжавшую с пасеки машину, прикинул приход: «За шесть фляг мёда взять семьсот рублей совсем недурно, это зарплата инженера за полгода. Мужики говорят, ещё качнём не раз. Оправдаю расходы».

* * *

Не каждый год щедра на цветенье тайга, и, если надумала, быть пчелиному празднику. Зальются мёдом пчеловоды, окупятся их старания в неурожайные годы, постоянные переезды с места на место, что дорого даются и пчелиным семьям, и пасечникам, окупятся волнения и переживания, перезимуют ли пчелы, не вымерзла ли малина, не смоет ли дождём зацветшую липу…

Всего и не перечесть, не передать того, что терзает мужицкие умы, привязанные к тайге души. Оттого и смотрят они с утра на травы и сопки, зарю и небо, облака и звёзды, Луну и Солнце, силясь угадать, какую погоду принесёт день сегодня, завтра, весной и осенью, зимой и летом, чем воздаст пчеловодный сезон за труды и сны беспокойные.

* * *

Сергей сложил чек пополам, засунул между обложками записной пчеловодной книжки. «Сгодятся на свадьбу и на отпуск – зимой к маме съездить, с женой познакомить… Скоро год, как маму не видел…»

Сидя на корточках у контрольного улья, спорили Пётр Иванович и Фёдор. Сергей прислушался, подошёл.

– Вот ты говоришь: у каждого свой интерес, и ты прав, – вздохнул Пётр Иванович, передвигая по отвесу гирьку к черте в девяносто килограммов. – Но скажи мне, тебе самому не совестно весенний свой мёд, что из сахара, за малиновый выдавать?.. Его отвезут в город, в магазин, а там родитель своему больному ребёнку купит как лекарство. У родителя свой интерес: вылечить дитятку свою. У тебя ж пацанчик растёт, и вот бы ему вместо лекарства мел подсунули из таблетки, что ты тому лекарю сказал бы?

– Что вы, Пётр Иванович, всё я да я! – Фёдор первый раз при Сергее назвал его не соседом, а по имени-отчеству. Это было неожиданно. – Я своими руками всё зарабатываю. Трудом. Физическим трудом, заметим. Возьмём чиновников, к которым не подступиться. Гоняют туда-сюда, бумагомаратели, если мне по работе что-то надо. Если разобраться, так на каждого рабочего по чиновнику приходится. Всё учтено. Другой и не знает, где, скажем, нужная мне запчасть лежит, а бумажки с печатью на месте. А что с неё возьмёшь, с бумажки?

Пётр Иванович хмыкнул в усы:

– Ты от ответа не увиливай и на других пальцем не тычь. Я тебе про совесть, а она у каждого должна быть. От квитка за сданный мёд ты же не отказался? А тоже бумажка. Век такой нынче. Куда денешься? А чиновники, если тебя послушать, это всё инженеры, и вреда тебе они не приносят. Мы с Сергеем лесничие, тоже чиновники, государственные люди.

– При коммунизме прежде всего учёт, – вставил Сергей, – Ленин ещё сказал.

– Учёт ведут, конечно, да тот, что начальству нужен, – возразил Фёдор. – Возьмут предмет какой и обменяют на два. И спишут на приличные суммы. Вот это и есть его прибавочный продукт, который можно к своей машине приделать или на дачу увезти. Это уже его капитал. Прижмут – уедет в другой район, или на повышение мохнатая рука отправит. Начнёт дела крутить в других местах.

– Не в столь отдалённых, – вставил Сергей.

Пётр Иванович добавил:

– Чем же ты, Федя, лучше? Сахара по весне не один мешок пчёлам скормил, а фляги с тем медком выдал сегодня за малиновые…

– Насмотрелся я на работе. Учусь жить.

– Стоит ли, Федя, этому учиться?

– Да вы глаза разуйте, оглянитесь! Таких лазеек, таких дельцов, как вы их называете, как песка на берегу моря. Не хочу быть белой вороной.

– Врёшь ты, Федя, оправдания ищешь.

– А что, гражданская война, что ли? Мирное время. Благосостояние должно повышаться? Должно. Вот и повышают его, кто как может. Все хотят иметь что-то к зарплате. Возьмём Серёгу. Оклад помощника лесничего получает? Получает голый оклад, сто тридцать рублей, а инженер и того меньше, сто двадцать. Что он может с работы утащить? Да ничего. Ручку шариковую. А лесничий или директор уже могут, у них финансы, должности такие. Вот и Серёга тоже мог бы из сахара мёд делать. Что тут зазорного? Его ж не отличишь от нектара: разбавил цветочным – и готов мёд! Ему о будущем подумать пора, деньги не помешают, свой интерес иметь надо. Возьмём меня: я водитель, рабочий. Мастер нарисует мне лишнюю ходку – ему премия. Нужна будет ему машина, я его выручу. Это жизнь. Её в одиночку не проживёшь. И надо либо карьеру делать, либо в рабочие подаваться, так жить легче.

– В одиночку, верно, не проживёшь. А вот был бы полный порядок, как тут, – Пётр Иванович похлопал дружески по крышке контрольного улья, – жили бы не хуже, а главное – с чистой совестью. Заботясь друг о дружке. Гуманно. А зависть, жадность до добра не доведут.

– Так где он, порядок? Для этого все работать должны! Работать! Головой, кстати, тоже! А кому думать остаётся, если инженеры отчётами обросли? Все привыкли к нищете, рубли да копейки от зарплаты до зарплаты считают, и зазорно им в тайге подработать. А на вторую работу не устроишься, трудовая книжка-то одна, второй иметь не положено. Я рабочий! Я себе все уже высчитал и о себе подумал!

– Ну, и чего ж ты мне предлагаешь? – спросил Сергей, задетый за живое Федькиными кивками в свой адрес.

– Сахарный мёд производить? Не стану. А вот четырёхкорпусные улья за зиму сделаю на следующий сезон.

– А ты прикинул, сколько он весит? Двести килограммов! Их только краном грузить! Умный выискался! Не ты первый до этого додумался, а вот как на практике это сделать? Никакой малой механизации нет для пчеловодов. Да и на предприятиях тоже, всё через пупок мужиков да баб достигается.

– Что успею, то откачаю, а остальные корпуса снять – и в посёлок, в бане спрятать до зимы или в омшанике, откачать всегда можно, было бы что.

– Полные рамки с мёдом не возят, плечики обламываются, потому и качают мёд через день. Если только вовсе не качать, чтобы пчёлы воском и прополисом прикрепили рамки к стенкам ульев, тогда ещё спасёшь рамки, но улей даже двухкорпусной с места не сдвинешь. Вот такая проблема есть, особенно для стариков.

– Значит, ещё одну машину пригнать и корпуса отдельно увозить.

– Не закрытые? Пчёл всех растеряешь!

– Что-нибудь придумаю, – не сдавался Сергей, отмечая в Фёдоре опыт и нежелание размышлять, как ему казалось.

– Да что вы прицепились ко мне? – вскипел Фёдор. – Тут у нас комсомольское собрание, что ли?

– Партийное, – усмехнулся Пётр Иванович.

– Вы что, в коммунистах состоите?

– Раз наградили боевым орденом, значит партийный! Знаешь, как в войну говорили? Если погибну, считайте коммунистом. А вот выжил после ранения, значит, и считаю себя партийным.

И Пётр Иванович ткнул себя пальцем в то место на белом халате, где должен быть орден, привинченный к пиджаку.

– Это всё сказки ваши, а я вот возьму и подам заявление в партию. А что? Я рабочий. План выполняю. С начальством без дела не ругаюсь. Увлечение имею, – Фёдор, довольный подвернувшейся газетной фразой, расплылся в улыбке, – пчёл развожу. Это моё хобби. Увлечённый я человек. Потом техникум закончу. Буду жить, как все, карьеру делать. Вот тебе, Серёга, – он обернулся к товарищу, – в партию вступить будет труднее. А лесничим станешь, уже никогда не примут. Места в партии для начальства ограничены, надо, чтоб тебя на самом верху заметили, в райкоме, а ты из леса нос не показываешь. Вот ваш инженер Кутелев статьи в газету пишет, его заметят.

– Наглец, однако, – отметил Пётр Иванович, глядя на расшумевшегося Фёдора. «Изменился-то как? Ведь всё, шельма, понимает, вон куда повернул дело! Видишь ли, белой вороной быть не желает».

– Мне предлагал парторг в партию подать заявление, – ответил Сергей. – Я отказался. Нет желания карьеру делать. Лесничим меня по диплому назначат, а должность директора мне не интересна. Весь день в конторе штаны просиживать, а в лесу бывать только во время отпуска? За план спрашивают сверху, а машины и тракторы не дают… И цех ширпотреба надо бы станками начинить… Тут такой простор, чтобы все дары леса до людей донести! Но у нас же плановая система: если наверху захотят – люди горы свернут, потому как всем миром навалятся, а, пока рак на горе не свистнет, мужик не перекрестится…

– Пока гром не грянет! – поправил Пётр Иванович.

– Вот-вот! В войну навалились всем миром – фашиста одолели. Работая лесничим, я смогу многое, у меня простор откроется. План – само собой: кедр садить, рубки ухода за ним вести, от пожаров беречь… Но я попробую силами лесников тайгу облагородить: дуб сеять желудями, кедр орехами, липу орешками. Кутелев мысль такую на комсомольском собрании высказал. Вот такие, как он, пусть наверх идут и из министерства командуют, а мы будем новые направления в лесхозе внедрять. Так что мне партийный билет не нужен для работы лесничим. Это в революцию да в войну коммунист был комиссаром, а сейчас по-другому. Коммунист – это командир производства, он управляет экономикой, а про сам коммунизм всё меньше говорят, хотя лозунги еще висят… Может быть, когда-нибудь потом, если усилия мои потребуются как управленца или некому будет директором работать, и напишу заявление в партию.

– Второй раз не предложат, там гордые. В анкете уже пометили, что отказался, скажут, что из корысти стал проситься, – парировал Фёдор.

– Пётр Иванович в душе коммунист, а это важнее, чем иметь партийный билет ради карьеры. Думаю, что на таких, как Пётр Иванович, страна и держится, на скромных людях, лесниках, рабочих.

Пётр Иванович достал из халата карандаш, в табличке привесов в блокноте записал цифры, сравнил с теми, что были вчера.

– Двенадцать с лишним набежало, – сказал задумчиво вслух, – к вечеру будет за двадцать. Хорошее место выбрали. Но липа здесь три года теперь отдыхать будет. В следующем году новое место искать придётся, в другом районе.

– Места знать надо, тихие, укромные, – намекнул Фёдор, поглядывая на будку Николая Тихоновича. Тот вошёл в свое жильё. «Отдыхать пошёл старик. Наработался», – отметил про себя.

– Качать дальше надо, – Пётр Иванович положил блокнот под крышку улья, чтобы не потерялся, – хватит воду в ступе толочь, Федьку не исправить, – и он отправился под навес за пустой флягой.

Июльское солнце склонилось над сопкой, лучилось в ветвях лип у ручья, золотой короной опускаясь на волосы Лены. Она приготовила борщ, разлила по чашкам, расставила их на стол, сколоченный из двух досок и накрытый потёртой клеёнкой. Позвала мужчин. Николай Тихонович сказался больным, как передал Фёдор, и ужинать не пришёл.

Сергей нахваливал ужин, стараясь вызвать улыбку девушки. После холостяцких обедов в лесу с семипалатинской тушёнкой, купленной им в магазине для своей таёжной одиссеи, борщ с мясом козы на мозговой косточке был действительно объедением.

– Вкусно! Очень вкусно! Ты хорошая хозяйка!

Лена застенчиво, гордая собой, улыбалась.

Любуясь ею, он не заметил, как горячие капли, расплёснутые из ложки, упали на брюки, не почувствовал лёгких ожогов. «Ленка! Моя Ленка!» Он снова, с возрастающей силой привязанности осознал, что она стала его навсегда. Как он позавидовал Петру Ивановичу, что у него есть такая замечательная дочь! Самое удивительное то, что теперь он, Лена и Пётр Иванович – одна семья. Он каждому про себя пожелал счастья: и себе, и всем, кто верен друг другу, всем семьям, с кем подружился и познакомился.

Что же за неведомая сила удерживает их вместе, притягивает людей друг к другу? Что движет людьми быть вместе в радости и трудные минуты? Почему каждый миг жизни становится маленьким, с росинку, счастьем? Что за невидимая радуга окружает таких людей? Судьба свела их один раз! И это до последнего вздоха для них, навсегда.

Перебрасываясь куцыми фразами о том, кто сколько успел накачать бидонов мёда, допили горячий чай с дымком и липовым цветом.

– Спасибо за обед. Прихвачу дядьке чаю, – Фёдор, забрав со стола котелок, направился к его будке. – Вкусный борщ! – передразнил он Сергея. – Нахваливай!

Лена стала прибирать посуду, настроение у неё немного испортилось, но виду она не подавала. Постоянное внимание к ней Фёдора на пасеке имело то оскорбительный, то пошловатый оттенок. Зачем ворошить прошлое? До армии он себе такого не позволял…

Детство прошло вместе с ним. В её дневнике записаны все взлёты чувств к нему. Его слова. Его поступки. Этот мир тонкий, заповедный, известный лишь ей, в детстве и в школьные годы был особенно дорог. «Зачем же опошлять так всё, Федя, – шептала про себя она. – Ты ведь совсем не такой. Ты бравируешь перед Серёжкой. Ты выбрал свою Таню, так в чём же я виновата?..»

Лена вспомнила, как в лесхоз на практику приехал студент. В августе все работники поехали в Богополье собирать калину. Её плоды ещё не созрели, но годились для отправки в город на кондитерскую фабрику, поспевая по дороге. Розоватые шляпки с ягодами ломали со стебельком и складывали в вёдра.

В дубовом лесу было тихо. Лето угасало, день стоял мягкий, тёплый, но признаки близкой осени уже наметились. Кусты калины выделялись под деревьями розовато-белёсой ягодой, с редких берёз опадали первые жёлтые листья.

Студент наклонял тонкие стволики кустов, а Лена обламывала шляпки с ягодами. Он предлагал уехать с ним город, поступить в институт и выйти за него замуж. Разговор шёл полусерьёзно, и Лена отшучивалась, объясняя, что ждёт своего парня из армии.

Инженер охраны леса изредка проходил мимо, как бы в поисках розовых ягод на кустах, прислушивался к беседе и ревниво поглядывал в их сторону. Его племянник, одноклассник Лены, давно был в неё влюблён. После ухода Фёдора в армию он приходил к Лене сделать предложение, но она отказала. И только потом Лена поняла, что дядька, зная о страданиях своего племянника, нашёл способ отомстить девушке – написал письмо Фёдору. А Федя, её Федя, не стал разбираться. Поверил клевете. И приехал из армии с Таней…

Помыв посуду, Лена присела неподалёку от Сергея на валежину, не раз уже пиленную на дрова для костра. Здесь было теплее, и под дымом меньше вилось комаров да мошек.

Сергей оглядывал поляну, погружённую в ночные сумерки. За потрескиванием дров в костре слышалось ровное гудение пчёл на пасеке. В ночную симфонию тайги вплетали свои звуки кузнечики.

– Пойдём к липке? Вон какая луна яркая, все камни видать! – спросил Сергей, предлагая подняться на вершину сопки. На краю просеки высоковольтной линии они видели молодое дерево, впервые распустившее цветы.

Лена оживилась, отогнав от себя мысли, согласилась, но потом передумала.

– А если медведь рядом с пасекой бродит? Если раненый, то не носить нам с тобой головы. Стреляют что-то часто. Потом сходим, ладно? – она глянула грустными глазами на Сергея, обросшего за неделю щетиной бороды и усов.

– Хорошо, – согласился Сергей и пододвинулся вплотную к Лене, обнял её за плечи. – А что грустная такая?

– Устала немного, да и настроение что-то пропало.

– Из-за Фёдора?

– Из-за него тоже.

– Я поговорю с ним.

– О чём, Серёжа? От соседей не сбежишь, всё равно все мы на виду друг у друга. Разве дело в этом? Нет ему места в моей жизни, это ты запомни, – Лена положила свою ладонь на сжатые в кулак пальцы Сергея и улыбнулась.

– Мне так хорошо с тобой, – Сергей погладил Лену по голове, ощущая мягкость волос небольшого чубчика, прижал к себе и поцеловал в податливые губы. Лена затаилась, затихла, отдаваясь приятным чувствам, вздохнула.

– Хочешь, я тебе расскажу легенду о женьшене?

– Конечно.

– Как-то раз мы с папкой ездили в посёлок Ольга навестить давнишнюю знакомую, удивительную сказительницу бабушку Лену по фамилии Морева. По национальности она мордвинка, привезли её сюда ещё ребёнком, и она дружила с тазами, записывала их сказки и легенды. Рассказывала она эти истории своеобразным полупонятным языком, в общем-то русским, но с большим включением слов то ли тазов, то ли удэгейцев, приспособленных к русскому языку. Настоящая сказительница. Я, как могла, так и запомнила эту легенду, попробую пересказать её своим языком.

– Может быть, тогда мы с тобой по этому поводу ещё чайку сготовим свежего, раз гулять не пойдём? – предложил Сергей, подбросил в костёр дров и повесил над ним чайник.

Лена начала рассказ.

– Давно это было. В давние-давние времена, у самого синего моря, в одном поселении тазов жил маленький мальчик Жень, сирота. Отца его, охотника, раненый тигр разорвал, а мать немного пожила после этого случая и с горя померла. Рос мальчик среди людей, кто накормит и приютит, тот ему и самый близкий человек. Все мальчика жалели, только шаман не любил, тряс бубном у костра и предсказывал: «Вырастет этот юноша – большое горе принесёт нашему роду!» – и наговаривал старшому в поселении по всякому поводу на Жень.

– Нужно его увести в лес на съедение зверям.

Но старшой не слушал шамана и на мальчика не обращал внимания, говорил в ответ:

– Из него вырастет хороший охотник.

У cтаршого была дочь Шень, ровесница мальчику, она росла со злой мачехой и ненавистным сводным братом. Часто тайком от родителей она тоже кормила мальчика-сироту.

Прошли годы. Жень вырос смелым, сильным и красивым юношей, а Шень – стройной девушкой с длинной чёрной косой и чёрными бровями. Не было в селении другой девушки, которая могла бы сравниться с ней красотой. Даже солнце пряталось из зависти за вершины могучих кедров, когда видело Шень.

А старшой не выпускал из виду юношу. Лучше него никто не мог изюбра выследить, хорька поймать, соболя в ловушку заманить или медведя поднять, один на один побороть и убить. Крепкая рука у Жень, зоркий глаз. Взял старшой Жень к себе в работники. И он стал приносить в фанзу много мяса, дорогого меха, а старшой платил ему тем, что кормил и приговаривал:

– Я твой благодетель, кормлю, пою, за это ты мне должен всё приносить, что поймаешь. А не то выгоню! Куда пойдёшь? Ты мне долг платишь!

Не знал старшой, почему Жень живёт у него и приносит много пушнины и мяса. Любил Жень Шень, и она любила его, но любовь их была тайная.

А шаман всё говорил:

– Берегись этого молодца! У тебя дочь невеста, влюбится!

Но тот смеялся.

– Ха-ха-ха! Разве дочь моя будет любить нищего и бездомного? А польза от него мне большая. Я от всего стойбища не получаю столько пушнины и мяса, сколько от него.

Но Жень людей не забывал: за то, что они его кормили и обогревали, часто отдавал мясо. Медведя убьёт, косулю подстрелит и других животных – несёт людям. Старшой его ругал, но Жень не слушал, говорил:

– Ты меня начал кормить, только когда я вырос и охотиться начал, а когда я беспомощным ребёнком был – ты меня собаками травил.

– Я могу выгнать тебя, если будешь мясо нищим отдавать, – говорил старшой.

Жень его не боялся, теперь он крепко на своих ногах стоял.

Часто Жень и Шень встречались в укромном месте. Встречи их были так нежны, что не могли насмотреться друг на друга, не могли наговориться.

Жень говорил:

– Люблю тебя одну и не отдам никому, пока будет биться сердце.

Шень тоже отвечала нежностью:

– Я тебе тоже не изменю никогда. У меня матери нет, а мачеха – как змея. Буду тебе верной подругой до последнего вздоха. Давай уедем далеко-далеко.

Жень глядел в её чёрные глаза, прижимал к груди её руки, но не мог решиться.

– Погоди, дорогая, немного, поговорим с отцом, может, он согласится на нашу свадьбу.

Шень зажимала ему рот своей маленькой тёплой рукой.

– Не говори этого. Знаешь, какой мой отец жестокий! Он меня на десять замков закроет, за старого шамана отдаст, но за тебя никогда!

Жень прижимал её к груди.

– Все замки сломаю, но тебя выручу из плена.

Сводный брат Сунь тоже был жесток. Подглядел, куда Шень ходит, подслушал и рассказал матери и отчиму. Кончились нежные встречи Жень с любимой девушкой Шень. Закрыли Шень на десять замков, поставили стражу вокруг. Жень изгнали из поселения.

– Уходи, – сказал старшой, – ты опозорил весь наш род! Проклянёт тебя всё наше поселение, не показывайся сюда никогда!

– Ты очень жесток! Мы с Шень очень любим друг друга. Пока наши сердца бьются – будем любить! Она будет моя, больше ничья, – сказал Жень.

Разозлился старшой, велел Жень связать руки и ноги, увезти далеко в горы и бросить на съедение зверям. Навалились на него десять молодцев, таких же злых и жестоких, связали по рукам и ногам, увезли к самому синему морю и бросили в густой тайге на высокой сопке, а сами уехали.

Жень был силён, дёрнул руками в разные стороны – лопнули все верёвки сыромятные. Развязал ноги, потёр руки, встал, крикнул:

– Эй, Шень, ты была права! Нужно было бежать, а теперь тебя надо выручать!

И Жень пошёл обратно в посёлок. Долго по сопкам и по лесу бродил, наконец, встретился со своими из поселения, они его тоже искали. Рассказали новости: Шень из-под стражи освободили, и скоро будет свадьба, выдают за шамана. Дали Жень всё для охоты и сказали:

– Ты не должен появляться вблизи селения, а Шень мы скажем, что ты жив и здоров. Когда мы пошли тебя искать, она очень просила найти тебя, живого или мёртвого.

Жень стал жить в горах и лесах, бить зверя и бедным людям помогать. Начали люди носить много мяса и пушнины. Старшой стал удивляться, почему у людей такая хорошая охота, почему стали много носить пушнины и мяса? Ему и на ум не приходило, что Жень живой. Надеялся, что его давно растерзали звери и косточки его по тайге растащили. Не знал он, что дочь снова ходит на свидания с Жень, и был доволен тем, что она смирилась со своей судьбой.

– Скоро, дочка, сыграем свадьбу, и будешь хорошо жить!

А Шень при встречах говорила возлюбленному:

– Убежим скорее! Никогда не буду женой старика, лучше умру!

Жень всю молодую любовь отдавал девушке, прижимая к себе, говорил:

– Далеко бежать ты слаба, близко – нас найдут.

Он согласился бежать к самому синему морю, но Сунь снова узнал, что Жень жив и встречается с сестрой, сказал отцу. Старшой так разозлился, что велел своим головорезам привести живого или мёртвого Жень в поселение. Дочь запер на двадцать замков и десять человек охранять поставил, свадьбу через три дня назначил.

– Теперь поздно, я никогда не буду женой старого шамана, у меня будет ребёнок от любимого, – сказала Шень.

От злости у старшого борода сразу позеленела, брови и волосы на голове тоже стали зелёными. Побежал к шаману, а он, как увидел зелёного старшого, испугался, начал заклинание читать.

– Что с тобой, повелитель? Ты весь стал зелёный!

Старшой пропустил его слова мимо ушей, схватился за голову, запричитал.

– Ой-ой! Батюшка шаман! Опозорила дочь меня и весь наш род! Куда мне теперь деваться?!! На люди нельзя показаться!

Рассказал всё шаману.

– Что теперь будем делать?!! Хоть ты возьми её, стыд прикрой!

Шаман разозлился.

– Я тебе раньше говорил, теперь поздно зеленеть из-за пустяков. Я не женюсь на ней! Десяток девушек найдутся лучше, чем твоя Шень. Её нужно вместе с приплодом и женихом увести в самое глухое место. Туда, где птицы не летают, звери не бывают, люди не заглядывают, и живыми закопать. Тех людей, кто их поведёт хоронить, смерти предать, чтобы никому не могли рассказать. Это мой совет.

Выслушал старшой совет шамана и пошёл, понурив голову.

Жень сразу узнал, что приключилось с его любимой. Злость закипела в груди, мускулы напряглись, кровь по жилам, как в быстрой горной речке побежала, мозги заработали с удвоенной силой. Пробрался Жень в фанзу, где девушка была заперта и стража поставлена. Раскидал стражу, сорвал все двадцать замков, взял на руки Шень и унёс в лес.

Старшой вернулся от шамана домой, увидел разгром, собрал всех своих головорезов, сказал:

– Приведите мне обоих немедленно, не найдёте – сами головами поплатитесь!

Три дня и три ночи шли Жень и Шень, но силы стали оставлять Шень. Жень понёс её на руках, но и его силы ослабли. На четвёртый день нашли небольшую пещеру, залезли туда отдохнуть и оба уснули. Тут их и нашли головорезы. Сонных связали по рукам и ногам и повезли в поселение.

У Жень сердце кровью обливалось – не мог смотреть на мучения любимой. А Шень всё было безразлично, желала только скорой смерти.

Старшой ждал головорезов у ворот, ему уже передали, что беглецов поймали. Когда Жень и Шень сняли с коней и бросили на землю, Шень на отца не взглянула, а Жень сказал:

– Ты, я вижу, мой покровитель, уже позеленел от злости. Но тебе нас никогда не разлучить, наша любовь сильней любой казни. Ты хочешь нас погубить, но мы не помрём! Вечно будем жить и друг друга любить.

Старшой зло поглядел на Жень.

– Я вас такой смерти предам, что ни один человек не будет знать, где ваша могила, и никому из людей не позволю вашими именами называть детей.

Шень подняла голову, печальными глазами посмотрела на отца, прошептала:

– Ты, отец, хуже зверя, зверь и тот не погубит своё дитя.

Подошёл шаман с бубном в руках к старшому:

– Перед тем, как этих злодеев смерти предать, я пошаманю.

Жень поднял голову, крикнул:

– Убирайся вон со своим шаманством и заклинаниями. Мы и без тебя любую смерть примем. Мы людям ничего плохого не сделали, и они нас простят, а твоего бубна нам не нужно!

Отобрал старшой самых злых подчинённых и велел отвезти беглецов к морю-океану и закопать там, где птица не летает, зверь не ходит, человек не бывает.

– Выройте одну яму и вместе закопайте!

Люди из поселения послали двух молодых ребят узнать, где упрячут Жень и Шень так, чтобы никто не знал и не видел этих влюблённых.

Положили злые подчинённые связанных Жень и Шень поперёк лошадей и поехали к морю-океану в сопки. Если бы знали эти десять подчинённых, что они погибнут, уехали бы из поселения, никогда бы не вернулись вместе с несчастными.

Сколько везли Жень и Шень – нам не ведомо. Разыскали глухое место в сопках, выкопали яму, положили живых рядом, не развязывая рук. Быстро закопали и поехали обратно, даже не обернулись на своё жестокое преступление.

А два молодых парня прятались неподалёку в лесу и глядели, как казнили влюблённых. Не успели палачи скрыться, как два паренька выбежали и начали откапывать несчастных. Вытащили Жень и Шень из ямы, положили на зелёную траву, послушали – у Жень сердце билось, а Шень была мертва.

Привели в чувство Жень, он спросил, жива ли Шень.

– Нет, она умерла ещё по дороге, когда её везли.

Жень поднял голову, тихо заговорил:

– Мне незачем тоже жить, я умираю, развяжите нам руки и похороните, как положено. Через три года придите на это место, тут вырастут два стебелька в пять листочков. Будут цвести эти стебельки белыми цветочками – это безвинно загубленные наши юность и любовь. Цветы отцветут, появятся красные ягодки – это семена. Это наши дети, наши сердца. Вы сорвите и разбросайте по горам и сопкам, по берегу морскому. Корни выкопайте и отнесите в поселение. Они вам будут давать молодость, здоровье, бодрость и долгую жизнь. Из наших костей вырастет корень жизни. Этим мы вам поможем.

Сказал эти слова Жень и умер. Похоронили его друзья, как сказал Жень, честь по чести, рядом с подругой Шень. Поклонились молодые парни на все четыре стороны и ушли обратно в селение.

А старшой уже ждал злых подчинённых далеко за поселением. Налетели на них, словно коршуны, другие жестокие палачи, связали, предали смерти и закопали.

Прошло три года. У старшого голова потемнела, тоска по дочери его мучила, а совесть перед людьми не задевала. Стал только более жестоким, чем был. Он себя не считал виновным, а винил Жень.

Шаман злился на всех, особенно на молодых девушек и парней. Начал старость нагонять на детей, а на стариков болезнь и смерть.

В такое жестокое время вспомнили два паренька про Жень и Шень. Пришли к могиле, встали на колени, поклонились на все четыре стороны, поклонились могиле, рассказали о горе и печали, что творится в поселении. Глядят, появились два стебелька на могильном бугорке, листочки точно такие, как говорил Жень, сразу распустились белые цветки. Один цветок говорит человеческим голосом:

– Выслушали мы вас. Не радость вас привела сюда, а горе и печаль.

Замолчал один цветок, заговорил другой:

– Подождите до завтра здесь. Вместо цветков появятся семена, они за ночь поспеют, станут красными. Вы семена оборвите и посейте по сопкам и долинам. Пусть наше поколение растёт для бедных людей, для их здоровья и радости.

И снова заговорил первый:

– Нас выкопайте, не бойтесь, отнесите в поселение. Покажите нас всем бедным и больным людям. Они как посмотрят на корни, так сразу станут здоровыми и молодыми.

Переночевали молодые парни в лесу, а утром снова пошли к бугорку, где лежали два молодых любящих сердца. Подошли, глядят, вместо цветков красные ягодки. Оборвали ягодки, раскидали по горам, сопкам и морскому берегу. Осторожно выкопали два корешка. Корешки похожи – один на девушку, а другой – словно маленький паренёк. Посмотрели молодые парни на корешки.

– Вот это Жень, а это Шень.

Чтобы сохранить и донести до дому свежими, набрали сырого мха, завернули в кору кедра и пошли домой. В поселение пришли через два дня. Стали носить из фанзы в фанзу и показывать бедным людям. Больной поглядит – поправится, старый поглядит – молодость почувствует и бодрость. Молодые парни и девушки не стали раньше времени стареть, стали сильными и здоровыми. Сколько шаман ни заклинал, его заклятия не действовали. Девушки стали красивыми, парни – ловкими и сильными.

Но какими-то путями шаман и старшой узнали про корень жизни, приказали:

– Перевернуть всё поселение, розгами всех до смерти избить, но корни принести.

Сколько люди ни скрывали корни, но всё же головорезы нашли корни жизни, принесли старшому. Он взял их в руки, держит и говорит:

– Теперь я помолодею, а после в печку брошу, пусть согреют мою душу.

Держит в окровавленных руках корни, а они соскользнули на пол, и перед ним, держась за руки, встали Жень и Шень.

Дочь поглядела на отца и говорит:

– Теперь, отец, ты нас не сгубишь, наше поколение уже растёт в сопках, горах и около моря-океана. Люди будут нас помнить и благодарить, а мы им будем давать молодость, здоровье и красоту. Ты сначала позеленел, потом побурел, выйдешь из фанзы – превратишься в волчью ягоду, никто тебя не поблагодарит, никто на тебя не взглянет, все будут обходить тебя.

Испугался старшой, выскочил из фанзы и около порога превратился в куст волчьей ягоды.

В это время шёл шаман к старшому поглядеть на корень жизни, чтобы помолодеть и жениться на самой красивой девушке. Возле фанзы увидел куст и сказал сам себе: «Вроде этого куста здесь не было». Зашёл в фанзу – нет никого, а два корня на столе лежат. Решил шаман эти два драгоценных корня украсть. Воровски оглянулся кругом и протянул руку, чтобы взять. Перед ним, как из земли, появились Жень и Шень, держась за руки. Жень говорит:

– Вот мы и встретились, губитель человеческих душ. Ты будешь волком, будешь выть ночами на волчью ягоду.

Испугался шаман, выскочил из фанзы и превратился в волка. Завыл и побежал в лес. С тех пор волк ночами воет, не даёт людям спать.

Пришёл брат Сунь, позвал отца, не дозвался, вышел на улицу. Он даже не заметил волчьей ягоды у крыльца. Увидел, что мать идёт. Она ему рассказала, что отец разыскал корень жизни. Побежал брат вперёд матери в фанзу, увидел на столе два корешка, только руку протянул, а перед ним встала сестра Шень. Говорит сестра:

– Здравствуй, брат! За всё, что ты для нас сделал, быть тебе медведем.

Следом и мать вошла в фанзу. Дочь сказала:

– А матери быть лисой, она хитра и коварна.

Испугались мать и брат, выскочили из фанзы и сразу побежали в разные стороны, один – медведем, другая – лисицей.

А корень жизни до сих пор живёт у самого синего моря по сопкам и горам на здоровье честным и больным людям, чтобы все были молодыми и здоровыми.

– Может, и есть в этой повести какая-то доля правды о трагической любви юноши и девушки? – восхищённо прошептал Сергей. – Прямо-таки удэгейские Ромео и Джульетта…

– Есть с кого брать пример, – улыбнулась Лена, глядя в глаза Сергею. – Эту сказку по секрету поведал бабушке Лене Моревой старый корневщик таз по фамилии Чандо. Теперь его уже нет в живых, поэтому она и раскрыла этот секрет… Ну что, Ромео, пойдём на отдых или ещё посидим?..

* * *

Сергей с Леной сидели у костра на сухой валежине, прижавшись друг к другу, ждали, когда закипит чайник. Луна освещала просеку, стену деревьев, за которыми скрывались таёжные тайны.

В ночной тишине от дальней сопки прибежало многоногое эхо выстрела, затихая, оно проскакало над поляной с пасекой и будками пчеловодов и покатилось над вершинами лип и кедров дальше, чтобы рассыпаться на мелкие отголоски и стихнуть.

– Пантуют, – вздохнула Лена чуть слышно.

– Что?

Заворожённый игрой пламени, Сергей не понял слова, произнесённого девушкой.

– Сезон так называется. Пантовка. У изюбрей рога новые отросли, в это время они наливаются кровью. Оленя убивают, вместе с куском черепа вырубают рога, чтобы рога не поранить и кровь не вытекла. В ней вся целебная сила. В аптеках пантокрин продают. Слышал про такое лекарство? Очень ценное. Иммунитет повышает и силу мужчинам придаёт. Панты для себя готовят или продают за большие деньги на чёрном рынке. Обычно у всех браконьеров есть свои заказчики.

– Как это – готовят? Наверно, заготавливают? – поправил Сергей.

– Готовят как лекарство. Кровь-то в рогах быстро пропадёт, если их не вскипятить очень осторожно и не высушить. В котёл воды наливают и на таком медленном огне варят, чтобы нежная шкура на рогах не полопалась, иначе пропало дело. Для государства этим оленесовхозы занимаются, там пантачей отлавливают и аккуратно срезают рога, чтобы животным не нанести вреда. Стресс они получают, конечно, но зато панты отдают людям каждый год до самой старости. В тайге оленя можно, конечно, в ловушку поймать, но это хлопотно. А так мешок соли насыпал на верховом болотце, где влажно, приучил зверя к солонцу, сделал для себя лабаз на дереве или схрон выше по склону, пришёл сюда в нужное время, подкараулил и убил пантача. Просто и без хлопот. Многие браконьерничают. И днём, и ночью. Это тайга, тут свои законы, ничего не поделаешь…

Снова гулко прозвучал выстрел – уже где-то вблизи пасеки. У пчелобудки завозилась лайка. Появилась голова Петра Ивановича.

– Не спите ещё? Шалит кто-то по соседству. Солонцы тут рядом… Федька-то завсегда с ружьецом. Сбегай к нему, – обратился он к Сергею.

* * *

Медведь лежал рядом с берлогой в километре от людей, но восточный тёплый влажный ветер доносил со стороны пасеки запахи дыма и собаки, и машин, и каждого из пасечников. Люди днём ходили за водой на ручей, за лианой лимонника, срубали ветки с цветами липы, пробуя их. Он различал их так, как человек, читая буквы, складывает их в слова, ему были знакомы запахи проходивших по тропам зверей: тигра, пасшего стадо кабанов, изюбрей, искавших солонцы, коз. В ветвях дерева, освещённого луной, сейчас затаилась рысь, готовая к прыжку на косулю.

Запахи валежин, сухого бурелома, зелёной листвы и хвои были родными, они подскажут, как пройти незамеченным, как встретить в тайге человека, обидчика, именно того, кто причинил выстрелом боль в спине.

* * *

Семья изюбров неслышно кралась к заросшей кустарником поляне, принюхиваясь к опасным запахам.

Из земли там бьют роднички. Напиться они не дают, но подсоленную землю размягчают. С весны до осени приходят сюда олени и козы полакомиться и снова уходят в чащу.

Охотник сидел на лабазе, устроенном среди раскидистых ветвей ильма. Отсюда просматривалась вся поляна.

Он знал, что у самца, прошлой осенью потерявшего рога, весной отросли новые, покрытые мягкой замшей панты.

Время двигалось за полночь. Тело без движения затекло. Заедал гнус. Он лез в глаза и нос. Николай Тихонович изредка позволял себе тихо размазать по лицу насосавшихся комаров и мошку, отчего зуд лишь усиливался.

Лабаз мастерили пять лет назад с Фёдором, ещё до службы его в армии, по весне, когда Николай Тихонович нашёл тут выеденные ямы солонцов. В прошлом году тоже привезли мешок крупной соли и высыпали рядом.

«Да, – невесело подумал он, – прошло время, когда панты мог добыть любой охотник. Сейчас зверя в тайге выхлестали. Пугануть бы разок инспектора, чтоб неповадно было…»

Голова набухала тяжестью, тянуло ко сну. Он с усилием поднимал брови, морщил лоб, пытаясь сосредоточиться, зевал, отчего лицо то вытягивалось сморщенной грушей, то становилось перезрелым яблоком.

Пятном мелькнула тень. Потом она отделилась от леса и в свете луны побежала к солонцу. «Саёк! – обрадовался таёжник. – Пришли!» Он стал медленно взводить покрытые мелкими каплями влаги холодные курки двустволки, прижал приклад к щеке, прицелился: «Не ждал вас так рано».

Осторожно, то и дело останавливаясь, появилась вторая тень. Стройная оленуха, вытягиваясь в струнку, направилась за своим малышом, беззаботно лизавшим соль. Охотник напрягся в комок, ждал. «Не спугнуть бы этих двоих, сам пантач должон заявиться!.. Должон!.. Должон прийти!!! – От леса отделилась ещё одна тень. – Он?.. Врёшь! Не проведёшь!.. Самка это… Ишь… гарем собрал!»

На краю поляны кто-то кашлянул. «Человек? Или зверь? А, жив, красавец!.. Поговорим! Рожки-то хорошие! – Лунный свет падал сбоку, высвечивая силуэты оленей. – Красивы звери ночью, в кино таких не увидишь», – любовался Николай Тихонович долгожданной встречей, неповторимой красотой.

Изюбр не спешил. Вслушиваясь в ночные шорохи, он кашлял и всё чего-то ждал. Он не мог уловить запах человека, пропитавшегося тайгой, ещё с весны затаившего тут одежду, но инстинкт, которым его наделила природа, подсказывал изюбру – «Осторожно!» Бродя по тайге, он не раз видел истлевшие останки своих собратьев с размозжёнными черепами без этих болезненно-нежных отростков, никому не чинивших зла.

«Дорожит рожками, – беззвучно шамкал мятыми губами Николай Тихонович, – ишь какой… чуткий. Жди теперь часа два, пока он эти метры на носочках вытанцует».

Напряжение не спадало, до тошноты захотелось выпить воды, а ещё лучше горячего чаю. От нахлынувшего волнения в руках появилась мелкая дрожь. «Старею, – подумал, – рассуждать стал, жалеть.… Во!!! Сам самец!!!». Он невольно сжал палец на настороженных курках. Прогремел выстрел. Семья изюбров, поперхнувшись грязью, с места хватила в лес.

Горечь разочарования залила Басаргина. С разгоравшейся досадой спустился с дерева, с шумом облегчился, отстегнул от ремня алюминивую солдатскую фляжку с тёплым чаем, присел под деревом. Ждать зверя в эту потревоженную ночь было уже бессмысленно.

* * *

Накинув на плечи фуфайку, Пётр Иванович вышел под навес, рядом, отгоняя мошку, дымил костёр. Он подбросил в него кедровых сучьев, запахло смолой. Под навес пришёл Сергей.

– Ну, что Федька говорит?

– Ружьё дал, а идти сам не захотел. Ищите, говорит, дураков под пули лезть, кто-то пантует. У каждого свой интерес, а, мол, нам что искать-то там? Неприятности?

Пётр Иванович взял лайку на поводок и, вскинув на плечо ружьё, пошёл через гудящую поляну пасеки, залитую лунным светом, в сторону выстрела.

Ломакин, отработав в своё время в заповеднике, не охоч был до пустых разговоров о любви к природе. Каждый её ценит по-своему: кто из зимовья не вылазит всю зиму, чтоб зверья да пушнины добыть поболее, кто и летом бьёт оленя, чтоб срубить увесистые панты.

Для Петра Ивановича самым лучшим общением с природой было занятие с пчёлами. На пенсии каждое лето кочевал он по тайге, а осенью брал один и тот же охотничье-промысловый участок, но меньше стрелял, больше примечал, что на нём творится. Без промаха мог бить белку, но зверя берёг. Сверх того, что было записано в договоре, не брал. И зверьё на его участке плодилось. Что премия? Подумаешь – транзисторный приёмник подарят, а за какую цену для тайги? Этим не разбогатеешь. С собой всех благ не уне-сёшь, а при жизни не так уж много и надобно. Не наживался Пётр Иванович за счет тайги, любил её и понимал до тонкостей.

Живёт тайга по своим законам. Срубил ветку, а от загнившего сучка отрухлело дерево. А человек? Тоже микробами заражается, только на свой лад. Вот Федька надломился, заразился золотым тельцом, лихорадит его. О звонких рублях всё разговоры ведёт, стратег. Всё варианты разрабатывает. Засосёт его это болото. Как пить дать засосёт. Не тот маршрут выбрал, не за тот хребтик перевалил.

Сергей шёл следом за Петром Ивановичем, впитывал впечатления от ночной тайги, вспоминал учёбу, армию, в которой всё было по уставу. В техникуме пожилой завуч казах Досым Кимбаевич Сейсимбаев наставлял: «Привыкайте к чистоте и порядку. Пусть будет старенькая одежда, но постирана, поштопана, отглажена. Сохранитесь чистыми душой, какими отправили вас из дома родители. Пронесите душевную красоту и доброту сердец по жизни. У вас, лесников, вся жизнь пройдёт на природе. Учитесь у неё, но не забывайте, что вы сильнее её. Природа – понятие женского рода, ухаживайте за ней и берегите!»

Ломакин думал: «Сергей настоящего зла в лицо не видел. На войне была школа серьёзная для выживания, там прежде подумаешь, чем оступишься. Счастье молодых в том, что нет войны. Добро – тоже понятие растяжимое: что суровее, то, выходит, и добрее, а благие намерения в ад ведут, всем ведомо. Зёрна добра в Серёге есть, трудно ему придётся, коли задумки свои в жизнь начнёт претворять… Но на то жизнь и дана каждому, чтобы свой крест нести».

Цепляясь сапогами за ветки, Сергей недоумевал, как в большой тайге отыскать браконьера. Иногда ему казалось, что они затерялись среди деревьев, похожих друг на друга, и было непонятно, как ориентировался Пётр Иванович. Но тот шёл вперёд спокойно, и его уверенность передавалась Сергею.

Вскоре Пётр Иванович остановился перед поляной, втянул носом воздух и, повертев головой, поднял руку.

– Пришли! Я знаю эти солонцы, – прошептал на ухо Сергею. – Тут где-то рядом и сам.

Держа собаку на натянутом поводке, Пётр Иванович и Сергей подкрались к толстому кедру.

Николай Тихонович, передохнув, только собрался было выйти на тропу, как заметил у кедра в углу поляны человека с собакой на поводке: «Никак Петро? По мою душеньку пришёл, больше некому, – размышлял он, – пугану-ка его хорошенько, в дерево стрельну, чтоб погромче ему над ухом было. Пока в себя придёт – я на пасеку и спать, чтоб на меня не подумал». Звякнула гильза, щёлкнул курок.

– Стойте здесь! – шепнул Сергей и скрылся в кустах.

Полыхнул выстрел. Ойкнув, Пётр Иванович отпустил поводок, прислонился к дереву. Собака, взвизгнув, бросилась с лаем через поляну. Пока она заливалась звоном, Сергей пробежал к тому месту, откуда мелькнула вспышка выстрела, и увидел в свете луны человека в тёмной фуфайке и зимней шапке с опущенными ушами.

– А-а-а, привязалась!..

Послышались возня, рык собаки, поскуливание… Сергей ясно увидел ружьё. Он подобрал сук, подкрался к браконьеру и ударил по меховой шапке. Охотник медленно сел на землю, повернул сникшую голову к луне, и Сергей не поверил своим глазам: перед ним был Николай Тихонович.

Привалив браконьера к дереву, Сергей разрядил ружьё, снял цевьё, ремнём связал руки и побежал через поляну к кедру, под которым остался сидеть Пётр Иванович.

– Ну, дела, ну, каша! – шептал про себя Сергей. – Врагу не пожелаешь.

Лайка, поскуливая, облизывала хозяину руки, лицо. Сергей начал рвать на ленты свою рубаху, прикидывая, как бы ловчее сделать повязку.

Пётр Иванович, слегка простонав, открыл глаза.

– Ну, что там?

– Да чуток плечо задело, вскользь.

– Это я знаю. Тот где?

– Связанный.

– Дело, – тронул пальцем рану, скрипнул зубами. – Ничего, кость целая. Так, шкура подпорчена. Заживёт, как на собаке. Не впервой. Как же это я так сплоховал?.. Где он? Показывай!

– Так это наш Николай Тихонович, Пётр Иванович!

– Быть не может. Впрочем, чем чёрт не шутит. Ружьё-то забрал?

– Вот. – Сергей достал из-за голенища сапога цевьё. – А что с Николаем делать будем?

– Не тащить же в суд на себе. Не пойман – не вор.

– Так он же стрелял, ранил вас!

– Мало ли чего наговорить может. Развяжи. Сожрут комары ещё ненароком. Пусть себе живёт…

Пётр Иванович и Сергей, вернувшись на пасеку, устало присели за стол.

Занимался рассвет.

– А может, зря пожалели его? – спросил Сергей.

– Давай-ка чайку согреем, – предложил Пётр Иванович.

Из пчелобудки выглянула Лена.

– Что там, папа?

– Так, пришлый человек стрелял, на пантачей охотился. Ты не волнуйся, всё в порядке.

Сергей повесил чайник на треногу, разворошив угли, кинул в них лоскут бересты, сушняк, чиркнул спичкой. Пламя, застрекотав, побежало по сухим веточкам.

– Нет, Серёжа, зря ничего не бывает. Свиделись, по-новому узнали друг дружку. Это ж надо, штрафы людей ничему не учат, вновь и вновь на браконьерство идут…

– Ведь он стрелял, попасть мог не только в плечо!

– Случайно попал, пугнуть хотел. В людей он стрелять не станет, зачем ему грех на душу брать? Думал, один я пришёл. Тебя не приметил. Давно мы с ним тайгой повязаны. После войны я как-то его с изюбром накрыл в заповедной зоне. Сбёг. А с ним была его белая собака. Я-то знал чья. К его дому крутанулся и жду. Только он с мешком подходит, а я к нему: «Стой!» Судили. Штрафом отделался. Потом затих вроде.

Позёвывая, кутаясь в модерновую японскую куртку, подошёл Фёдор.

– Ну что, следопыты, панты отобрали?

– Дядька твой в Петра Ивановича стрельнул, – Сергей злобно смотрел на Фёдора, – тихоней прикидывается!

– А кто вас туда звал? Доказать надо, что это он, вы сначала поймайте!

– Поймали да отпустили!

– Нет его в будке. Но ничего, утром явится, никуда не денется.

Фёдор понял, что дядька его ушёл в землянку отлежаться после бессонной ночи. Ещё в прошлые годы выкопали они в этом распадке потайную землянку, захоронили в ней котёл и закаточную машинку. Да и ещё кое-что, чего достаточно, чтобы за ночь без особого шума разделать, сварить и закатать в банки хоть изюбря, хоть секача. На лабаз ходили по очереди. Не повезло нынче Николаю.

– Похоже, вы оба тайгу не жалеете, а? – Сергей как бы нехотя и в то же время демонстративно, чтобы Фёдор обратил внимание, вытащил из-за голенища цевьё от ружья Николая Тихоныча, подержал на ладони, вспоминая встречу, и небрежно бросил в костёр как ненужный кусок отслужившего дерева.

– Ты что? С ума сошёл? Ружьё загубишь! – кинулся голыми руками в огонь Фёдор. – Ведь двадцать восьмой калибр! На дороге не валяется! – истерично кричал он.

Сергей прижал цевьё сапогом, холодно и спокойно добавил:

– Не твоё, не трожь. Хуже будет. Посажу. Обоих.

– Да я вас… – Фёдор сжал кулаки, словно Сергей был уже у него в руках.

– Не шебаршись! – Пётр Иванович поддержал Сергея. – И откуда у тебя столько злобы взялось и жадности? Ведь всего хватает! Не таёжный ты человек! Стали вы не теми, что раньше были! Вот и пустеет тайга, хоть шаром по ней покати. – Пётр Иванович говорил медленно, задумчиво, глядя на блики играющего огня.

– Да ничего вы не знаете! Зверя в тайге хватает! Медведи замучили, сами видели!

Фёдор, со злостью что-то прошептав лесникам, ушёл в свою палатку. Он радовался, что они с дядькой так долго и ловко дурачили этих правдоискателей.

Всё настойчивее шипел чайник. Сергей нарезал свежей лианы лимонника, опустил под крышку, принёс кружки, чашку с медовыми обрезками. Выпили по кружке горячего чая с мёдом и разошлись.

От тёмных ещё сопок поднималось прозрачное утро, звёзды гасли. Деревья загорались в каплях росы, она зажигала день, вспыхивала на листьях, хвое, траве, белых бутонах и золотых прилистниках лип.

Фёдор заметил, как Николай, скрываясь за кустарниками и деревьями, прошёл краем тайги и скрылся в своей будке.

Пчелиный гул над пасекой нарастал. Выползали из летков на прилётные доски пчёлы и ослеплённые искрящимся миром протирали передними лапками глаза, а задними – крылья. Опьянённые сладким нектаром миллионов цветов рабочие пчёлы возвращались в улей передать нектар из хоботка в хоботок молодой. А та, переработав его в своём желудочке, относила в ячейку. Десятки пчёл сидели у самого летка и крылышками вентилировали воздух, загоняя в улей, чтобы испарялась внутри лишняя влага. Через неделю, загустев, липовый нектар становился мёдом, янтарным, живительным, дарящим жизнь пчелиной семье в холодную осень и зимнюю стужу. Пчёлы не позволяют себе пропустить ни минуты, пока светит солнце, цветёт липа, спешат заполнить мёдом и запечатать воском каждую ячейку сот.

Как без пашни человек не получит хлеба, так и без пасеки не получит и мёда. И цветы, и пчёлы, и люди – это единый организм природы, и если властвует разум и гармония, то каждый из них украшение, а человек обязан быть ещё и Творцом…

Фёдор пошёл в будку к дядьке. Тот лежал на топчане. Справа и слева, в три яруса, стояли корпуса и надставки, прикрытые сверху холстами мешковины и аккуратно обвязанные шпагатом. На походном столике разложили хлеб, сало, поставили кружки.

– Бражку будешь? – спросил Николай, показывая на алюминиевую флягу с медовухой в углу будки.

– Нет. Развезёт. Вон жара-то какая. Пчела работает, покачаю.

– А я выпью.

Николай Тихонович зачерпнул кружкой из фляги, сдул крошки воска и пыльцы, жадно выпил, откусил кусочек сала и, пошамкав, сморщился. После сладкой и терпкой медовухи сало аппетита не вызывало. Выпил ещё и налил чаю.

– Пролетели мы с тобой, Федя. Ломакин опять застукал.

– И цевьё от ружья Сергей в костёр бросил.

– Что-то не узнаю я тебя, Фёдор Степанович. Цевьё-то что не отобрал?..

– Сила на их стороне, закон. И чего обижаться? Попадаться не надо! Стрельнул – видишь, что впустую, ну и уходи. Чёрта с два бы они этот солонец нашли. И ружьё бы целым осталось, таких длинноствольных теперь не купишь. А без цевья можешь свою берданку выкинуть.

– С другого возьму.

– Другое курочить – тоже не дело.

– Почём зря опять с Ломакиным встали. Хотели ж с тобой ещё в прошлом году вдвоём уехать, я бы сторожил, а ты наездами хлебушек подвозил. Зачем нам посторонние?

– Места лучшие под пасеку кому дадут? Ломакину!.. И охотовед к нему на пасеку не нагрянет с обыском оружия! И одному тебе опасно: медведь подерёт, не дай бог, кто поможет? Кровью истечёшь, пока до посёлка доберёшься. Дело в другом, думаю. Может, нас с тобой и впрямь жадность обуздала, вон сколько тушёнки наготовили, флягами увожу.

– Что не так?.. Что не так? Продадим тушёнку, родных угостим, – загорячился Николай Тихонович. – В тайге жить и за мясом в магазин ездить? Я что, не имею права добыть изюбря? Это ж себя не уважать! Тайга большая – всем хватит!

– Вроде бы тоже правильно… И отец мой тайгой жил, и дед.

– Правильно!.. – передразнил Николай и зачерпнул ещё медовухи, осоловевшими, красными от бессонницы глазами глянул на племянника.

– Э… что там! Проехали, – махнул рукой Фёдор и подлил себе в кружку горячего чаю. Николай Тихонович снова зачерпнул медовухи.

– Напьёшься с утра, как мёд качать станешь?

– Да не буду его вовсе качать.

– Что, стыдно на глаза показываться?

– Давай после липы на таволожку отдельно всё-таки встанем? Ближе к морю поедем на Тадуши? За озером Зеркальным есть распадок – там и липа поздняя, и таволожка, и место укромное. А мёд я качать не стану. Пчёлы вощины оттянули за лето, наверно, тыщу рамок, – стал бахвалиться Николай Тихонович, разгорячившись от медовухи, – вон все корпуса полные, и в ульях всю старую сушь заменил. Пчёлки зальют мёдом, запечатают донизу, в каждой рамке будет килограмма по четыре! Вот это мёд!.. Настоящий! Такой только в старину делали! Что толку от жидкого, как молоко, который качают?

– Ты что, с ума сошёл?! Вчера привес на контрольном улье восемнадцать килограммов был. Пока липа цветёт – четыре раза качнуть можно! А то – хоть каждый день! По две фляги ещё с каждого улья можно взять, по сто килограммов, а можно – двести, только успевай!

– Так это разве мёд? Нектар качать – суета одна, пусть в улье поспеет. Запечатают в каждом корпусе по двенадцать рамок, вот те же полцентнера.

– На печатный мёд цены-то нет. Кто его принимает? И люди у нас привыкли к свежему, жидкому.

– Зимой в город увезём. В прицеп – и поехали, втридорога продадим.

Фёдор оценил задумку дядьки. «На базаре, – подумал он, – как минимум в два раза дороже за килограмм дадут, такой и за границу возьмут, мёд-то – что аптечный бальзам. Прав дядька. А какой не печатный в рамках, тот зимой в бане откачаем. Но для этого надо рамок иметь запас, а много ли за собой по кочёвкам навозишь? Один такой двухкорпусной улей будет весить больше ста килограммов, ульев у нас с дядькой больше ста. Да разве под силу двоим кочевать? Погрузить на машину и сгрузить? А переехать с места на место семь раз за лето, чтобы поймать все цветы? Домик надо где-нибудь в тайге срубить и там пчёл держать, чтоб не возить, тогда можно и рамками мёд сбывать».

– Надо будет попробовать, задумка-то хорошая, – похвалил он дядьку.

– Пчёлы уму-разуму научили. Кусают, спасу нет. Да и сам знаешь: потревожишь пчелу, откачаешь у неё мёд, она и не летает – соты выправляет, а липа цветёт, не ждёт. А я всегда успею рамку полную заменить на запасную, пустую.

– Вот бы в тайге стационарную пасеку завести, омшаник со складом построить, где липы тьма, – размечтался Фёдор. – Зажили бы, развели бы каждый по сотне ульев, а то и больше можно… Ходи да посматривай за матками, отбирай самых лучших на племя. У меня семейка одна есть, самая продуктивная. И пчёл не сказать, чтобы много, а все рамки мёдом залиты и запечатаны. Вот это пчёлы! Я только их теперь размножать буду.

– Тяжёл у меня двухкорпусной улей, центнер будет, – задумчиво проговорил Николай Тихонович. – Прицеп бы иметь большой, чтоб корпуса с печатными рамками из тайги домой сейчас вывозить, в омшанике попрятать от чужих пчёл, чтоб не разворовали соседские. И от мышей упаковать в корпусах надо. За всем хозяйством глаз да глаз нужен. Да только кто ж разрешит в тайге на государственной земле частнику омшаник и зимовье строить? Я в лесхозе лесником работал, знаю. Совхозу можно, а нам – нет.

– Землю в аренду бы взять: не для себя стараемся, о здоровье людей печёмся.

– Не дадут. В тайге любой пасечник для власти браконьер, – насупился Николай Тихонович.

– Ну, допустим, дадут нам место, – рассуждал Фёдор, – а жить в тайге я всё равно не смогу. Вот только терять дружбу с Агильдиным не надо, он лесничим станет, а там и я в лесники подамся, мне тайга ближе, чем в дальние рейсы ездить. Лесник свою пасеку где захочет, там и поставит. Друг у меня на совхозной пасеке работает, попробую раздобыть Сергею рои, задобрить его надо… И ещё о том думаю, как совместить, чтобы и во Владивостоке на базаре зимой мёдом торговать, и в тайге капканы ставить?

– Пока жил на кордоне в Лесном – горя не знал. Всё под рукой. Пчёл возить не надо. А теперь я в думках, глазами бы всё переделал, да рук не хватает, – пожаловался Николай Тихонович. – Ты вот что, Федя, машины мне пригони, не стану я ждать, когда тут липа отцветёт, пожалуй, подамся я один на берег моря со своими пчёлками. И помощников найди улья грузить, вдвоём не справимся, тяжёлые слишком. А ты как хочешь: или со мной сейчас, или позже ко мне переедешь.

Медовый аромат лип струился над пасекой, смешивался с прохладой ручья, ароматом скошенной и увядающей травы между рядами уликов, колыхался, обдавая то теплом, то прохладой, и, поднявшись над тайгой, вносил свою струю в цветущее лето.

По пальцам Сергея ползали пчёлы, но он не обращал на них внимания. Наклонившись над ульем, он искал матку. Подошёл Фёдор:

– Слабые у тебя пчёлы, – кивнул он на улей, – мои роиться собрались, делить после липы буду. Ты задави старую матку – пчела как зверь начнёт мёд таскать, в зиму они себе новую вырастят. Да и маловато у тебя ульев, надо хотя бы штук двадцать иметь. Я тебе могу отводков пять после липы подарить, ты только сам улья купи старенькие у дедов подешевле, а зимой новые смастеришь.

«К чему бы это? – насторожился Сергей. – Ведёт себя, словно ничего не произошло! Мы ружьё испортили, а он по-дружески помочь хочет! Вину загладить? После выстрела в Петра Ивановича о какой дружбе может идти речь? С другой стороны, конечно, увеличить пасеку не помешало бы, но деньги должны быть заработаны своим трудом. Такую жену, как Лена, ещё поискать надо, и хочется, конечно, чтобы она и мои дети ни в чём не нуждались».

Сергей закрыл потолочину улья.

– Спасибо, конечно, за заботу. Отводки могу купить, семьи у тебя сильные, здоровые, это правда.

– Есть ещё у меня одна думка: давай-ка съездим на совхозную пасеку, там рои в тайгу улетают, не успевает пчеловод собирать их. От кого тебе помощи ждать? Учись сам делать большие деньги. Как говорят? Маракуй почаще, милый мой дружок, будет и в кармане крепкий табачок! – деланно улыбнулся, похлопывая Сергея по плечу.

– Так за рои заплатить надо.

– Кому? Совхозу? Там мой одноклассник, договоримся, пару бутылок водки привезём. Всё вокруг советское, всё вокруг моё! Значит, и твоё тоже. Пчёл-то в тайге ловить будем, а не из ульев вытаскивать с рамками. Рамки – это воровство, а рой – нет. Дело тебе говорю.

Сергею стало понятно, что Федька с Николаем хотят втянуть его в свою компанию, задарить роями, обеспечить ему благополучие, чтоб был он век им обязан и стал таким же лесным разбойником и «купи-продай», только в государственном мундире лесничего…

– Спасибо, Федя, – миролюбиво и твёрдо ответил Сергей. – На территории совхозной пасеки я не появлюсь, мне такая слава не нужна.

– Ну, поступай, как знаешь, а я съезжу, привезу себе по случаю.

В селе Каменка Фёдор остановил свой старенький «Запорожец» у магазина, купил две бутылки водки, довольный, с оттяжкой хлопнул дверцей.

«Вот так-то лучше, – рассуждал он по дороге, направляясь к знакомому пчеловоду. – С неё, с русской водочки, вся житейская дипломатия и начинается. Украсть у людей мне вера не позволяет. Рой улетел в тайгу, не нашёл дупло – вот и пропал. А если я его с дерева снял? Какое это воровство?»

За поворотом лесной дороги он увидел прибитую к дереву табличку «Посторонним въезд запрещён». В траве на обочине стоял тяжёлый мотоцикл «Урал» с коляской.

Фёдор оставил «Запорожец» на дороге, прихватил водку и направился к пчеловоду, крепкому молодому мужчине в белом халате и накомарнике. Дымил дымокур, разгоняя мошку.

Пасечник сидел в тени беседки, о чём-то задумавшись. На столе – бутылка российской водки, стеклянная банка с красной икрой, свежего засола сима, кусочки хлеба на тарелке, чайник с двумя кружками.

– Здорово, Илья! Смотрю, к тебе очередь, как к министру! – запел Фёдор, умилённо глядя в голубые глаза земляка.

Выставив на стол бутылки рядом с деликатесами, присел рядом, осмотрел пасеку. Просторная поляна заставлена одно– и двухкорпусными ульями. У липы была отпилена ветка, видимо, с неё недавно сняли рой.

– Ты бы убрал дефициты… Приедет начальство – что скажешь?

– Заехал друг навестить, продукты привёз.

– А кто это?

– Инженер из лесхоза Фунтиков, не узнал его мотоцикл?

– А сам он где?

– За роями в лес подался, – пасечник кивнул в сторону склона, – кругом или начальство, или дальние родственники. Шефы, одним словом. Прохода нет. И ты за пчёлами? Я ж тебе когда говорил! После липы приезжай, нет времени тебе отводки делать, сейчас мёд идёт, – проворчал слегка выпивший пасечник. От жары его разморило, он походил на обозлённого добряка.

– Что, начальство жалуешь больше, чем меня? – подтрунивал над ним Федька. – Пить будешь?

– Нет, работать надо.

– Мне тоже.

– Рои пошли, не успеваю ульи просматривать, не знаю, что и делать. Вон сразу из трёх выходят. Поймаешь – твои, не поймаешь – в тайгу уйдут, на меня не пеняй.

– А вода где?

– Вон – ведро, вон – ручей, снимай, коли не лень. Мне мёд качать надо, а помощник вчера, на ночь глядя, в село к зазнобе подался и всё ещё не объявился. Не разорваться же одному!

Фёдор, не теряя времени, поспешил к «Запорожцу», принёс разноски с рамками, сбегал к ручью за водой. Рой привился на кусте жасмина. Фёдор подставил под него разноску и стал кружкой выплёскивать из ведра воду, создавая искусственный дождь. Потом резко тряхнул куст на рамки, и пчёлы гроздью упали в разноску, облепив её со всех сторон и рассыпавшись по траве. Довольный, что очень легко справился с одним роем, он оставил пчёл собираться семьёй.

Увидав, куда направился второй рой, побежал с разноской и ножовкой на край поляны. Пришлось залезть на дерево и спилить ветку с роем. Пчёлы рассыпались по земле, и Фёдор накрыл их сушью, подождал, пока они облепят рамки, и поставил их в разноску: «Сильные семьи, – радовался Фёдор, – ещё соберут по ведру мёда, не меньше». Третий рой улетел, скрывшись из вида.

На поляну из леса вышел Фунтиков в выгоревшем энцефалитном костюме, с небритым и вспотевшим лицом. Переноску с пойманным роем поставил на сиденье люльки мотоцикла, прикрыл чехлом. Только было направился под навес попрощаться, как к нему вплотную подошёл Фёдор.

– О! Какие люди! – с иронией грубо пропел Басаргин, приветствуя Фунтикова и протягивая руку. – С удачной находкой!

– Да и ты время не терял, – ответил холодно на приветствие инженер охраны леса, узнав земляка.

– Что-то далеко от Кавалерово рои собираешь, сосед, что, ближе не было?

– Мы стоим тут неподалёку.

Фунтиков, выйдя на пенсию, прибился к знакомым пчеловодам и переезжал с ними с места на место весь сезон.

– А помнишь, ты мне писал, что Ломакина Лена со студентом шашни завела? – жёстко спросил Фёдор, решив припомнить инженеру старое после недавнего разговора с Леной.

– Да веселилась она с тем студентом! Это же все заметили в лесхозе. Уговаривал её поехать с ним, учиться, ну, и прочее… В институт поступить, мол, поможет.

– А ты что писал? Что она пу-та-лась! – зло, глядя в глаза, произнёс Фёдор. – А ты сам-то видел, что она путалась?

– Так и ты хорош! Взял бы да и сам проверил, а потом уж и бросал девку, если виновата!

– Гад! Смотри, попадёшься мне в тайге без свидетелей – застрелю! Я тебе этого не прощу! Ты всё понял?!

Фунтиков, по-быстрому попрощавшись с хозяином, завёл мотоцикл и, с места рванув на полном газе, помчал, подпрыгивая люлькой по ухабам лесной дороги.

Фёдор пошёл под навес выпить чаю с одноклассником и успокоиться.

– Смотри, Илья, какой гад! – пылал он негодованием. – Я из-за него такую девчонку потерял! Он мне в армию написал про Ленку Ломакину и какого-то студента. А мой друг накануне тоже письмо получил от своей девчонки, что ждать она не будет. Мы оба переживали, ну, я под это настроение и поддался. Пошли с ним в увольнение и познакомились у кинотеатра с двумя подружками. Оба вскоре женились – назло, как мы думали, своим бывшим. С первыми встречными зарегистрировались, чтобы боль снять. И ничего, хорошие девчонки оказались, живём, дети растут у обоих. Куда теперь дёргаться? Сына своего никому не отдам! А бабы, это так – самки! Их дело детей растить, а наше – в дом нести добычу: мясо, соболей, мёд, шишки. Ничего, встану на ноги – дом поставлю и «Ниву» куплю! Какие мои годы! Жизнь только начинается!

Вернувшись на пасеку, Фёдор пересадил из ящиков пойманные рои в запасные улья, предложил Сергею сходить на высоковольтную линию посмотреть на липы, сколько им осталось цвести, чтобы вовремя уехать к морю, где цветение только начнётся.

Просеку затянуло порослью дубов и лип. За ноги цеплялся кустарник, обвитый лианами лимонника и винограда. На ободранную бульдозерами почву осенью легли семена, с приходом весны они проросли, зацепились корешками.

Удивительна тяга к жизни у всего, живущего под солнцем!

Сергей читал страницу за страницей великой книги под названием «тайга». Чем выше поднимались к вершине, тем объёмнее становилась чаша долины, а сопки нескончаемыми громадами волн напоминали сказочный зелёный океан. Изумрудным блеском сияли разлапистые кроны кедров, синевой – островерхие пихты и ели, благородными самоцветами – цветущие липы.

Фёдор часто прикладывал бинокль к глазам и пытался рассмотреть соцветия на липах. Чем больше цветков и слаще они на вкус, тем обильнее взяток у пчёл.

Золотистые прилистники у раскрытых бутонов придавали деревьям нарядный вид. В это время липу ни с чем не спутаешь, она издаёт нежный аромат. За первыми цветами спешат распуститься вторые, третьи бутоны. И вот липа полыхает золотистым пламенем снизу доверху, качает согнувшимися от тяжести нектара ветвями. Затем блеск соцветий тускнеет, и падают на землю коричневые семена орешков, такие вкусные, если раздавить косточку зубами. Мягкая липка. А сила целебная скрыта в ней необыкновенная. Знают это люди и ценят.

Они остановились на вершине сопки у молодой липы рядом с опорой высоковольтной линии, вспугнув ворон. Те лениво и недовольно поднялись в воздух и, кружась, закаркали противно и надоедливо.

– Пугнуть их, что ли? – спросил Фёдор и, не ожидая ответа, добавил: – Патрона жалко.

– Раскаркались. Не к добру это. – Сергей отвёл взгляд от цветущего фиолетовыми метёлками кедра, завязи шишек.

За криком птиц ему послышался треск. Насторожился и Фёдор.

– Сухая ветка упала, – решили они.

Сергей опять погрузился в размышления о том, какие богатства скрываются под кронами деревьев, мечтая увидеть дикий женьшень.

– Ты что, оглох? – окликнул его Фёдор и подал ветку с листьями.

Вначале лесник не понял, что это молодой, с первыми бутонами, стволик липки.

– Попробуй, какие цветы сладкие, – совал Федька.

– Зачем ты так? Лет-то ей – моя ровесница, наклонил бы да попробовал! Зачем под корень рубить?

Сжав в кулаке стволик, он буравил Фёдора взглядом:

– Ну, скажи, зачем тебе надо было рубить эту совсем ещё молодую липу? Она-то и зацвела только в первый раз!

– Что?.. Вот эту липу жалко? Под опорой её всё равно вырубят, – протянул Федька. – Липу ему жалко… Ты леспромхоз уйми! Видел я таких защитников природы!

– Да что ты всё леспромхоз да леспромхоз! Липа законом охраняется, её рубить не положено. Да и здесь, пока её вырубят, десятки лет пройдут. Она ж никому не мешает, а пчёлам взяток и семена птицам.

У Фёдора желваки заходили, он торопливо стал вкладывать свою финку в ножны.

– Ты поговори, поговори…

– Испугался, смотри, – Сергея внутри колотило, спазм схватывал горло, но он себя держал в руках и, прищурившись, продолжал, – неужели ты так ослеп и оглох, что даже красоты не замечаешь? Для тебя что самое главное? Деньги?! Жаль, что нам и завтра быть вместе!!

– Да, Серёжа, – протянул Фёдор издевательски, – разбойник я, по-твоему? Но я и не фермер какой-нибудь зарубежный! Я не могу уволиться с работы и иметь огромную пасеку! Закон не позволяет! Я могу пчёлами заниматься только по выходным, в свободное время от работы на производстве! А жить-то хочется лучше! Детей поднимать! Да на таких, как я, план по мёду можно было бы перевыполнять. Совхоз-то, заметь, не за мёд, а за кроликов только и отчитывается хорошо. А я могу делать мёд. Много мёда! И отличного качества. Как у дядьки, Николая Тихоновича. Зрелого. В рамках. Печатного. И на экспорт бы гнал! Но разве мне дадут развернуться?!

«А, пожалуй, смог бы, – не мог не согласиться про себя Сергей, – и пчёл он знает, и работать умеет. И предприимчивости не занимать».

– Дай мне пару стариков, тракторишко задрыганный, и я вам такое покажу, на уши встанете. Ну, арендуй ты мне, лесник, вот эти сопки! Лет на пятьдесят! Чтоб я тут мог стационарную пасеку обустроить!.. Хозяева! – Он презрительно сплюнул на траву, зло глянул на Сергея. – Бывай! Мы на таволожку с Николаем отдельно от вас встанем! Праведники выискались! Смотри, на медведя не нарвись! Он в тайге хозяин! – и, отвернувшись, зашагал в сторону пасеки.

Сергей присел у пенька срубленной липки, провёл пальцем по влажному срезу ствола. Рядом валялись тонкие веточки с расцветшими бутонами. Их белые венчики с крупными тычинками излучали аромат, на одном из цветков сидела измазанная в пыльце пчела и, устало дыша, судорожно сжимала тельце.

– Тайга… – прошептал Сергей вслух, огорчённый неприятным разговором. – Сколько же у тебя хозяев?

«Добро и зло ходят рядом! – продолжал про себя. – Так чья ж ты красавица? Моя? Или Федькина? Или хозяев тайги – медведя и тигра? И почему я должен у тебя спрашивать? Ты ведь всё равно не ответишь. Я лесничий – и должен тебя защищать. Защищать так, чтобы никакие Федьки не могли мне ткнуть пальцем в глаза: а сам-то хорош, хозяин? Разумным хозяином должен стать каждый человек. А сегодня друг перед другом выясняют отношения и браконьер, и лесник, и егерь, и лесоруб! Кто из них главный хозяин? А Федька видит это и всё равно думает, что он. Хозяин должен быть один, как в улье одна хозяйка – матка. Пусть каждый выполняет свои функции, а задача у всех одна – сделать тайгу богатой разными растениями, дикими животными и птицами, сделать реки рыбными.

Что может Федька? Поставить свою пасеку в богатом липой распадке? Крупные пасеки может поставить и лесхоз – с добротным омшаником, жилым домом, мастерской, чтоб и работать было удобно, и жить. Зимой вырезать из рамок зрелый мёд.

Создать бы вот такое лесничество, а ещё правильнее, как мечтает Кутелев, лесное хозяйство, чтобы всем специалистам по лесной профессии хватало работы: и лесничим, и охотоведам, и ихтологам, лесникам, егерям и лесорубам, и чтоб мебельный цех был, и кроликоферма, и сад, – мечтал Сергей, – и школа с больницей. И чтоб вертолёт свой был, и вездеходы. Нашлась бы в крупном посёлке работа и женщинам – дары леса перерабатывать, чтобы каждый такой посёлок-лесхоз работал, как единая пчёлка-труженица, запечатывая мёд для будущих поколений. Ведь живёт пчела в летнее время всего тридцать дней на белом свете, а мёд готовит на полгода – на осень и зиму для других поколений!»

Пчела, набрав нектара, тяжело оторвалась от цветка и, покружив над ним, полетела в сторону пасеки.

Фёдор неподалёку от Сергея рассматривал в бинокль деревья на склонах сопок.

Сергей пошёл просекой в сторону пасеки.

«Затянется, – думал он, – через годы рана у срезанной липки. От ветки или от спящей почки поднимется вновь молодое деревце, протянет к солнцу хрупкий стволик. Велика тяга к свету, но почерневший срез пня останется уроком человеческому бездушию до конца».

Фёдор решил идти в сторону пасеки напрямую, чтобы сократить путь. У первых деревьев он осмотрелся, поправил ремень ружья на плече на всякий случай, чтобы успеть сорвать и взвести курки. Размахивая в такт ноги веткой, он стал спускаться по склону.

Задвинув кронами небо, вставал замшелыми стволами лес. Особая, без отзвуков человеческого мира тишина навалилась на сознание Фёдора. Глушь недружелюбно вопрошала шорохами: «За-чем при-шёл?..»

Фёдор сделал ещё один шаг в тишину леса, но неожиданное «хр-хр-р-я» оборвало его размышления.

Медведица, не отводя от него налитых кровью глаз, вышла из-под наклонённого бурей кедра, скрывавшего её.

Фёдор, на несколько секунд оцепенев, остановился, ноги налились свинцом, всё тело охватила дрожь. Красная развёрнутая пасть виднелась уже в десяти метрах от него. Он почувствовал, как волосы холодными стальными нитями выпрямляются на голове, икрах. Взмахнул руками, словно пытаясь отстраниться, всё ещё не находя сил сдвинуться с места.

До медведицы, вставшей на задние лапы, оставалось метров семь, запах тухлого перегара со слабым ветром донёсся до Фёдора. Он пришёл в себя, сорвал ружьё с плеча, щёлкнул обоими курками и выстрелил прямо в открытую пасть.

Медведица вздрогнула, шатнувшись, устояла и сделала ещё два шага.

– Спокойно! – приказал себе Фёдор, поймал на мушку переносицу медведицы, налитые кровью глаза и выстрелил в упор.

Медведица опустилась на землю у самых ног Фёдора, растянулась животом по земле, обессиленно загребла когтями траву с корнями и затихла.

У Фёдора взбугрились мышцы от напряжения. Он судорожно перезарядил ружьё и пнул свою старую знакомую:

– Готова, – легко и свободно вздохнул.

Сергей всё видел сверху и от пережитого не мог вздохнуть…

* * *

Кто-то сказал: «Кто убил хозяина тайги – тот и хозяин». А мудрец возразил: «Лишь тот достоин звания „Человек“, кто живёт в гармонии с Природой».

Примечания

Борть, бортень – дуплистое дерево или пень-дупляк, в котором водятся пчёлы. Бортями звали нарочно долблёные живые деревья на корню; они бывали в лесах, порознь, – пчеловодство одиночное, бортевое; нередко пчёлы заводились сами; потом стали подвязывать к деревьям кузова и долблёнки; ныне ставят их наземь, на общем пчельнике, пасеке, а на зиму убирают в омшаники или подвалы, это пчеловодство пасечное.

Колун – кованный в кузнице тяжёлый топор для колки дров, насаженный на длинную деревянную ручку – топорище.

Коза – козуля, косуля, дикая коза – красивое изящное животное семейства оленей. Длина тела до 150 см., высота в холке до 100 см. Самцы весят до 55 кг. Населяет разреженные леса от равнин до альпийского пояса гор.

Навощённые рамки. На деревянную рамку с плечиками натягивают в четыре или пять рядов тонкую нержавеющую проволоку, на неё кладут тонкий лист из воска – вощину. Её изготавливают, продавливая тёплый воск специальным катком на заводе, с двух сторон остаётся рисунок ячей, вощину закрепляют на рамки на пасеке по мере надобности, слегка подогрев проволоку электрическим прибором или механически вдавливая лист вощины в проволоку инструментом со специальным колесиком на ручке, похожим на стеклорез.

Панцуй, женьшень. У искателей дикого корня существует поверье: нельзя произносить имя находки вслух, иначе рядом растущие растения спрячутся, уйдут в землю.

В романе «Дерсу Узала» в 22 главе «Бой изюбров» В. Арсеньев описывает, как Дерсу находит по стеблю и семенам женьшень и выкапывает корень: «Коробочки ещё не вскрылись и не осыпали семян». Это ошибочное описание семян легендарного растения. У женьшеня семена находятся в мякоти красной ягоды (Атлас ареалов и ресурсов лекарственных растений СССР. М., 1976. С. 237. «Плод – ярко-красная костянка»).

Разноска – лёгкий фанерный ящик с матерчатыми лямками или ручками, вдвое меньше улья. Вмещает обычно шесть рамок. Для переноски медовых тяжёлых рамок от улья к медогонке. Используется также для хранения пчеловодного инвентаря или плотницких инструментов, иногда при поимке роя пчёл, чтобы унести его в улей.

Роение – настроение пчёл к делению большой семьи на более мелкие. Проявляется в конце весны и летом в результате бурного развития, особенно в урожайный год. Пчёлам становится тесно в улье, и они собираются в клуб на ветке рядом с пасекой. Часть пчёл летит на разведку отыскать себе новое место жительства: это может быть пустой улей у пчеловода на соседней пасеке, пещера в скалах, дупло старого дерева в тайге. На это уходит от нескольких часов до двух-трёх дней. В это время пчеловод успевает снять рой и поместить в свободный улей или отыскать в рое матку и уничтожить её, тогда пчёлы вернутся в свою семью или распределятся по соседним ульям пасеки. Рабочие пчёлы останутся на пасеке пчеловода.

Рой – новая семья из одной матки и десятка или нескольких десятков тысяч лётных рабочих пчёл.

Саёк – молодой олень-второгодок.

Сихотэ-Алинь – «долина длинных рек». Реки, бегущие от главного хребта Сихотэ-Алиня на запад, являются притоками Уссури, которая в Хабаровском крае впадает в Амур.

На восток в Японское море стекают короткие реки: Самарга, Максимовка, Амгу, Кема, Серебрянка, Джигитовка в Тернейском районе; Тетюхе (Рудная) в Дальнегорском; Тадуши (Зеркальная) в Кавалеровском; Аввакумовка в Ольгинском; Киевка и Партизанская на юге Приморья.

Сотниковка – имя старовера Сотникова, основавшего Лужки, увековечено Указом Президиума Верховного Совета РСФР от 26.12.1972 г. Речка Тумбайцы переименована в Сотниковку.

Стайка – сарай для скотины: коров, телят, свиней, баранов и кур на личном подворье.

Сушь – запасная рамка с оттянутыми ячеями без мёда, обычно тёмного цвета, для вывода расплода. Её подставляют в улей весной, когда расширяют гнездо пчёл. Обычно на зиму в улье оставляют по две медовые рамки по краям, а гнездо сокращают до шести или восьми рамок, чтобы семья в зиму собралась плотно. Так им легче обогреваться: поедая мёд, пчёлы выделяют тепло.

Таксационные описания – документы лесоустроительной экспедиции, обычно несколько томов описаний для одного лесничества. Экспедиция проводится раз в двадцать лет, это соответствует одному классу возраста хвойных лесов. Кедр растёт 360 лет, затем усыхает, это соответствует 18 классу возраста. Располагая данными, назначают в рубку спелые и перестойные насаждения, о чём делают запись, отмечают на карте площадь. Вся территория лесхоза разбита на квартальную сеть. Квартал в ценных насаждениях европейской части – квадрат леса размером один километр на один километр, что соответствует ста гектарам. Квартальная просека прорубается шириной десять метров, и по ней проходит лесная дорога противопожарного назначения.

В Сихотэ-Алинских горах со сложным рельефом квартальная сеть обозначена условно, визиры – линии разделения кварталов – прорубают шириной один метр, и они быстро зарастают. Проходят они по водоразделам, ручьям и рекам. Площадь кварталов колеблется и часто превышает сто гектаров.

На первом этапе лесоустроительных работ территорию лесхоза фотографируют с самолёта, затем на фотоснимках по форме кроны расшифровывают: определяют состав деревьев и преобладающие виды, составляют карты лесонасаждений с условными обозначениями. Каждый цвет обозначает участок с преобладанием вида. Например, если состав деревьев на данном участке – 4 липы, 3 кедра, 1 ель, 1 пихта, 1 берёза, то это участок с преобладанием липы, и такой участок на карте раскрашивают жёлтым цветом.

Чтобы определить запас насаждений, в лесхоз выезжает экспедиция, наподобие геологической, она проходит по всей территории лесхоза, прорубает визиры, закладывает пробные площади, используя аэрофотоснимки, сверяет данные расшифровки и уточняет состав деревьев по породам, высчитывает средний возраст, высоту и диаметр, по формулам определяет запас древесины.

На основе собранных данных в экспедиции и материалов аэрофотосъемки ведётся камеральная обработка данных. На каждый выдел однородного состава насаждения в пределах каждого квартала выдаётся описание, оно нумеруется, записывается в книгу и наносится на карту в условных обозначениях.

Улей. Когда в пчелином домике двенадцать рамок с сушью, расплодом и мёдом, улей называют однокорпусным. Он состоит из четырёх стен, ящика размером 50х50 см, потолочины, подкрышника, крышки и съёмного днища, оно обычно отстёгивается.

Объём улья пчеловоды могут увеличивать и вертикально. На однокорпусный двенадцатирамочный улей ставят еще один корпус из двенадцати рамок, и пчёлы начинают обживать дополнительное пространство на свободных рамках. На время медосбора могут ставить третий и четвёртый корпус с сушью или со свеженавощёнными рамками.

Работники государственной лесной охраны в СССР носили форму и ведомственные знаки различия в зависимости от занимаемой должности.

Младший командный состав:

техник-лесовод имел в петлице зелёного цвета с одной золотистой ниткой одну звёздочку и один узкий шеврон золотистого цвета на рукаве;

помощник лесничего – две звёздочки, расположенные как у лейтенанта;

лесничий, инженеры – три звёздочки;

межрайонный инженер-лесопатолог – четыре звёздочки, расположенные так же, как на погонах капитана;

главный лесничий – имел майорскую звёздочку на петлице с двумя золотыми нитями;

директор лесхоза и специалисты краевого уровня управления лесного хозяйства – две звездочки старшего офицера, расположенные как на погоне у подполковника;

главный лесничий краевого уровня управления лесного хозяйства – три звёздочки;

начальник управления лесного хозяйства краевого уровня носил в петлице генеральскую звёздочку.

Тазы – национальность, появившаяся в результате слияния корейцев, пришедших на территорию уссурийской тайги с юга, и удэге, коренных жителей севера.

Content

Геннадий Александрович Исиков
Наследники Дерсу
Книга 1
Пасека

Геннадий Александрович Исиков

Наследники Дерсу Книга 1 Пасека

Примечания