Алексей Будищев

Солнечные дни

Роман

I

Стояли солнечные дни, ясные и теплые. Было начало июня.

Загорелов шел у себя по плотине, близ мельницы, сопровождаемый конторщиком Жмуркиным, своим «чиновником по особым поручениям», как он его звал обыкновенно. Ему хотелось посмотреть всходы конопли, посеянной по ту сторону реки Студеной, среди низины, на десятинах, только что осушенных из-под болот. Теперь же, проходя по плотине, он строил всевозможные планы, соображая вслух, нельзя ли воспользоваться еще как-либо рабочей силой воды, которая и без того молола ему муку, драла крупу, валяла сукна и мяла кудель. А Жмуркин, тонкий и безбородый малый, шагал рядом с ним молча, прислушиваясь к его планам с почтительностью на всем своем бледном лице, почти с подобострастием. Жмуркин всегда выслушивал так своего хозяина, а перед его рабочей способностью и умом он положительно благоговел. Впрочем, по его губам, плотно сжатым и тонким, порою блуждала улыбка, болезненная и замкнутая, — трудно было бы догадаться, что именно выражала она собою. Но все же чувствовалось, что она далеко не без содержания. Между тем они прошли всю плотину и очутились перед мельницей, у скрипевших снастей. Загорелов замолчал. Клокотавшая под колесами вода с грохотом бросала вокруг шипящие клочья серебристой пены, и вести разговор при таком шуме было бы затруднительно.

Обреченная на вечную работу река, вся пенившаяся у колес, наподобие взмыленной лошади, видимо негодовала, как каторжник, прикованный к тачке, и оглашала воздух сердитым гулом. Резкий свист крутящихся снастей врывался в этот гул озлобленным воем и между водою и этими снастями точно шла ожесточенная борьба насмерть.

А на мельнице своим чередом кипела работа самого мирного свойства. Кругом, как муравьи, сновали рабочие, с лицами словно осыпанными пудрой, согбенные под тяжестью кульков, белевших на их спинах, как глыбы снега. То и дело, отъезжая, скрипели телеги, нагруженные этими кулями, крепкие, словно отъевшиеся поглощенной мукою, сильно пахнувшие дегтем. Раздавались разнообразные возгласы; слышались шутки, звенел смех.

Из раскрытых дверей амбаров порошило мучной пылью, как снегом. Оттуда словно метелица мела. Загорелов остановился, с удовольствием оглядывая всю эту веселую картину труда, ярко залитую солнцем. И в возбуждении он воскликнул:

— Ух! Вот это я люблю! Лазарь, погляди!

Он повернулся к Жмуркину сильным движением, указывая на скрипевшие телеги, на рабочих, на амбары, порошившие мучной пылью.

— Погляди, Лазарь, какая славная кипит здесь работа! Как здесь хорошо! Сколько денег наметет нам в кошелек эта метелица!

Он умолк с лицом, выражавшим восхищение, и все еще как бы наслаждаясь зрелищем шумной рабочей жизни. Теперь он весь выдвинулся из-под тени осенявших плотину ветел, и солнце ярко освещало всю его фигуру, стройную и сильную, с молодым и красивым лицом, с острою золотистой бородкой, с выпуклыми серыми глазами, смелыми и ясными. Его крутокурчавые волосы, ярко-рыжие, чуть прикрытые легонькой спортсменской фуражечкой, отливали под лучами солнца золотом.

Жмуркин невольно залюбовался им.

По крайней мере по его бледному лицу, безбородому и худощавому, на минуту скользнуло что-то похожее на восхищение; впрочем, выражение это тотчас же исчезло, и на его тонких губах, чуть опушенных крошечными усиками, снова появилась та же замкнутая улыбка. Он неловко передвинулся всем своим тонким туловищем ближе к амбарам, ища тени, с выражением внезапного неудовольствия. Зной и блеск видимо беспокоили его, отвлекая мысли от чего-то главного и наисущественного, что всегда и всюду он носил в себе, не расставаясь с ним ни на минуту.

А Загорелов весело двигался вперед, полный; самых радостных настроений.

— Да, Лазарь, — заговорил он снова, дружески кивая Жмуркину, — не удивляйся, что у меня такой безумно счастливый вид! Я, действительно, счастлив! Без меры счастлив! Пьян от счастья! И разве же это не счастье — принять вызов от судьбы, обрекшей тебя на самое жалкое прозябание, и крикнуть ей: «Посмотрим!» И схватиться с ней грудь с грудью, и одолеть ее! И одолеть ее так, что у нее хрустнут все ребра! О, это очень большое счастье! — воскликнул он с живостью. — Это все! Вся суть и все цели бытия!

Он снял фуражку, обмахивая ею свое возбужденное лицо. В самом деле он казался пьяным от счастья.

«Стучи в барабан и не бойся!» — вдруг продекламировал он:

Целуй маркитантку под стук!

Вся мудрость житейская в этом,

Вся суть философских наук!

— Лазарь, — вновь воскликнул он восторженно, — это наилучшее стихотворение в мире! «Вся мудрость житейская в этом!» — повторил он, сдвигая на самый затылок свою крошечную фуражку. — В этом! В победной борьбе с судьбою. А вот каковы должны быть приемы этой борьбы — тут мнения расходятся. Иные говорят: «Под ножку нельзя!» — и даже на этот случай соответствующие циркуляры тиснули. А я говорю: можно! Можно и «под ножку»! Но при условии непременной победы. Только при этом условии! Почему? А вот потому, что победителей не судят! Это во-первых. А во-вторых, при несоблюдении этого условия непременной победы воспользовавшегося сим нециркулярным приемом и тем не менее очутившегося под низом, — так вот такого господина — вдвое больнее бить будут. Поверь мне! Его будут бить и за поражение и за нециркулярный прием. То есть квадратной лупцовкой! Следовательно, мораль сей басни такова: если на силы свои ты не рассчитываешь и на одоление не уповаешь — прием оставь, «под ножку» не смей! Ни-ни! А рассчитываешь, так отчего же, дерзай!

Он на минуту умолк, поглядывая на Жмуркина ясным, самоуверенным взглядом серых выпуклых глаз.

— Этот прием вовсе не беззаконен, — начал он снова. — Ведь и судьба по отношению к нам к тому же самому приему прибегает. Посуди сам. Допустим, что я, будучи пятилетним мальчонкой, упал с качелей и получил на спину горб, стал калекой, неспособным к жизни, несчастным из несчастных. А за что? Почему? — Неизвестно. Или еще пример. Предположим, что у меня энергия и работоспособность в сорок лошадиных сил, а судьба заперла меня в мышеловку без воздуха и света. Так вот разве же это не «под ножку»? Лазарь, ответь по совести! А если она так, так и я буду так. «Под ножку». Буду «под ножку», черт вас совсем побери! — вскрикнул Загорелов с внезапным раздражением и злобой, с резким жестом.

Его жесты вообще отличались резкостью. И, также внезапно, вслед за этим сердитым возгласом он рассмеялся самым добродушным образом.

— Однако, мы с тобой уже у цели, — проговорил он, все еще хохоча. — Лазарь, мы увлеклись, по обыкновению.

Он умолк, оглядывая расстилавшееся перед ним поле. Освобожденная из-под болот почва, жирная, вся словно лоснившаяся, была обильно покрыта здесь темной и мясистой зеленью конопли, издававшей тягучий запах масла. Загорелов сказал:

— Здесь было пятьдесят десятин болот, доходность которых равнялась минусу. А теперь эти десятины насыплют в мой карман семь-восемь тысяч: прав ли я был, перескочив через путы судьбы?

Он снова умолк, предвкушая будущие обильные жатвы, оглядывая окрестность счастливыми глазами человека, уверенного в удаче. Здесь было тише; мельница была уже далеко; рев воды достигал сюда подавленным ропотом, счастливым ворчаньем наевшегося до отвала животного.

— Весело на мельнице, весело и здесь, Лазарь, — заговорил Загорелов. — Слышишь, и здесь жизнь говорит нам: «Живите, трудитесь, завоевывайте ваше счастие. А если оно не дается вам, ловите его, как умеете, арканом, капканом, западней. Я все разрешаю сильным и умным и все запрещаю хилым глупцам и разиням! Будьте же смелы! С зайцами, пожалуй, обращайтесь по-заячьи, но с волками: — по-волчьи»! — заключил он своею любимой поговоркой.

— Хорошо вам так говорить, Максим Сергеич, — внезапно перебил его Жмуркин, — вы сильный! А что, если который слаб? Или не в удаче? Ужли ему своего счастья так вовеки веков и не увидеть? Зачем же ему тогда такое хотенье дано? То есть жажда души?

Он с недоумением развел руками, не находя надлежащего слова для выражения всего теснившегося в нем.

— Зачем им тогда такое хотенье и порыв мечты? — повторил он с тем же выражением.

Его голос звучал нежно и вкрадчиво, а жесты казались сдержанными и мягкими, чересчур мягкими, неестественно мягкими, словно их врожденную порывистость сдерживало что-то могучее, одевавшее пока еще непроницаемой бронею дух мятежный и в высокой степени беспокойный Эти жесты сделали понятными теперь и его улыбку, раньше казавшуюся такою замкнутой. Эта улыбка как бы говорила Загорелову: ты умен и силен и ловок. Это правда. Но я перерасту тебя головою, если захочу. Но я еще не хочу; я сомневаюсь.

— Большое хотенье, — проговорил он, наконец, вслух и с усилием, — большое хотенье при слабых силах, это — все равно, что большой колос на слабом стебле. Где же ему налиться?

Он снова умолк, вздыхая.

— А вот ведь арбуз наливается, — сказал Загорелов, — стало быть, дело не в стебле, а в хотенье.

Жмуркин внезапно рассмеялся сдержанным и тихим смехом, более похожим на кашель.

— А я так и думал, Максим Сергеич, что вы на арбуз намекнете, — проговорил он, сквозь смех, — вот именно на арбуз!

II

Они двинулись в обратный путь. Они шли, повернув лицом к мельнице, среди веселой низины, сбегавшей к реке Студеной ровной зеленой скатертью. Тот берег, представлявший собою вначале такую же низину, замыкался затем, на расстоянии полуверсты от реки, цепью лесистых холмов с красивыми глинистыми изломами, с глубокими и узкими оврагами, словно пропиленными пилою. На одном из этих холмов, левее мельницы, раскинулась усадьба Загорелова, обширная, с многочисленными постройками, с громоздким каменным домом в два этажа, высоко возвышавшимся на пологом скате. На другом виднелась усадьба купца Быстрякова, с низеньким, но веселым домиком, радостно выглядывавшим из-за курчавых кустов сада. И обе усадьбы словно купались в золотистом блеске, будто тоже светились от счастья.

Загорелов смотрел туда, по ту сторону реки, на свою усадьбу, и думал:

«И все это я заработал сам, своими руками, своим уменьем».

Обращаясь к Жмуркину, он заговорил как бы в раздумье:

— Когда мне было двадцать два года, когда я был твоих лет, Лазарь, все мое состояние, ты знаешь, равнялось сотне десятин, сугубо заложенных. И тогда же я сказал: «Я буду богат. Непременно!» И вот теперь мне двадцать восемь лет, — и у меня две тысячи десятин земли. Я богат, я очень богат. Вот что значить большое хотенье, Лазарь! Лазарь, — говорил он, когда они были уже на плотине, — все стремленье человека должно быть направлено на созидание личного своего счастья. Работай, трудись, созидай, и если ты способен, остальное все приложится. Толцыте, и отверзется вам. И твоя жизнь будет вот такими же солнечными днями. А я, я заработал уже их; мои солнечные дни занялись, и, видишь, я охмелел от счастья. А ты не собираешься теперь в монастырь, как раньше? — неожиданно спросил он Жмуркина, слегка склоняясь к нему сияющим от счастья лицом.

Тот не отвечал ни слова и только тихо рассмеялся своим похожим на кашель смехом. И тут же они чуть не столкнулись с Лидией Алексеевной Быстряковой выходившей из калитки Загореловского сада.

Загорелов поспешно подбежал к ней.

— Боже мои, вы сидите у нас, а я даже и не подозреваю этого!

Он здоровался с молодой женщиной и, покачивая головою с грустно-комичным видом нашалившего школьника, говорил ей:

— Какой я глупый, какой я глупый! Я бегаю по коноплям и гоняюсь за счастьем, за призраком счастья, а счастье сидит в это время у меня под крышей. Вы были у Анны Павловны? — спросил он ее.

Загорелов всегда звал так свою жену и в глаза и заочно, словно подчеркивая их взаимную чуждость.

— У Анны Павловны? — переспросил он весело.

— У Анны Павловны!

— А теперь светлое счастье разве не рискнет возвратиться туда же, но уже со мною?

— Не рискнет. Пусть лучше ваша милость проводит меня вот хотя бы до угла сада.

Молодая женщина говорила весело, по-видимому, невольно впадая в тон Загорелова, и вся ее хорошенькая белокурая головка с милыми голубыми глазами, с ямочкой на подбородке глядела по-детски доверчиво и кротко.

— Мне нужно торопиться. Меня ждет обед и… и муж, — добавила она.

И в тоне ее голоса внезапно послышалось выражение как бы некоторой досады или уныния, впрочем, едва уловимое, как тень облака. Через мгновенье она уже так же весело играла своим розовым зонтиком с тем же беспечным и милым видом простодушного ребенка.

А Жмуркин стоял несколько поодаль, прислонясь спиною к массивному столбу ворот, потупив глаза, бледный, точно пораженный внезапным недугом.

Можно было подумать, что ему сделалось дурно. Однако, когда Лидия Алексеевна, сопровождаемая Загореловым, двинулась уже в путь, он оправился и вошел в ворота усадьбы совершенно бодро и пожалуй даже весело. Но едва лишь он сделал два-три шага, как его слуха внезапно коснулся звук поцелуя, поспешного, сорванного украдкой, подневольная поспешность которого как бы выдавала его удвоенную ею горячность.

Звук этот прилетел со стороны тех удалившихся, и был едва уловим, как вздох сонного дерева, как шелест листа. Но он ворвался в сознание Жмуркина как буря, опустошив в нем все, все думы и все желания, закрутив в нем целые вихри самых разнородных ощущений, жутких, мучительных, диких.

Вначале Жмуркин даже слегка согнулся, словно придавленный непомерной тяжестью этого звука. А затем он поспешно побежал в сад, растерянный и бледный, чувствуя в себе лишь пламя этих вихрей. С тем же видом он подбежал к забору и припал глазами к скважине между рассохшихся тесин. Отсюда он увидел Лидию Алексеевну и Загорелова. Жмуркин впился в них глазами, пытаясь разгадать загадку; но они шли с самым невинным видом, на далеком друг от друга расстоянии, и болтали о каких-то пустяках; и ни единая черточка их лиц не наводила мысль на возможность поцелуя. Жмуркин остался доволен тем, что увидел. Вихри улеглись в нем, и мысли вновь прояснились, словно оболочка спала с его мозга.

— Ух! — с облегчением вздохнул он, отрываясь, наконец, от забора.

«Это мне показалось, — подумал он тотчас же, — этого быть не могло! Не такая она, чтобы… Не в таком стиле-с!»

Он двинулся садом к своему крошечному флигельку в два окна, ютившемуся в углу сада на одной линии с домом, среди густых зарослей сирени и жимолости.

«Он, — думал Жмуркин по дороге о Загорелове, — он, конечно, не прочь. Он даже был бы весьма рад, черт его побери, но она-с! А дело в ней! Она-с — чистейшая и святейшая женщина. Лидия Алексеевна! Как же можно-с, чтоб вдруг?.. Не такая она, чтоб спотыкнуться!»

Жмуркин как будто успокоился. Впрочем, час спустя, когда он обедал в кухне вместе с поваром Флегонтом, воспоминание о слышанном поцелуе снова мучительно коснулось его сердца. Его сразу же точно всего перевернуло, и Флегонт с участием на лице спросил его:

— Что это нынче с тобой, Лазарь Петрович?

— А что?

— Да вид у тебя какой-то такой! — Флегонт повертел пальцем у себя под носом.

— Какой?

— А такой. Гляжу я на твое лицо, и сам никак не пойму. Не то тебя нынче пересолили, не то пережарили. А что? Разве не правда! Вон у тебя и начинка вся подсохла!

Он замолчал, потому что Жмуркин внезапно и с шумом отодвинул от себя блюдо с бараниной.

— Прошу в мои дела не вмешиваться, Флегонт Ильич! — крикнул он запальчиво — Имейте в виду, что я человек, а не соус! Чего? Будьте-с любезны! Человек, и не хуже других! Может быть даже почище многих! Я! Почище-с! Имейте в виду! — И он поспешно вышел из кухни, стуча сапогами.

А вечером, покончив свои обыденные занятия он сидел у себя в конторе, в крошечном флигельке за столом, заваленным громоздкими конторскими книгами и пачками счетов, и со вниманием что-то заносил в свою обтянутую холстом записную книжечку. Писал он медленно, видимо, напряженно обдумывая каждое слово, прежде чем занести его. Его бледное лицо, несколько склоненное на сторону, было хмуро-сосредоточенно, а его губы порою шевелились, точно он произносил про себя каждое написанное слово.

Жмуркин вел свой дневник.

«2-ое июня, — писал он. — Видел сегодня мое божество, Лидию Алексеевну. Хотел сказать ей «здравствуйте» — и не посмел. Поклонился молча, а душа словно кипела в котле. Максим Сергеич говорит: «Наше счастье и наше хотенье — вот единственные боги наши!» А я даже не дерзаю назвать по имени хотенье мое и открещиваюсь от него, как от сатаны. И я смотрел на мое божество, будто в молитве. И только. Так-то пройдет вся моя жизнь. У людей солнечные дни, а у меня — туман и туча. Бедный я, бедный! Видно, мне вовеки не видеть моего солнышка!»

Жмуркин оставил тут на минуту перо, тихонько, словно крадучись, прошелся по комнате, сосредоточенно потирая руки, и затем снова уселся за ту же работу, с озабоченным и хмурым видом.

«А потом она пошла домой, — записывал он ровным и узким почерком, — с Максимом Сергеичем. Мое божество, солнечный день, ласточка! И я услышал как будто звук поцелуя. Во мне все перевернулось. Побежал в сад и стал за ними подглядывать. Однако, убедился, что вид их доказывал невинность. Поцелуя не было; не могло быть. Сумасшедший бред это, несуразность, чепуха!» Жмуркин написал эти слова с самым спокойным видом, но тут внезапно его руку точно кто толкнул. Крупным и нелепым почерком он занес далее нижеследующее:

«А что, если это не бред? Что мне тогда делать? Ох, боюсь я, боюсь, боюсь»!

После этого он быстро запрятал книжку в боковой карман, словно боясь перечитывать написанное, затем подошел к своей узкой и жесткой постели и лег, зарываясь лицом в подушку, обтянутую розовой наволокой.

В комнате было уже совсем черно, когда он снова встал с постели. Не надевая фуражки, он вышел на крыльцо, как бы желая, чтобы его обдуло ветром. Там он уселся на ступеньке в задумчивой позе, весь привалясь к боковой перильце, как расслабленный.

Ночь была тихая и ясная; сонные деревья сада стояли не шевелясь, будто погруженные в думу. Малиновое пятно зари едва тлело, как догорающий уголь, над вершиною далекого леса, походившего теперь на взмывающую тучу. А из сада до слуха Жмуркина доносился звон посуды, веселый смех и беспечный говор людей. Там ужинали, пили вино, шутили, смеялись, наслаждались жизнью, кто как мог и как умел. И большой каменный дом смотрел туда, на веселившихся в саду людей, своими ярко освещенными окнами одобрительно и радостно. Жмуркин понуро сидел на крыльце и слушал.

Вот послышалась возбужденная болтовня Перевертьева и Сурковой — гостей Загореловых, — очевидно, взаимно кокетничавших, умышленно настраивавших друг друга на влюбленный лад. Вот прозвучал ленивый голос Анны Павловны — жены Загорелова. Вот звонко и радостно расхохотался он сам, Максим Сергеич.

Жмуркин сидел и тоскливо думал:

«У людей — солнечные дни, а у меня — туманы и туча».

А затем беспечный говор стих, окна в доме потухли, точно он внезапно ослеп; над широким двором усадьбы воровским полетом метнулась сова, и тишина застыла вокруг Жмуркина непроницаемой стеною, как бы отгородив его от всего мира.

И тогда Жмуркин тихо приподнялся и исчез в дверях флигелька. Оттуда он появился снова и уже с гитарой в руках. Задумчиво, он опустился на ступени крыльца, взял тихий, нерешительный аккорд и запел, думая о Лидии Алексеевне. Пел он: «Приходи, моя милая крошка», но на мотив «Взбранной воеводе»…

III

В селе Протасове, там, к юго-западу от усадьбы, едва только заблаговестили к обедне, и узкие овраги, изрезывавшие холмистые окрестности, еще гудели протяжным и радостным звоном, словно перекликаясь, а Загорелов уже сидел у себя в кабинете, за письменным столом. Он подсчитывал, во что обойдутся ему за все лето полевые работы, желая знать, сколько останется в его распоряжении свободных сумм, которые можно пускать в дело, «посылать в работу», как он выражался обыкновенно. Он сидел с карандашом в руке, подводя итоги, а рядом, сбоку, стоял Жмуркин, по выпискам из конторских книг почтительно докладывая о необходимых за лето денежных выдачах. Лицо Жмуркина было бледно и носило следы усталости, и он читал свои выписки порою совсем упавшим голосом, но Загорелов работал весело, со вкусом, почти вдохновенно. В каждом его движении так и сказывался умелый работник. Ослепительный свет солнца вливался в широкое окно кабинета, настежь отворенное, и ярко освещал их обоих. Крутые завитки волос Загорелова казались в этом свете вычеканенными из золота. Он был одет в легкий серый пиджак из какой-то шелковистой материи, свободный и ловко сшитый, не стеснявший его движений, а на его ногах ярко блестели своей лакировкой полевые сапоги, достигавшие до половины выпуклых икр. И вся его фигура, хорошо вымытая, вычищенная до лоска, довольная, сытая, удобно и красиво одетая, громко говорила, что он любит жизнь, умеет ценить удобства, находит вкус даже в мелочах, завоеванных жестоким боем.

А Жмуркин был одет в черный пиджак из такой же шелковистой материи и такие же точно сапоги. Его розовый галстук тоже был завязан бабочкой. Было очевидно, что он подражал в костюме Загорелову до мелочи, до смешного, затрачивая на это последние гроши; и, вероятно, это его радовало обыкновенно. Но теперь, поглядывая на Загорелова, на его красивую, свежую и сильную фигуру, и мысленно представляя свою собственную, Жмуркин томился беспокойным, мучительным чувством. В его сердце точно кто-то то горько плакал и тоскливо жаловался, то вдруг безудержно бесился, пытаясь разнести это сердце вдребезги.

Жмуркин казался самому себе порою жалким, ничтожным, гнусным до отвращения, — хотя в его наружности гнусного решительно ничего не было, — порою же несправедливо обиженным. И это сознание собственной ничтожности или несправедливой обиды то придавливало его, как невыносимая тяжесть, то бесило, вздымая все его существо на дыбы диким желанием померяться с кем-то силами, проявить себя, вырасти внезапно в исполина.

В эти минуты необычайного подъема ему верилось в свои силы, и он думал:

«Я перерасту тебя головою, если захочу!»

Когда они кончили работу, Загорелов спросил:

— Лазарь, ты что какой сегодня? Не в духе?

Он подождал его ответа — и не дождался.

— У тебя, может быть, денежные дела не в порядке? — снова спросил он его. — Так я тебе дам! — Он подумал и добавил: — Немного.

Жмуркин молчал, аккуратно укладывая свои выписки в папку.

— Нет, я не о деньгах, — наконец проговорил он, — деньги что!

— А о чем?

Загорелов закинул ногу на ногу и, покусывая золотистые усики своими яркими губами, внимательно глядел на Жмуркина.

Жмуркин встревоженно шевельнулся. Этот пристальный взор, казалось, беспокоил его, как беспокоит щекотливых чужое прикосновение.

— А о чем? — повторил Загорелов.

Унылый вид Жмуркина, казалось, слегка растрогал его, и в тоне его голоса слышалось самое искреннее соболезнование.

— Вот я о чем, — заговорил Жмуркин, с усилием подбирая слова. — Чему тут радоваться, если там пустота и безразличие? — Он кивнул головой, указывая на небо.

— Чему радоваться? — переспросил Загорелов. — А жизни? Восторгам? Здоровью, солнечным дням, удачной работе? Разве ты не находишь вкуса во всем этом?

— Плохой вкус! — Жмуркин презрительно усмехнулся. — Плохой вкус в безразличии и в пустоте-с! — повторил он твердо. — Посудите сами, Максим Сергеич! Ведь если и я, червь ползучий, и то не лишен бываю мечтаний светлых, так какова же должна быть цена всему миру громадному, если в нем ни единой светлой грезы нет, и только один живот, да мрак, да пустота, да безразличие? Грош цена миру такому, если он насест для червей есть, и только! Грош цена, если я себя до него принизить должен-с! Чему же тут после этого радоваться? — повторил Жмуркин свой вопрос.

Он как будто оживился, и на его бледных щеках, пониже скул, розовыми пятнами выступил румянец.

— Да, так ты вот о чем? — в задумчивости произнес Загорелов, меняя позу.

— Что же, — продолжал он затем, — если мы, черви, будем стараться, по крайней мере, быть нарядными червями, умными, сильными, благородными пожалуй отчасти, — добавил он.

— Это по-вашему так, — перебил его Жмуркин, — а по-моему, если уж я червь, так я и буду самым настоящим червем. И даже чем хуже, тем лучше! Потому что этим самым сугубым моим-с принижением я верховному безразличию мщу-с. За поругание светлой мечты моей мщу! Мщу-с! — повторил Жмуркин с внезапной судорогой на губах. И, забрав свою папку, он поспешно вышел из кабинета.

«Чудак!» — подумал Загорелов, улыбаясь.

Однако, тень уныния скользнула по его лицу, — точно разговор с Жмуркиным всколыхнул в его сердце что-то. Он встал из-за стола, прошелся раза два по кабинету и опустился затем на диван в задумчивости. Утренняя прохлада вливалась в открытое окно кабинета и касалась его щеки, как чье-то легкое дыхание. Казалось, там, за окном, стоял кто-то, светлый, вечно юный и непорочный.

«За поругание светлой мечты моей мщу! — припомнилось Загорелову. — Смешные люди, — подумал он с некоторой грустью: — кому тут мстить и за что? Ведь в таком случае и курильщики опиума вправе мстить за поругание своих несбывшихся грез. А кто же тут виноват? Не кури опиума, — вот и все!»

Он встал с дивана и пересел на стул.

«Светлые мечты, светлые мечты», — думал он в грустной задумчивости, и его сердца как будто касалось нежное и легкое облако. Утренняя прохлада дохнула ему в лицо снова, точно желая сказать что-то.

— А-а, что за вздор! — вдруг проговорил Загорелов сердито, словно отмахиваясь.

Он поспешно встал, оправил перед зеркалом бороду и пошел в столовую пить чай. Оттуда уже раздавался звон посуды, и ленивый голос Анны Павловны говорил:

— Фрося, голубушка, принеси ты мне чайку в спальную. Не спалось мне что-то, милая; полежу я еще хоть с часочек! За меня Глашенька пусть чай разольет.

«Экая ленища! — думал Загорелов о жене. — Даже чай лень разлить!»

Он сердито прошел в спальню к жене и сказал:

— Анна Павловна, неужели вам надо по двадцати часов в сутки спать? Разлейте хоть чай-то сами. Ведь у нас гости!

— Сейчас, Максим Сергеич, — раздалось из-под одеяла, — сейчас, сейчас; я только чуточку, самую чуточку!

«Вот тут тоже, — думал Загорелов, удаляясь из спальни, — из-за светлых мечтаний все бока себе отлежали!» «Да что я буду делать-то? — мысленно передразнил он ленивый голос жены. — Еще обидишь кого или согрешишь!»

А Жмуркин пил в это время чай у кухни с Флегонтом на свежем воздухе. Из окна кухни вкусно пахло кореньями и хорошо пропеченной булкой, и Жмуркин, с удовольствием вдыхая пахучий воздух, весело схлебывал с блюдечка чай и весело говорил:

— Гениальный человек Максим Сергеич, золотая голова!

— А что?

— Как что? Какое именье задаром охватил?

— Ужли задаром?

— А как же! Ведь это все на наших глазах произошло! Ведь я с малых лет в доме Максима Сергеича вроде как воспитывался. И всю эту музыку знаю. Очень доподлинно! Так рассказать?

— Качай-валяй!

Жмуркин налил себе свежего чаю и продолжал:

— Пронюхал он, что господин Хвалынцев…

— Это Петр Павлыч? Бывший хозяин здешний?

— Он самый. Прослышал Максим Сергеич, что Петр Павлыч в Париже в долги влопался и в деньгах нужду возымел. А именье у него шесть тысяч десятин было и заложено по тридцати рублей на десятину. Только пронюхал об этом Максим Сергеич, и, видимо, у него тотчас же в мозгах мечта эта самая всеми колесами завязла. Чтобы, то есть, вот это именье заполучить. И поженился он тут скоропостижно на Анне Павловне. А та постарше его годочков на шесть, и за ней по случаю этому прилагательного двадцать пять тысяч значилось. Ну-с, заполучил он денежки эти, свое именьишко вдруг заложил и пропал неведомо куда. Это мы так думали. А оказывается, он к Петру Павлычу уехал. В Париж. Вон куда! Приехал и стал его, конечно, оглаживать сахаром-медом оказывать очки втирать. «Продайте, дескать ваше именье!» — «Извольте. За сколько?» — «За тридцать тысяч!» Тот даже в амбицию. «Хотите, говорит, двести тысяч в доплату к банку?» А Максим Сергеич смеется. «Да я, говорит, то же самое вам предлагаю». — «Как то же самое?» — «Так то же самое. Продайте, говорит, мне ваше именье за тридцать тысяч. И эти денежки я вам единым моментом выкину. И сейчас же закладную совершим. То есть, как будто бы я именье мое у вас в ста семидесяти тысячах заложил. А через год я их вам уплатить обязуюсь. А не уплачу — именье ваше, а мои тридцать тысяч — фью-с, в гости уехали! Хотите, говорит?» А Петр Павлыч ему: «А кто же, говорит, мне составление закладной обеспечит? Илья пророк что ли?» — «Нет, говорит, не Илья пророк, а сорок мучеников». И показал ему тут Максим Сергеич на кресте своем благословение материнское, образочек серебряный. «Вот, говорит, они все обеспечат». И тут же добавил: «Ведь мы, говорит, тем же часом, не выходя, оба акта совершим. Как же я на попятный пойду? Да разве есть, говорит, на свете такая наглость?» И так понравилось это Петру Павловичу, что он руку ему тут же пожал. Согласился.

— Ужли он и после сорока мучеников его обдул? — спросил Флегонт.

— Вот то-то и есть, что нет! — весело воскликнул Жмуркин. — Зачем? С зайцами можно и по-заячьи! Приехал сюда Максим Сергеич с двумя актами в кармане и, понимаешь ли, в полгода четыре тысячи десятин восьми деревням по частям распродал. Через банк. И за это самое двести сорок тысяч чистаганчиком заполучил. Итого вышло ему за хлопоты две тысячи десятин с усадьбой, да сорок тысяч деньгами. Гениальный человек Максим Сергеич! — заключил Жмуркин.

Флегонт сказал:

— Да, это не телячьи мозги с изюмом!

IV

В этот же день после обеда Жмуркин сидел на берегу Студеной, боком к воде, и задумчиво глядел на цепи лесистых холмов, туда, где в солнечном свете резко вырисовывалась усадьба Быстрякова. А подле него, у самой воды, ходил взад и вперед Безутешный, брат Анны Павловны Загореловой, высокий, широкоплечий и сутулый. Он поглаживал свою короткую бороду, покрывавшую его одутловатые щеки и подбородок, как кудрявый мех, и говорил. Говорил он внушительным, но приятным басом, гудевшим, как стопудовый колокол.

— Загорелов говорит: «Стремись к личному счастью. Вот единственное назначение человека», — гудел он. — А я говорю: «Ни счастья ни несчастья нет, а есть только весьма условное представление о том и о другом. А посему все стремления — вздор. Будь хладнокровен и созерцай жизнь. Вот единственная удобная позиция для человека, не лишенного ума!»

Он замолчал. Жмуркин беспокойно шевельнулся.

— Да-с. Так вот каково мое суждение, — снова прогудел Безутешный, ярко выговаривая букву «о».

Жмуркин шевельнулся с тем же встревоженным видом и подумал:

«Придет сегодня Лидия Алексеевна, или не придет?»

Это место у реки он выбрал недаром.

Отсюда вся усадьба Быстрякова была как на ладони, а Жмуркину был необходим до зарезу вот именно такой наблюдательный пункт для следующих целей. Он знал, что у Загореловых собираются сегодня гости. Вероятно, придет и Лидия Алексеевна; и вот, когда она выйдет из ворот усадьбы, Жмуркин незаметно перехватит ее где-нибудь на дороге и будет наблюдать за нею. Может быть, ее встретит Загорелов где-нибудь в закоулке и якобы случайно, и эта встреча, может быть, что-нибудь поведает Жмуркину, разрешив так или этак его сомнения, мучительно томившие его. И вот он сидел и глядел на усадьбу, почти не слушая Безутешного. А тот прохаживался мимо него и говорил:

— Вот я целый час говорю с тобою, а сам вижу, что ты ни единому слову моему не веришь. И не думай, что ты не веришь мне только потому, что человек я без определенных занятий и пьяница. Совсем нет! Ты мне не веришь лишь потому, что люди никогда не верят истине. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»!.. И потом разве ты не читал: «Пришел Иоанн, не ест, не пьет и говорят: в нем бес! Пришел Сын Человеческий»… Ну, и Ему тоже не поверили… Да-с, так вот почему ты мне не веришь!

Безутешный замолчал и заложил руки в карманы своего старенького пиджака из сурового полотна. Пиджак был короток, карманы приходились слишком уж высоко, и эта поза делала Безутешного еще более сутулым. Несколько минут он ходил молча. Жмуркин тоже молчал; задумчиво поглядывая на окрестности.

Вокруг было светло и ясно. Река Студеная сверкала на солнце, а здесь, на берегу, зноя совсем не чувствовалось. Хороший, солнечный день, казалось, не жег земли, а лишь нежно согревал ее, погружая в самое благодушное состояние. Ясные и нежные краски, разлитые повсюду, по всей окрестности, по полям, воде и небу, достоверно свидетельствовали вот именно об этом благодушии. Было очевидно, что здесь, среди этого света и этого тепла, вся окрестность чувствует себя хорошо, уютно и радостно, совершенно так же, как чувствует себя человек среди милых и добрых друзей.

Между небом и землей словно установились хорошие, дружеские отношения.

— А по-моему, — заговорил Безутешный снова, — по-моему, уж если решать вопрос, кому из нас верить: Загорелову иль мне, так проферанс мне отдать надо.

— Это почему же? — спросил его Жмуркин не без язвительности.

Безутешный сдвинул старенькую соломенную шляпу на левое ухо, защищаясь от солнца. Его длинные лохматые волосы шевельнулись от этого движения.

— А потому-с, — сказал он, сильно окая, — потому-с, что я сорок лет на свете живу и в эти сорок — двести годов успел прожить. Чем-чем только я не был! Я был богачом, — говорил он, прохаживаясь мимо Жмуркина. — Богачом, ибо целых тридцать пять тысяч, все от отца доставшееся, в один годочек ухлопал. Жил как богач: имел содержанку, рысаков, по четвертной на чай выбрасывал. Был и актером. Был «Чудом Африки» — диким кафром, именем «Соколиный Глаз». Стекло ел, керосин пил, и обо мне вот такими буквами на афишах печатали. Психопаток своих собственных имел. Красный атласный фрак носил. Аплодисменты бешеные слышал! И что же? И ничего! «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем»… Д-а-а! Был я псаломщиком, — продолжал он снова, — был музыкальным настройщиком. Был «профессором здравомыслия» при купеческой дщери Митрофании Круполобовой. Дщерь эта круглая дура была и в восемнадцать лет папы и мамы сказать не умела. Так вот я ее за пять рублей в месяц здравомыслию обучал. И обучил! В четыре месяца четырем словам ее выучил, по пяти целковых за слово: папа, мама, мерси и бонжур. Все, что купеческой дщери нужно. А пятому слову она уже сама от меня выучилась бесплатно. Знаешь, какое это слово? Догадываешься? О-чи-щен-на-я! — произнес Безутешный членораздельно и рассмеялся. Смех у него был отрывистый, но гулкий, словно он смеялся в колодец.

— Да-с. Чего-чего только не пережито! — добавил он со вздохом. — Был я эпикурейцем, был стоиком, был и двуногой свиньей…

— А теперь кто же вы такой? — снова спросил Жмуркин насмешливо.

— А теперь я свободный наблюдатель жизни. Чиновник особых приключений при министерстве утаптыванья дорог. Хладнокровный созерцатель человеческих пакостей, Спиридон Безутешный. — Он ударил себя в грудь короткими и толстыми пальцами. — Не смейся, Жмуркин, ох, не смейся! Так вот кто я такой сейчас! — добавил он, — «Уж не жду от жизни ничего я», а на прошлое мне наплевать!

Жмуркин внезапно перестал смеяться и поспешно поднялся на ноги. Словно розовое вечернее облако мелькнуло в воротах Быстряковской усадьбы, и он сразу же сообразил, что это — зонт Лидии Алексеевны. Она идет к Загореловым, это было ясно. Жмуркин со всех ног бросился прочь от Безутешного, в жутком волнении, широко размахивая руками. Безутешный думал:

«Что это?! Оса, что ли, парня ужалила?»

— Жмуркин! — крикнул он ему вслед гудевшим, как колокол, голосом. — Жмуркин! Лазарь! Эй! — кричал он ему. — А Загорелову ты все-таки не верь и отроку сему не подражай! Ибо это про него сказано: «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься!» Слышишь, не подражай! — кричал он.

Но Жмуркин его не слышал; его тонкая фигура уже скрылась за кудрявыми кустами, цеплявшимися по скату холма.

— Чудны дела твоя, Господи! — проговорил Безутешный, усаживаясь на берегу, лицом к воде.

«А из него Загорелов номер второй растет! — подумал он о Жмуркине внезапно. — Загорелов двойной очистки!»

— Чудны дела твоя, Господи! — повторил он снова в задумчивости. — Все бегают, все суетятся, а удел всех — смерть. И ты, Студеная, умрешь, — сказал он реке, — и не останется в тебе ни единой капли, как в бутылке попавшей в руки пьяницы. И солнце потухнет. И воцарятся вокруг мрак и молчание. И бросят затем землю в новое горнило, как купец бросает негодную подкову. Для новой ковки, для новой суеты, для новой бестолочи. Охо-хо-хо-хо! Чудны дела твоя, Господи!

Между тем с Жмуркниым, торопливо взбиравшимся по скату холма, случилось несчастие. Он выронил из кармана свою записную книжку, ту самую, в которой он вел свой дневник. Потерять ее Жмуркин не решился бы ни за что на свете и волей-неволей ему пришлось устремиться на поиски потерянного. Книжку эту он отыскал и довольно-таки скоро, но зато во время этих поисков он потерял из виду Лидию Алексеевну. Она исчезла с поля его зрения, неведомо куда, словно провалилась сквозь землю, и ее розовый зонтик уже не мерцал более перед его глазами, как вечернее облако.

Убедившись в этом непредвиденном обстоятельстве, Жмуркин сначала совершенно растерялся, и некоторое время он стоял на холме с помутившимися глазами, бледный и встревоженный, без единой мысли в голове. Он совершенно не знал, что ему надлежит делать. Однако, вскоре же энергия проснулась в нем снова, и он тотчас же сообразил, что, куда бы ни запропастилась Лидия Алексеевна, ворот Загореловской усадьбы ей все же не миновать, если только она идет туда. Следовательно, не все еще было потеряно для Жмуркина. Ему надлежало только действовать как можно скорее и постараться перехватить молодую женщину где-либо около ворот. Взвесив эти соображения, Жмуркин поспешно двинулся в погоню, наперерез, стараясь быть в то же время под защитой кустарников, как со стороны усадьбы, так и со стороны дороги. Бежал он к забору сада, туда, где скважина между рассохшихся тесин уже сослужила ему однажды свою службу.

Когда он взволнованно приник к ней затуманенными глазами, он увидел Лидию Алексеевну. Она стояла боком к нему, почти у самых ворот, в нарядном платье, словно осыпанном малиновыми огоньками, вся вырисовываясь перед ним, как удивительно милый цветок. А рядом с ней стоял Загорелов и держал ее за руку. На минуту все вспыхнуло в глазах Жмуркина, но, однако, он тотчас сообразил, что в их позе необычайного ничего не было. Это могло быть самым обыкновенным рукопожатием, если, конечно, они только что встретились. Но если нет? Если их встреча произошла пять минут тому назад?

Жмуркин вновь беспокойно припал к скважине. Но на этот раз он решительно ничего не увидел. Они ушли. Их не было. Милые малиновые огоньки потухли.

Жмуркин уныло поплелся к себе в контору. Ему хотелось плакать.

Вечером он ходил по усадьбе с тем же убитым видом, углубленный в свои думы, словно не видя окружающих.

Хорошенькая горничная Фрося, в белом чепце и белом переднике, раза два прошла мимо него. И, капризно отвернув от него лицо, но зацепляя его локтем, умышленно выдвинутым именно на этот случай, она каждый раз задумчиво и скороговоркой произносила:

— Зачем душа моя страдает? Зачем я тщетно слезы лью? Ах, мой кумир не понимает, кого люблю, кого люблю, кого люблю!

Но он не замечал никого и ничего.

V

Через три дня Загорелов снова работал у себя в кабинете вместе с Жмуркиным. И, наскоро проверяя книги и счета, он говорил ему:

— Чтобы иметь успех в деле, нужно твердо помнить одно обязательное правило: с зайцем, пожалуй, обращайся по-заячьи, но с волками непременно по-волчьи. Волку, утащившему у тебя из стада барана, смешно говорить: как вам не стыдно! Так поступают только глупцы. Умный же возьмет дубину и отомнет вору бока. Так поступаю и я. И когда я вхожу в сношение с волком, в моем кармане всегда находится на запасе великолепный волчий же клык.

Он красиво и с росчерком подписал конторскую книгу, принял из рук Жмуркина очередной счет и продолжал:

— Хамелеон, ограждая себя от опасности, меняет окраску, заяц делается зимою белым, и смешно, если человек не будет приноравливаться к обстоятельствам, среди коих он вращается. Почему же он один должен быть исключением из общего для всех закона? Я этого не понимаю, совершенно не понимаю! Если человек — венец творенья, как его называют, так зачем же он должен быть глупее и непрактичнее твари?

Он хотел было еще что-то сказать, но умолк, потому что в дверь кабинета кто-то постучался.

— Можно войти? — раздался за дверью веселый, хриповатый голос, и по звуку этого голоса и Загорелов и Жмуркин сразу же признали Быстрякова.

Загорелов подумал: «Это животное наверно ко мне недаром!»

— Войдите! — крикнул он ласково стучавшему.

Жмуркин поспешно подобрал свои книги.

Между тем двери кабинета широко распахнулись, и в комнату быстро и с шумом вошел Быстряков. Он наскоро, широким, размашистым жестом пожал руку Загорелова, резким кивком ответил на почтительный поклон Жмуркина и весело буркнул ему:

— Здравствуй, монах, в серых штанах!

После этого Быстряков бухнулся в кресло, тяжело приваливаясь к его спинке и вытягивая ноги. Это был брюнет лет сорока пяти, с смуглым, рябоватым лицом, грузный, высокий и жирный, с прямыми, гладко причесанными волосами, черными, как смоль, и такою же круглой бородкой, жесткой, как щетка.

— А я к вам, соседушка, — заговорил он, когда дверь за Жмуркиным затворилась, — к вам! — Его заплывшие глазки лукаво скользнули по Загорелову.

Он был одет в легкую чесунчевую поддевку, красную шелковую рубаху и бархатные шаровары, низко спущенные над голенищами мягких козловых сапог.

— А вы ведь мне, соседушка, здорово нашкодили, — сказал он, — так хорошие соседи не делают! — Он замолчал, складывая на своем круглом животе руки, и его лицо, как показалось Загорелову, приняло многозначительное выражение. Загорелов слегка побледнел.

«Ужели он кое о чем пронюхал?» — подумал он в волнении.

— Да-с. Нашкодили! — между тем продолжал тот, в то время как Загорелов испытующе глядел на него пристальным боковым взглядом. — Нашкодили! Пять десятин капустников у меня подтопили. Да-с! Вы ведь воду нонешний год на вершок свыше подняли?

«Ничего не пронюхал ципа!» — подумал Загорелов с облегчением.

Он насмешливо оглядел Быстрякова. Рябоватое лицо последнего тоже внезапно повеселело, словно он сообщил сейчас собеседнику весьма приятное для него известие. Загорелов пожал плечами.

— Каких капустников? — спросил он с недоумением. — Я подтопил у вас, это верно, но подтопил две с половиной десятины и не капустников, а песку. Песку-с! Там всегда неурезный песок был. И две с половиной десятины! — повторил он. — Я ведь эту площадь у вас шагами как-то промерил!

Загорелов едва заметно улыбнулся.

«Промерил! — подумал Быстряков. — Ну же ты и собака!»

Он рассмеялся; его живот словно запрыгал.

— Ну, допустим две с половиной десятины, — сказал он, — раз вы измеряли, вам лучше знать. Будь по-вашему. Я для доброго соседа на все готов. Будь по-вашему! Но не песку, а капустников. — Быстряков рассмеялся. — Я там нонешний год капусту посадил, — добавил он. — Разве вы не слыхали?

Говорил он громко, постоянно прерывая свою речь хохотом и шумно возясь в кресле. Его жирное тело, очевидно, требовало постоянных движений.

Загорелов с досадой пожал плечами.

— Слышал, Елисей Аркадьевич, слышал и недоумевал. Послушайте, — заговорил он уже с запальчивостью, — ведь я же просил у вас разрешения поднять на вершок воду, и вы мне это разрешили. А потом садите капусту на песке ни к черту негодном. Умышленно! Зная, что песок этот затопит водою!

— Умышленно я или неумышленно…

Быстряков завозился, шаркнув по полу ногами.

— Ах, что вы говорите! Конечно, умышленно! — вскрикнул Загорелов. — Но зачем же вы тогда мне разрешали?

Быстряков усмехнулся.

— Я вам разрешил, это точно, — сказал он. — Поднять воду я вам разрешил. Но подтапливать мои капустники — этого я вам не разрешал. И потом, какое же это разрешение? Голословная деликатность это, а не разрешение. Условиев мы с вами никаких как будто бы не писали!

«А, так ты вот как! — подумал Загорелов сердито. — Так ты меня хочешь «под ножку»? Подожди, и я тебя когда-нибудь таким же манером шаркну!»

— Что вы говорите? — сказал он запальчиво. — Маленький вы, что ли? Разве вы не знали, что если поднять воду на вершок, то вода на вершок и поднимется! Что вы маленький, что ли? — повторил он.

— Два аршина девять вершков ростом, — отвечал Быстряков, — маленький я или большой, — судите сами. А только если это и до суда дойдет… Как хотите!

Он пожал жирными плечами, шумно завозившись в кресле.

Загорелов вспыхнул, но сейчас же овладел собою.

«Чего я сержусь-то на него в самом деле, — подумал он, — ведь он прав. Нужно было с ним условие написать. Поживем — сосчитаемся. Уловим момент, и ему за это всыплем. Вдвое больнее всыплем!»

Он засмеялся.

— Ну, хорошо, — сказал он уже совсем весело. — Моя вина, и я плачу. Я согласен уплатить вам убытки. Сколько?

Они сторговались на трехстах рублях. Загорелов долго давал лишь двести пятьдесят, но Быстряков стоял на своем, и каждый раз восклицал с хохотом:

— Максим Сергеич! Да что вы в самом деле из-за полсотни корячитесь-то!

Уже собираясь уходить, он взял с письменного стола номер юмористического журнала и, заглянув туда, вдруг расходился.

— И тут нашего брата, купца, прохвачивают! — воскликнул он сквозь оглушительный хохот. — Ну не щучьи ли детки!

Загорелов подошел к нему.

— А что?

— Ну не щучьи ли детки! — восклицал Быстряков, весь сотрясаясь от хохота. — Поглядите! Кверху ногами купеческую породу изобразили! Будто мы и ходим-то уж не по-людски! Ну не щучьи ли детки!

Загорелов усмехнулся.

— Это не купцов вверх ногами изобразили, — наконец сказал он, — это вы журнал вниз головой держите, почтеннейший Елисей Аркадьевич!

— Разве? Вот так штука! А я, признаться, не доглядел. Близорук, а пенсне дома забыл! — говорил Быстряков без малейшей тени смущения.

Быстряков был совершенно безграмотен, но безграмотность свою тщательно скрывал; и, попадая впросак, он каждый раз ссылался на свою близорукость и на отсутствие пенсне. Фамилию свою, впрочем, он подписывал артистически, с выкрутасами, научившись этому механически у учителя чистописания за пятьдесят рублей.

Когда он уехал, Загорелов быстро прошел в контору, к Жмуркину; тот привстал из-за токарного станка, на котором работал.

— Лазарь, — сказал Загорелов с гневом, — возьми раз навсегда за правило: если твой ближний нажгет тебя на копейку, обрей его на рубль, чтобы ему впредь неповадно было!

Он взволнованно заходил по конторе.

— Ты знаешь, — говорил он, — моего отца обобрали дочиста господа вроде Быстрякова. И я, с кем мог, поквитался. А сейчас Быстряков нагрел меня на триста рублей. Спросил за потопление его песков, и я ему их дал, и даже без расписки. Хочу сделать опыт: спросит он у меня вторично или нет? И если он спросит вторично, я вздую его на тысячу двести, а не спросит — только на шестьсот. Триста рублей — тфу-с! — добавил он. — Но тут важен факт, а не сумма.

Загорелов остановился в двух шагах от Жмуркина.

— Быстряков мельницу строит на Верешиме? — спросил он его вдруг, меняя тон. — Около моей грани?

— Строит-с.

— И скоро она будет готова?

— Скоро. Есть вероятие, что очень скоро.

— Так вот, когда она будет готова, ты сейчас же доложи мне об этом. Где-нибудь у себя запиши и не забудь. Слышал? Сейчас же!

— Хорошо-с.

— Понимаешь ли, следи за работой и в тот же день доложи, как она будет готова. Непременно!

Его лицо было серьезно и даже озабоченно.

— Слушаю-с.

— Непременно, непременно!

VI

Целых два дня Жмуркин бродил сам не свой. Его томило воспоминание о поцелуе и рукопожатии. Но затем он как будто успокоился. Перед утренним чаем, когда в дымившихся низинах еще звонко распевали соловьи и уныло куковали кукушки, он выкупался вместе с Флегонтом в Студеной. И это купанье словно ободрило его, освежило, пролило в него умиротворяющее тепло. На обратной дороге, возвращаясь с купанья в усадьбу, он весело оглядывал окрестности и весело думал:

«Не такая она, чтобы вздор себе такой позволить, Лидия Алексеевна. Сумасшедший бред это с моей стороны. Нужно взять себя в руки!»

И вместе с тем ему приходило на мысль:

«Ведь если я и в ее чистоту перестану верить, — что же у меня тогда останется?»

А повар Флегонт говорил ему:

— Хорошо этак выкупаться ранним утром. Пыжишься после этого часа два, как дутый пирог, и радуешься сам не знаешь чему. Все жилы пляшут, точно тебе весь фарш заново переделали. Одно слово молодец! На тя, Господи, уповахом, весь мир возьму махом!

— Хорошо, Лазарь Петрович! — благодушно повторял он всю дорогу. — Вот и у тебя на щеках корочка зарумянилась!

Все люди всегда казались Флегонту похожими на кушанья. Загорелов напоминал ему бифштекс с кровью, Анна Павловна — желе из красной смородины, Быстряков — бараний бок с кашей, а Лазарь Жмуркин — макароны. Только один Безутешный избежал общей участи всех живших в усадьбе.

— Такое кушанье, — говорил Флегонт о нем обыкновенно, — такое кушанье ни один повар не приготовит. Такие кушанья сами себя стряпают, а как им названье — и чёрт их знает!

Утренний чай казался Жмуркину особенно вкусным.

— Чудеснейшая женщина Лидия Алексеевна! — сказал он за чаем внезапно.

— Это Быстрякова жена? — спросил его Флегонт.

— Да. Редких качеств женщина. Помнишь, в прошлом году тиф в Протасове был? Ведь она каждый денечек туда наезжала, больных навестить. С чаем, с сахаром, со всякими снадобьями! Там ее, как ангела, каждый раз поджидали. Скоро ли, дескать, светлый луч на наше горе горькое взглянет!

Жмуркин вздохнул и отставил от себя стакан чая. Его лицо приняло выражение мечтательности; светлые глаза стали темнее.

— Да! Редкой чистоты женщина! — повторил он, вздыхая. — Этакими ручками да лохматых мужиков растирать! Будет ли кто? А она растирала. Сам своими глазами в окошко видел. В избе Ивана Сазанова. А я под окошком в ту минуту стоял, в избу войти боялся. Ведь там, думаю, смерть, в избе-то этой. А ее увидел — вошел в избу убогую, как в рай. За такой чистотою и в ад войдешь, бровью не пошевелишь! Святейшая женщина, святейшая женщина! — повторял он задумчиво.

В сумерки он сидел тут же, на крыльце кухни, в такой же задумчивой позе и уныло молчал. Флегонт, примостившись рядом, чистил картофель, бросая его в глиняный таз с водою, и протяжно насвистывал про себя какую-то песню. Кругом было тихо, точно и двор усадьбы задумался о чем-то в желтоватом сумеречном свете. Красные крыши усадебных построек казались в этом свете бурыми. От вод Студеной тянуло прохладой, и собаки, радуясь вечерней свежести, вылезли из-под навесов на средину двора. А на крыльце дома сидели Анна Павловна и Глашенька, сорокалетняя женщина с желтым пятном на лбу. Глашенька приходилась Загореловой дальней родственницей; муж ее, лошадиный барышник из соседнего города, умер три месяца тому назад, опился на ярмарке хересом, почему она и проживала в усадьбе на правах экономки, так как была бездетной. Посиживая на крылечке, они обе шелушили семена тыквы и переговаривались шепотом.

— Твой-то на стороне от тебя не фуфырит? — спрашивала Глашенька Анну Павловну, точно сердясь.

— Нет. Куда же ему от меня-то уйти? Вон у меня сколько тела-то всякого. Чего еще ему? От добра добра не ищут. Я довольна.

— То-то довольна! Ох, баба, смотри, не проспи! Ох, баба! Эй, баба!

— Нет, я довольна…

Жмуркин встал и уныло поплелся двором. «Святейшая женщина! — думал он, как во сне. — Святейшая женщина, а я такую вдруг околесицу!»

Когда он проходил мимо окна кабинета, его окрикнул Загорелов. он подошел.

— Лазарь, — заговорил тот, подавая ему какой-то ключ, — возьми вот это и сходи в старую теплицу. Она заперта, так ты отопри вот этим. На! Поищи там ключ от письменного стола. Поищи где-нибудь на окнах. Мне нужно достать планы: верешимская мельница мне спать не дает. — Он рассмеялся. — Да ты поскорее пожалуйста! — добавил он с улыбкой.

Жмуркин отправился туда.

Старая теплица стояла в полуверсте от усадьбы в глубоком разрезе холмов, среди леса, осененная столетними вязами. Некогда там была разбита и вся усадьба Хвалынцевых, но теперь на старом пепелище уцелела только она одна, ибо усадьбу после пожара перенесли на новое место, оставив старуху доживать свои дни одной-одинешенькой. Впрочем, когда Загорелов купил имение Хвалынцева, он подновил ее, устроив там себе нечто вроде кабинета, где он и жил весьма продолжительное время, пока приводили в порядок донельзя запущенный дом и усадьбу. Туда-то и отправился Жмуркин. Он отпер дверь и переступил порог.

Однако, в каменных стенах этого здания было уже совсем темно; спущенные шторы и листья деревьев почти не пропускали слабого сумеречного света, и отыскать в этом мутном мраке ключ было бы делом нелегким. Жмуркин чиркнул спичкой и увидел на письменном столе свечу. Он подошел и зажег, оглядываясь вокруг. Теплица осталась в таком же виде, как и была, когда здесь жил Загорелов. Деревянный пол был устлан ковром; направо от двери, у стены стояла кушетка, налево, по стенке — комод, зеркало, умывальник; прямо пред дверью, между окон — стол. Впрочем, это обстоятельство нисколько не поразило Жмуркина, не заняло его мысли. Но присутствие здесь свечки на минуту озадачило его. Он двинулся на поиски ключа; и скоро он нашел его у письменного стола, на стуле, сбоку. Он хотел было уже тушить свечу, чтобы идти тотчас же вон, как вдруг одна весьма незначительная, но вместе с тем совершенно несоответствующая назначению этой комнаты вещь резко уперлась в глаза Жмуркина. Он даже протер глаза, сомневаясь в себе. «Не сон ли это?» — пришло ему в голову. Он приблизился к кушетке, пристально всматриваясь и все еще как бы не веря себе, не желая верить. Однако, поверить пришлось. На кушетке, между вышитой гарусом подушкой и боковым валиком, лежала видимо утерянная кем-то гребенка, одна из тех, какими женщины придерживают сбоку волосы. Жмуркин взял эту гребенку в руки, внимательно оглядел ее со всех сторон и старательно запрятал себе в карман. Затем он хотел было снова потушить свечу, но не смог. В его глазах на минуту заходили зеленые волны. Он опустился тут же на стул, с убитым видом.

— Ведь это ее гребенка, — стояло в его голове, — ее, Лидии Алексеевны. Она здесь была, здесь, с Максимом Сергеичем!

— Наверное ее гребенка, — прошептал он, чувствуя, что его ноги холодеют.

— Да что же это такое, — вдруг простонал он. — Святая святых, где же ты?

Он потушил свечу и поспешно вышел из теплицы. Между тем, когда он очутился уже на воздухе и его несколько обдуло ветром, он задал себе вопрос:

— А почем я знаю наверное, что это ее гребенка?

— Этого не может быть, не может быть! — прошептал он решительно. И всю дорогу он упрямо твердил себе мысленно: не может быть, не может быть, не может быть.

Передав Загорелову ключ, он так же поспешно прошел к заднему крыльцу и вызвал Фросю.

Та выскочила к нему, радостная.

— Вы ничего не потеряли? — спросил он ее.

— А что? Кажется, ничего. А впрочем, хорошенько не знаю. Нет, может быть, и потеряла.

— Я нашел гребенку, вот тут, у сада, — говорил Жмуркин.

— Гребенку? — перебила его Фрося. — Хорошая? Так это моя! Давайте-ка, я посмотрю! Непременно моя!

Жмуркин уже хотел было выдать ей находку, но вдруг спохватился и спросил:

— Ваша хорошая? Коричневая? С золотым бордюром? Да?

— Да.

— Ну, так это не ваша. Да, впрочем, я никакой гребенки и не находил. До свиданья! — И он пошел от нее.

— Не находили? — говорила между тем Фрося. — Вам, может быть, меня вызвать захотелось? Лазарь Петрович! Куда же вы, послушайте! Фу-ты, ну-ты, — добавила Фрося с досадой, — какой нынче народ безукоризненный пошел.

А Жмуркин взял удочки и сачок и пошел к усадьбе Быстрякова. Проходя двором, он все смотрел, не видно ли где Лидии Алексеевны. Но ее нигде не было видно. Тогда он обошел кругом сада с беспечным и спокойным видом человека, возвращающегося с рыбной ловли. И тут он увидел ее; она сидела на скамье и что-то чертила зонтиком по песку. У него сперлось в горле и застучало в виски; сделав над собою усилие, он подошел, наконец, к забору, но на него внезапно напал страх. Он хотел было уйти вспять, убежать, скрыться, выстрадать тихомолком и потушить в себе все.

Но она уже сама заметила его, и ее милое детское личико вопросительно глядело на него. Отступить было невозможно.

Он превозмог волнение и сказал:

— Лидия Алексеевна, пожалуйте сюда на минуточку!

Его голос срывался.

Она подошла к нему, опахнув его всего нежными духами, лаская его ясным взором милых детских глаз, которые, казалось, ласкали всех и все, от неба до последней козявки. В розовом воздушном платье она казалась ему теперь светлой обитательницей какого-то бесконечно светлого мира, выглянувшей на него из-за розовой ткани облака. На минуту он забыл все, что хотел сказать, для чего шел сюда.

— Здравствуйте! Вам что? — спросила она первая, видя его замешательство.

— Я нашел гребенку, — сказал он, оправившись и уже весело и подумал: «Не ее, не ее, не ее!»

— Вот тут, отсюда недалеко. Думаю, не ваша ли? Гребенку, — повторил он.

И он подал ей свою находку счастливый уже тем, что видит ее, говорит с нею. Между тем она приняла гребенку, оглядела ее со всех сторон и сказала:

— Да, это моя.

Она повертела ее в своих тонких пальчиках снова с невинным видом ребенка.

— Без всякого сомнения моя. Благодарю вас! — добавила она с кроткой улыбкой.

А Жмуркин, отходя от забора, думал:

«Ну, что же? Ее, так ее. И все-таки это ничего не доказывает. С такими глазами не лгут! Никогда! Не лгут, не лгут!»

VII

Дни стояли все такие же солнечные, ясные, теплые и приветливые, обещая богатые жатвы. Изредка шумно падал обильный и теплый дождь; изредка со свистом проносился ветер, сломав несколько сухих веток в лесах и рощах; а затем снова окрестности светлели в ясных, безоблачных днях. Обширная Загореловская усадьба, широко раскинувшаяся на скате холма, среди расступившегося перед нею леса, точно купалась в этом радушном свете и тепле, и весь ее щеголеватый, вычищенный вид словно говорил о счастии и довольстве, о привольной и обеспеченной жизни. А Загорелов ходил все такой же веселый и счастливый по полям и лугам, по десятинам, освобожденным из-под болота, весело прислушиваясь к радостному шелесту тучных злаков, к неугомонному грохоту мельницы, оглашавшей окрестности гулким и счастливым ревом победителя.

Он уже потирал руки, высчитывая ожидающие его барыши, хмелея от счастья, составляя в уме планы будущих работ, долженствовавших обогатить его, по его соображениям, с сказочной быстротою.

«Я буду богат, я буду страшно богат», — думал он, весь сияя от счастья, заглядывая вперед с уверенностью удачника, еще не знавшего поражения.

Иногда он приходил в контору к Жмуркину, вычищенный и вылощенный весь словно благоухающий силой, здоровьем, свежестью и уверенностью в себе, как солнечный день в тучном поле.

— Лазарь, — говорил он ему однажды в одну из таких минут, — жизнь — превкусная штука, и у каждого из нас она одна. Прозевать жизнь — значит прозевать все. Человек должен пользоваться ее дарами от всего сердца, ловить фортуну за хвост и прыгать к ней на спину, как на лихого коня. Одолеешь — твое счастье, а нет — «со святыми упокой». Значит, ты только для того и был создан. Кролик, угодивший в пищевод сокола, не заслуживает лучшей участи, если он не умеет хорошо прятаться. Ведь и ослепший сокол будет принужден умереть с голода; ни одна самая негодная тварь не сунет ему в горло своей головы, ибо на жизненном рынке она будет стоить дороже гения, утерявшего силу. Бедный сокол! Имей мужество умереть, если даже негодная лягушка без труда увертывается от твоих лап! Имей мужество умереть, и да благословят твою кончину боги Эллады!

Жмуркин выслушивал его молча, с почтительностью на бледном лице, и про себя думал:

«Кто же я? Кролик, не умеющий прятаться, или ослепший сокол? Если кролик — туда мне и дорога, а если сокол — прозреть еще возможно!»

На пророка Елисея, 14-го июня, вечером, Загореловы собирались к Быстряковым. В этот день Елисей Аркадьевич праздновал свои именины, и вечером у них собирались соседи!

Анна Павловна стояла по этому случаю в спальне перед зеркалом и, шурша шелковыми юбками, надевала корсет. Около нее возилась Глашенька, безуспешно помогая ей в этом, и сердито ворчала:

— Ну, матушка, и нагуляла же ты тело! Ой, Господи! Ни одно платье не стягивается! Что же теперь делать?

— Ничего, я довольна, — говорила Анна Павловна ленивым голосом, — все мое при мне и останется!

— Ты думаешь жиром своим мужа себе обеспечить? — сердито ворчала Глашенька с каплями пота на висках. — Ох, баба, эй, баба, не форси! И после сдобной булки в частом быванье на рыбью кость тянет! Всякое бывает!

Умаявшись, она выскакивала в буфетную и сердито шипела:

— Фрося! Чего ты зубы-то скалишь, телка! Иди, помоги барыне корсет надеть, у меня руки опускаются! Чего глазенапы-то выкатила! Кнута на вас нет, согрешила я с вами, грешница!

Глашенька вечно на всех сердилась; она считала себя по праву выше людей, так как, кроме среды и пятницы, она еженедельно ела постное и по вторникам.

В то же время в саду по аллее уже совершенно одетые, чтоб ехать в гости, ходили Перевертьев и Суркова. Перевертьев, черненький и юркий, с сетью морщин на висках, лукаво поглядывал на Суркову своими быстрыми глазками и говорил ей, скаля зубы:

— Судьбе было угодно, чтоб вы и я прожили под сей гостеприимной кровлей целых два месяца. Мы живем здесь вот уже пятнадцать дней; итого в нашем распоряжении остается ровно сорок пять; и в нашей власти сделать их наиболее для себя приятными. Не так ли? Давайте же, составим себе самый подробный план всей кампании. Вы ничего против этого не имеете?

Он щурился, скаля зубы и поджидая ответа; но Суркова не отвечала ни слова, и только все ее цыганского типа лицо дрожало от задорного смеха.

— Молчание — знак согласия, — говорил Перевертьев, не дождавшись ее ответа. — Итак, я приступаю к плану кампании. С вашего позволенья этот период в сорок пять дней я делю на три момента — по пятнадцати дней в каждом. Момент первый: «Молчаливое обожание. Пламенные, но робкие взгляды. Случайная встреча у пруда»…

Суркова засмеялась; ее блестящее, металлического оттенка платье тускло засветилось в полумраке аллеи, как чешуя змеи.

— Тут пруда нет, — сказала она со смехом.

— Ну, так у реки, — поправился Перевертьев. — Момент второй, — продолжал он: — «Любит или не любит? Вспышка ревности. Я твоя». Момент третий: «Но ты милей гусят. В чаду наслаждений. Разлука». Чему вы смеетесь? Моему плану? Напрасно! Порядок везде уместен, а излишняя страсть всегда только вредит делу. Примите к сведению, что никто так гнусно не пьет водки, как пьяница!

Перевертьев вдруг замолчал, поймал локоть молодой женщины и прижал ее руку к губам; но она выскользнула из его объятия с проворством змеи, поспешно уходя от него сумрачной аллеей. У балкона она остановилась и повернула к нему свое цыганское лицо, все еще дрожавшее лукавым задором.

— Вы вышли из программы, — сказала она со смехом, — момент первый — молчаливое обожание и робкие взгляды. И только!

Она скрылась в широких дверях балкона, юркнув туда, как нарядная змея в куст.

А Жмуркин глядел на них из окна своего флигелька и думал:

«Вот эти тоже живут вовсю и ловят фортуну за хвост. Видно, везде одни и те же законы. Сегодня она сказала ему «нет», а завтра скажет «да». Это уж по всему видно. А ведь она замужем и он женат».

— Везде одни и те же законы, — проговорил он вслух, — только одним кроликам плохо! И поделом!

Он надел фуражку и задумчиво вышел на двор, подставляя легкой струе ветра горевшее лицо. Только что виденная им картина горячо дразнила его воображение, как заманчивый сон, будоражила его сердце.

«И они правы, — уныло думал он о Сурковой и Перевертьеве, — и Максим Сергеич прав. Жизнь вкусна и единственная она у каждого! Единственная!»

Он снова представил себе, как Перевертьев целовал руки Сурковой, и у него застучало в висках.

«Все правы, — думал он, двигаясь в тихом сумраке двора, — виноватых нет. Виноват тот, кто плох!»

Вечер был тихий и ясный; от Студеной веяло прохладой, но звезды еще не выходили. Выбеленные стены усадебных построек казались желтыми. Жмуркин подошел к окну кухни, окликнув Флегонта.

— Ты здесь?

— Здесь.

Флегонт вышел на крыльцо, с папиросой в зубах.

— Ты что?

— Скучно мне, — отвечал Жмуркин.

Они присели на крылечко, поглядывая на вечернее небо.

— Скучно мне, — повторил Жмуркин, — вот я хожу и думаю. Правы ли люди, которые пьют, едят, веселятся и больше ничего? Вот о чем я думаю. А если они не правы, так в чем же тогда правда?

— В чем правда? — переспросил Флегонт серьезно. — Это, братец, мудреная штука. Мне где знать. Я всю жизнь у плиты простоял. Спроси у книжек, которые настоящие.

— Я у книг спрашивал, — отвечал, Жмуркин, — и книги не знают, одна говорит одно, другая — другое.

Он замолчал, разводя руками. Его лицо выражало уныние и недоумение. Флегонт вздохнул.

— Книги не знают, спроси у веры, — сказал он уверенно, пуская дым уголком губ. — Та знает!

— У какой? — спросил Жмуркин. — И веры разные. Вон в селе Верешиме две улицы и две веры. Одни бракоборы, другие — беглопоповцы. Одна улица поет: «Девство каждый сохраняй тайну брака не сознай!» А другая: «Бракоборство иноверно и учением злоскверно!» Кому же из них верить? — снова спросил он, разводя руками, с унылым недоумением в глазах.

Флегонт сказал:

— Это не вера, а ересь. Ты спроси у настоящей, у стоящей того. А это не вера, а ерунда с квасом!

Жмуркин беспокойно шевельнулся.

— Да какая же настоящая, — повысил он голос, — у татар или у китайцев? Ты вот что мне скажи!

Флегонт сердито молчал. Серое вечернее небо слегка засинело; береговой кустарник пустил струйку пара, словно дохнул на мороз.

— Ну уж ты! — наконец, сказал Флегонт. — Ты уж, кажется, хочешь сказать, что настоящей веры и в помине нет. Этого быть не может!

— Да которая же настоящая-то? — допытывался от него Жмуркин возбужденно.

— Этого быть не может, — упрямо повторил Флегонт, как бы не слушая его. — Этого быть не может, чтоб настоящей веры не было. Борщ и то настоящий есть. В таком виде он борщ, а в таком — помои!

— Да ведь это на чей вкус, — вскрикнул Жмуркин, — на японский или на татарский?

— Известно, на чей, — огрызнулся Флегонт сердито. — Ты меня извини, голубчик, но хороший повар на свинячий вкус и угождать-то не желает!

Они внезапно замолчали; к подъезду уже подавали лошадей; они приблизились туда же, разглядывая щегольские экипажи, блестевшие лакировкой, изящные, как мебель гостиной. В широко распахнувшихся дверях шумно появилась вся компания. Тут были налицо все: Анна Павловна и Глашенька, Перевертьев, Суркова, какая-то близорукая девица в очках и Загорелов. Он шел впереди всех, веселый и довольный с удовольствием оглядывая нарядные экипажи и лоснившиеся крупы породистых лошадей.

— И-и ты-ы, Ка-а-перна-а-у-ме, — вдруг прилетело из лесного оврага, словно бархатное гуденье стопудового колокола.

Загорелов улыбнулся, прислушался и сказал:

— Какой великолепный голос! Это Спиридон?

Жмуркин протиснулся ближе.

— Они-с самые! — сказал он с почтительной улыбкой. — Пошаливают-с они! Сегодня выкушали с передержкой. Водочки-с, конечно, — пояснил он.

— И-иже до-о не-ебе-ес воз-не-е-сыйся, — летело из оврага могучей волною.

— Удивительный голос, — прошептала Суркова, — прямо-таки удивительный!

Все притихли в задумчивости, прислушиваясь к могучей волне ясного, как воздух, и звонкого, как металл, звука.

— До-о-о… а-а-да-а… тягуче ползло из оврага.

— Сни-и-и-деши! — вдруг опрокинулось на усадьбу, словно рычание льва.

VII

У Быстряковых шел пир на славу. Их уютный домик весело глядел на сад сверкающими окнами и гудел, как переполненный улей. В одной из комнат на трех столах играли в карты: мужчины в стуколку, женщины в рамс. Другую обратили в буфет. Здесь на широко раздвинутых столах непрерывными рядами, словно сцепившись в хороводе, стояли всякого рода закуски. Желторумяные паштеты, насквозь пропитанные вкусным соком, как хорошо вызревшие фрукты, красовались рядом с золотистым телом семги; пахучие и ноздреватые куски сыра чередовались с фаршированными поросятами, с кожею, белой как молоко, и с зеленью укропа в оскаленных ртах. В середине же этого хоровода, под светом люстры, весело мигали разноцветными огнями бутыли вин, наливок и водок. А гостиную и столовую отдали во власть молодежи, весело шаркавшей по полу в бесконечной кадрили. Аккомпанировал им на пианино поверенный при уездном съезде, Федуев, пятидесятилетний мужчина с покатым лбом, сильно накрашенными усами и бритым подбородком. В одной из фигур он даже подпевал себе, весело припрыгивая на своем стуле после каждого такта:

Мне тверди-и-ли, напева-а-я:

Па-а а-да-жди, плуто-овка!

У мужчи-ин у все-ех така-а-я

Скверна-ая сноровка!

Во время одного из антрактов, когда все танцующие и играющие в карты, удалились к паштетам и фаршированным поросятам, этот же Федуев, провозглашая тост за именинника, сказал следующий экспромт:

Благодетель

Елисей,

Добродетель

Всюду сей!

Тут же между танцующими, но, однако, не принимая никакого участия в танцах, находились Перевертьев и Суркова. Они сидели на разных концах комнаты, молча, лишь перекидываясь взорами. Этими взглядами Перевертьев все вызывал ее в сад, но она точно не понимала знаков, и, слегка прикрывая свое лицо развернутым веером, она вся как бы содрогалась от душившего ее хохота. Он не выдержал, прошел мимо нее и, пощипывая вздернутые кверху усы, вполголоса пропел:

Ка-ак я л-любл-лю гусят…

Она лукаво шепнула ему:

— Это уж третий момент! Вы совсем позабыли программу!

Он не отвечал ни слова и, подойдя к балконной двери, снова стал вызывать ее в сад. Тогда она встала и, лавируя между танцующими, пошла, но не к двери, а к окну. Перевертьев поспешно сбежал в сад и стал перед этим окном в двух шагах. Он увидел ее; она стояла в разрезе окна, лицом к нему, вся словно сверкая задором.

— Сойдите сюда! — прошептал он умоляющим тоном.

— Зачем? — спросила она его шепотом же.

— Я вас люблю! — прошептал Перевертьев.

Она засмеялась прикрываясь веером.

— Зачем вы мне сообщаете об этом? — прошептала она сквозь подавленный смех. — Меня это совсем не интересует!..

С минуту она стояла перед ним, резко вырисовываясь в разрезе окна, как в раме, как бы вся содрогаясь от хохота, и ее блестящее платье тускло светилось. Весь ее задорный и скользкий вид точно говорил ему: я тебя измучаю, истомлю, потому что мне это нравится.

Она улыбнулась крупным и ярким ртом, быстро повернулась и исчезла в глубине комнаты.

— Га-а-дюка! — прошептал Перевертьев злобно. — Посмотрим же, кто кого!

Между тем Жмуркин ходил в это время по низкому берегу Студеной и думал о Лидии Алексеевне.

«Это ничего, — думал он, — что ее гребенка в старой теплице на тахте оказалась. Это ничего не доказывает. Решительно ничего!»

Он то присаживался на берегу, то вновь начинал ходить, напряженно размышляя все об одном и том же и даже слегка жестикулируя локтем.

«Может быть, Максим Сергеич-то, — продолжал он свои размышления, — встретил ее там у старой теплицы, ну и пригласил. Она по доброте и вошла. Посидели и поговорили. «Как вы поживаете?» — «Ничего, слава Богу!» Поговорили и вышли. И больше ничего. А гребенку-то она тем временем и обронила!»

Он хотел было снова присесть на берегу, чтобы вразумить себя, успокоить, одолеть протестующий голос, как вдруг сознание, что вот сейчас она, Лидия Алексеевна, сидит с Загореловым, говорит с ним, смеется, быть может, целуется где-нибудь в темном углу, снова точно подняло его на дыбы. С минуту он молчаливо глядел на тихие воды реки, жирно лоснившиеся во мраке, а затем круто повернулся и решительной походкой отправился к усадьбе Быстрякова. Он быстро шел по скату, бросая вокруг тревожные взгляды и чувствуя мучительное биение своего сердца. Желание, во что бы то ни стало, разрешить сомнения охватило все его существо, как пожар охватывает ветхое здание, и, подчиняясь его дикой силе, он ясно сознавал в ту минуту, что бороться с ним, с этим желанием, было бы совершенно бесполезно. Он чувствовал себя слишком ничтожным перед ним, настолько ничтожным, что ему даже приходило на мысль, не пришло ли оно к нему извне, как приходит буря к соломинке, брошенной на дороге. Он подошел к саду и несколько раздышался, набираясь сил для дальнейшего. Затем он стал соображать, откуда ему лучше зайти, где избрать удобное местечко для наблюдений, чтоб самому оставаться незамеченным, где скрыться в случае опасности. Расположение Быстряковского дома он знал хорошо, так как частенько бывал с поручениями от Загорелова, и теперь ему надлежало только умело выполнить намеченное. Он стал думать. В этих размышлениях он долго простоял за оградой сада, поглядывая на освещенные окна, на пятна света, белевшие в кустах под окнами, как только что выпавший снег, на весь уютный домик, теперь гудевший, как всполошенный улей. Наконец, он кое-что надумал. Местом для своих наблюдений он решился избрать отворенное окно комнаты, находившейся между той, которую сделали буфетом, и той, где играли в карты. Эта небольшая комнатка освещалась лишь светом других комнат, и там было много темнее, чем в остальном доме, но все же каждый жест и движение туда вошедшего были хорошо заметы из сада. Жмуркин обошел сад, перелез через забор и, засев в густом вишневике, в двух саженях от окна этой комнаты, стал внимательно наблюдать за тем, что делалось в доме. Он просидел так целый час, напряжению поглядывая на окно, прислушиваясь к беспечному говору, к звонкому смеху женщин, к шуткам молодежи. Он видел горячие глаза Сурковой, покатый лоб Фердуева, жирное тело Анны Павловны и многих других, бывших в доме, но того, что ему было нужно, он, однако, не видел. Он начал было приходить в отчаяние, как вдруг увидел красивую фигуру Загорелова, внезапно появившегося в полутемной комнатке. Жмуркин удвоил внимание. Между тем Загорелов прошелся раза два по комнате, поправил бороду, потянулся, зевнул и исчез снова. И вновь появился через минуту. Так повторилось несколько раз. И тогда Жмуркину стало ясно, что он вызывает кого-то, ждет с кем-то встречи, рассчитывает на что-то.

Он весь выдвинулся вперед. И тогда он увидел Лидию Алексеевну. Она поспешно впорхнула в комнату, вся нарядная, как вешний мотылек, беспокойно оглянулась на все двери и вдруг порывисто протянула обе руки Загорелову; тот поймал эти руки, прижал ее к себе, припал к ее губам и тотчас же точно отодвинул ее от себя. После этого они появились уже в комнате, где играли в карты, оба совершенно невинные, спокойные и ясные.

А Жмуркин чуть не повалился в кустарнике. Однако, он оправился и пошел вон из сада, уже не принимая более никаких предосторожностей.

Идя снова по берегу Студеной, он думал:

«Святая святых! Где же ты? В какую сторонушку упорхнула?»

— Наглая! — вдруг крикнул он, чувствуя спазму в горле. — Лживая! По-га-на-я!

Он повернул в усадьбу. Он пришел к себе во флигелек, зажег свечу, надел сверх пиджака ватную куртку и сел на кровать. Его томил приступ озноба. Затем, несколько согревшись, он присел к столу и достал свою записную книжечку, ту самую, где он вел свой дневник. Обмакнув перо в чернильницу, он четко вывел на чистой страничке: «14-ое июня».

Но тут его снова зазнобило и так сильно, что долго он не мог написать ни одной буквы.

На следующий день, утром, когда он пришел за приказаниями к Загорелову, тот спросил его:

— Что это с тобою, Лазарь: ты опять не в духе?

Он отвечал, замкнуто улыбаясь:

— Несчастье у меня случилось, Максим Сергеич.

— Какое?

— Святую святых вчера ночью спалило.

Загорелов улыбнулся.

— Какую это святую святых?

— Так уж это, секрет-с! — Жмуркин пожал плечами.

— Сувенир какой-нибудь от предмета сердца, что ли? — сказал Загорелов, расхохотавшись.

— Да почти что так-с, — отвечал Жмуркин и тоже засмеялся своим похожим на кашель смехом. А уже собираясь уходить, он внезапно сказал Загорелову:

— Я еще вот чем хочу обеспокоить вас, Максим Сергеич.

— Чем?

— А вот если я на этих днях попрошу у вас расчета, то есть окончательного, так уж вы будьте добры меня не задерживать.

— Вот это мило! С какой же это стати ты думаешь от меня уходить? Прожил у меня чуть не всю жизнь и вдруг? Зачем же это? Я тобой доволен, — говорил Загорелов в недоумении.

— И я доволен вами-с, Максим Сергеич! — Жмуркин почтительно изогнулся. — Но только дела такие у меня вышли. Чрезвычайной важности дела-с! Это, впрочем, не наверное-с. То есть, относительно моего ухода. Но если уж я расчет спрошу, будьте любезны не задерживать! Будьте любезны-с!

Выражение его лица было более почтительными, чем всегда.

IX

В этот день за обедом Загорелов смотрел необычайно веселым и оживленным. Дурное расположение духа, впрочем, мало было знакомо ему, но все же на этот раз его веселость казалась бьющей через край; он как бы предвкушал в своем воображении какое-то особенное лакомое блюдо, одно из тех, какие судьба преподносит даже и своим любимцам далеко не каждый день. И это-то обстоятельство и наполняло его весельем. Он со вкусом ел обед, со вкусом запивал его красным вином и весело говорил Перевертьеву: — Я крепко уверен, что пессимистическое нытье большинства современников обусловливается вовсе не тем, что они, видите ли, переросли жизнь и задыхаются в ней, как задыхаются высшие организмы в среде, где великолепно чувствует себя микроб. Совсем нет! Это одно только их утешение. Не переросли они жизнь, а недоросли до нее, и все их нытье выращено на почве несварения желудка и дряблости воли! Негодный фрукт на негодной почве! — Загорелов даже брезгливо фыркнул.

Суркова сказала:

— А Лермонтов? «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг»… Следовательно, и Лермонтов — ничтожество?

Анна Павловна шепнула Глашеньке, кивая на мужа:

— О чем он? Иль у него живот болит? А у нас как раз грибы сегодня!

— У Лермонтова есть и другое стихотворение — сказал Загорелов, вытирая белоснежной салфеткой золотистые усы. — «И буду тверд душой, как ты, — как ты, мой друг железный!» И потом, гении — не в счет. Они может быть и воистину занесены к нам из других миров. По ошибке творящей силы, закупорившей их более возвышенные души в наши несовершенные с их точки зрения тела. А если это так, так нет ничего мудреного, что они болеют среди нас, как пальма, выращенная в Архангельской губернии. И, конечно же, их страдания возвышены, и я им верю всем сердцем, но все же нельзя не согласиться, что Архангельская-то губерния в этих страданиях совершенно ведь неповинна. И она в праве сказать пальме: «Ты прекрасна, мой друг; я это вижу, и я сама залюбовалась твоею ослепительной красотою. Но ты требуешь от меня того, чего у меня нет, ибо ты не можешь питаться так, как питается клюква. А потому ты умрешь. И твое божественное тело бросят в печь, чтоб согреть озябшие руки бродячего вогула». — Загорелов взял маленький стаканчик вина и залпом выпил его.

— Это жестоко по отношению к гениям — проговорила Суркова, останавливая на Загорелове свои горячие глаза.

— А со стороны гениев, — отвечал тот, — безрассудно требовать у Архангельской губернии африканского солнца! А все-таки я крепко убежден, — говорил он, уже вставая из-за обеда, — что пессимистическое нытье современников есть несварение желудка и дряблость воли. Что за птица наше земное счастье, и где зимуют сии раки — современник знает великолепно, но достать рака он — увы! — не умеет, ибо труслив, ленив и непредприимчив. А может быть, этот вкусный фрукт уже плохо переваривается его желудком. И вот, в силу-то этого являются все эти ахи и охи, недовольное брюзжание и кисляйничество!

После обеда Загорелов поспешно прошел в кабинет. Там он старательно умылся, надушил бородку и усы и переменил светлый пиджак на более темный. Затем он надел легкую спортсменскую фуражку и, взяв трость, вышел на двор. Прямо от крыльца он повернул к конторе.

— Верешимская мельница еще не готова? — спросил он Жмуркина, вызвав его на крыльцо.

— Никак нет. Еще не готова!

— А ты за ее постройкой поглядываешь?

— Как же-с. Со всем рвением.

Жмуркин улыбнулся. Он был бледен, и под его глазами чернели круги.

«А он недугом каким-нибудь болеет», — подумал Загорелов.

— У тебя печень не болит ли, Лазарь? — спросил он его. — Вид у тебя совсем больной. С доктором тебе надо посоветоваться. Да вот что, — добавил он затем как бы вскользь: — сейчас я прогуляться иду, так вот если я кому понадоблюсь, пусть меня все-таки не ищут, — я скоро обратно буду. Слышишь? Пусть не ищут!

— Хорошо-с.

Загорелов с беспечным видом вышел за ворота и сначала направился в лес; но едва только лесная опушка заслонила собою усадьбу, он повернул направо, спускаясь по скату, туда, где в глубоком разрезе между холмов стояла старая теплица.

Вскоре он подошел к ней, внимательно оглядываясь, не видит ли его кто. Но кругом не было не души; только столетние вязы стояли вокруг, как лесные старейшины, спустившиеся сюда в русло для какого-то совещания. В глубоком русле пахло глиной, сыростью и гниющим листом. Загорелов вставил ключ в замочную скважину, быстро отпер дверь и, шагнув внутрь, снова замкнул ее за собою.

— Я никак не думал, что ты уже здесь, — сказал он затем с улыбкой.

Лидия Алексеевна приподнялась к нему навстречу с тахты. Загорелов тоже двинулся к ней. Они сошлись и молча сомкнулись в долгом и крепком объятии.

— Ну, здравствуй! — сказал Загорелов, целуя ее руки и губы. — Я так скучал по тебе! — добавил он, снова обнимая ее и сажая на тахту. — Ух, я так рад!

Бережным движением он сбросил с нее серый плащ, закрывавший ее всю до самых пят. Она осталась в мягком домашнем капоте с четырехугольным вырезом вокруг шеи.

— Я тоже так скучала, так скучала! — сказала она, заглядывая в его лицо милыми глазами ребенка. Всей своей фигурой она походила на девушку.

Они говорили вполголоса, постоянно заглядывая друг другу в глаза, точно пытаясь налюбоваться на все время разлуки. Голос Загорелова, обыкновенно звонкий, звучал теперь нежнее, сделался более низким, более певучим.

— Я так боялась, когда шла сюда, — говорила между тем Лидия Алексеевна. — Даже когда ты отпирал дверь — боялась. А вдруг, думаю, не он?

— Кто же проникнет сюда, кроме нас? — сказал Загорелов, бережно пожимая ее руку. — Ведь ключи только у меня да у тебя.

Лидия Алексеевна теснее прижалась к его плечу.

— Я это знаю, — сказала она. — А все-таки страшно: вдруг кто узнает! Что будет тогда с нами? Меня запрут на ключ, — продолжала она, словно вся опечалившись, — а тебя… что будет с тобой?

Она покачала головой, с выражением внезапной боли на всем хорошеньком личике.

— Муж тебя не убьет, в этом я убеждена; он никогда не рискнет на это. Но ты помнишь Завалишинскую историю? — Она внезапно припала на грудь к Загорелову и расплакалась, всхлипнув всей грудью. Ее лицо стало совсем детским. — Что если и тебя также, — повторяла она сквозь слезы, — что если… Боже, как все это тяжко сознавать!

— Ну, полно, — стал утешать ее Загорелов, — никто никогда не узнает. Будь только осторожна. И никогда, никогда никто!

Он целовал ее руки, пытаясь заглянуть в ее глаза.

— Ну, полно, полно же! — шептал он.

Он хорошо знал Завалишинскую историю. Обманутый Завалишиным муж нанял за пятьдесят рублей протасовских крестьян; те изловили его на месте свидания и избили так жестоко, что через год он умер. И теперь, невольно припоминая все подробности этой истории, Загорелов думал:

«Надо быть осторожнее. Как можно осторожнее!»

— Ну, полно, полно, — шептал он успокоительно, низким грудным голосом, лаская плечи молодой женщины. — Будь осторожна, и тогда никто никогда не узнает! Я не так глуп, чтобы влететь так, как влетел Завалишин. Ну, успокойся! Ну, милая! Ну, радость!

Лидия Алексеевна приподняла заплаканное личико.

— Ну, я не буду больше, — говорила она, вытирая слезы и пытаясь улыбнуться. — Вот видишь, я уже перестала! — она стала ласкаться об его плечо, как кошка. — Я тебя люблю, — повторяла она, ласкаясь к нему, — я тебя люблю, и будь что будет. Но если кому-нибудь из нас суждено пострадать, так уж лучше пусть я! — Она снова едва сдержала слезы и грустно добавила: — А все-таки обманывать так противно.

— А что же нам делать? Что же делать? — сказал он с грустью на лице.

И он стал говорить.

Она ни в чем не виновата и страдать ей не для чего. Она должна убедить себя в этом раз навсегда. Ее выдали замуж насильно, против ее воли, неопытной девчонкой, убедив ее, что так все и всегда поступают, что так ведется чуть ли не от сотворения мира, что хорошей девушке даже зазорно выбирать сей самой жениха. И она послушалась стариков, согласилась и, проплакав всю ночь, поехала в церковь. А потом она встретилась с ним, и они полюбили друг друга. Так что же им делать теперь? Хлопотать о разводе? Но разве с ее мужем возможен даже разговор о таком деле? Ведь если он только заведет об этом речь, так это кончится для него вот именно Завалишинской историей. А ее замкнут на ключ. Так что же им, наконец, делать? Ведь они молоды. Ему двадцать восемь лет, а ей и всего-то девятнадцать. Так неужели же им разойтись, не изведав счастья любви? Загорелов говорил убежденно, нежно целуя ее руки. Она прильнула к нему, и вдруг отстранилась с выражением страха на побледневшем лице.

— Тсс! — шепнула она. — Вокруг кто-то ходит. Слышишь?

— Ну что же, — сказал Загорелов, — и пусть себе ходит. Дверь заперта, рамы окон замазаны крепко и гардины спущены. Пусть себе ходит, — повторил он, — он ничего не увидит. Говори только тише!

Близость женщины, казалось, совсем опьянила его, и ему было тяжко выпустить ее из рук хотя бы на минуту. Он сделал движение, чтобы снова привлечь ее к себе. Но она отстранилась, беспокойно шепча:

— Кто-то ходит. Слышишь, зашелестела трава?

Он жадно поймал ее руки, привлекая ее к себе с возбужденным лицом.

— Это ветер, — сказал он.

Но она все шептала, вздрагивая:

— Кто-то ходит, кто-то ходит вокруг! Пусти! Кто-то ходит!

И тогда он на цыпочках подошел кокну, осторожно отвернул уголок гардины и заглянул в звено. Так он обошел все окна.

— Никого, — сказал он. — Вокруг только лес да мы. Это шелестит ветер. — Он подошел к ней. — Никого, — повторил он, бледнея и с судорогой на губах. — Лес да мы, да ветер. Здравствуй! — добавил он вдруг шепотом.

Она рванулась к нему. Он обнял ее и приподнял, как былинку.

X

Вечером в первое же воскресенье после именин Быстрякова, столь памятных для Жмуркина, у Загореловых вновь собрались гости. Весь дом был ярко освещен. Гости остались ужинать, и в половине двенадцатого Флегонт уже отпускал сладкое. Он со вкусом уставлял на широком блюде фисташковое бланманже и говорил Фросе:

— Цвет-то какой? Аквамарин! Средиземное море это, а не пирожное! На Тя, Господи, уповахом, ловко соорудил, востроглазая! А это вот янтарь из того самого моря! — добавил он, тщательно раскладывая вокруг прозрачное желе, искусно налитое в апельсинные корки.

— Бараний бок с кашей остался, что ли, ужинать? — вдруг спросил он Фросю. — Ну, Быстряков, что ли? — пояснил он тотчас же, видя, что та не понимает вопроса.

— Остались.

— Так вот, когда ты вот это самое произведение ему подавать будешь, ты у него того — тихим манером вилку отбери. А то он вилкой ковыряться начнет и всю мне музыку испортит. Пусть лучше прямо из корочки схлебнет. Этим не подавится. Скажи, что повар Флегонт готовил! Фрося, — вдруг переменил он тон, — а ведь ты хорошенькая!

Фрося засмеялась.

— А вы старенькие!

— Ну, в пятьдесят лет какая же старость! В пятьдесят лет можно даже Шамиля в плен брать, а не только что с майским бутоном язык чесать. В пятьдесят лет не старость, — добавил он с усмешкой.

— Да и не молодость, — сказала Фрося лукаво.

Флегонт комично вздохнул.

— Да, оно, конечно, в пятьдесят лет кушанье, пожалуй, и того — пережаренное уж, а все же есть можно.

Он расхохотался и сделал движение, как бы желая поймать Фросю.

Та увернулась.

— Нет, уж ах оставьте! — сказала она капризно и с досадой. — Что это у вас за метода такая, в самом деле, каждый раз целоваться!

Флегонт снова засмеялся, покачивая головой и поглядывая на Фросю.

— Никак нет, — сказал он, — я тебя сейчас целовать не буду. Я тебя тогда целовать буду, когда ты в обе руки блюдо возьмешь. А сейчас нельзя! Сейчас ты меня правой рукой вот в это место толкнешь! Ну, бери, егоза, блюдо! Готово! — добавил он. — Бери, господа дожидаются.

— А вот и не возьму, — сказала Фрося капризно, принимая в то же время широкое блюдо, — что это в самом деле!

Когда она была уже на пороге, он догнал ее и обнял за талию.

— Ну, вот теперь получай! — сказал он. — Господам желе, а тебе безе. Сколько тебе: порцию, или две? Считай! Раз…

— Ей Богу, я сейчас блюдо брошу. Что за метода еще!

— Не бросишь, егоза. Два, три! Вот и все. А теперь ступай.

— А что, — говорил он ей вслед уже с порога, — разве не вкусно? И молодому так не суметь.

Он вошел в кухню, переоделся, сбросив поварские доспехи, и вышел на двор. Обогнув сад, он подошел к реке.

Там у тихих вод Студеной уже сидел Безутешный и Жмуркин. Между ними на земле был разостлан газетный лист, а на нем размещалась бутылка водки, три рюмки, толстый ломоть ситника и куски разрезанной воблы.

— Ты что долго не шел? — спросил повара Безутешный. — Мы тебя ждали, ждали… По две уж — не вытерпели — кувырнули!

Его громоздкая фигура темнела в полумраке косматым ворохом.

— Некогда было, — сказал Флегонт, — пирожное отпускал, а потом Фросю целовал. А ловко вы здесь устроились! — добавил он.

Жмуркин подумал: «И этот вот жить умеет».

— Ну-с, провиант готов, — проговорил Безутешный басом, налив все три рюмки.

— Я больше не буду, — отозвался Жмуркин хмуро.

Он приподнялся и пошел берегом, удаляясь.

— Что он какой? — спросил Флегонт Безутешного, кивая на удаляющуюся фигуру Жмуркина.

В тусклом сиянии ночи тот казался каким- то призраком, тенью человека.

— Задумывается он все о чем-то, — уныло проговорил Безутешный.

— Я вижу, что задумывается. Давно вижу, — согласился и Флегонт. — И как будто опять собирается куда-то. Только теперь не понять — куда. Не то в монастырь, а не то в острог!

Они снова выпили по рюмке.

— Ух, хорошо жить! — вздохнул Флегонт, ставя опорожненную рюмку на газетный лист.

— Чем хорошо-то? — угрюмо спросил Жмуркин, приближаясь и весь выдвигаясь из сумрака.

— Всем хорошо! — отвечал Флегонт. — Хорошо поработать в поте лица. Хорошо бланманже на славу состряпать. Хорошо хорошенькую поцеловать. Хорошо после трудов рюмочки три водки опрокинуть. Хорошо красоту Творца созерцать.

— «Ве-ру-ю в-о еди-на-го Бо…» — вдруг отрывисто запел он, ни с того ни с сего, хриповатым баритоном и также вдруг оборвал пение на полуслове. — Хорошо! — добавил он. — Налей-ка еще по рюмочке! Эка ночь-то какая! — воскликнул он. — Братцы-хватцы, достойны ли мы?

Вокруг в самом деле было хорошо. Лунная ночь неподвижно стояла над землею, словно застыв в благоговейном созерцании. Волнистые очертания холмов призрачно вырисовывались в лунном свете. Над лесною опушкой то и дело мигала белесоватая зарница, точно там за лесом кто-то беспокойно взмахивал белым покрывалом. И в этой тишине голоса разговаривающих звучали, как струны, кем-то в задумчивости перебираемые.

— Хорошо, — повторил Флегонт, и, кивая на белое пламя мигнувшей зарницы, он добавил: — Вон ангел Господень над лесом белыми крылами трепехчет. Чистую душу на разговор вызывает. Многое он в эту ночь чистой душе расскажет! «И-иже херу…» — снова внезапно запел он и так же внезапно оборвал пение. — Вижу тебя, светленький, вижу, — вдруг крикнул он мигнувшей зарнице, радостно, — но разговора с тобой недостоин! Ибо аз есмь — пес! Повар Флегонт!

Он стукнул себя в грудь кулаком и притих. Все помолчали.

В речке Студеной что-то забульбукало, точно там что-то просыпали в воду. Отдаленное рычанье мельницы прилетело, как гуденье шмеля.

— Это не ангел, а электричество, — наконец, сказал Жмуркин хмуро.

— По-твоему электричество, а по-моему Бог, — отвечал Флегонт.

— По-твоему все — Бог.

— По-моему все — Бог, — согласился дружелюбно Флегонт. — Все Бог и везде Бог! Бог в небе, Бог в земле, Бог и во мне.

Жмуркин ядовито усмехнулся.

— То-то ты с Богом-то в себе и качаешь рюмку за рюмкой.

— И качаю, — сказал Флегонт. — Это — слабость человеческая, и мне ее Господь-Бог простит. Простит, — повторил он с уверенностью. — Потому, позовет меня Господь-Бог на суд Свой праведный, и я перво-наперво в ноги Ему хлопнусь. «Чувствовал, дескать, красоту Твою, Жизнодавче, чувствовал всегда и везде! И наказание твое праведное, яко награду приемлю, ибо Ты еси истина и кротость!» И буду вопить я, аки бесноватый: «Слава Тебе! Слава Тебе! Слава Тебе!» — Флегонт возбужденно умолк.

— Ловко, Флегонт! — буркнул Безутешный.

— И что же, тебя в рай сейчас же после этого? — спросил Жмуркин безучастно.

Оп сидел в задумчивости, обхватив руками колена, бледный, не приподнимая глаз.

— В рай — не в рай — отозвался Флегонт, — а где-нибудь на паперти примощусь. Это уж верно. Много нас на этой самой паперти соберется, — продолжал он, — грешников, красоту нетленную Жизнодавца ощущавших. И будем мы сидеть ни во тьме ни в свете, ни в тепле ни в холоде. И единожды в год будет он Сам мимо нас туда к воротам царским проходить, яко день солнечный… И эта самая минуточка наградой нам за весь год будет, да такою наградой, какую здесь и во сне не увидишь! Ух, хорошо! — снова вздохнул Флегонт. — Хороша жизнь, хороша и смерть! Все хорошо!

Он замолчал. Вокруг стало тихо. Только зарница тревожно металась над опушкою леса. Из раскрытых окон дома прилетели веселые звуки цыганской песенки.

«Это Суркова», — подумал Жмуркин. Он сидел все в той же позе, словно чем-то придавленный.

— Там поют, — проговорил вслух Безутешный, — не спеть ли и нам что-нибудь?

Не дожидаясь ответа, он громко откашлялся.

— О-т юно-сти мо-о-ея, — вдруг загудел его, похожий на колокол, голос. Он точно порвал тишину, покатившись чугунным ядром.

— Мно-о-зи бо-рют мя страсти, — подхватил Жмуркин высоким фальцетом.

Высокие горловые звуки, казалось, высоко взвились над ними и рассыпались звучною трелью.

— Не-нави-дящии Си-и-она, — присоединился и хриповатый баритон Флегонта.

Три совершенно разнородных голоса встретились, переплелись и зазвучали, как одна струна…

— Ловко! — буркнул Безутешный, окончив пение. — Разве еще что-нибудь спеть? А?

Жмуркин и Флегонт молчали. Кто-то точно весь белый и сияющий на минуту показался над опушкой и вновь поспешно скрылся за темною стеною леса, как за оградой. Лунная ночь молчаливо светилась вокруг.

— Ду-у-ховны-ми о-о-чима о-сле-е-п-лен, — снова уныло загудела бархатная октава Безутешного.

— Да что ты!? — вдруг крикнул Безутешный, обрывая свое пение.

Он тяжело приподнялся, направляясь к Жмуркину.

— Флегонт, тащи воды, живее! — говорил он. — Вон, в бутылку, зачерпни!

— Эка его как вдруг! — повторял Флегонт, поспешно сбегая к тихим водам Студеной. — Словно кто его в грудь ударил. Эко его, сердягу!

Жмуркин бился в истерике.

— Лживая! Лживая! — судорожно вырывалось из его горла.

XI

Утром, когда Загорелов, только что возвратившийся с поля, слезал с щегольских беговых дрожек, к нему подошел Жмуркин. Лицо его казалось несколько осунувшимся, точно после лихорадки, и более бледным, чем всегда, но вместе с тем он смотрел весело и оживленно. Он был особенно тщательно приглажен и тщательно одет.

— А я к вам, Максим Сергеич, — сказал он с почтительным поклоном.

— Что такое? — Загорелов приветливо улыбнулся ему.

— Да вот сообщить вам, что я от вас не уйду. Расчета мне не потребуется.

— Ну, вот и отлично! — воскликнул Загорелов. — Очень рад этому! Так, значит, обстоятельства у тебя изменились?

— Окончательным образом! То есть прямо, надо сказать, навыворот пошли!

Жмуркин засмеялся.

— Ну, вот видишь! — сказал Загорелов. — А я рад этому. Очень, очень рад! — повторял он.

— Да кто же мог бы предвидеть такую перемену? — сказал вслух Жмуркин, направляясь вместе с Загореловым к крыльцу. — Такие перемены только ведь во сне присниться могут!

— Ну, вот видишь, — сказал тот одобрительно и добавил: — А ты сегодня смотришь молодцом. У тебя на лице точно двенадцать праздников!

— Один всего-то-с! — шутливо крикнул Жмуркин Загореловy, уже исчезнувшему в дверях. — Всего-то-с один!

«Прозрение болящаго сокола! — сказал он уже задумчиво и как бы самому себе. — Окончательное прозрение болящаго сокола! Вот это какой праздник. Один да двенадцати стоит!»

«А я тебя выслежу! — подумал он с внезапным раздражением. — И вот тогда-то посмотрим, что из этого выйдет. Впрочем, из этого я и сам не знаю, что выйдет!» — добавил он тотчас же мысленно, пожимая плечом. Беспокойная мысль метнулась в нем, как молния, но он как бы умышленно не остановил на ней своего внимания ни на минуту. Он даже как будто бы сказал вслед этой мысли: «А что ты, голубушка, за птица, я и знать не знаю и ведать не ведаю. А просто радуюсь своему счастью, да и все тут!»

— Кто же это мне запретить может? — проговорил он уже вслух, словно сердясь, и веселое выражение внезапно ушло с его лица.

Он вошел в кухню и присел на лавку у окна, поглядывая на Флегонта. Повар с веселым лицом рубил фарш для рулета и выстукивал ножами Пушкинского «Утопленника», которого он любил напевать на мотив «И шумит и гудит».

— Ловко у меня выходит? — спросил он у Жмуркина. — А? Не хуже, пожалуй, чем на барабане? А? Ты узнал?

— Узнал!

— Я вот это вот место сейчас жарю: «Суд наедет, отвечай-ка!» Ловко? Как всю эту музыку отбарабаню, так и фарш готов. На тя, Господи, уповахом! Это ведь для рулета, — добавил он, — а вот если для мелкого битка, так я одним «Утопленником» не управляюсь. Я к нему «Персидский марш» присоединяю. Да. А то жестковато выходит. Да. А ты, что какой нынче веселый?

— Я, Флегонт Ильич, веру нашел, — помните, мы говорили-то с вами относительно правды; так вот, нашел, — сказал Жмуркин, доставая папиросу и раскуривая ее.

— Нашел?

— Нашел!

— Которая настоящая?

— Самая настоящая!

— А ну, расскажи.

— Я думаю вот как, — заговорил Жмуркин, приваливаясь к подоконнику. — Что делается на небе — нам неизвестно. Там никто не был. Но зато на земле мы видим все в достаточной степени. Так вот если на небе и есть святость, так значит на землю ей доступ запрещен. Ибо на земле ее нигде не видно. На земле есть только личина святости. Поганый обман и больше ничего! — Губы Жмуркина сердито передернулись.

— Ну-с, а дальше что? — спросил Флегонт.

— А дальше-то, — продолжал Жмуркин, — дальше и выходит, что святые заповеди для берлоги непригодны. Для берлоги и заповеди берложьи нужны. Не так ли? И вот что это за заповеди. Первая: «с волками обращайся по-волчьи, а с змеями по-змеиному». Он рассмеялся, схватившись за грудь, точно этот смех причинял ему боль.

— Это не вера, — сказал Флегонт, выстукивая ножами, как барабанщик. — Это очень уж просто и сразу понять можно. А в настоящей вере туман должен быть. Это уж обязательно. А такую веру, как твоя, это пожалуй и я сочиню: «Сорока птица, а Флегонт повар. Сорока прыгает, а Флегонт готовит кушанья». Ну, разве это вера? Ты сам подумай! Это естественный слова и больше ничего. — Флегонт рассмеялся. — В вере туман должен быть и иносказание, — продолжал он затем и уже серьезно. — В стихах — ты сам подумай — в стихах и то уж туманность некоторая необходима. Например: «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой». Так вот даже и тут, в стихах, и то сразу же туман. «Кто скачет? Кто мчится?» — а кто спрашивает — неизвестно. Вот видишь, в стихах, и то! А ты вдруг о вере и с такими словами: «На небе никто не был, и что там делается — неизвестно!» Какая же это религия? Так ведь, голубчик, и простые рабочие могут разговаривать! Ты прими к сведению, что и у татар, — заговорил он с укоризной, — даже и у татар, и то такие места есть, что прямо-таки не скоро поймешь!

Жмуркин приподнялся и тихо пошел вон из кухни.

— Да ты куда? — громко крикнул ему Флегонт в окно. — Уходишь? А все-таки это у тебя не вера, а слова; естественные слова!

Жмуркин прошел в ворота. Солнце уже сильно пригревало землю, и вершины холмов резко светились в этом свете, точно сама земля испускала свет и тепло. В саду пели птицы; сочные травы благоухали по скатам, волны Студеной весело покачивались у берега, и как будто чье-то горячее дыхание обжигало щеки Жмуркина. Он шел и думал:

«Это — дыхание жизни. Жизнь хороша, и она единственная. Но только надо уметь пользоваться ею и ловить обстоятельства за хвост. Это — правда, самая настоящая правда, и Максим Сергеич — умница. А я до сих пор делал из достигаемого недосягаемое. И в этом-то вся моя ошибка и несчастие!»

Он повернул от Студеной и снова пошел мимо сада, думая все о том же.

«И Лидия Алексеевна не виновата ни в чем. Ибо виноватых нет, если нет закона, а есть лишь одно отрицание его, — думал он, возбужденно вышагивая мимо сада. — А какой же это закон, если весь его смысл в том, что не пойман — не вор. Никто не виновен в моем несчастии, — думал он, точно убеждая себя, — я один виноват кругом, потому что до сих пор не умел понять жизни!»

— Не умел понять жизни, — проговорил он вслух, — вот в чем вся штука!

Вот она — ребенок, Лидия Алексеевна, и та поняла и пользуется обстоятельствами, как может и как умеет, а он сидел, как разиня, перед раскрытым кошельком, воображая, что кошелек заперт и отпирать его — грех.

И он все ходил и ходил, пытливо разбираясь в своих думах, точно желая проверить себя самым решительным образом, установить себе что-то раз навсегда, окончательно и бесповоротно.

Когда он был уже у себя во флигельке, вся красивая фигура Лидии Алексеевны пригрезилась ему внезапно, словно наяву. Его точно опахнуло жаром; горячие вихри закружились в его сознании, опустошая вокруг себя все, кроме образа этой женщины, как бы озаряемой светом той беспокойно метавшейся в нем мысли, как беглым пламенем зарницы. Тихо расхаживая по комнате с озабоченным видом, он подумал:

«А ведь она ни за что не скажет! Ни за что! Кому же ей возможно рассказать: мужу или любовнику?»

Однако, он боялся остановиться на этой мысли более внимательно Он только твердо решил выследить, где видится Загорелов с Лидией Алексеевной, всегда ли в старой теплице, на что указывало присутствие там ее гребенки, или же у них есть под рукою и другое уютное местечко. Твердо приняв это решение, Жмуркин в то же время убеждал себя, что ему нужно выведать это ради праздного любопытства и без всяких с его стороны целей.

«Просто так себе выведаю, — убеждал он себя, — просто так. Для ради праздного любопытства!»

И иногда он даже верил этому крепко. Однако, несколько попыток вот именно в этом направлении оказались для Жмуркина совершенно неудачными. Он решительно ничего не узнал. И Загорелов и Лидия Алексеевна видимо были крайне осторожны, и выследить их являлось делом вовсе уж не столь легким. Неудачи стали было уже раздражать Жмуркина, как вдруг виноград сам упал ему в рот. Однажды после обеда Загорелов вошел к нему во флигель и сказал:

— Я иду на прогулку. Что-то голова побаливает. Так вот, если я кому безотлагательно понадоблюсь, так вы меня все-таки не ищите. Я скоро обратно буду.

Жмуркин выслушал его приказание с самым почтительным видом и почтительно сказал:

— Слушаю-с! Будьте покойны!

Но когда Загорелов скрылся в воротах, он поспешно выбежал вон из усадьбы на лесистые холмы и, что было у него сил, устремился туда, к крутому скату, откуда дверь теплицы была видна, как на ладони. Это местечко было им облюбовано заранее, в одну из его попыток, окончившихся неудачею. Скрываясь между кустарников, он прибежал, наконец, туда с громко колотившимся сердцем и стал глядеть, между тем как в его горле все жгло и саднило от поспешного бега и мук, клокотавших в нем.

И он увидел, как Загорелов, внимательно оглядевшись, отпер дверь старой теплицы и поспешно юркнул туда. А затем к этой же двери подошла и Лидия Алексеевна. Она была в сером длинном плаще, и ее взоры блуждали вокруг с беспокойством воровки. На минуту все закружилось в сознании Жмуркина.

Внезапно его охватило желание сбежать туда, к теплице, перебить там все окна, бушевать, кричать, полезть в драку. Но он удержался, однако, призвав на помощь всю свою волю. Между тем, Лидия Алексеевна, все так же беспокойно озираясь, сунула ключ в замочную скважину двери, очевидно, уже запертой Загореловым тотчас же после его входа туда. Дверь поспешно отворилась и так же поспешно закрылась вновь. Старая теплица точно поглотила ее, как проглатывает черепаха нарядную бабочку.

Жмуркин подумал:

«Ключи и у него и у нее. Ловко!» Понуро он поплелся в усадьбу.

А вечером этого же дня он присел за токарный станок. Взяв затем железный прут, толщиною в детский мизинец, он отломил от него кусок не более трех вершков длиною. Затем он вооружился тяжелым молотом, с металлическою же ручкой, лежавшим здесь же на станке, и придвинул к себе подпилок. Тяжело шлепнув молотом, он расплющил конец прута, сделав его похожим на лезвие стамески. Тогда он взял подпилок. Железо сердито захрипело под его рукою.

Жмуркин делал отмычку и думал:

«Это я так. Просто как в шутку! Для ради любопытства!»

Жмуркин был токарь и слесарь, умел починить часы и шить на швейной машине.

XII

Между тем, устроив отмычку, Жмуркин бережно спрятал ее в ящик своего стола и как будто бы успокоился. По крайней мере все в усадьбе видели его несколько дней подряд совершенно ясным и веселым. В нем точно все уравновесилось, стало на надлежащее место, вылилось в определенную форму. Очевидно, он чувствовал себя хорошо. По три раза в день он ходил с Флегонтом купаться, и однажды, весело отфыркиваясь и с шумом рассекая воду руками, он сказал повару:

— Хорошо, Флегонт, жить, когда все понятным сделаешь. Сидишь ты себе тогда на своем месте, как хорошо ввинченная гайка! Ух, хорошо жить! — воскликнул он.

Как-то вскоре же вечером он вошел в кабинет Загорелова и сказал ему:

— Верешимская мельница готова, Максим Сергеич. Сегодня в шесть часов пополудни.

— Готова? — Загорелов двинулся к нему ясный и веселый. — Вот это хорошо. И спасибо за точность. «Сегодня в шесть часов пополудни», — повторил он весело. — Большое спасибо за точность. Я тобой доволен, очень доволен.

— Весьма этому рад, Максим Сергеич.

— Доволен. Я люблю точность, — повторял Загорелов. — Ну, а вот теперь слушай. Ты знаешь дорогу из села Верешима на эту самую мельницу? — заговорил он уже серьезно, с выражением деловой озабоченности на лице.

— Знаю-с.

— Так вот, дорога эта вся в моей грани, — продолжал Загорелов тем же деловитым тоном, — и на планах она не значится. Нигде! Это — дорога российской неряшливости! А Быстряков, очевидно, этого не знает, — иначе он не строил бы там мельницы. Так вот сегодня же пошли туда два плуга и прикажи эту дорогу в нескольких местах распахать! И поставь заставки, чтобы проезду не было. Понимаешь? Я хочу, — добавил он, — запереть путь верешимским помольцам. Ведь не поедут же они к Быстрякову за пятнадцать верст, в объезд? Это ему за капустники! Полторы тысячи в год вон из кармана это ему составит! Это ему за капустники, — повторял он сердито. Жмуркин рассмеялся.

— Ловко же вы его, Максим Сергеич! — говорил он. — Он вас «под ножку», а вы его вот этаким манером и на другой бок!

— Чтоб ему неповадно было, — сказал Загорелов сердито. — Теперь у него эту охоту отобьет!

— А вторые деньги он с вас спросил? — полюбопытствовал Жмуркин, продолжая смеяться.

— Нет.

— Так вы его, стало быть, только на шестьсот подстрижете?

— Только на шестьсот.

— Ловко, Максим Сергеич. По делам вору и мука. Воруй, да не попадайся. А заставочки эти самые я сам уставлять поеду. Аккуратненько и чистенько! И местечко выберу для них нет того лучше. Чтоб они, то есть, сразу же ему в глаза! Он на мельницу, а они ему: «Здравствуйте! Увидите наших, кланяйтесь своим!»

Он снова рассмеялся. Загорелов засмеялся тоже.

— Да ты уж пожалуйста сам, — восклицал он сквозь смех, — и вот именно так, как говоришь. На виду! Увидите наших, кланяйтесь своим! Вот именно так!

— Да уж будьте благонадежны! Будьте благонадежны, Максим Сергеич!

С верешимской дороги Жмуркин возвратился уже поздно, но в доме были еще огни, и он отправился к Загорелову, чтоб лично доложить ему о том, как исполнено его поручение.

Загорелов вышел к нему в переднюю и, выслушав его, остался очень доволен.

— Хорошо, хорошо, — говорил он ему одобрительно. А затем он добавил: — А теперь вот еще что. У нас сейчас Лидия Алексеевна, и ее нужно домой доставить. Так ты прикажи кучеру подать шарабан.

Жмуркина точно всего всколыхнуло.

— Зачем же кучера тревожить, Максим Сергеич, — сказал он внезапно даже для самого себя, — это и я могу сделать. Кучер-то теперь спит.

— Как хочешь, — отвечал Загорелов.

Жмуркин поспешно пошел запрягать лошадь; он был совершенно спокоен и даже, пожалуй, весел. Однако, когда Лидия Алексеевна поместилась рядом с ним в шарабане, и они выехали за ворота, сердце Жмуркина мучительно сжалось, точно предчувствуя беду. Он даже растерялся и опешил.

«Что же это такое? — подумал он с тоскою. — То собирался, собирался, а теперь уж как будто играй назад. Чего же я испугался в самом деле? Каких таких наказаний».

Он беспокойно шевельнулся, недоумевая пред чувством, внезапно наполнившим его и казавшимся ему нелепым, идущим совершенно вразрез со всем строем его дум и желаний. До того вразрез, что его присутствие в нем делалось совершенно непонятным и почти сказочным. Откуда оно пришло к нему, как оно выросло в нем — он не мог отдать отчета. Для него было ясно лишь то, что оно явилось, как совершенно незваный гость, как выходец совсем из другого мира и вместе с тем, как власть имущий. Чувство это как бы предостерегало Жмуркина от чего-то и предостерегало боязнью какого-то наказания, тогда как он хорошо и наверное знал, что о наказании тут не может быть и речи. Он был крепко уверен, что идет наверняка. И он с тоскою и недоумением думал:

«Да что же это такое? Охотник должен радоваться удаче, и торговец не боится барышей. Зачем же я-то играю отбой, когда так?» Он придержал лошадь, спуская шарабан под гору. Ночь была лунная; выпуклые хребты холмов лоснились под лунным светом, как, жирные спины отъевшихся чудовищ, задремавших в ленивом сне. От Студеной веяло сыростью. Прямая и блестящая полоса ее вод разрывала окрестность, как вонзившийся клинок. Ночная птица кричала в лугах пронзительно и дико, точно в испуге.

Они съехали вниз и очутились среди курившейся парами лощины, точно среди пожара. Косматые профили высоких деревьев резко чернели среди этой молочной мглы, разливавшейся вокруг, как мутное озеро. Здесь было совсем прохладно; воды Студеной лежали рядом, и в тишине ясно слышался ее сонный лепет, похожий на чваканье. Жмуркин сообразил. Он был как раз на полпути. Он оглянулся на Лидию Алексеевну. Она сидела в шарабане, одетая в тот же самый серый плащ, в тот же самый, — как он сразу не заметил этого! И с невинным видом хорошенького ребенка она глядела вдаль, словно задумавшись. О чем? Может быть, о Загорелове.

Жмуркин резким движением остановил лошадь среди курившейся мглы и вылез из шарабана. Внезапная злоба на эту женщину и на предостерегающее его чувство охватило его словно пожаром. Он заходил вокруг шарабана.

— Вы что? — спросила его Лидия Алексеевна ласково.

И по ее лицу он хорошо видел, что даже и тени подозрения не зародилось в ее сердце. Это только увеличило его злобу.

— Кнут потерял — отвечал он ей недовольно, — вот и ищу.

Он ходил и думал:

«Зайду сзади и скажу: а Загорелова знаешь? Помнишь? Старую теплицу не забыла? А?»

Лидия Алексеевна опять спросила его:

— Вы еще не нашли?

— Нет еще, — хмуро отвечал он.

И тут же ему пришло в голову:

«А отмычка? Зачем же я эту музыку орудовал?»

Ему стало ясно, что надлежащий момент не подошел, что сейчас он только мог испортить все дело.

«Ишь ты, — подумал он, — чуть-чуть не влетел. Душа разыгралась. Под топор могла подвести».

— Какая история, — сказал он вслух и пытаясь придать своему голосу тон шутки. — Какая история! Ищу кнут, а кнут у меня в руке! Вот это так история!

Он пошел к шарабану.

— Да неужто? — спросила его Лидия Алексеевна, весело засмеявшись.

«А ты не смейся, — подумал он сердито, — я ведь не помиловал тебя, а только момент отсрочил».

— Да вот поглядите сами, — сказал он вслух, — кнут в руке, а я все глаза проглядел, его искавши.

Он вдруг рассмеялся, в то время как на его лице трепетало выражение боли. Оборвав, наконец, смех, он сел в шарабан и резко взмахнул кнутом. Косматые профили деревьев рванулись к ним навстречу.

— А я вот что хотел вас спросить, Лидия Алексеевна, — через минуту заговорил Жмуркин, слегка повертываясь к молодой женщине, — вот о чем, извините пожалуйста за беспокойство.

— О чем?

— Вот о чем. Если, скажем так, люди хитрят по-всячески, обманывают там, или еще что, — так вот могу ли и я к ним вот с такою же точно хитростью? Как вы думаете? То есть прав ли буду я?

— Нет, — отвечала Лидия Алексеевна уверенно.

— Это почему же?

— Вот почему. Если люди хитрят, то они поступают нехорошо. Так зачем же вам в таком случае дурной пример с них брать?

Жмуркин сдержанно засмеялся.

— Я это не совсем понимаю, Лидия Алексеевна, — сказал он почтительно. — Как же это: «Если люди хитрят, то поступают нехорошо». Это-с непонятно! Для чего же они тогда хитрят, если это нехорошо? Нет, а я думаю вот как. Люди хитрят, потому что это для них весьма-с даже хорошо. И это они всем сердцем ощущают и сознают. А вот других они, действительно, стараются убедить, что это самое «хорошо» совсем не хорошо. И для того стараются убедить, чтобы у них одних эта самая привилегия осталась. Пусть, дескать, другие не хитрят, а мы очень прекрасно будем, и все пироги у них из-под носа повытаскаем. Так, дескать, нам лучше будет. Я вот как думаю, Лидия Алексеевна. Я думаю, что то, что действительно нехорошо, — того ни один дурак не сделает. Пальца, вот, себе небось никто не отрубит! Я вот как думаю, Лидия Алексеевна, — повторил Жмуркин. — Что вы на это скажете, извините за беспокойство?

Лидия Алексеевна понуро молчала.

XIII

На другой день рано утром, когда Жмуркин сидел в кабинете Загорелова, работая вместе с ним над проверкою отчета по мельнице, в дверь кабинета кто-то постучался.

— Можно войти? — послышался за дверью хриповатый и веселый голос.

— Это Быстряков, — шепнул Загорелов Жмуркину.

Они переглянулись с улыбкой.

— Пожалуйста, пожалуйста! — пригласил Загорелов вслух.

В комнату с шумом вошел Быстряков. Он весело поздоровался с Загореловым и весело буркнул Жмуркину:

— Здравствуй, монаше боляще, без пороха паляще!

Он тяжело опустился в кресло. Все его жирное и рябоватое лицо с круглой бородкой дышало самым искренним весельем.

— Деньки-то какие стоят, ух, слава тебе, Господи! — вдруг проговорил он и оглушительно расхохотался; красный и толстый шнурок его пояса запрыгал на его круглом животе. Он был в чесунчевой поддевке и красной шелковой рубахе. — Ух, слава тебе Господи! — повторил он с хохотом.

Загорелов с удовольствием глядел на него и думал:

«Вот у него теперь на сердце кошки скребут, потому что он мои заставочки уже видел, а он хохочет, точно двести тысяч выиграл. Выдержка-то какая!»

— А что это вы, соседушка, — между тем заговорил Быстряков, — что это вы за рогулечки на верешимской: дороге настроили? Пырять вы, что ли, меня ими хотите? — он рассмеялся и добавил: — Но тогда как же ко мне помолец поедет?

Он шумно повернулся в кресле, и выражение досады, впрочем едва уловимое, скользнуло по его жирному лицу.

«Ага, — подумал Загорелов, поймав это выражение, — ты со своим планом сверялся, и теперь уж наверное знаешь, что у меня в переплете сидишь!»

— А я хочу эту дорогу распахать, — совершенно спокойно сказал он, — ведь она в планах не значится, и это — мое право. Вот я и думаю ее распахать. Что же земле понапрасну лежать! Ведь земля там, — добавил он многозначительно, — много лучше ваших капустников.

— Это конечно! — Быстряков расхохотался и вдруг схватился за боковой карман. — Ну, соседушка, — проговорил он, — корячиться нам долго не из чего. Сколько получить желаете?

— Восемьсот рублей, — отвечал Загорелов спокойно.

Быстряков поспешно полез в карман с выражением самого искреннего удовольствия.

«Вот он даже и не сердится, — думал между тем Загорелов, поглядывая на жирное тело Быстрякова, в то время как тот доставал из кармана объемистый бумажник, — он не сердится, потому что будь этот господин на моем месте, он смыл бы с меня две тысячи».

— Я пошутил, — сказал Загорелов вслух, трогая локоть Быстрякова. — Вы с меня тогда сколько взяли? За капустники? Триста? Так вот давайте шестьсот.

— Это по-божески! — воскликнул Быстряков весело. — Вот за это, соседушка, спасибо.

Он небрежно бросил на письменный стол шесть сторублевок.

— Это по-божески, — повторял он. — А в воскресенье, соседушка, ко мне на пирог! Это уж обязательно! Как хотите-с! Вы с чем пироги любите, — с севрюжкой или с семгой? У меня Лидия Алексеевна, — говорил он, — мастерица пироги загибать!

«У тебя Лидия Алексеевна вообще одна прелесть», — подумал Загорелов сердито и даже слегка побледнел, хмуро оглядывая жирную тушу Быстрякова.

Внезапно ему пришло в голову, что недурно было бы повстречаться с этим господином в лесу, с глазу на глаз и с кистенями в руках.

«Не таков ты только, чтоб пойти на это, — думал он, бледнея от ненависти, — ты из-за угла задавишь, ребра переломать наемщиков пошлешь, искалечить подкупишь! О, берлога, берлога!» — хотелось сказать ему вслух.

— Да, почтеннейший Елисей Аркадьевич, — проговорил он задумчиво, — не расти пальмам в Архангельской губернии! Будем же рады и клюкве!

— Это конечно, — согласился и тот, шумно завозившись в кресле. — Так непременно, непременно на пирог, — добавил он, пожимая обеими руками локоть и ладонь Загорелова. — Непременно, голубчик. А рогулечки прикажите убрать.

— Непременно, драгоценнейший, — повторял и Загорелов, — и на пирог приеду, и рогулечки сегодня же опрокину.

Они так и пошли из кабинета, полуобнявшись.

— Вот, Лазарь, — говорил Загорелов, проводив Быстрякова и снова возвратясь в кабинет. — Вот, видел? Что скажешь теперь о моих правилах? А? Ведь если бы я ему верешимскую дорогу простил, он бы меня за дурака почел и за такую мою глупость меня вторично нажечь бы постарался. А теперь и он доволен и я доволен, ибо он у меня в конвертике запечатан.

— Конечно-с, вы совершенно правы, Максим Сергеевич, — согласился Жмуркин почтительно. — Совершенно-с правы!

Загорелов увидел ассигнации и небрежно смел их в ящик письменного стола.

— Да-с, — продолжал он затем как бы в задумчивости, — мои правила, может быть, несколько суровы, но зато они как нельзя более по климату. А на земле, где хорошо родится лишь картофель, смешно посадить ананас. Ведь ананас-то все равно у тебя не вызреет, и ты его не увидишь, а картофель даст тебе барыш. Так вот я и сажу картофель.

— Это-с конечно, — снова согласился Жмуркин.

Когда он собирался уже уходить из кабинета, он внезапно сказал Загорелову:

— А я вот лисичку выследил, Максим Сергеич. Так вот как вы думаете: брать ее мне, или не брать?

— Лисицу? Где? — спросил Загорелов.

Жмуркин минуту помолчал.

— В проточном овраге, — наконец отвечал он.

— Так конечно же брать! Что за вопрос! Или, впрочем, подожди до осени. Тогда шкурка у нее дороже будет.

Жмуркин пожал плечом.

— Нет, до осени мне ждать не модель, Максим Сергеич. До осени лисичка-то, пожалуй, и уйти может. Я уж лучше за шкуркой-то не постою. Уж какая есть!

— А тогда, конечно, не зевай, — согласился и Загорелов.

На дворе, по дороге к себе во флигель, Жмуркин не выдержал и расхохотался.

«Своей рукой благословил, — думал он о Загорелове, весь сотрясаясь от смеха, — своею собственной рукой».

— Ну и народец! — проговорил он вслух и все еще с хохотом.

— Ты чего со смеху-то помираешь? — спросил его Флегонт из окна кухни.

— Так, — отвечал тот, приближаясь. — Вот над чем. Было у меня, братец ты мой, именье, — заговорил он с развязными жестами, ставя ногу на фундамент кухни.

— Это где? — спросил Флегонт. — В нетовой губернии, пустого уезда, при селе малые охи, где родятся блохи? Там, что ль?

— Ну, да! — Жмуркин засмеялся. — И сажал я там, братец ты мой, — продолжал он с теми же развязными жестами, — сажал я там каждый год ананасы. И каждый год один убыток взамен того. Так вот я хочу теперь там картофель качать. Эта уж, братец ты мой, не сорвется!

Он хотел было еще что-то добавить, но выражение его лица внезапно не понравилось Флегонту, и он сердито сказал ему:

— А я тебе не братец ты мой, а Флегонт Ильич! И это ты помни!

Жмуркин пошел прочь от окна, как будто смутившись, с потерянным видом обходя углы построек.

— Ну и народ пошел, — заворчал Флегонт раскатывая скалкой посыпанное мукой тесто, — чего наплел, даже и гадалке не разгадать; все мудрить хотят, — на Тя, Господи, уповахом!

Вечером Жмуркин завалился спать ранее обыкновенного, но среди ночи он внезапно проснулся, как будто его кто разбудил. И тут же он сообразил, что ему что-то нужно сделать, непременно нужно, и сейчас же, пока в усадьбе все спят. Он сел на постели, протирая глаза и с беспокойством поглядывая на тусклые окна своего флигеля. Однако, он долго не мог сообразить, что за неотложное дело подняло его с постели так неожиданно, и он сидел на постели, напрягая память, чувствуя в себе странное беспокойство и волнение. И, наконец, он припомнил. Он оделся, надев сверх пиджака ватную куртку, так как его сильно знобило, и подошел к столу. Открыв его ящик, он вынул бережно сохранившуюся там отмычку и опустил ее в карман своей куртки. После этого он вышел на двор; осторожно пробираясь мимо окон, он обогнул, наконец, усадьбу и очутился среди холмов глаз на глаз с туманной ночью. Жмуркин облегченно вздохнул и, постоянно нащупывая в своем кармане находившуюся там отмычку, быстро пошел по скату, направляясь к старой теплице. Он шел и думал.

«Все так живут, и он прав совершенно так же, как прав Загорелов, как прав Быстряков, как правы Перевертьев и Суркова, как права она, эта женщина с глазами ребенка и с хитростью лисицы. На земле где родится картофель, нельзя сажать ананасов».

Он поспешно шагал по скату, не ощущая в себе ни страха, ни волнения, ни тоски, — ничего. Мысль, метавшаяся в нем ранее, как беглое пламя зарницы, уже стояла перед ним во весь свой рост, но он не отвертывал более своего лица.

— Ну, так что ж! — говорил он спокойно, с жадностью втягивая в себя влажный ночной воздух.

Подойдя к теплице, он вложил в замочную скважину двери лезвие отмычки и сильно нажал на нее, потянув в то же время дверь. Дверь отворилась. Отмычка оказалась вполне пригодной. Это не возбудило в нем радости, но и не нарушило его спокойствия. Он лишь убедился в пригодности своего инструмента, и только. Он заглянул в теплицу. Ему пришло на мысль, что вот придет момент, когда Лидия Алексеевна будет сидеть вон там на тахте в своем сером и длинном плаще, и он войдет к ней вот с этою же отмычкой в руках. Однако и эта мысль не обрадовала его, но и не испугала. Он только стал как будто бы еще спокойнее, словно застыв в своих намерениях с безразличием льда. Снова заперев затем дверь теплицы, он поспешно вернулся к себе во флигель, поспешно разделся и тотчас же уснул крепким сном.

XIV

Весь следующий день Жмуркин пробыл все в том же равнодушии, безучастно слоняясь по усадьбе, безучастно вступая в разговор. Но ночью ему не спалось, хотя он и объяснял себе это тем, что он хорошо выспался в прошлую ночь. Снова одевшись, он вышел в сад, прошел к скамье и сел там, скрытый со всех сторон густыми зарослями сирени. Здесь было тихо; большой каменный дом спал, и ночной шелест казался Жмуркину дыханием спящего здания. Очевидно, было уже поздно. Жмуркин шевельнулся, удобнее усаживаясь на скамейке. И тут он увидел Перевертьева. Тот беспокойно слонялся по аллее, в двадцати саженях от Жмуркина, направляясь с нетерпеливым видом от каменных ступеней балкона до того места, где пологий скат сада круче обрывался навстречу к Студеной. На его плечи был накинут темный и широкий плед, в который он закутывался порою с жестами сильно прозябшего. Жмуркин равнодушно оглядел всю его тонкую и быструю в движениях фигуру, и ему стало ясно, что Перевертьев давно уже ждет кого-то, озябнув от нетерпения.

«Это он Суркову», — подумал он.

В то же время нижнее угловое окно тихо распахнулось, и из него проворно выскочила Суркова. Багровый шелк ее юбки мигнул на минуту над фундаментом дома, как язык вспыхнувшего и тотчас же погасшего пламени. Она двинулась аллеей навстречу к Перевертьеву.

— Ваше отношение ко мне положительно невыносимо, — заговорила она, приближаясь к нему.

Темный фланелевый балахон, с короткими до локтей рукавами, мягко обнимал ее стройную фигуру.

— Вы составили себе какое-то глупейшее расписание, — продолжала она затем, взглянув на Перевертьева с выражением гнева, — и воображаете, что я в самом деле должна этому расписанию следовать. И теперь вот вы три раза стучали ко мне в окошко, вызывая меня сюда. Будьте же благосклонны ответить, для чего я вам понадобилась так безотлагательно? — Она рассмеялась.

Ее гортанный смех прозвучал в сумраке аллеи красивою песней.

Перевертьев стоял перед ней бледный, кутаясь в свой плед, как сильно озябший.

— А вот этого я и сам не знаю. Я сам не знаю, зачем вы мне нужны, — отвечал он, тоже как бы сердясь, — но я без вас жить не могу! — Он передернул плечами. — Нехорошую игру сыграли вы со мной, сударыня, — добавил он задумчиво, с оттенком гнева и грусти.

Суркова снова было рассмеялась, но тотчас же оборвала смех; ее горячие глаза со вниманием остановились на бледном лице Перевертьева.

— Я в этом не виновата, — сказала она, минуту как бы подумав о чем-то.

Они двинулись аллеей.

— Какая ночь! — сказала она, вдруг вздохнув.

Перевертьев нетерпеливо пожал плечом.

— Какое мне дело до ночи! — проговорил он, сердясь. — Я вас люблю! Для вас эта ночь хороша, а для меня отвратительна, — добавил он, — помните Пушкина: «О, ночь мучений!»

Он замолчал, встряхнув пледом, словно в нетерпении и гневе.

— Я в этом не виновата, — повторила Суркова, — а если виновата — простите!

Они тихо двигались сумрачной аллеей, среди притихших деревьев; отрывистые звуки их речи звучали в тишине короткими аккордами.

— Я вас люблю, — повторил Перевертьев, — ужели вы ничего не ответите мне на это?

Он внезапно рванулся к ней, но она проворно увернулась. Ее обнаженные до локтей руки мягко блеснули во тьме.

— Тсс! — прошептала она лукаво. — Если вы хотите видеть меня — будьте умницей. Иначе я от вас уйду. Какая ночь, Боже, какая ночь! — добавила она со вздохом, с выражением внезапного уныния в голосе.

— Не уходите! — умоляющим тоном проговорил Перевертьев.

— А вы будете умницей? Ну, будьте же паинькой! Ну, я прошу вас! — Она подошла к нему, заглядывая в его глаза, лаская его плечо легким прикосновением руки.

— Га-дюка! — крикнул Перевертьев злобно. — Ты умышленно мучаешь меня! А-а! — простонал он, дергая концы пледа.

Она сделала резкое движение, словно собираясь уходить.

— До свидания, — сказала она с насмешливым поклоном. — Adieu, mon ange, я удаляюсь!

— Ради Бога не уходите! — зашептал Перевертьев с мольбою. — Ради Бога! — он стоял перед нею бледный и жалкий.

— Дайте слово более не браниться и не злиться!

— Не буду; я не буду! — Перевертьев хрустнул пальцами с выражением страдания. — Как я вас ненавижу! — добавил он вдруг со вздохом. — Боже, как я вас ненавижу!

Она снова приблизилась к нему, заглядывая в его глаза как бы с участием, между тем как ее губы насмешливо вздрагивали.

— Бедненький, — проговорила она ласково, — на вас лица нет! Как вы страдаете! Но за что же вы ненавидите меня?

Она тихо коснулась его плеча.

Они снова двинулись аллеей, туда, где скат сада круче обрывался к Студеной.

— За что? — повторял Перевертьев в задумчивости. — Да разве же можно любить деспота, который вошел в твое сердце и отнял у тебя волю!

Несколько минут они двигались молча.

— Бедненький! — прошептала снова Суркова насмешливо. — Вы даже похудели!

— Гадюка! — повторил Перевертьев злобно, с ненавистью оглядывая Суркову.

— Я ухожу, — сказала она резко. — До свидания!

Темные волны фланели мягко шевельнулись вокруг ее гибкого тела.

— Нет, ты не уйдешь! — крикнул Перевертьев. — Или уходите, уходите, уходите! — повторял он с судорогой на губах. — Уходите. Но только знайте! После третьего вашего шага туда, — он кивнул по направлению к балкону, — я стреляю себе в висок. Слышите? — крикнул он ей. — После третьего вашего шага — себе в висок!

Внезапно он вынул из кармана пиджака револьвер.

С минуту Суркова глядела на него во все глаза как бы с любопытством. Две-три сажени разделяли их.

— Ах, вот как! — наконец, проговорила она. — И все-таки я ухожу. До свидания!

Ее лицо засветилось лукавым задором.

— Помните! После третьего шага! — повторил Перевертьев решительно.

Они не спускали друг с друга глаз, как враги, готовые вступить в бой.

— Раз, — сказала Суркова, делая первый шаг назад, в то время как ее лицо было обращено к Перевертьеву.

Перевертьев взвел курок, громко щелкнувший в тишине сада.

— Два, — проговорила Суркова, делая второй шаг. Ее оживленное лицо все еще светилось задором.

Перевертьев приставил дуло револьвера к виску, сбросив плед движением плеча.

— Помните, — прошептал он осипшим голосом, — после третьего шага — в висок!

Суркова не сводила с его лица горячих глаз, на мгновенье точно застыв в неопределенной позе. Выражения самых разнородных ощущений скользили по ее лицу, и порою можно было поверить, что она сделает вот сейчас этот последний шаг. Однако, она его не делала, точно запутавшись в своих колебаниях.

— Бросьте ваш пистолет! — сказала она наконец.

Она двинулась к нему, и выражение задора исчезло с ее лица. Перевертьев отвел дуло револьвера и опустил курок. Он был бледен.

— Что же? Что же-с вы не ушли? — говорил он, с трудом переводя дыхание и пробуя улыбнуться. Улыбка вышла у него злая и некрасивая. — Что же-с, — шептал он, — попробовали бы уйти.

Она подошла к нему, с участием заглядывая в его лицо.

— Слушай, — вдруг проговорила она, — ужели ты любишь меня так сильно?

Он поспешно привлек ее к себе. Они скрылись из глаз Жмуркина под крутым скатом сада.

Однако, вскоре они вновь появились в аллее. Суркова шла впереди.

— Ужели ты так сильно любишь меня? — спрашивала она Перевертьева, слегка оборачиваясь к нему лицом.

— Нет, я вас обманул, — вдруг отвечал тот с гневом, — разве же можно жертвовать жизнью ради пустой кокетки? Револьвер не заряжен.

Он сердито рассмеялся.

— Хотите освидетельствовать, может быть? — продолжал он с тем же выражением. — В нем ни одной пульки!

Она остановилась посреди аллеи, будто наткнувшись на что-то.

— Лев Львович, — крикнула она ему лукаво, — идите сюда, просите прощенья и целуйте вот это!

Она проворно скинула с ноги красную туфлю, поджидая его с лукавым задором на всем лице.

— Идите и целуйте!

Перевертьев приблизился.

— Негодяй! — прошептала она, ударив его по лицу туфлей.

Он схватил ее за руку, с лицом, исказившимся от бешенства.

— Негодяй! — шептала Суркова, вся содрогаясь от брезгливого чувства. — Ф-фа! Ты еще с женщиной драться, кажется, хочешь!

Он поспешно выпустил ее руку; она пошла от него прочь. Но он снова догнал ее у стен дома.

— Если уж на то пошло, — проговорил он с досадой, протягивая ей в то же время револьвер, — если уж на то пошло, извольте освидетельствовать. Конечно же заряжен. На все шесть пуль!

Она поспешно обернулась к нему, приняла из его рук револьвер и, повернув барабан, заглянула в гнезда.

— Милый, милый! — зашептала она, припадая на грудь Перевертьева.

Тот сердито засмеялся.

— Удивительное создание — женщина, — говорил он с досадой, — каждая непременно хочет, чтобы перед ней расписывались полными буквами в собственной глупости! Если бы ты меня не побила, — добавил он, — я бы на этот раз не расписался!

— Милый, милый — шептала Суркова, ласкаясь к нему, как кошка.

Жмуркин сидел, глядел на них и думал:

«Вот эти тоже живут вовсю, и слава им!»

XV

Восьмого июля вечером Жмуркин узнал, что ровно через неделю Загорелов вместе с Быстряковым уедет в оренбургские степи, чтобы закупить там скот. Он узнал также, что поездка эта решена окончательно, и что они оба — и Загорелов и Быстряков — пробудут таким образом вне дома не менее недели. Известие это на минуту всколыхнуло Жмуркина, наполнив его жгучим волнением и беспокойством, хотя вскоре же ему и удалось взять себя в руки снова. В то же время ему стало ясно, что к толкам об этой поездке он уже давно прислушивался с любопытством, и что именно на нее-то он и возлагал все свои надежды.

Жмуркин понял, что наступил момент действовать, «ловить обстоятельства за хвост», как он говорил себе мысленно. И тщательно обсудив и взвесив в последний раз каждую черточку своего плана, он тотчас же приступил к его исполнению. Неудачи он не боялся, ибо он и до сих пор старался убедить себя, что, быть может, планом этим он и не воспользуется, насладившись лишь его тщательной отделкой.

— Назад повернуть всегда возможно будет, — говорил он себе обыкновенно в такие минуты, — а лисичка-то все же у меня в мешке. Захочу — беру, а не захочу — нет. Отпущу на волю. Ступай, дескать, лисица, в лесу веселиться! — И ему иногда искренно верилось, что уж это одно сознание своей неограниченной силы над той женщиной удовлетворит и насытит его сердце.

В тот же день, как только он узнал об этой поездке, он незаметно взял с письменного стола Загорелова маленький конвертик и листок почтовой бумаги. Собственно Жмуркин не придавал особенного значения ни этому конвертику ни бумаге, так как он был уверен, что Загорелов, как человек осторожный, конечно не вел переписки с Лидией Алексеевной, и та вряд ли даже хорошо знала его почерк. Конвертом и бумагой Загорелова он решился воспользоваться больше для того, чтобы полнее насладиться тщательной отделкой своего плана. Затем, захватив к себе во флигель деловую переписку Загорелова, он стал ежедневно и целыми часами изучать его почерк. В конце концов, после усиленных трудов, он добился-таки того, что мог весьма недурно подражать ему. Убедившись в этом, он присел к столу, конечно приняв все меры для того, дабы не быть захваченным кем-либо на месте преступления, и на листке бумаги, похищенном с письменного стола Загорелова, он вывел нижеследующее:

«Приходи сегодня туда в десять часов вечера. Необходимо. Пришли с Жмуркиным зубных капель страха ради иудейска. Записку сейчас же сожги. Целую и жду».

Несколько раз перечитав написанное, Жмуркин остался совершенно доволен, как почерком, так и содержанием. И тщательно сложив эту записочку, он заклеил ее в конверт, спрятав его затем в свою записную книжечку.

Все это ужасно утомило Жмуркина, и весь вечер он пролежал на постели, закинув за голову руки и поглядывая в потолок. Он лежал и думал:

«Завтра Максим Сергеич уедет, завтра Максим Сергеич уедет».

Больше в его голове не было ничего, — ни одной думы, ни одной мысли. Он так и заснул с этим, обутый и одетый, как лежал, бледный и усталый, похожий в своем тихом сне на труп.

А на другой день Загорелов уехал в шесть часов вечера в одном экипаже с Быстряковым. Уехали они на лошадях Загорелова и в его же экипаже, и экипаж должен был вернуться обратно, с крохотного вокзала пустынной станции, не позднее девяти часов вечера. О часе отъезда Жмуркин тоже знал заранее, а потому и это обстоятельство было предусмотрено им в его расчетах. Он боялся лишь одного. Возможно, что Лидия Алексеевна будет у них в усадьбе, в гостях у Анны Павловны, как раз в момент возвращения лошадей. Это было бы хуже всего, хотя стечение даже такого рода обстоятельств вполне не разрушало плана Жмуркина, а лишь отодвигало момент его исполнения на неопределенное время. Весь фундамент плана заключался вот в этом отъезде Загорелова; даже отсутствие Быстрякова являлось для него уже излишним; и следовательно, раз отъезд Загорелова состоялся, ни одно обстоятельство уже не грозило плану Жмуркина катастрофой. Так по крайней мере думал он. Тем не менее, он сильно волновался, поджидая возвращения лошадей. Но лошади вернулись ровно в девять часов, и Лидии Алексеевны в этот момент в усадьбе не было. Следовательно, все обстояло вполне благополучно; судьба как бы благоприятствовала Жмуркину. Он с облегчением вздохнул всей грудью. И, положив в карман своего пиджака сохранявшийся в его записной книжке конверт и отмычку, он тотчас же отправился в усадьбу Быстрякова, стараясь в то же время, чтобы его уход со двора не был кем-либо замечен. Всю дорогу он был совершенно спокоен, но когда он увидел Лидию Алексеевну, в его глазах на минуту все запрыгало, и дыхание комком сперлось в его горле. Некоторое время он даже не мог произнести ни единого слова.

Между тем Лидия Алексеевна подошла к нему первая — он встретил ее у ворот усадьбы — и, опахнув его запахом каких-то удивительно приятных духов, она спросила его:

— Вам что?

Голос ее звучал ласково, а ее милые голубые глаза взглянули в лицо Жмуркина с доверием ребенка.

— Вам письмо-с, — наконец, проговорил он, делая усилие.

— От кого это?

Лидия Алексеевна с удивлением приняла конверт из рук Жмуркина.

— От Максима Сергеича.

— Как от Максима Сергеича? Ведь он же сегодня уехал?

— Это точно-с, — сказал Жмуркин, с почтительной улыбкой. — В шесть часов они уехали-с, а в девять вернулись обратно.

— А муж?

— Елисей Аркадьевич отбыли с поездом.

— Что же это такое? — возбужденно повторяла Лидия Алексеевна, нетерпеливо вскрывая конверт. — Что же это значит? А он здоров? — добавила она с выражением тревоги на всем хорошеньком личике.

— Кто он-с, — переспросил Жмуркин с почтительной улыбкой, — Елисей Аркадьевич или Максим Сергеич-с?

— Ну, они оба? Здоровы? — поправилась Лидия Алексеевна.

— Елисея Аркадьевича я не видал-с, а Марксим Сергеич, как будто даже весьма-с, — говорил Жмуркин, уже совершенно оправившись и словно входя в роль. — По всей видимости они чувствуют себя ничего, а впрочем, может быть, капелечку и расстроены. Они мне говорили про вас: они дескать вручат тебе пузырек, и ты, дескать, мне его принесешь. Я, дескать, только об этом и пишу. То есть, о пузырьке, — пояснил он.

Он умолк. Между тем Лидия Алексеевна уже прочитала содержание записки и глядела на Жмуркина. Внезапно этот ее взгляд показался ему подозрительным. Он потупил глаза.

«Догадалась — подумал он чувствуя озноб — по почерку догадалась!»

Мучительное смятение и беспокойство охватили его; на минуту ему показалось, что он висит над пропастью, готовый сорваться, и чувствуя предательское головокружение. Ему захотелось крикнуть: ну, что же, не перехитрил вас, так жрите!

Он ухватился обеими руками за воротный столб, точно боясь упасть.

— Что с вами? — спросила его Лидия Алексеевна, с участием приближаясь к нему. — Вы больны?

— Второй день. Лихорадка, — отвечал он голосом, точно выходившим из глубины внутренностей.

Он даже испугался звука этого голоса.

— Не дать ли вам хины?

— Покорно благодарю. Я принимал! — Жмуркин уже оправился и заглянул в лицо Лидии Алексеевны. И по милому и доверчивому выражению этого детски хорошенького лица он ясно понял, что та не догадалась.

— Ага! — подумал он сердито. — Перехитрили лисицу!

Через минуту, безмолвно приняв из ее рук крошечный пузырек с какою-то бурою жидкостью, он уже уходил из ворот Быстряковской усадьбы.

Однако, едва только широкие спины холмов заслонили его собою, он тотчас же и поспешно отправился к старой теплице. Он был уверен, что Лидия Алексеевна будет там сейчас же за ним следом, и ему нужно было торопиться. Весь его расчет в этом-то именно и заключался; момент вручения записки и момент назначенного свидания должны были разделиться по его плану таким коротким промежутком, чтобы Лидия Алексеевна не могла найти времени зайти первоначально в усадьбу Загореловых.

Жмуркин поспешно подошел к старой теплице и, укрывшись за густыми зарослями кустарника, замер в ожидании.

«Придет или не придет?» — думал он в волнении. Его вновь охватили тревога и беспокойство. Раньше он считал свой план весьма остроумным и как бы застрахованным от всякого рода случайностей, а теперь ему казалось, наоборот, что первая же случайность способна разнести этот план вдребезги. Что, если сейчас же следом за ним к Лидии Алексеевне приедет Анна Павловна, или даже придет кто-либо из Загореловской усадьбы? Он не предвидел этого, сочиняя свой план, а между тем уже одно это превратить его замыслы в пепел. Жмуркин беспокойно шевельнулся: шелест женского платья внезапно коснулся его слуха. Он слегка выглянул из-за кустарника и увидел Лидию Алексеевну. Она стояла у старой теплицы, одетая в свой серый длинный плащ, с ключом в руке. Жмуркин затаил дыхание, чувствуя, что его ноги словно каменеют. Лидия Алексеевна торопливо исчезла в дверях теплицы; ключ снова протяжно щелкнул.

«Идти иль не идти?» — подумал Жмуркин о себе.

Он достал из кармана отмычку.

«Идти иль не идти?» — снова словно кто-то спросил его.

Его точно закружило в вихре. Он высоко и несуразно шагнул, точно преодолевая какое-то препятствие, схватился обеими руками за сердце, переводя дыхание, и затем тихо и осторожно пошел к старой теплице.

XVI

Между тем уже перед самой дверью в теплицу Жмуркин снова как бы замешкался, чувствуя приступ необычайного волнения.

«Идти или не идти?» — мелькнуло в его взбудораженном сознании.

На минуту он словно прикинул на весы все свои расчеты, ясно сознавая при этом, что он уже не уйдет, что у него не хватит на это сил, если даже оценка расчетов не вполне удовлетворит его. Он снова показался себе жалкой придорожной соломинкой, застигнутой свирепою бурей; и, ощущая озноб в пальцах, он вложил отмычку в замочную скважину, решительно потянул к себе дверь и, очутившись в теплице, снова замкнул ее за собою.

В теплице было темно, как в норе. Однако, он сразу же ощутил присутствие Лидии Алексеевны в этой тьме и сделал шаг вперед. Сердце его громко стучало, и ему казалось, что стены теплицы вздрагивали, сотрясаемые этими тяжкими ударами. Он сделал второй шаг.

— Это ты, Макс? — услышал он из угла, очевидно с тахты, голос Лидии Алексеевны. — Что с тобою? Здоров ли ты? Отчего ты не уехал с Елисеем Аркадьичем? — говорила та с оттенком некоторого беспокойства в голосе.

Видимо, она верила в это мнимое возвращение Загорелова, и его неожиданность наполняла ее беспокойством, заставляя подозревать какую-нибудь неприятность.

Жмуркин не отвечал ни звуком; он быстро извлек из кармана коробку спичек и, поспешно чиркнув, зажег на письменном столе свечу. После этого и с тою же поспешностью он повернулся лицом к Лидии Алексеевне.

— Это не Макс, — проговорил он, — это-с, как видите, я-с! Макс, — добавил он тотчас же, — Макс с Елисеем Аркадьичем в оренбургские степи катят.

Он на минуту умолк. Лидия Алексеевна глядела на него во все глаза, точно не веря себе. В то же время Жмуркин ясно увидел по ее лицу, что она поняла или, вернее, ощутила сердцем что-то весьма для себя недоброе. Кроме крайнего недоумения, все черты ее лица выражали и жгучее беспокойство, и всей своей фигурой она напоминала теперь ребенка, заплутавшегося в темном лесу.

Жмуркин глядел на нее молча. В теплице на минуту все притихло.

— Максим Сергеич в оренбургские степи катит, — снова повторил через минуту Жмуркин, — и это самое письмецо, относительно, то есть, прихода вашего сюда, это я собственной рукой вам написал. Приходи, дескать, сегодня туда в десять часов вечера. Необходимо. И пришли дескать, с Жмуркиным того-другого, пятого-десятого. И так далее. Это я сам собственной, вот этой вот рукой сочинил, Лидия Алексеевна, сделайте милость, простите за беспокойство!

Он хотел было рассмеяться, но точно только кашлянул, весь содрогнувшись.

— Вы мне не верите? — спросил он через минуту застывшую в беспомощной позе женщину. — Примите к совершенному руководству, что не лгу-с. А не верить, конечно, этому совершенно даже возможно-с, ибо и я долго не верил, что вы вот сюда к Максиму Сергеичу на свидание бегаете! Долго не верил! И когда гребеночку вашу вот тут у подушечки вот этой самой нашел, так тоже все еще не верил. И все думал: с такими глазами не лгут-с, никогда не лгут, никогда-с!

Жмуркин стоял в двух шагах от Лидии Алексеевны и говорил, крепко опираясь левой рукою о крышку стола.

Он был бледен, и Лидия Алексеевна хорошо видела, как сильно вздрагивала эта рука, точно сотрясаемая бурными ударами его сердца. И она не сводила с него глаз, между тем как все ее миловидное личико, с ямкой на подбородке, все еще выражало самое крайнее недоумение и томительное беспокойство.

В комнате было сумрачно; тусклый свет свечи слабо озарял лишь один угол комнаты, в то время как ее большая часть была наполнена странно колеблющимися тенями; там все бесшумно возилось, и порою Лидии Алексеевне казалось, что самые вещи этой комнаты беспокойно шевелятся, словно пристигнутые внезапным несчастием.

— Так вот как я о вас думал! — снова заговорил Жмуркин, поглядывая на Лидию Алексеевну и не переменяя позы. — Вот как я о вас думал. Я так высоко вознес вас, что почитал себя недостойным даже к юбке вашей прикоснуться, извините за выражение. И тут вдруг, — повысил он голос, — с этакой высоты да такое падение! Из богинь да в лужу-с! Из феи-с да в змеи-с! — Он снова коротко рассмеялся, словно кашлянул. Смех точно причинял ему боль. — Да-с. Так вот сами посудите-с, — продолжал он затем, — что со мною произойти должно было, когда я вас обстоятельным образом выследил и всеми глазами убедился. То есть, относительно того-с, что вы вот сюда к Максиму Сергеичу бегаете! Посудите сами! Ответьте, сделайте милость, будьте добры! Что могло произойти? То есть, в моем сердечном перевороте. Будьте добры! — Он умолк, точно поджидая ее ответа, но она молчала. — Не хотите, так я сам вам скажу, — заговорил он снова. — Я подумал: если уж она такая в некотором роде по-га-ная, — выговорил он членораздельно и точно давясь этим словом, между тем как Лидия Алексеевна вся как бы сжалась, — если она уж такая в некотором роде по-га-ная, — снова повторил он, — и если она в некотором роде одной рукою Елисея Аркадьева обнимает, а другою — Максима Сергеева, так почему бы ей, думаю, в таком смысле и третьего не взять, когда так. То есть, Лазаря Петрова! — добавил он. — Относительно того, чтобы обнять!

Лидию Алексеевну точно всю передернуло.

В комнате было сумрачно; тени бесшумно шевелились по углам; пламя свечи слабо вздрагивало, и все вещи, наполнявшие комнату, точно беспокойно возились, застигнутые несчастьем.

— Этого никогда не будет! — вдруг вскрикнула Лидия Алексеевна, порывисто приподнимаясь с тахты. Ее подбородок вздрагивал. — Я буду кричать, шуметь. Я перебью все окна. Слышите? Я буду стрелять в вас! — повторяла она беспорядочно, словно в истерике, вся охваченная волнением и тревогой.

— Тсс! — Жмуркнн замахал руками. — Не кричите-с! Вы меня совершенно не поняли-с. Не шутите-с! Сделайте милость, дайте высказаться! Вы меня совсем даже не поняли! — выкрикивал он шепотливо, точно свистящими звуками. — Сделайте милость обождать! Позвольте-с, — заговорил он через минуту снова уже более спокойно, убедившись, что и Лидия Алексеевна как бы взяла себя несколько в руки, словно вся насторожившись. — Позвольте-с. И кричать и шуметь, конечно, вы можете. И даже стрелять в меня можете. Но только-с к чему и для чего, если я над вами никакого насилия никогда в жизни себе не позволю! Вы меня поняли? Нет-с? Извольте, я повторю! Я над вами никогда никакого насилия не позволю, — повторил он с расстановкою, словно ставя после каждого своего слова точку. — Теперь вы меня-с поняли? — переспросил он. — Так вот-с, будьте спокойны, садитесь. И верьте моему слову больше, чем своему собственному. Будьте благонадежны. Насильственным образом я даже мизинчика вашего не трону. Клянусь! — проговорил он с жаром и совершенно искренно.

По крайней мере Лидия Алексеевна сразу же поверила искренности этого обещания. Она села. Жмуркин прошелся раза два по комнате, осторожно ступая и тихохонько потирая руки, словно в глубокой задумчивости, а затем снова он остановился перед нею в той же позе, крепко опираясь левой рукою о крышку стола.

— Итак-с, — заговорил он снова уже совершенно спокойно и даже пожалуй вкрадчиво, — итак-с, никакого насилия с моей стороны вам бояться нечего. Это совсем не в моих намерениях, ибо я хочу предоставить вам самую полную свободу выбора. Хотите, дескать, поступите вот этак, а не хотите — вот так. Как вам будет угодно. То есть: или вы меня сами к себе позовете, добровольно и без всякого насилия, или же я все Елисею Аркадьичу тотчас же выложу. Самым обстоятельным образом! Как касательно вашего поведения, так и относительно Максима Сергеича. Одним словом, всю вашу романическую эпоху! На чистую воду!

Жмуркин казался совершенно спокойным, и его слова журчали в притихшей комнате ласково и вкрадчиво. Он стоял перед Лидией Алексеевной все в той же позе, опираясь рукою о стол, но теперь эта рука уже не вздрагивала, как раньше.

— Вот все мое предисловие, — заговорил он снова после некоторой паузы. — Я предоставляю вам полный выбор. Или вы меня сами и добровольно позовете, или же я обращаюсь к Елисею Аркадьичу с словесным опровержением вашего супружеского поведения. Судите сами, что лучше. Ведь Елисей Аркадьич известно как поступит, и всю дальнейшую судьбу в этой истории можно даже с закрытыми глазами предсказать. Вам самим должно быть известно, как в хорошем купеческом быту при таких обстоятельствах поступают. Вас, конечно, на замок посадят, а на Максима Сергеича тоже управу найдут. Ведь Каплюзников на Завалишина нашел же, и вам вся эта история должна быть известна в достаточной степени. Максима Сергеича, конечно, наемными руками изловят и хотя до смерти не укомплектуют, но все же и здоровым не выпустят, а так-с, рухлядью сделают!

Он замолчал. Лидия Алексеевна плакала, припав к тахте и зарываясь лицом в подушку. Жмуркин безмолвно глядел на нее, поджидая, когда она несколько выплачется. Долго он стоял так, словно застыв в своей позе, с замкнутым лицом поглядывая на плачущую. Оранжевое пламя свечи тихо покачивалось, тени возились по углам, словно там шла борьба.

— Будет вам плакать, Лидия Алексеевна! — наконец проговорил Жмуркин. — Успокойтесь сделайте милость, и все, может быть, уладится в свое время. Ведь я не сейчас у вас решительного ответа требую и могу дать вам на размышление ну хотя бы дня три. А и этого вам мало будет, — пожалуй, отсрочу и еще. Только обсудите все в полном здравом рассудке, и тогда дайте ответ, будьте любезны. Полноте, не плачьте, Лидия Алексеевна! — добавил он.

Лидия Алексеевна приподнялась с тахты, вытирая скомканным платком покрасневшее от слез лицо.

— Ну, вот так-то лучше, — сказал Жмуркин со вздохом. — А теперь вам не пора ли домой, Лидии Алексеевна? Как бы вас не спохватились.

Лидия Алексеевна встала, двигаясь мимо Жмуркина с потупленными глазами.

— Так как же, Лидия Алексеевна, — говорил тот ей, — будете ли вы хотя бы думать относительно всего мною изложенного? Помните-с, что, в случае удовлетворительного ответа, я полную гарантию вашим приключениям обеспечиваю!

— Буду, — односложно проговорила Лидия Алексеевна с порога и, схватившись за виски, она простонала: — Поганая, поганая, поганая! — Она всхлипнула всей грудью.

— Вы дверку не запирайте, — сказал ей вдогонку Жмуркин, — у меня свой собственный ключ есть.

Лидия Алексеевна исчезла за дверью. Жмуркин потушил свечу и вышел на воздух, тотчас же заперев за собою дверь.

И долго, тяжело прислонясь к каменной стене теплицы, он смотрел вслед за удалявшейся женщиной, не спуская с нее внезапно опечалившегося взора. Вот она показалась на скате холма, вот мелькнула в опушке, вот исчезла и появилась снова. И снова исчезла, словно растаяв.

Кругом было тихо; лес не шевелился. Безмолвная ночь горела над землею; близко монотонно циркала какая-то птица, словно жаловалась на что-то горестно и без надежды на лучшее.

Жмуркин все стоял и глядел.

XVII

На другой день после этого свидания с Жмуркиным Лидия Алексеевна сидела у себя в саду с сестрой Елисея Аркадьевича, Анфисой Аркадьевной, пятидесятилетней вдовой, толстой, румяной и весьма добродушной на вид. Анфиса Аркадьевна варила из крыжовника варенье, а Лидия Алексеевна читала ей вслух, примостившись рядом, под тенью развесистых лип, на низенькой скамеечке. В саду было прохладно. Солнце близилось уже к западу, и нарядный полукруг цветника благоухал перед балконом сильнее. Круглые пятнышки света бегали по песку аллей, словно летали друг за дружкой, как мотыльки.

Лидия Алексеевна милым певучим голоском читала:

— «Катрина де-Барберис целый час неподвижно сидела, притаив дыхание. С своей веранды она хорошо видела пламенные объятия Виталя и Дорис, укрывшихся под тенью каштанов. И она думала: последняя пастушка не лишена земных радостей, а ей даже нельзя и мечтать о них…»

— Постой, постой, — перебила ее Анфиса Аркадьевна, деловито размешивая ложкой темно-зеленую гущу крутившегося в пене крыжовника. — Постой, постой. Я что-то все перепутала! — Она повернула к Лидии Алексеевне свое круглое и румяное лицо, с толстыми полукругами бровей, словно наведенных чернилами.

Брови, рот и подбородок были у нее совершенно в одном стиле, в форме правильных полукругов.

— Постой! — повторила она. — Это что же еще за Виталь? Откуда он?

— Это просто поселянин, — сказала Лидия Алексеевна.

— А Дорис?

— А Дорис — молодая пастушка с берегов Гаронны.

— Так зачем же они тут?

— Так; не зачем, а просто так. Катрина де-Барберис видит, как они целуются…

— И что же, ей завидно, что ли?

— Нет, не завидно, а просто грустно. Мужа своего она не любит. А кого любит, с тем видеться нельзя. Вот ей и грустно. Разве это не понятно?

Лидия Алексеевна положила книгу на траву и словно задумалась. В простом сарпинковом платье она казалась теперь совсем девочкой.

— Постой, — проговорила Анфиса Аркадьевна, — ты лучше вот что, голуба, расскажи ты лучше мне все с самого начала, да покороче. А то у меня все что-то путаться начинает. Дорис, Барбарис — все спуталось.

Лидия Алексеевна слабо улыбнулась.

— Это все очень просто, — сказала она. — Катрина де-Барберис — жена генерального прокурора. Она молодая, а он старик. И она влюбилась в Лафреньера, которого она видела в Фреквильском парке.

— Постой, постой! Этот, как его, Лафре, — кто же он такой?

— Лафреньер — блестящий капитан.

— Это, стало быть, гусар?

Лидия Алексеевна досадливо пожала плечом.

— Нет, вы все спутали. Гусара здесь нет, а есть Гуссар. Два эс! Гуссар! И это не капитан, а священник. Аббат по-ихнему.

— Это гусар-то священник?

— Ну, да. Фамилия священника — Гуссар. Два эс!

— Это все равно, — проговорила Анфиса Аркадьевна, — сколько ты этих самых эсов ни напихай, а все гусар — гусаром и будет, и священнику быть гусаром стыдно! Вот то-то и есть, — добавила она поучительно, — сразу же и видно, что все это любовное дело-то не в христианской державе завязывается, потому что в христианской державе у священников и фамелии настоящие: Благовещенский, Крестопоклонский, Предтеченский. А вот у одного учителя в Сердобольске, — вдруг изменила она свой поучительный тон в дружелюбно-ласковый, — тоже очень хорошая фамелия была: Тититипетов. Я вот только теперь хорошенько не помню, сколько раз это самое «ти-ти» перед «петовым» нужно было сказать. Не то три, не то четыре. Под эту фамелию даже можно кур манить. Тититипетов! Правда, можно? Да что ты, голуба, сегодня зеленая какая? — вдруг сказала она, и черные полукруги ее бровей ушли высоко на лоб.

Лидия Алексеевна вдруг простонала, точно от внезапной боли, порывисто приподнялась со своей скамеечки и, заложив руки назад, заходила по песку аллеи, тут же, в двух шагах от Анфисы Аркадьевны. Золотые пятнышки света запрыгали по ее лицу.

— Эхе-хе-хе, голуба! — вздохнула Анфиса Аркадьевна, и все полукруги ее лица как-то сдвинулись, придав ему выражение грусти. — Эхе-хе! И у тебя, видно, горе, голуба, как вот у этой у самой Катерины Барбарис. Видно, и в христианских державах, и не в христианских, — говорила она в задумчивости и нараспев, — видно, везде для бабьего сословия уставы все одни и те же. Тащат тебя нашу сестру под венец с арканом на шее, как овцу под ножик, а в случае чего, Боже упаси, — кулаком в зубы. Такая! Сякая! Немазанная! — выкрикивала Анфиса Аркадьевна, словно подражая ругающемуся. — Не такая и не сякая, — снова заговорила она вдумчиво, — а самая настоящая человеческая душа. Хо-о-рошая душа! И не ей стыдно, а вам. Кто вот с арканом-то на шее волок. Эх, доля бабья! — вдруг добавила она, размешивая ложкой крутившуюся в медном тазу ягодную гущу, и из-под полукруга ее брови внезапно упала в таз слеза.

Она умолкла. Лидия Алексеевна все так же ходила взад и вперед по аллее, делая при каждом повороте резкое движение, точно как бы отмахиваясь им от мучений. Так порою расхаживают тяжко страдающие физической болью.

— Да, — снова заговорила Анфиса Аркадьевна со вздохом, — так вот и тебя, голубу, на этом самом аркане волокли. Ведь Елисей Аркадьевич, хотя он и брат мне родной, а все-таки подлец он и негодяи. Это я ему и в глаза и за глаза скажу. Положим, в глаза не скажу, — добавила она через мгновенье, — и ты ему, голуба, этого не передавай, а за глаза скажу смело, что, дескать, ты подлец и негодяй! Ведь он, — заговорила она снова, ополоснув в воде ложку, — этот самый Елисей Аркадьевич тебя за десять тысяч купил. Прямо-таки купил! Твой батюшка, Алексей Moисеич, ему на десять тысяч векселей надавал, а он, Елисей Аркадьевич-то, на помолвке вашей от этих векселей сигары раскуривал. И сам раскуривал, и гостям давал. Не угодно ли, дескать, от тысячного векселька раскурить? Может быть, дескать, табачок-то от этого повкуснее будет. Эхе-хе! — снова вздохнула она и вдруг вскрикнула: — Батюшки! Грех великий! А ведь у меня крыжовник-то через край хлещет! А в кого влюблена эта рыженькая-то? — спросила она вдруг Лидию Алексеевну после долгого молчания, кое-как усмирив бушевавшую гущу. — В кого влюблена рыженькая? Сестра Барбарисовой? У нее еще названье на мой любимый соус похоже? Рыженькая в кого?

— Флоранс? — переспросила Лидия Алексеевна отрывисто. Она все так же расхаживала по аллее, с резкими движениями на поворотах, заложив за спину руки. — Флоранс влюблена в Мальверина, бедного молодого адвоката, который живет в доме графини дю-Марти, у церкви святого Филиппа. Сестрица! — вдруг вскрикнула она жалобно, громко и протяжно всхлипнув всей грудью.

Анфиса Аркадьевна, торопливо ковыляя с боку на бок, побежала к ней. Она беспорядочно взмахнула руками, словно собираясь лететь, и все полукруги ее широкого лица моргали.

— Ах, батюшки! — повторяла она сокрушенно. — Ах, голуба! Ах, батюшки! Святители-угодники! Архистратизи-заступники!

Лидия Алексеевна сидела на песке аллеи, с истеричными движениями рвала на себе волосы и исступленно выкрикивала:

— Умру, а этого не будет! Умру, а этого не будет!

Весь следующий день до самого вечера она пролежала в постели, а вечером она сидела на крылечке своего дома вместе с Анфисой Аркадьевной, бледная и задумчивая. На ее плечи была накинута длинная и тяжелая шаль, окутывавшая ее всю до самых пят. Но, несмотря на это, она точно зябла, и ее плечи порою вздрагивали. А Анфиса Аркадьевна добродушно поглядывала на нее и нараспев говорила:

— Если даже у тебя и есть, голуба, какие свои дела от Елисея Аркадьевича, все же убиваться тебе не след. Что делать, — всякое бывает. Весело тебе — веселись, а тяжко — почитай святое писание. Большую пользу больная душа в святом писании находит, — говорила она поучительно. — Мой покойный батюшка большой руки бабник и кутило-мученик был, а когда матушка его в том упрекала, то он, бывало, каждый раз говаривал: «Чем я вам не отец семейства! Святой Анастасий антиохийский пишет: кто не знаком с священным и писанием, тот не годится быть отцом семейства! Так видишь — только тот!» Это батюшка-то говорил. «А я, говорит, очень даже знаком! Так стало быть, говорит, в отцы семейства вполне даже гожусь». Так вот видишь, — говорила Анфиса Аркадьевна, — старые люди и то вон какое мнение имели, а уж им поверить можно! А думаешь, — вдруг спросила она, — что эта самая Катерина. Барбарис-то не утешится? Э-э, голуба, — она покачала головой — как еще утешится-то, и опять с этим Лафре целоваться будет!

— С капитаном Лафреньером? — переспросила ее Лидия Алексеевна словно деревянным голосом.

— Ну, хоть с капитаном!

— Как же она с ним целоваться будет, — проговорила Лидия Алексеевна тем же безучастным голосом, — если его в пятнадцатой главе убили!

— Убили, ах, батюшки! — Анфиса Аркадьевна всплеснула руками. — Стало быть, я это место опять проспала, — говорила она с сожалением, — я ведь думала, он живехонек! Кто же это его, голуба, убил-то?

— Мальверин.

— Ах, батюшки! — снова воскликнула Анфиса Аркадьевна, всплеснув руками. — Это адвокат-то? Вот негодяй-то! Вот подлец! Ну, будет, будет! — вдруг заговорила она ласково, видя, что Лидию Алексеевну точно всю извернуло.

Она прижала ее к себе, повторяя:

— Будет, голуба, будет, хорошая, будет тебе! Эхе-хе…

Тихохонько покачивая ее, словно ребенка, она замурлыкала на мотив колыбельной песенки:

Ой, цветочки — розы-ы-ньки,

Обмахните слезы-ы-ньки,

Скрасьте алой зорько-о-ю

Бабью долю горьку-у-ю!

— Ну, будет, будет! — повторила она ласково.

Лидия Алексеевна плакала, прижимаясь к ней лицом.

ХVIII

Три дня, данных Жмуркиным Лидии Алексеевне на размышление, уже истекали. Однако, Жмуркин не волновался; он был уверен, что Лидия Алексеевна вот-вот придет к ним в усадьбу, якобы в гости к Анне Павловне, и ответит ему так или иначе. Нужно только постараться перехватить ее где-нибудь хоть на одно мгновение. И вот, поджидая ее, он слонялся, в семь часов вечера, у крыльца кухни, беседуя с Флегонтом; тот сидел тут же, на ступенях крыльца, с папиросой в зубах. Ясный солнечный день заливал весь широкий двор усадьбы потоками веселого света, и окна дома ослепительно сверкали. Хребты холмов точно испускали свет.

Жмуркин похаживал мимо Флегонта, поглядывая в то же время на ворота усадьбы, и говорил:

— На всем земном шаре только один закон и есть: что тебе в рот попало — ешь! Вот это закон какой! — Он сердито усмехнулся.

Флегонт усмехнулся тоже.

— А если, например сказать, муха попадет? Так ее тоже есть? Ведь от нее не ровен час и стошнить может. — Он снова засмеялся. — Вот, стало быть, не все есть можно, что в рот попадает, — добавил он.

— Не о мухах тут речь, — отвечал Жмуркин сердито, — несъедобное не едят, это уж конечно. Тут и разговаривать нечего.

Он прошелся мимо Флегонта; сегодня он был одет более тщательно, чем всегда; от него даже попахивало одеколоном, точно он собирался в гости.

— Не в мухе тут дело, — снова повторил Жмуркин сердито, — а в законе этом. Вот, дескать, какой закон есть на всем земном шаре!.. Единый и для всех! — Он торжественно поднял вверх руку, точно свидетельствуя о непреложности этого закона. — В законе тут дело! — добавил он.

А если этот закон для тебя такой приятный, — вдруг сказал Флегонт, — так чего же ты вот сейчас сердишься?

— А разве же я говорю, что он приятен? — спросил его Жмуркин в свою очередь. — Я говорю: такой закон существует. И баста! А приятен он или неприятен — это другой разговор.

Он в задумчивости прошелся раза два мимо Флегонта.

— Для меня, — заговорил он снова, прижимая руку к сердцу, — для меня он, пожалуй, и неприятен, ибо он ставит меня на одну линейку с последним червем; один, дескать, я у всех у вас, мои голуби! Хотя, конечно, — поправился он сейчас же, — на закон и сердиться-то глупо. Не стану же я сердиться на то, что у меня две руки, а не три?

— А если он тебе неприятен, так зачем же ты его исполнять тогда будешь? — сказал Флегонт. — А если ты его исполнять не будешь, — добавил он, — стало быть, это для тебя не закон!

— Это все так, — согласился и Жмуркин, — я и сам об этом думал и вот что тебе на это скажу. — Он остановился прямо пред Флегонтом. — Я тебе вот что скажу, — заговорил он снова: — в исполнении этого закона, — ты понимаешь? — в исполнении этого закона я могу видеть для себя одни лишь неприятности, но, — повысил он голос, — но в исполнении дела моей мести за поругание наисветлейших мечтаний моих, так вот в этом я могу находить для себя даже очень много приятного! Ты понял?

— Нет, — отвечал Флегонт решительно.

— Допустим так, — снова заговорил Жмуркин, — допустим, что тебя незаслуженно вором сделали. Можешь ты после этого украсть? В самом деле уж? А если, дескать, я вор, так вот и наше вам? Можешь после этого украсть? — повторил он свой вопрос.

— Не знаю, — отвечал Флегонт, — со мною этого не бывало.

Они оба словно задумались. Жмуркин снова заходил мимо крыльца, поглядывая порою на ворота.

— Постой, — вдруг сказал Флегонт, — в этих твоих речах, пожалуй, правда есть. Со мною раз нечто вроде этого было. Назвала меня однажды барыня пьяницей, — продолжал он, — и я в самом деле в этот же вечер, как стелька, нарезался! Нарочно! А вот, дескать, если я пьяница, так вот и получайте! И нарочно мимо окон дома пошел! Чтобы там видели! — Флегонт рассмеялся — В твоих последних речах, — добавил он со смехом, — есть некоторая правда! Умница Лазарь Петров! На тя Господи уповахом!

Жмуркин молчал и глядел на Лидию Алексеевну, показавшуюся в воротах.

«Пришла-таки, не вытерпела!» — подумал он в то время, как она уже взбиралась на ступени высокого подъезда.

Он поймал на себе ее взгляд, брошенный как бы украдкой и случайно. Этот взгляд точно коснулся его, — настолько ясно он ощутил его на себе, и словно сказал ему: «На обратном пути. Подожди. Понимаешь?»

Она исчезла в дверях.

— Знаешь что? — вдруг обратился Жмуркнн к Флегонту. — Я лисицу в проточном овраге выследил.

— Ну?

— Выследил, и только брать ее не хочу, — говорил Жмуркин, внезапно бледнея. — Хочу, чтобы она сама ко мне пришла с поклоном. «Возьмите, дескать, меня, Лазарь Петрович, пожалуйста!» Да! — вскрикнул он, коротко рассмеявшись. — А я ее тогда даже, пожалуй, и брать-то не стану. Дескать, если ты уж такая тварь, понимаешь ли, т-тварь!.. так я об тебя и рук-то не хочу марать. Ступай, дескать, лисица, вовсю веселиться! Понял? До свиданья, Флегонт Ильич! — Жмуркин махнул фуражкой и поспешно пошел к воротам.

— До свиданья! — снова крикнул он повару уже от ворот. — Бегу в проточный овраг на лисьи выверты любоваться!

Он исчез.

— Ну, чего опять намолол? — думал сам с собой Флегонт, разводя руками. — Даже и мешалкой не провернешь, а человек, кажется, ведь неглупый! Это все в нем молодость бунтует, — добавил он, зевнув. Поживи-ка вот с наше! Умыкаешься! Охо-хо!

Он снова зевнул.

В то же время Жмуркин в задумчивости расхаживал по дороге между двумя усадьбами, за крутым выступом холма. Вокруг было светло. Ясное и безмятежное спокойствие, как бы не знающее никаких сомнений и никаких тревог, казалось, заливало всю окрестность счастливой улыбкой, и, поглядывая на окрестности, Жмуркин думал:

«Вот и здесь все светло и спокойно. И самая последняя козявка принимаете здесь законы жизни с благодарностью, потому что в исполнении закона — счастье».

— В исполнении закона — счастье, — шептал он.

«А если, — снова думал он, расхаживая под обрывом, — а если во мне бушует злоба, так это только потому, что я долго не понимал жизни и жил в совершенно другом мире, ничего общего с настоящим миром не имеющем. И я привык к нему. А очнувшись — осердился!»

— А чего же тут сердиться? — прошептал он, разводя руками с выражением недоумения. — Сердиться на закон — это все равно, что стричь бритого. Нельзя сердиться на то, что брошенный вверх камень падает обратно, а топор тонет в воде!

Жмуркин замолчал, слегка бледнея; он увидел Лидию Алексеевну. Она уже возвращалась домой, торопливо идя по каменистому грунту дороги. Он поспешно двинулся к ней навстречу. Между тем она так же торопливо прошла мимо него, потупив глаза и подобрав свое платье, точно боясь, что оно заденет его.

— Говорите Елисею Аркадьевичу, — сказала она ясно и отчетливо, не останавливаясь ни на минуту, скользнув мимо него, как ясная и светлая волна.

— Хорошо-с, — отвечал Жмуркин так же ясно и отчетливо.

Он круто повернулся лицом к Студеной и, заложив руки в карманы, стал глядеть на ее воды. Вскоре он хорошо увидел сбоку и не поворачивая головы, что Лидия Алексеевна остановилась тоже, саженях в сорока от него, и так же, как и он, стала глядеть на воды Студеной, играя зонтиком с самым равнодушным видом. Не повертывая к ней лица и принимая тоже самый беззаботный вид, Жмуркин не сводил с нее глаз. Она была в темно-синем шелковистом платье, словно усеянном малиновыми огоньками, и весь ее вид будоражил сердце Жмуркина жутким и мучительным чувством.

«Как она хороша, как она хороша!» — думал он в тоске и точно задыхаясь.

Она шевельнулась; малиновые огоньки ее платья и камни перстней, в изобилии украшавших ее пальцы, до боли резко сверкнули в глаза Жмуркину. Она тихо двинулась к нему. Он поспешно пошел к ней навстречу. Однако, она едва заметным движением руки не допустила его к себе. Он покорно остановился; десять шагов разделяли их.

— Вы непременно скажете Елисею Аркадьевичу? — спросила его она.

— Непременно, — отвечал Жмуркин.

Они замолчали оба, потупив глаза, оба бледные и внезапно смущенные.

— Я вас в последний раз спрашиваю, — вновь заговорила она, и Жмуркин хорошо видел, как дрогнули уголки ее губ. — В последний раз! Вы непременно скажете Елисею Аркадьевичу?

— Непременно-с, — отвечал Жмуркин сердито, — непременно-с скажу.

— Ну, так и говорите! — сказала она после минутной паузы и не сводя с него глаз, точно желая по его лицу проверить искренность его ответа. — Говорите! Ах, как я вас испугалась! — Она сердито качнула хорошенькой головкой и еще раз заглянула в глаза Жмуркину. — Послушайте, — снова заговорила она, с выражением боли на лице теребя свой розовый зонтик. — Послушайте. Если вы не скажете Елисею Аркадьевичу, Максим Сергеич даст вам тысячу.

— Ничего он мне не даст, — перебил ее Жмуркин гневно, — потому что если вы только заикнетесь ему об этом, я сейчас же иду к Елисею Аркадьичу. — Сейчас же! — повторил он гневно.

— Ну, я сама дам вам две, — проговорила она.

— Я скажу! — повторил Жмуркин решительно и в раздражении.

— А в таком случае говорите! — повторила Лидия Алексеевна. — Ах, как я вас испугалась!

Она двинулась от него прочь с самым решительным видом. Он пошел тоже; однако, они не ушли далеко, остановившись снова на прежних местах, с тем же как бы равнодушным видом поглядывая на тихие воды Студеной.

Так прошло с полчаса, и Жмуркин хотел было уже идти домой, как вдруг она снова двинулась к нему какой-то особенной, чересчур осторожной походкой и словно одолевая каждый шаг с большим усилием для себя.

Они снова остановились в десяти шагах друг от друга. Несколько минут она молча смотрела в его глаза, вся бледная, с болью на всем лице. Затем она слегка перегнулась к нему, приложив палец к губам. Он точно замер.

— Завтра, — наконец, прошептала она, и этот шепот сорвался с ее губ, едва уловимый, как шелест сухого листа. — В девять часов, — зашептала она тем же шепотом, с длинными паузами после каждого слова. — Вечером. В теплице.

Последнее слово точно замерло на ее губах, и Жмуркин едва уловил его значение.

— И я не поганая, — зашептала она с тем же выражением. — Слыхали? Я только умею любить. И это не для вас, — добавила она чуть слышно, слегка перегибаясь к нему, бледная, с отуманенными глазами, — не для вас, и не ради Елисея Аркадьевича, а ради него. Слыхали? Поняли?

— Хорошо-с, — прошептал Жмуркин, потупив глаза. — Понял-с.

Когда он поднял, наконец, глаза, она была уже далеко.

— Хорошо-с; понял-с, — повторил он, стоя посреди дороги.

Внезапно он схватился за бока обеими руками, и из его горла вырвался не то смех, не то рыдание.

— Ну, чего же ты стоишь-то? — вдруг крикнул он себе резко. — Иди, собака, спать!

XIX

Весь следующий день Жмуркин беспокойно бродил по усадьбе, нигде не находя себе места. Работать он не мог; ему не читалось, не спалось, нигде не сиделось. Чтобы хоть как-нибудь убить время, он пошел в Безутешному, помещавшемуся здесь же в доме, в маленькой угловой комнатке наверху. Пошел он туда с черного хода, и когда он вошел к нему, Безутешный сидел за столом, с книжкой в руках. Его громадная спина заслоняла собою весь стол. Жмуркин поздоровался и сел на стул у раскрытого окошка.

— Что скажешь? — спросил его Безутешный загудевшей, как колокол, октавой.

Жмуркин вздохнул.

— Скучно, Спиридон Павлыч! — сказал он.

— Что делать! — согласился и Безутешный с грустью. — «И всяк скучает, да живет, и всех нас гроб, зевая, ждет». Жить-то ведь все-таки, братец, надо.

— А вы читали что-то, кажется? — спросил Жмуркин. — Старую книгу, как переплет оказывает?

— Да, читал; старую книгу.

Безутешный говорил с неохотой, точно тоскуя.

— А что, Спиридон Павлыч, — снова спросил Жмуркин, — прежде лучше теперешнего писали или похуже?

— Да как тебе сказать, — Безутешный пожал широчайшими плечами, — и прежде хорошо писали и теперь недурно умеют. Только прежде стиль возвышеннее был. Прежде писали вот как: «Селима, отерши слезу, вопрошала себя: почто, богиня любви, привлекла меня под сень сию ранее брака?» — Слышал, какой стиль? А теперь это же место напишут так: «Маланья высморкалась и подумала: а вдруг да я забеременею?» Видал разницу? Или положим так. Прежде писали: «Объятый ужасом, Веньямин повергается на одр свой, и смертная бледность на челе его паки распростирается». Чувствуешь? А теперь это же напишут вот как: «Спиридон в страхе брякнулся на постель, и его красный нос стал серым». А я от вас, может быть, уйду скоро, — вдруг добавил он.

— Что так? Чем мы вас прогневили, Спиридон Павлыч? — Жмуркин натянуто улыбнулся.

— Скучно стало, — сказал Безутешный угрюмо, — да и на вас глядеть опротивело. Очень уж вы тут друг друга охаживаете хорошо. Глядеть противно! — повторил он, качнув косматой головою и весь повертываясь к Жмуркину. — Быстряков этого нашего нажег, Капернаума-то этого, — продолжал он, несколько оживившись, — Капернаум — Быстрякова! А ты тоже таким гоголем стал ходить, словно их обоих облапошить собираешься. Противно глядеть на вас! — повторил он, словно рявкнул в колодец.

— Чего-с? — переспросил Жмуркин, поднимаясь со стула и бледнея. — Примите к сведению, что я от вас таких вздоров выслушивать не желаю! — сказал он запальчиво. — Примите-с к сведению.

— А чего у тебя губки-то запрыгали, когда так? — спросил Безутешный сердито. — Смотри, брат, широко шагать хочешь, так как бы надвое не разорваться!

— Чего-с? — вскрикнул Жмуркин.

— Я давно на тебя поглядываю, — между тем говорил Безутешный, тоже как будто начиная сердиться, — давно поглядываю и хорошо вижу, какая из тебя цаца писанная растет!

— Спиридон Павлыч!

— Вижу, братец, — повысил голос и Безутешный, — очень хорошо вижу, что ты на сажень выше Загорелова вымахиваешь! Ты ведь живоглотство за религию стал выдавать!

— Спиридон Павлыч! — снова выкрикнул Жмуркин в бешенстве.

— А ты, брат, в исступление не впадай, — говорил Безутешный сурово, — я ведь вижу, что ты на два вершка от душегубства ходишь. Цыц! — вдруг выкрикнул он запальчиво, точно дунул всей грудью на огонь. — Он схватил Жмуркина за руки. — Ты, братец, в исступление не входи и ручками не брыкай! Драться не лезь! Слышишь? — говорил он Жмуркину, насильно сажая его на стул. — Ну, вот, успокойся, брат! — говорил он ему, еще придерживая его за руки. — Успокоился? Так теперь гляди на меня и отвечай. Что ты задумал? — Он выпустил его руки, прошелся по комнате и затем молча сел на свое место у стола.

Жмуркин сидел на стуле, бледный, точно утомленный припадком внезапного гнева. Безутешный смотрел на него, положив на колени свои громадный руки. Он казался совершенно спокойным.

— Ты чего задумал? Говори! — повторил он свой вопрос.

— Ничего, — отвечал Жмуркин замкнуто.

Безутешный помолчал, покачивая косматой головою, как бы в задумчивости.

— Погляди мне в глаза и отвечай! В последний раз тебя спрашиваю. Ты что задумал? — снова сказал он.

Жмуркин шевельнулся на своем стуле.

— В глаза мне ваши глядеть нечего, — отвечал он, наконец, уже совершенно успокоившись и даже развязно, — я не Дон-Жуан, а вы не испанская красавица! — Он усмехнулся. — Я ничего не задумал, — добавил он.

— Ну, хорошо, — сказал Безутешный, — допустим, что я ошибаюсь. Весьма возможно! Скажи ты мне вот что! Действительно ли ты живоглотство религией провозгласил и поклонился ему, как истине, ее же не прейдеши? Действительно ли? — повторял Безутешный, внимательно поглядывая на Жмуркина.

— Совершенная правда-с, — отвечал тот. Он был бледен, и его губы криво усмехались насмешливо и дерзко-вызывающе. — Совершенная правда, — повторил он: — один он, закон-то, во всей вселенной и для всех. Кланяюсь ему и провозглашаю-с!

— Уходи вон! — кротко буркнул Безутешный, качнув лохматой головой по направлению к двери. Ну, чего ты сидишь-то? — спросил он спокойно. — Разве ты не слышишь, что я тебя выгоняю? У дикого кафра и чуда Африки нет ничего общего с цивилизованной собакой. Уходи же! — добавил он совсем тихо.

Жмуркин развязно пошел из комнаты. Впрочем, на пороге он остановился и с побледневшим лицом оглянулся на Безутешного.

— Вот вы с-сами-то, — зацедил он сквозь зубы с выражением гнева и презрения, — сами-то с-скушали все з-зубки-то, вот вам и досадно!

Он скрылся, шумно хлопнув дверью.

— Мне не верят, — заговорил Безутешный после ухода Жмуркина, задумчиво и как бы рассуждая сам с собой. — Не верят, ибо аз есмь пьяница. Погибший человек. Чиновник особых приключений по министерству утаптыванья дорог. Спиридон Безутешный! — Он снова помолчал, задумчиво покачивая гривой и чмокая губами. — Пришел Иоанн — не поверили, — заговорил он снова с грустью. — Пришел Сын человеческий, — и Ему не поверили. Ур-роды! — добавил он злобно. — Он тихо встал и пошел в кухню. — Флегонт, — сказал он там, — свободного созерцателя жизни тошнить стало от сих прекрасных мест. Так вот не устроить ли нам с тобою сегодня маленький фестиваль? А? Как ты полагаешь? Но только без Жмуркина, — добавил он.

— Это еще что за птица фестиваль? — спросил Флегонт.

— А так фестиваль — водкупопиваль!

— Фестиваль — водкупопиваль? — переспросил Флегонт с восторгом. — Непременно! Умница Спиридон Павлыч! — выкрикивал он. — Фестиваль — водкупопиваль? Непременно! Сегодня же вечером! Гений Спиридон Павлыч! — А у меня сегодня, Спиридон Павлыч, — вдруг заговорил он, меняя свой восторженный тон на дружелюбно-ласковый и вместе с тем деловито-серьезный, — а у меня сегодня — вы слышали? — «Персидский марш» совсем не удавался. И кто его знает, вот этот вот палец мешал! Ведь вы знаете, я к «Утопленнику» «Персидский марш» присоединяю на случай мелкого битва? А то жестковато выходит!

А Жмуркин ровно в девять часов вечера проник в старую теплицу. Когда он зажег на столе свечу, он увидел Лидию Алексеевну быстро поднявшуюся с тахты. Ее лицо было бледно и словно озабочено чем-то.

— Я вот собственно зачем вас сюда вызвала, — заговорила она, не поднимая глаз и беспокойно теребя кружево рукава. — Вот зачем…

— Зачем-с?

— Не знаете ли вы, когда приедет Максим Сергеич?

— Макс? — переспросил Жмуркин насмешливо. — Макс приедет 15-го. Сего месяца, конечно.

— Это уж наверное?

— Совершенно точно-с. Телеграмма делового характера от них мне-с была. То есть от Макса. — Он усмехнулся. — 15-го, это уж совершенно точно-с, — повторил он.

Он пристально глядел на Лидию Алексеевну и ее волнение и беспокойство точно доставляли ему удовольствие.

— Так вот я хотела вас просить, — заговорила Лидия Алексеевна с беспомощным выражением, — не отложите ли вы окончательный ответ до 14-го? Видите ли, — она вся всколыхнулась, — я в вашей власти, но мне хотелось бы приучить себя к этой мысли. Немножко привыкнуть к ней. Освоиться… Видите ли, ведь я в вашей власти, — беспорядочно шептала она, — что же вам стоит? Не можете ли вы отложить до 14-го?

— Хорошо-с, — отвечал Жмуркин, несколько подумав.

— Благодарю вас, — прошептала Лидия Алексеевна, снова вся точно всколыхнувшись. — А чем вы можете засвидетельствовать перед Елисеем Аркадьевичем относительно нас? — вдруг спросила она, беспокойно потупляя глаза.

— Относительно вас с Максом? — переспросил Жмуркин. — А вот чем-с! — Он вынул из бокового кармана пиджака свою записную книжку и повертел ею перед глазами Лидии Алексеевны. — Вот этим самым! — добавил он, снова пряча книжку в карман. — Тут все по числам записано, — так не лгут-с! Дозвольте вас спросить, — вдруг переменил он тон: — целовались ли вы с Максом 14-го июня, на пророка Елисея, в комнатке возле буфета-с? Что же вы молчите-с? А второго числа того же месяца — у ограды сада в ихней усадьбе? А хотите ли я скажу вам, в каком вы платье сюда к Максу бегали-с? Хотите-с? Вот то-то и есть! Так не лгут. Вам не вывернуться! — добавил он и рассмеялся с злобным мучением на лице. — Не вывернетесь! — повторил он.

— Я это знаю, — зашептала Лидия Алексеевна, — я в вашей власти. И я хочу только, привыкнуть. Я знаю!

— И я вам эту отсрочку даю-с, — проговорил Жмуркин. — До 14-го-с!

Он подошел к двери и широко распахнул ее.

— Пожалте-с, когда так! Что же выстоите? До четырнадцатого-с, если уже на то пошло, будьте любезны!

Лидия Алексеевна быстро прошла мимо него, потупив глаза.

XX

Однако, этот расчет оказался не совсем верен, и Жмуркина поджидало некоторое разочарование. 14-го июля утром, совершенно неожиданно, в усадьбу возвратился Максим Сергеич Загорелов. Возвратился он счастливый, довольный и весь словно сияющий, так как поездка для него казалась вполне удачной, и все свои дела он обделал лучше и быстрее, чем рассчитывал. Вся усадьба снова увидела его красивую и сильную фигуру, с резкими и смелыми жестами, с звонким и решительным голосом. И тотчас же после своего приезда он с головой окунулся в дела, словно стосковавшись по ним, как по любимой женщине. Его видели в полях, где уже шла уборка, и на гумнах, и на скотном дворе, и на мельнице, у крутящихся снастей, и в лесу — намечающим будущие порубки и будущие насаждения. Он точно связывал собою воедино все работы в полях и лесах, на гумнах и на мельнице и как бы являлся душою какого-то громадного организма, какого-то сказочного чудовища, распростертого на берегах Студеной, обросшего зеленой щетиной лесов и золотистым пером злаков, мирно греющего горбатую спину своих холмов в свете безоблачных дней и жадно ревевшего у мельницы. И он являлся везде счастливый и довольный, окидывавший все свои начинания уверенным взором удачника. А Жмуркину неожиданный приезд Загорелова принес с собою некоторое разочарование, отодвинув самый решительный момент в его намерениях на неопределенное время. Жмуркин, конечно, был уверен, что его план нисколько не пострадал от этого в самой своей сути, так как Лидия Алексеевна по-прежнему находилась в полной его власти. Однако, он сознавал, что добиться свидания с нею теперь много труднее, и это раздражало и сердило его несколько. В то же время этот неожиданный приезд пробудил в нем и еще какое-то не вполне определенное для него чувство, мучительное и беспокойное, пронизывавшее его порою острою болью. Что это было за чувство и о чем оно напоминало ему, он долго не мог определить себе с достаточной ясностью; но каждый раз при его появлении в себе он беспокойно оглядывался на свой план, точно желая проверить, действительно ли он так неуязвим, как это казалось ему раньше. И каждый раз после самой тщательной проверки он убеждался лишь в строгой выдержанности этого своего плана и пытался успокоить себя, насколько мог.

Между тем Загорелов возобновил свои свидания с Лидией Алексеевной там, в старой теплице, как всегда. И теперь он находил в ней перемену. Она казалась ему грустной, точно чем-то озабоченной, как будто чем-то напуганной. При каждом малейшем шорохе она беспокойно вскакивала, тревожно озиралась, испуганно повторяла:

— Кто-то идет! К нам кто-то идет!

— Что с тобой, Лида? — спрашивал ее Загорелов, с участием заглядывая в ее глаза, в которых мерцал испуг.

— Я боюсь, — повторяла она, в испуге прижимаясь к нему, так что он чувствовал удары ее всполошившегося сердца. — Я боюсь, я очень боюсь, Максим!

— Чего?

— А вдруг кто узнает про нас? О нашей любви, о наших свиданьях вот здесь?

— Этого быть не может, — говорил Загорелов.

— Ну, а вдруг? Вдруг? — твердила она с тоскою, готовая расплакаться.

— Этого быть не может, — повторял Загорелов самоуверенно и упрямо.

Постоянные удачи точно ослепили его, и он не хотел верить, что и его может постичь несчастие, незадача, катастрофа.

— Я осторожен, — говорил он ей успокоительно, — кто же может узнать? У тебя это нервы; возьми себя в руки и верь мне. Разве ты не веришь мне, моему уменью, моей находчивости? Верь же мне, моя радость!

Он целовал ее и приходил к себе домой веселый и самоуверенный, как всегда, с беспечной улыбкой и звонким хохотом.

А Лидия Алексеевна, каждый раз, как ей нужно было войти в кабинет к мужу, мысленно крестила себя и шептала:

— Господи, защити меня, поганую! Господи, защити и укрой!

И она переступала каждый раз порог кабинета, как ступень эшафота. Каждый день приносил ей новые терзания, и часто Анфиса Аркадьевна заставала ее в слезах где-нибудь в скрытом местечке сада.

Как-то в одну из таких минут та спросила ее:

— Ты о чем, голуба? Скажи мне, может быть, и у тебя есть свой Лафре? Не бойся, я ведь тебя, голуба, не выдам, а научу. Ведь ему, — добавила она шепотом, — этому подлецу, моему родному братцу, так того и надо. Сам добивался этого, — ну, так и получай, рябая форма!

— Никого у меня нет, — отвечала ей Лидия Алексеевна печально.

И, поспешно утирая слезы, она думала о Загорелове:

«Никому я тебя не выдам, никогда и ни за что, а лучше уж сама на себе все перенесу!»

Мысль, что когда-нибудь ей придется увидеть этого человека избитого, искалеченного и изуродованного наемниками ее мужа, не давала ей покоя, сопровождала ее на прогулках, всюду, томила ее во сне, как тяжелый кошмар. Подавленная этой мыслью, она сама стала искать свидания с Жмуркиным, и однажды она встретила его по дороге между усадьбами. Он молча и почтительно поклонился ей, а она вдруг прошла на берег и стала глядеть на воды, вся обеспокоившись. Он понял, что она хочет с ним говорить, и остановился в той же позе в двух саженях от нее. Они оба производили впечатление людей, любующихся рекою.

— Послушайте! — заговорила Лидия Алексеевна после долгого молчания, не оборачиваясь к Жмуркину. — Вам меня слышно?

— Слышно-с.

— Послушайте: не думайте, что я хитрю и лукавлю с вами. Вы видите, как все это неожиданно вышло для меня? — Она говорила с мольбою в голосе, точно заискивая перед этим человеком.

— Вижу-с, — отвечал тот.

— Вы верите, что я в вашей власти, и мне не уйти никогда, никуда?

— Верю-с.

Они переговаривались все так же, не глядя друг на друга, оба бледные.

— Так вот, все будет так, как я сказала, — говорила Лидия Алексеевна, не отрывая глаз от сверкающей поверхности Студеной, и было видно, как вздрагивала ее рука, придерживавшая сбоку юбку. — Все будет так, — говорила она, — и вы верьте этому и не губите нас. Как только он куда-нибудь уедет, Максим Сергеич, — пояснила она чуть слышно и замолчала, точно будучи не в силах вытянуть из себя более ни единого звука.

Он словно понял это и сказал:

— Хорошо-с. Будем-с ждать! Вы меня ненавидите? — вдруг спросил он.

— Да, — отвечала она.

— Что же делать-с! — прошептал он. — Благодарим-с и на этом!

Его лицо выразило на минуту мучение, точно оттуда внезапно выглянул кто-то другой. А потом это лицо снова застыло в выражении холодной решительности.

— Что же делать-с, что же делать-с! — шептал он холодно. — И все-таки вам не уйти.

— Стыдно вам! — проговорила она и пошла, но уже не в усадьбу Загореловых, куда она было направлялась, а обратно домой.

Ей было бы тяжко увидеть сейчас Максима Сергеича. А вскоре и совершенно неожиданно ее осенила новая идея, точно указавшая ей путь спасения. Перед ней словно раскрыли дверь. Она сразу оживилась, воспрянула духом, повеселела, как ребенок, выпущенный на свет из темной комнаты, населенной всяческими ужасами.

«Неужели же я спасусь? — думала она в беспечной радости. — Неужели же? Неужели же? Господи, за что Ты так милостив ко мне, недостойной!»

В первое же свое свидание с Загореловым она спросила его:

— Максим, ты меня любишь?

— Люблю, — отвечал тот. — Разве же ты можешь сомневаться в этом? Конечно, люблю. Люблю, люблю! — повторил он весело.

— Я хочу попросить у тебя некоторой жертвы, — снова заговорила Лидия Алексеевна. — Способен ты ради меня на жертву? — Она придвинулась к нему, ласково перебирая крутые завитки его рыжих волос. — Способен ты ради меня на жертву? — повторяла она с выражением ласки во всей фигуре.

— На жертву? — переспросил тот, на минуту задумываясь. — Тебе нужны деньги? — спросил он ее вдруг. — Если так, я могу дать тебе хоть сейчас три тысячи. Или две, — добавил он тотчас же. Он весело рассмеялся, счастливый сованием, что он может выдать такой, куш, не моргнув бровью.

— Не денег я прошу у тебя, а жертвы, — сказала Лидия Алексеевна, чувствуя сердцем беду; ей казалось, что раскрывшуюся было перед ней дверь снова начали тихонько затворять.

— Жертвы? — повторил Загорелов, задумываясь. Он как будто плохо разбирался в этом слове. — На безрассудство я не способен, — наконец сказал он, — а на жертву — не знаю. — Он пожал плечами. — Вот если ты потребуешь от меня, — пояснил он, — чтобы я остался бос и наг и переселился бы с тобою в аркадский шалаш, — на это я не способен.

— Нет ты можешь оставаться богатыми — сказала она, — но сделай для меня вот что: продай все имущество и бежим с тобою. Я люблю тебя, и мне надоело сидеть по уши в обмане. Убежим с тобою! — повторяла она, заглядывая в его глаза с выражением мольбы.

— Куда?

— За границу, в Америку, куда-нибудь! — Она вся прижалась к нему с внезапной надеждой в сердце.

Грустно-озабоченное выражение его лица точно оживило ее. Между тем он долго сидел в задумчивости и молчал. В нем как бы шла некоторая ломка. Она застыла рядом с ним в беспокойном ожидании, придерживая его руку в своих, точно желая передать ему всю свою решительность.

— Нет, я этого не могу сделать, — наконец проговорил он, как бы очнувшись. — Ты знаешь, я не могу жить без дела, а что я буду делать там, в этой Америке? Я боюсь очутиться там в положении клюквы, пересаженной на экватор. И потом, чего ты боишься?

Он заговорил все на ту же тему, пытаясь убедить ее, что бояться им нечего, что никакая нелепая неожиданность не может обрушиться на их головы, раз они умны и осторожны.

Она не могла переломить и одолеть его, и по дороге домой она печально думала о нем: «самоуверен, как мальчик».

В саду она увидела Анфису Аркадьевну и подошла к ней. Та со вниманием читала книгу, шевеля мясистыми губами.

— Ты что же это, голуба, говорила мне, что этого самого Лафре убили? — сказала она. — А он здоровехонек! Вот видишь, — она повела пальцем по странице, — вот видишь! «Ха-ха-ха, засмеялся капитан Лафре»… — прочла она по слогам.

— Лафреньер, — договорила за нее Лидия Алексеевна и замкнутым голосом она добавила: — Его убивают в пятнадцатой главе, а это четырнадцатая.

— Ах, и то правда! — спохватилась Анфиса Аркадьевна. — А я грешным делом перепутала. Я ведь римскую-то цифирь только до двенадцати знаю!

Она замолчала. Лидия Алексеевна внезапно положила ей на плечи обе руки.

— Сестрица, — сказала она жалобно, — вы спрашивали меня, есть ли и у меня Лафре. И знаете что? Скоро у меня их два будет!

Она припала к ней.

— Ну, будет, будет, голуба! — зашептала Анонса Аркадьевна, прижимая ее к себе. — И если я тебя этим самым поганым Лафре обидела, прости ты меня, глупую! Ну, будет, будет, будет!

XXI

Прошла неделя. Был вечер, и потускневшая поверхность Студеной дымилась паром. Жмуркин беспокойно слонялся по берегу, тревожно прислушиваясь к мучительному чувству, пронизывавшему его сердце острою болью. Это чувство точно предостерегало его в чем-то, и, озираясь по своему обыкновению на свой план, он с недоумением думал:

«Чего же я беспокоюсь-то? В плане ведь все аккуратно. Все, как есть! Чего же это я?»

Он был уверен, что в этом отношении все обстоит вполне благополучно, по это сознание нисколько не утешало его теперь, а лишь повергало в недоумение еще большее, и он говорил себе:

«А если все обстоит благополучно, так чего же я волнуюсь? Стало быть не все благополучно, а только я не вижу бреши!»

— Разве же этого не может быть? — спрашивал он себя и уже вслух, разводя руками, бледный и взволнованный.

Он в унынии хватался за виски и снова принимался напряжению думать все о том же, проверяя каждый малейший штрих своего плана. Он уже не думал ни об обладании тою лукавой женщиной, ни о деле своего мщения, как он любил называть свои намерения, а только о своем плане, только о нем одном, точно он заслонил перед ним весь мир, всех и все, точно он придавил его собою, как каменная груда. И внезапно ему стало ясно в то же время, что он уже давно думает только о нем одном, об этом плане, о мечте, точно для него было гораздо важнее доказать себе свою берложью правоспособность, чем осуществить свои намерения на деле.

На минуту ему стало страшно от этого сознания.

«Что же это я все об одном и том же?» — подумал он с тоскою. Он присел на берег и, поглядывая на туманившуюся поверхность реки, решился ни о чем не думать более. Однако, план вставал перед ним снова, как призрак, от которого нельзя было откреститься никакою молитвой, и, забывая свое решение, он думал снова:

«Что же в нем неладно, если так?» Он шевельнулся, разводя руками и снова уходя с головою в свои думы, нахлынувшие на него, как наводнение.

«Постойте, постойте!» — думал он, словно обращаясь к кому-то, кто мешал ему разобраться с должным вниманием в этом потоке дум. И он снова принимался за свои выкладки, шевеля губами.

«Она никому не может сказать, — думал он о Лидии Алексеевне, занятый бесконечной проверкой своего плана. — Никому не может, так как если она выдаст нашу тайну Максиму Сергеевичу, я, лишь только узнаю об этом, сейчас же иду с докладом к Елисею Аркадьевичу. Следовательно, ей нет никакой выгоды обличить меня перед Максимом Сергеевичем».

— Так-с! — проговорил он вслух, взвесив все эти соображения. — Это-с совершенно верно, — проговорил он снова. — Так-с!

«Теперь-с, — снова погрузился он в свои размышления, — ей нет никакого расчета сказать о моих притязаниях и Елисею Аркадьевичу, так как этим она опять-таки повредит тому же Максиму Сергеевичу».

— Так-с, — снова проговорил он вслух, — и это-с совершенно справедливо!

Он хотел было приподняться с берега и даже сделал уже первое движение к этому, как вдруг снова тяжело опустился, почти упал на берег, с открытым ртом и выпученными глазами. Его сознание словно прорезала молния, и внезапно он увидел в своем плане брешь во всю стену. Все его расчеты, которыми он любовался с таким самодовольством, как дурак, не стоили и полушки. Открытие это было для него так неожиданно и так шло в разрез с прежними его мечтаниями, что он не сразу поверил ему, и долго он сидел на берегу с криво раскрытым ртом и вытаращенными глазами, с диким желанием кричать: этого не может быть, не может быть! Лжете вы все!

Но, еще раз внимательно проверив свое неожиданное открытие, он прошептал:

— Это-с совершенно справедливо! Да-с!

План его не стоил ничего. Это было совершенно справедливо. Как только он не сообразил этого раньше! Следуя с точностью предначертаниям этого плана, он не приобрел решительно ничего и только самого себя запер в ужаснейшую ловушку.

— Самого себя запер! Самого себя! — повторял он потерянно. — В ловушку!

Он понуро задумался.

Существенный недостаток его плана заключался вот в чем. Приняв за его основание заповеди и ухватки берлоги, он ожидал от противников противодействий, так сказать, в человеческом духе и на этом-то строил все свои расчеты. Таким образом, его план, действительно, мог бы оказаться достаточно неуязвимым, если бы его исполнение должно было протекать, так сказать, в человеческом обществе. Но идти войною с такими соображениями в руках было бы чересчур наивно. На берложье нападение нужно ожидать и берложьих же противодействий, а при таких условиях его план не годился никуда. И теперь вот каким образом могут ответить на его нападение Лидия Алексеевна и Загорелов. Лидия Алексеевна скажет об его, Жмуркина, притязаниях Максиму Сергеичу, и, вероятно, она уже сказала ему о них, экстренно вызвав его для этого сюда, почему тот и приехал совершенно неожиданно 14-го, в день, назначенный для ее решительного ответа. Весьма вероятно, что это так произошло. Даже наверное так! А осведомленный обо всем Загорелов, конечно, не будет поднимать шума, примет самый невинный вид и постарается разделаться с ним, Жмуркиным, совершенно точно так же, как разделывается волк с собакой, напавшей на его логовище. И конечно же Загорелов будет дружески кивать Жмуркину, не подавая ни малейшего подозрения на то, что он уже осведомлен, до тех пор, пока он не сотрет его с лица земли, как гнусного червяка. А разве мало способов пригодных для этого?

«С зайцами можно обращаться по-заячьи, но с волками непременно по-волчьи!» — припомнилось Жмуркину любимое изречение Загорелова, и он понял, что тот причислит теперь его к волкам и не поцеремонится в средствах.

«Запер самого себя в ловушку!» — подумал он и снова с головой погрузился в свои размышления.

Теперь его положение было безвыходно — он это сознавал хорошо. Если сейчас он даже и скажет Быстрякову об отношениях Загорелова к Лидии Алексеевне, так все-таки это нисколько не поправит дела. Нисколько: Загорелов уже предупрежден Лидией Алексеевной и он сумеет, конечно, оградит себя от Быстрякова. На то он и Загорелов! Разве у него мало денег? Он может нанять себе хоть целую сотню телохранителей, которые будут сопровождать его всюду. А с ним, Жмуркиным, Загорелов-то все-таки разделается по-свойски!

«Сотрет, как червяка!» — подумал Жмуркин; он шевельнулся, весь отдаваясь своим думам, снова завертевшим его в своем водовороте.

Было уже поздно; Студеная сердито ворчала; косматый слой тумана покрывал всю ее поверхность, словно она обросла седою плесенью. Серп луны бежал навстречу к тучам, точно преследуемый кем-то. Деревья беспокойно шумели, кивая вершинами. А Жмуркин все сидел и думал, неподвижно уставившись в одну точку, жалкий и одинокий, как выгнанная со двора собака. Несколько дней подряд он бродил все с теми же муками, а затем ему пришло в голову, что Загорелов все-таки должен отчасти бояться Быстрякова, так как, если тот узнает его тайну, ему уже не видеть больше Лидии Алексеевны, как своих ушей. А следовательно и у него, Жмуркина, есть еще все же некоторые средства хоть сколько-нибудь оградить свою жизнь. Нужно только дать понять кое о чем Загорелову. И Жмуркин решился.

Однажды после своей работы в кабинете Загорелова, уложив уже в папку отчеты и счета, он с многозначительной улыбкой сказал ему:

— А я, Максим Сергеич, может быть, это вам известно-с, имел обыкновение дневничок вести!

— Дневник? — переспросил его Загорелов, поднимая на него самоуверенные и ясные глаза. — Это интересно.

— Дневничок, — заговорил снова Жмуркин, весь шевельнувшись с лукавым видом, — где все исключительные события записывал как своей собственной жизни, так и других прочих. Весьма любопытные события-с, — повторил он, подчеркивая каждое слово.

— Это очень хорошо, — снова одобрил его Загорелов, спокойно раскуривая сигару. — Упражняйся, братец, в стиле: это полезно.

— Там, кроме стиля, весьма много интересного есть, Максим Сергеич, — усмехнулся Жмуркин. — Весьма много-с! Вроде любовных похождений… Весьма интересно-с. — Он снова усмехнулся, нагнувшись к Загорелову.

Загорелов курил сигару и маленьким ножичком-брелоком чистил ногти. Видимо, он плохо слушал Жмуркина.

— И этот самый дневничок-с, — между тем, говорил тот, опираясь о папку руками и весь слегка перегибаясь к Загорелову, — и этот самый дневничок я в надежные руки передал. То есть, чтобы, на случай моей внезапной смерти, его передали-с одному известному вам лицу. И это уж будьте благонадежны; это так уж и будет! В случае, то есть, моей безвременной кончины. В этом даже и сомневаться-с нельзя! Будет исполнено в точности-с!

— Твое духовное завещание, что ли?.. Да, вот что! — вдруг точно спохватился Загорелов. — Ты свой последний отчет поправь, да повнимательней. У тебя там в одном месте вместо «мука ржаная» написано: «муха берложья»! Слышишь? Пожалуйста поправь! «Муха берложья!» — повторил Загорелов и расхохотался.

А Жмуркин долго глядел на него во все глаза и затем тихо пошел вон из кабинета.

«Муха берложья, — думал он по дороге. — Что же это такое? Ответ ли это его, то есть, на мою закорючку, или же просто сцепление обстоятельств?..»

XXII

Прошло еще несколько дней. Все те же думы преследовали Жмуркина всегда и везде, не оставляя его ни на минуту. Он точно переселился в какой-то особый мир головокружительных ощущений, нелепых образов, мучительных дум. Всюду и везде ему мерещились враги, подосланные Загореловым для его истребления, и часто он собирал все свое мужество, мысленно приготовляясь к отчаянной защите.

«Постойте! — думал он в эти минуты о своих врагах. — Если уж вы так, так ведь и я могу вот этак! Ведь зубки-то и у меня есть, собаки!»

Он злорадно улыбался, словно грозя кому-то, точно стараясь запугать невидимого врага своею смелостью и решительностью. В то же время он принимал все меры предосторожности, чтобы не быть застигнутым врасплох. Он внимательно оглядел все запоры в окнах своего флигелька, где он помещался, заменил у двери крюк более надежным и всегда ходил теперь с револьвером в кармане. И все-таки все эти предосторожности казались ему ничего нестоящими, игрушечными и смехотворными, как выстрел из детского пистолетика по медведю. Он прекрасно сознавал, что враг хитер, и, конечно же, он упадет к нему, как снег на голову, внезапный и неожиданный, страшный этой самой неожиданностью, как снежная пурга, застигшая путника посреди безлюдной степи. А когда так, что же могут предотвратить все эти запоры, крюки и пистолеты? Враг может, хотя бы например, сжечь его в его же флигельке ночью, сонного, устроив якобы случайный пожар. Разве же это так трудно сделать? Эта мысль серьезно остановила на себе внимание Жмуркина, и он, желая сделать свое жилище менее воспламенимым, стал каждый вечер поливать его крышу и стены из ручного насоса.

Раз Загорелов застал его вот именно за такою работою.

— Ты что это, братец, делаешь? — спросил он его ласково, но этот ласковый тон нисколько не успокоил Жмуркина, а только еще более взбудоражил его, наглядно доказав ему, насколько хитер и опасен его враг.

— Вот видите-с, стенки-с поливаю, — отвечал он с некоторым лукавством в лице.

— А что?

— Да спать ночью душновато-с. А потом мало ли что-с может выйти. Извольте вот сами сообразить-с! — Он весь шевельнулся перед Загореловым с самым лукавым выражением. — Сами сообразите-с! — шептал он с мучительною усмешкой.

— Да это верно, — согласился Загорелов, — это верно, — я и сам терпеть не могу спать в духоте! Только почему же ты окон на ночь не отворяешь? — спросил он его вдруг совершенно спокойно.

— Окон почему не отворяю? — переспросил его Жмуркин в глубочайшем недоумении. Этот вопрос показался ему чересчур уж нелепым по своей наглости. — Окон почему не отворяю? — повторил он свой вопрос. — Я думаю, сами знаете почему. — Он снова лукаво усмехнулся.

— Простуды боишься? Так тогда затворяй, непременно затворяй! Ты ведь в самом деле здоровьем похвастаться не можешь. Затворяй, затворяй!

Загорелов пошел прочь от Жмуркина, к балкону, где слышалась веселая болтовня Сурковой и Перевертьева.

А Жмуркин злорадно говорил ему вслед:

— И окна запираю и все крючочки заново переменил! Так что уж теперь надежно! В случае чего…

Он усмехнулся и торжествующе подумал:

«А я ему опять закорючку и навыворот, — поди-ка вот, поломай-ка теперь головку-то!»

Вскоре же после этого, когда он работал однажды в кабинете Загорелова, тот предложил ему стакан чаю. Жмуркин наотрез отказался; внезапно ему пришло в голову, что чай может быть отравлен.

— Нет-с, будьте уж любезны-с, я не могу, — сказал он Загорелову, почтительно прижимая руку к сердцу и всем своим лицом в то же время желая его предуведомить, что он тоже себе на уме, и что взять его голыми руками будет довольно затруднительно и почти невозможно. — Нет, уж извините-с! — шептал он с лукавым поклоном.

— Да разве ты никогда не пьешь чаю? Что тебе, вредно, что ли? — с участием допытывался у него Загорелов.

— Да пожалуй что и вред может выйти!

— Это от одного стакана-то?

— Да уж пожалуй что и от одного стакана-с! Будьте любезны, никак нельзя-с!

Он все более и более точно погружался в какую-то яму, населенную всяческими ужасами. Он потерял сон и аппетит; ночью его терзали мучительные сердцебиения, а пища казалась ему приправленной каким-то отвратительным на вкус снадобьем.

Жизнь стала для него невыносимою, а иногда ему приходило на мысль немедленно же рассчитаться и уйти куда-нибудь, куда глядят глаза, лишь бы освободиться от всех этих ужасов, преследующих его по пятам, как своры злобных ищеек. Однако, и эта мысль тотчас же казалась ему никуда негодным вздором: разве Загорелов оставит его в покое даже и там, раз он знает, что самая заповедная его тайна находится вот в этих самых руках? Наоборот, Жмуркину казалось, что жить здесь для него даже много выгоднее, чем где бы там ни было, так как все же его враг был у него на виду, и, следовательно, ему было удобнее следить здесь за каждым его движением.

«И в случае чего, — сейчас же наоборот!» — думал он.

И он оставался жить здесь.

Как-то раз среди ночи он проснулся в сильнейшем беспокойстве, с удушливым криком, ощущая припадок мучительного сердцебиения. Он услышал извне какой-то подозрительный шорох, и ему показалось, что его флигель обкладывают сухим хворостом; он сразу же сообразил, что это делают для того, чтобы подпалить затем его жилище. Он беспокойно бросился к револьверу и не нашел его. Ему пришло в голову:

«Отобрали! Умышленно!»

Он бросился к токарному станку, вооружился тяжелым молотом с металлическою ручкой и, тихонько полураскрыв дверь, выглянул наружу, сжимая свое оружие в похолодевшей руке. Но вокруг не было ни души. Лунная ночь сияла на небе, и сад спал в серебристом покрове. Осторожно прислушавшись, он двинулся на крыльцо, беспокойно оглядываясь разыскивая невидимых врагов, мягко ступая босыми ногами. С теми же телодвижениями он обошел весь свой флигель, заглядывая в глубину кустарника, неподвижно купавшегося в зеленоватом свете месяца. Но и там он не увидел никого. Это его несколько успокоило, но теперь он уже боялся возвратиться назад во флигель. Ему пришло в голову, что пока он делал свой обход и был у задней стены, в открытую дверь флигеля мог кто-нибудь проскочить и затем спрятаться в темном углу. И когда он теперь войдет туда, его внезапно ударят по голове, накинут на его шею полотенце, задушат как беспомощного кролика.

«Что же это такое? — думал он с тоскою, застыв перед своим флигелем с молотом в руке. — Что теперь будешь делать?» — шептал он в мучениях, чувствуя себя запертым в ловушку.

С минуту он простоял так, напряженно разбираясь в безвыходности своего положения, а затем ему пришло на мысль идти сейчас же к окну загореловской спальни, разбудить того ударами по стеклу и покаяться ему во всем. Пусть он его судит сейчас же и как хочет; все же это нисколько не страшнее тех ужасов, среди которых он живет уже давно. Эта мысль как будто даже понравилась ему; он словно успокоился и двинулся к дому, как был, в одном белье. Через минуту он уже был там, у этого окна, светившегося под лунным светом. Окно это выходило на восток и не задергивалось на ночь гардиной, так как Загорелов любил, чтобы его поднимало с постели восходящее солнце. Жмуркин затаил дыхание, осторожно поставил ногу на широкий выступ фундамента, и заглянул через это окно в глубину спальни. Однако, в первую минуту он ничего не увидел там; у него точно мутилось в глазах от мучительного сердцебиения, снова наполнившего его шумом, похожим на сердитый свист кузнечных мехов. В нем точно раздували этими мехами какую-то отчаянную решительность, как кузнец раздувает горячее пламя угля, и Жмуркину стало ясно, что просить у Загорелова какой-то там милости он пожалуй что и не станет. Он передохнул и снова заглянул в окно спальни. И тогда он увидел Загорелова, он внимательно оглядел его. Загорелов спал на спине, до пояса завернутый в простынку, и его красивая голова высоко лежала на белевших подушках. Ворот его рубахи был расстегнут, и Жмуркин увидел на его груди маленький серебряный крестик и такой же медальончик, вероятно, образок с сорока мучениками, — тот самый, при помощи которого он купил все это имение. Жмуркин услышал его ровное и спокойное дыхание и тут же заметил, что окно его спальни даже не заперто. Загорелов спал безмятежным сном младенца, даже не потрудившись запереть на ночь окна. Это открытие поразило Жмуркина, и на минуту в нем шевельнулась какая-то мысль, которая как бы шла вразрез с прежними его думами, но она сейчас же исчезла, словно утонув во мгле. Передвинувшись на выступе фундамента к одной стороне окна, зажав под мышкой свой молот и не спуская глаз с лица Загорелова, он стал тихонько отворять створку окна; та плавно двинулась к нему навстречу без звука, точно ее петли предупредительно смазали маслом.

Его сознание напряженно застыло, словно замкнувшись непроницаемым кольцом вокруг одной идеи: «Молотком в лоб и изо всех сил!»

«Ты на два вершка от душегубства ходишь!» — внезапно припомнились ему слова Безутешного. И непроницаемое кольцо разорвалось перед этим воспоминанием, как туча перед бурей.

Жмуркин поспешно спрыгнул с фундамента, быстро прошел к себе во флигель и, швырнув молот на прежнее его место, сел на кровать. На минуту все ложные страхи точно покинули его, и он внезапно увидел ту пропасть, куда его влекло так неудержимо. Он схватился за голову и горько заплакал, припав к подушке. А утром, когда он проснулся, та же мучительная мгла одевала его сознание, и он тотчас же устремился на поиски своего револьвера. Его он нашел вскоре же в кармане ватной куртки, но зато он обнаружил у себя новую пропажу. И эта последняя пропажа была много существеннее первой.

Пропал его дневник, тот самый, которым он запугивал Загорелова.

— Ловко? А? — шептал он, бледнея после усиленных и бесполезных поисков. — А? Самонужнейший документ выкрали!

Он как будто бы теперь сообразил с совершенной ясностью, что значит ответ Загорелова: «муха берложья»!

Вечером в тот же день он почтительно спросил его:

— Вы помните, я вас как-то-с о дневничке моем предупреждал?

— Помню, помню, — отвечал Загорелов весело.

— Так вот-с, я вам забыл тогда сказать, что он у меня в двух копиях имелся. Одна, то есть, у меня, а другая у постороннего лица, для передачи той самой особе. На случай безвременной кончины! — пояснил он.

— В двух копиях? — переспросил Загорелов. — Это хорошо; а ты «муху берложью» помнишь? — вдруг добавил он, рассмеявшись.

Жмуркина точно всего передернуло. Он не отвечал ни слова и, сердито повернувшись, пошел от Загорелова.

«Опять заковычка! — думал он, останавливаясь посреди двора. — Стало быть, опять жди чего-нибудь такого!»

Весь вечер он проходил по усадьбе, углубленный в свои размышления, бледный, с потерянным взглядом. Хорошенькая Фрося несколько раз прошла мимо него, и с досадою отвернув от него лицо, но задевая его не без умысла юбками, она каждый раз задумчиво и скороговоркой произносила:

— Пучины моря кто измерит? Кто усладит мои мечты? Кто сердцу бедному поверит? — Увы! не ты, — увы! — не ты, — увы! — не ты!

Но он не слышал и не видел ее, точно отгороженный от нее чем-то.

XXIII

Дни по-прежнему стояли солнечные и приветливые. Изредка веселый и шумный дождь звонко барабанил по железным крышам построек, порою гудел ветер, закручивая по дороге пыльные вихри, прыгавшие с обрывов холмов на светлые воды Студеной. А затем окрестности светлели снова в радушном тепле ясных и приветливых дней. И если судить по наружному виду, в обеих усадьбах все обстояло вполне благополучно. Загорелов ходил все такой же веселый и счастливый. Хлеб уже перевезли на гумна; у мельницы сердито завыл барабан молотилки, жадно перебивая золотистую солому своею железною пастью, и нагруженные зерном телеги целыми днями нетерпеливо скрипели у амбаров, торопясь пересыпать свой груз в их ненасытные животы.

Весь урожай был уже на виду, и Загорелов весело потирал руки, предвкушая изрядные барыши, строя планы будущих посевов, новых работ, новых обогащений. И, поглядывая вокруг с уверенностью удачника, он думал:

«Я буду богат, я буду страшно богат!»

Порою он приходил в контору к Жмуркину, веселый и ясный, весь словно благоухающей счастьем, и, дружелюбно кивая ему, говорил:

— Урожай прямо-таки баснословный; мы обогатимся. Мне ужасно везет, Лазарь, и вот тебе наглядное доказательство, что судьба покровительствует только тем, кто умеет жить, в ком есть энергия и сила. Да иначе и быть не может! Тучное зерно процветает и при маленьком дождике, а слабое гибнет и при ливне. В этом-то и заключается все покровительство судеб, счастье и удача, и этот закон тяготеет над всеми живущими. Сильный благоденствуй, а слабый… что же делать? — Загорелов пожал плечами.

— А слабый — «со святыми упокой», что ли? — переспросил Жмуркин.

Загорелов точно уклонился от прямого ответа и сказал:

— А как поступает хозяин, приготовляясь к посеву? Он тщательно сортирует зерно и хорошее сберегает, а плохое отдает в снедь.

— Свинкам-с? — снова спросил Жмуркин с усмешкой.

— А на кого же тут сердиться? — сказал Загорелов. — Таковы веления судьбы, и не нам их изменять!

— Это-с конечно! — почтительно согласился и Жмуркин. — Хорош ананас да не про нас, а картошка похуже, да привычна к стуже! Вот даже-с под рифму, — добавил он со смехом.

Вечером 13-го августа, в день именин Загорелова, в усадьбу съехались гости. Тут был и Фердуев, и все семейство Быстряковых, и множество других. После чая в обширном зале закружились танцующие пары. Молодые женщины и девушки, в пестрых и ярких нарядах, переплелись красивой гирляндой; зазвенел смех, и певучие звуки вальса наполнили весь дом, тоскующе зазвучали в аллеях сада. Танцевала и Лидия Алексеевна с Загореловым. Сегодня она выглядывала веселой и оживленной, и она много смеялась с лукавым задором ребенка, как бы отрешившись на время от всех своих темных дум.

Тут же, в уголке, поглядывая на танцующих, сидели в креслах Анфиса Аркадьевна и Анна Павловна. Анфиса Аркадьевна постоянно вытирала свои мясистые губы скомканным в левой руке платочком, и, поглядывая на жирное тело Анны Павловны, она говорила:

— Вы весело живете, нужно правду сказать. Да, между прочим, и у нас в Сердобольске весело тоже живут. У каждого сословия свои развлечения. У мужчинского — свои, а у бабьего — свои. Мужчинское сословие каждый вечер под окна к околоточной надзирательше шлендает. Смотреть, как она блох ловит. А бабье сословие друг по дружке ходят и чаи пьют. Сегодня с смородинным вареньем, — с удовольствием растягивала она слова, — завтра — с клубничным!

— А чай хорошо еще со смоквой пить, — сказала Анна Павловна, зевнув.

— И со смоквой пьем. Очень, очень весело живут в Сердобольске, — добавила Анфиса Аркадьевна со вкусом.

В то же время Быстряков, улучив удобную минутку, взял под ручку Фердуева и провел его в кабинет Загорелова, где не было ни души. Осторожно затворив затем двери кабинета, он стал перед Фердуевым, заложил руки в карманы и сказал:

— Ну-с, господин Гладстон, напряги мозги и соображай. Ты вот зачем мне нужен!

— Что прикажете, Елисей Аркадьевич? — спросил Фердуев с заискивающей улыбкой под накрашенными усами.

— Вот что мне требуется, господин Гладстон! Снимаю я у Максима Сергеева, то есть Загорелова, в аренду кусишко земли в сто десятин; они у него за рекой, а мне под самым боком. Ты соображаешь? Так вот нельзя ли такой проектец арендного контракта состряпать, чтоб в случае чего, Боже упаси, ежели дело-то до суда дойдет, так чтоб этот кусишко-то за мною в вечное остался! А? Шевельни-ка мозгами! Нельзя ли такой, карамболь учинить? А? А то он у меня в долгу, Максим Сергеев-то, — пояснил он сердито. — Я ему вот на этот самый стол шесть сотенных задаром вывалил!

— Трудно это, Елисей Аркадьевич, — отвечал Фердуев задумчиво. — Трудно, хотя подумать можно. Если бы, Елисей Аркадьевич, — говорил он с сожалением, — одни законы гражданские были, я, поверьте, кобениться бы не стал. Но, к сожалению, есть еще законы и у-го-ловные, — растянул он это последнее слово.

Между тем, Жмуркин беспокойно ходил по саду, мимо окон дома, и встревоженно поглядывал на танцующие пары, на Лидию Алексеевну и Загорелова, внимательно присматриваясь ко всему, что происходило в доме. Его осенила теперь новая идея. Он решился во что бы то ни стало добиться свидания с Лидией Алексеевной, хотя бы на единую минуточку. И пусть она искренно ответит ему, говорила ли она о нем Максиму Сергеичу, или же нет? И в случае удовлетворительного для него ответа, он сумеет, упросить ее навсегда сохранить все происходившее между ними в строжайшей тайне, обещая ей зато навсегда же оставить ее в покое. С этою целью Жмуркин и ходил мимо окон дома, желая как-нибудь дать знать Лидии Алексеевне о своих намерениях. Однако, долго он не находил никаких средств к этому, и это его мучило и угнетало. А потом он вдруг увидел тонную фигуру Лидии Алексеевны; она стояла, повернувшись спиною к раскрытому окошку, в трех-четырех шагах от Жмуркина. Он не выдержал, осторожно подошел к окну и, просунув руку, тихонько коснулся ее талии. А затем он поспешно нырнул в сторону. Лидия Алексеевна неторопливо повернулась лицом к саду, и по взволнованному выражению ее лица сразу же было видно, что она тотчас же догадалась, кто был этот коснувшийся ее. Сквозь ветки деревьев она увидала Жмуркина; он делал ей какие-то знаки. Убедившись, что за нею не следят, она торопливо прошла в сад.

— Что вам? — спросила она, стараясь быть скрытой со стороны дома. Ее встревоженное лицо выражало досаду.

— Мне нужно говорить с вами, — сказал Жмуркин.

Они говорили шепотом.

Ей показалось, что его лицо посинело, а его зубы пристукивали. Он точно страдал лихорадкой.

— Вы видите, теперь не время, — отвечала она, брезгливо пожав плечами.

— Мне нужно, — повторил он, тоскливо заглядывая в ее лицо, — и для вас и для меня нужно! Ради Бога! — добавил он уныло и просительно.

— К сожалению, не могу, — сказала она.

— А тогда я могу пойти туда, — он кивнул на дом, — и сказать всем, кто ты такая!

Последние слова вырвались у него удушливым возгласом.

— Тише же, ради Бога! — с мольбою прошептала она, беспокойно оглядываясь на окна дома. — Хорошо. Где же мы будем говорить? — добавила она, убедившись, что его окрика никто не слышал.

Он кивнул на свой флигелек.

— Там, ради Бога! — проговорил он. — Это нужно и для меня и для вас.

— Хорошо. Я выйду через час, — сказала Лидия Алексеевна после минутного колебания.

Она ушла, оставив его одного. Он прислонился спиною к дереву и о чем-то задумался, поглядывая в одну точку и беспокойно вздрагивая плечами.

Музыка стихла; дом тихо гудел веселым говором. Сумрачные аллеи сада стыли в неподвижной тишине. Жмуркин стоял все в той же позе и думал.

— Не мни-и-и-те! — вдруг прилетело из лесного оврага, словно гуденье колокола.

Все общество, переполнявшее дом, поспешно выбежало на балкон, толкаясь и пересмеиваясь с оживленными лицами.

— Это Спиридон, — сообщал всем веселый голос Загорелова. — Послушайте, что это за удивительный басище!

— Не мни-и-и-и-те, — между тем, летело из оврага, — я-яко приидо-ох ми-и-р во-овре-щи на землю…

— Удивительный голос! — тихо проносилось в пестрой толпе, затопившей собою всю платформу балкона. — Удивительный!.. Какая силища!..

— Не ми-и-р при-и-дох во-вре-е-щи-и… — катилось из оврага. — Но-о-о ме-е-е-еч, — высокий до пронзительности звук вдруг зазвенел в воздухе, как лязг скрестившихся мечей.

XXIV

Через час, когда в зале снова возобновились танцы, Лидия Алексеевна подошла к Анне Павловне.

— Простите меня, — сказала она ей, смущенно улыбаясь, — я сейчас ухожу домой и не буду ни с кем прощаться, кроме вас.

— Что так, родимушка? — спросила Анна Павловна лениво.

— Что-то зубы разболелись, — говорила Лидия Алексеевна. — Извините ради Бога меня, но я больше не могу!

Простившись с хозяйкой дома, она вышла на широкий двор усадьбы и на минуту задумалась. Затем она беспокойно огляделась и быстро двинулась к углу сада, тотчас же скрывшись за темною стеною кустарника. И тут она увидела Жмуркина; он стоял в сенях своего флигеля, слегка прячась за косяком двери, и не сводил с нее глаз. Она снова остановилась, прислушиваясь и озираясь, прижимая руку к сердцу с беспокойством в каждой черточке своего лица. Дом весело гудел. Звуки вальса уныло замирали в вершинах деревьев.

— Идите же, — прошептал Жмуркин, как бы чувствуя, что у нее не хватает решительности, — идите же!

Она все стояла в той же позе, придерживая рукою сердце, с беспомощным видом.

— Я не могу, — наконец, прошептала она, точно прося у него милостыни.

Он весь выдвинулся из-за косяка, с лицом точно потемневшим от бесконечных мучений и злобы.

— А когда так, так я могу идти туда! — вскрикнул он удушливо, словно его горло внезапно перехватило морозом.

Она вся сжалась и быстро юркнула к нему в сени, будто нырнула в воду.

Он быстро распахнул дверь во флигель, как бы приглашая ее войти туда, но она осталась в сенях. С минуту она молча смотрела на него; она стояла прямо перед ним, придерживая сбоку шелестящие юбки своего шелкового желто-розового платья, цвета лососины; ее лицо выражало уже теперь презрение, гнев, досаду. Это точно смутило его, и он молчал, беспорядочно хватаясь за голову, чувствуя, что злоба ушла из его сердца.

— За что вы мучаете меня так? — между тем, заговорила Лидия Алексеевна с выражением гнева, обиды и досады. — Что я вам сделала? За что? Какой вы гнусный! — вдруг добавила она с омерзением.

Он глядел на нее с тоскою и, беспокойно хватаясь за виски, думал:

«Зачем же я звал ее сюда? Боже мой, зачем я ее звал? Я не помню!»

Он не находил в себе ни единой мысли, точно весь его мозг превратился в кусок льда.

— Боже мой! — простонал он вслух, весь качнувшись перед ней с жалким видом.

— Вы вот до чего меня довели, — в то же время говорила Лидия Алексеевна, вся содрогаясь порою от гнева и омерзения, — вот до чего! Гнусный вы человечишка! — ее рука со свистом скользнула по шелку юбки. Она извлекла из кармана письмо. — Вы вот до чего меня довели! — говорила она, судорожно потрясая этим письмом перед лицом Жмуркина. — Я две недели, целых две недели! — ее голос внезапно сорвался, словно в нем зазвучали рыдания. — Целых две недели, — повторяла она, потрясая письмом, — хожу вот с этим письмом в кармане! «Прошу в моей смерти никого не винить». Поняли? — В ее голосе вновь зазвучали гнев и досада. — Вот до чего довели! И я решилась, — говорила она, — лучше головой в омут, чем вашей любовницей стать. Поняли? Прочтите, если угодно, гнусный, мерзкий, отвратительный человек! — Она потрясла перед ним письмом с выражением гадливости.

Но он не принял письма из ее рук; она снова спрятала его, скользя по шелку юбки и долго не находя кармана. Минуту они молчали оба. Только звуки вальса звенели в вершинах сада; Жмуркин прислушивался порою к этим тоскующим звукам, и ему казалось, что это поют деревья, жалуясь звездному небу на свою горькую участь. В его сознании точно все пришло в порядок.

— Что вы все о себе да о себе, Лидия Алексевна, — заговорил он, сердито усмехаясь, — все о себе да о своих муках! Промежду прочим, — добавил он, прижимая руку к левому боку, — промежду прочим, этим вашим письмецом вы меня не запугивайте… которое вы сейчас спрятали! Я очень хорошо могу соображать, что сей сон собой обозначает. Которое спрятали! Я не сумасшедший, — проговорил он членораздельно. — Я не сумасшедший и хорошо вижу, что вы его вместе с Максом сочинили для ради дальнейшей отсрочки. То есть пока меня не сотрут в порошок! — Он снова помолчал, как бы собираясь с мыслями. — И потом, — заговорил он, — что вы все о себе и о своих муках! Почему вы, Лидия Алексевна, о моих-то ни полсловечком не заикнетесь? Лидия Алексевна, — он вдруг весь качнулся перед нею снова, — Лидия Алексевна, — повторял он беспорядочно, — солнце ты мое безгрешное! Куда ты от меня ушло? — Он опустился перед нею на порог, закрывая лицо руками, точно сломленный чем. — Солнце, солнце, где ты? — шептал он в тоске.

— Ну, будет вам! — сказала Лидия Алексеевна с брезгливой досадой и гневом. И она вся шевельнулась, точно собираясь уходить.

Он порывисто вскочил и поймал ее за руку, уже весь преображенный иными чувствами.

— Куда ты? — прошептал он, весь сотрясаясь в диком порыве и перегибаясь к ней с потемневшим лицом. — К Максу? Да не пущу!

Она гневно простонала, пытаясь вырвать руки, вся извернувшись с выражением омерзения на лице. Он рванул ее внутрь флигеля изо всех сил. Она вся перегнулась, пытаясь вырваться, и слабо вскрикнула. И тогда он выпустил ее руки, но тотчас же ухватил ее одною рукой за грудь лифа, а другой он поспешно сорвал с токарного станка молот.

— К Максу? Да не пущу! — повторял он в бешенстве, весь перегибаясь к ней.

Он двинул ее вглубь флигеля, уронив стул, тяжело дыша от переполнявших его чувств.

Она снова вскрикнула, вся извертываясь с выражением испуга и отвращения.

— А-а? К Максу? — спросил он ее в последний раз свистящим шепотом и, взмахнув молотом, он тяжко ударил ее в висок.

Она упала, скользнув по стенке станка.

И тотчас же после невероятного подъема, злоба ушла от него, оставив его одного, жалкого и беспомощного. Он схватил себя за голову, выронив молот, и опустился на колени, заглядывая в ее лицо, не веря глазам. Его сознание будто опрокинулось бурей. А затем он приподнялся, снял с вешалки свой старый пиджак и встряхнул его, неизвестно для чего. Из кармана пиджака выпала книжечка, та самая, где он вел свой дневник. Он спрятал ее в карман, эту книжечку, а пиджак подстелил под голову убитой, чтобы ее кровь, стекая, не попятнала пола. Потом он зажег свечу и внимательно оглядел самого себя. Убедившись, что на нем нет ни капли крови, он потушил свечу, запер на ключ дверь своего флигеля и прошел в сад. Там он опустился на скамейку и глубоко задумался. В его голове снова возникал новый план. Он долго сидел так, безучастно поглядывая на дом. Танцующие пары кружились в обширном зале, и окна дома точно моргали. Вершины сада монотонно гудели. Он приподнялся и пошел в дом с подъезда. Войдя в прихожую, он остановился на минуту, прислушиваясь к веселым голосами звучавшим в доме. Затем он снял с вешалки дорожный чапан Загорелова из толстого желтого драпа, на зеленой фланелевой подкладке. Перекинув его на руку, он вышел из дома. Проникнув снова к себе во флигель, он завернул в этот чапан тело Лидии Алексеевны, а свой запятнанный стекавшей кровью пиджак он затолкал в печь. После этого он достал отмычку, спрятал ее в карман, и, бережно взяв на руки завернутое в чапан тело Лидии Алексеевны, он понес его вон из флигеля. Тотчас же с крыльца он исчез за оградой сада, делая мелкие и поспешные шаги и тут же повертывая в заросли кустарника, цеплявшегося по скату холма. Он нес тело Лидии Алексеевны в теплицу; до старой теплицы было с полверсты, но на дороге он дважды передыхал; его мучили сердцебиение и одышка, и его ноша казалась ему слишком тяжкой. Опуская ее на землю, он каждый раз садился возле нее, и, обхватив колени руками, он безучастно глядел в сумрак ночи с сознанием, наполовину застывшим. Ночь была тихая и туманная; лесные овраги дымились, и легкий шорох листа странно звучал в этой тишине, как говор сонного человека в притихшем доме. В теплице он бережно уложил тело Лидии Алексеевны на тахту, потом на минуту присел тут же рядом с мучительным выражением на лице, схватившись за бока.

«Ну, что же, так лучше, — подумал он, — не ему и не мне!»

— Так лучше! — прошептал он, раскачивая головой.

Внезапно он встал на ноги и, отвернув широкую полу чапана, заглянул в лицо Лидии Алексеевны. Оно казалось теперь восковым, это словно замерзнувшее лицо.

— Солнце мое ясное, — прошептал он в то время, как его лицо точно все моргало от душивших его рыданий, — солнце мое ясное, простишь ли ты меня!

Он беспорядочно взмахивал руками, сложив их точно в молитве, и заглядывал в ее лицо, тускло освещенное светом свечи.

— Солнце мое ясное, прости меня! Ведь я всегда верил чистоте твоей и удивлялся, что ты выросла такая посреди берлоги! — шептал он, потрясая руками, с лицом, мокрым от слез. — И я никогда не думал, что произойдет вот это! — Он на минуту замолчал, будто задохнувшись от рыданий, в мучениях тиская свои руки, точно желая заглушить этим боль. — И это не я тебя убил, — снова зашептал он с теми же жестами и словно захлебываясь от слез, — не я, а он! Ведь он четыре года меня звериной музыке обучал и взрастил во мне змея, которого испугался и я сам! И я не отказываюсь, — шептал он, — идти за тебя на каторгу, но я захвачу и его с собою, моего наставника и учителя! Солнце мое ясное, прости меня! — повторял он беспорядочно.

Он подошел к ней, весь склонившись, осторожно снял с ее ноги туфлю и приложился к остывшей подошве ее ступни. А эту похожую на игрушку туфельку он спрятал к себе в карман. После этого он посидел еще несколько минут тут же на тахте, точно приводя в порядок думы и чувства, взбудораженные как листья дерева в бурю.

Затем он снова закрыл лицо Лидии Алексеевны полою чапана, потушил свечу и вышел из теплицы, заперев за собою дверь.

Его лицо точно успокоилось и замкнулось в голодной решительности.

«Надо делать надвое, — думал он всю дорогу, возвращаясь уже в усадьбу — и так, что как бы вроде самоубийства и вроде как бы он! То есть, совместно со мною!»

Когда он возвратился в усадьбу, в доме ужинали. Он прошел к себе во флигель, облил свой запиханный в печь пиджак керосином и зажег его, открыв заслон. Затем он оглядел со свечкой в руках всю свою комнату, и, усмотрев на полу несколько капель крови, он тщательно отскоблил их подпилком. Он оглядел и молоток, но тот был чист. Приведя таким образом все в порядок, он прошел в дом и попросил вызвать к себе Загорелова.

— Максим Сергеич, — сказал он, когда тот вышел к нему, — я в мельничных отчетах что-то не совсем понимаю. Там-с, по всей видимости, растрата.

— Растрата? — переспросил Загорелов с неудовольствием и беспокойно. — Где отчеты? Это нужно сейчас же проверить!

— Пожалте-с, они у меня-с в конторе, — сказал Жмуркин.

Загорелов поспешно пошел туда вслед за ним. Тотчас же они занялись проверкой отчетов, и Жмуркин умышленно задерживал его у себя. Но в отчетах все обстояло благополучно, и Загорелов успокоился и повеселел.

Когда он ушел, Жмуркин, не теряя времени, отправился к берегу Студеной, туда, где ее воды вырыли ниже плотины глубокий омут. Вываляв в тине туфельку, снятую с ноги Лидии Алексеевны, он оставил ее на берегу, с тем расчетом, чтобы она производила впечатление выброшенной волною. Он знал, что на это место водят купать лошадей с их мельницы, и эту туфлю найдут завтра в полдень.

Он снова вернулся в усадьбу и заглянул в освещенное окно кабинета. Там играли в карты; он увидел Быстрякова и Загорелова; они сидели с красными, возбужденными лицами, видимо, оба сильно опьяненные. Загорелов с досадой перекидывал ассигнации в сторону Быстрякова, а тот хохотал и говорил:

— Это я вас, сосед, на полтораста обмусолил!

«Ну, теперь до утра будут резаться», — подумал Жмуркин.

Небо делалось серым. В облаке, неподвижно застывшем над восточным гребнем холмов, словно теплился малиновый уголек. В усадьбе кричали петухи.

ХХV

Быстряков вернулся к себе домой в единственном числе. Анфиса Аркадьевна заночевала у Анны Павловны, так как боялась ездить по ночам. Возвратился он в шесть часов утра и сильно подвыпивший; однако, когда он, отворив дверь, вошел в спальню, хмель тотчас же соскочил с него, и он остолбенел посреди комнаты с выражением самого крайнего изумления на рябоватом лице. Лидии Алексеевны в комнате не было, и ее постель даже не была примята. Он крикнул прислугу.

— Где барыня? — спросил он прибежавшую горничную.

— По всей видимости, в гостях заночевали? — отвечала та вопросом же.

— Кой черт, в гостях! — вскрикнул он. — Она ушла оттуда в одиннадцать часов. У нее зубы разболелись. Разве она домой не приходила?

— Никак нет-с; как с вами уехамши, так мы их и не видели.

Быстряков тяжело опустился на стул.

— Что же это такое? Господи Боже наш! — проговорил он.

Пожилая горничная Аксинья, служившая в доме Быстрякова уже десятый год, повторила за ним:

— Господи Боже наш! Куда же они могли деться?

— Лошадей мне! — крикнул Быстряков, и вдруг, отвернувшись к спинке стула, он захныкал в платок.

Аксинья исчезла, но через несколько минут она вбежала в спальню снова, бледная и с глазами круглыми от испуга.

— Барин! Господи Боже! — вскрикнула она с порога. — Господи Боже наш! Протасовские рыбаки сейчас у мельницы туфельку нашли. Рабочий Никешка их сюда ведет, я послала… — говорила Аксинья беспорядочно. — Протасовские рыбаки и пастухи сказывали!.. Ой, батюшки! Это уж не барынина ли туфелька-то?

Быстряков поспешно пошел на двор. Скоро протасовские рыболовы подошли к крыльцу. Их было трое: седой старик с горбатым носом, веснушчатый парень, с белыми ресницами, и семилетний мальчуган. Этот был без штанов и с ведром в руке. Парень держал в руках туфлю, перепачканную в тине.

Быстряков взял эту туфлю и опустился на крыльцо.

— Это Лидочкина, — сказал он.

Туфля выпала у него из рук. Он заплакал, весь сотрясаясь. Несмотря на свое грузное тело, плакал он совсем дискантом, по-ребячьи. И по-ребячьи же он зажимал платком нос и всхлипывал.

Быстряков был хохотушка, но любил и поплакать, и в Страстной четверг, при чтении о страданиях Спасителя, он всегда стоял в церкви с лицом, мокрым от слез.

Между тем, по всей усадьбе пронеслась весть: барыня Лидия Алексеевна утонула!

Быстряков разослал верховых к становому, к следователю, к Загореловым, а сам остался, как был, на крылечке, словно сторожа туфлю. Он постоянно плакал, сморкался и приговаривал:

— Если тебя чем обидел, — прости!

Прежде всех приехал Загорелов в одном экипаже с Анфисой Аркадьевной. Он был бледен, неумыт и всклочен. Выскочив из экипажа, он встревоженно сказал Быстрякову:

— Я этому не хочу верить! Что тут случилось у вас?

Быстряков вместо ответа показал на туфельку, стоявшую тут же рядом с ним на крыльце.

— Что же это такое? — говорил Загорелов, бледнея. — Этому даже верить нельзя!

А с Анфисой Аркадьевной сделалось дурно; ее насилу внесли в дом.

Затем подошли Безутешный и Жмуркин.

— Загубили душу? — спросил Безутешный, ни к кому не обращаясь и подходя к крыльцу. — Эх, подлецы, подлецы! — добавил он загудевшей как колокол октавой.

Жмуркин спросил у Загорелова:

— А где туфельку-то нашли?

Он был бледен, серьезен и сосредоточен.

Через минуту он говорил перед крыльцом:

— Это еще ничего не доказывает, что туфельку около воды нашли. Разве ее нельзя подбросить? Убили, а потом подбросили: смотрите, дескать, сама утонула. А этого нельзя и предполагать! Хорошее сословье, когда топится, всегда записку оставляет, а тут записки нет. А ведь Лидия Алексеевна не девка крестьянская! — говорил он с сдержанными жестами.

— Весьма возможно, что и так, — сказал Быстряков Загорелову, — на бабе на пять тысяч всяких побрякушек навешено, а она идет ночью пешком! Сколько раз говорил ей: «эй, баба, не шлендай ты, сделай такую милость, пешедралом! Иль у нас на конюшне лошадей мало!» Нет, не слушалась, любила ходить пешком! — Быстряков снова расплакался. — И вот дождалась, — заговорил он дискантом, — может и взаправду удушили!

— Положим, тут всего полверсты, — сказал Загорелов, — так отчего и пешком не ходить.

Он был бледен и взволнован, но, видимо, сдерживался.

Жмуркин внезапно подошел к Загорелову и отозвал его незаметно за угол дома.

— Знаете, Максим Сергеич, — сказал он серьезно, — здесь еще вот какая вариация могла произойти! То есть, относительно Лидии Алексевны!

— Какая?

— А не было ли у нее, извините за выражение, любовника? Кто знает! — говорил Жмуркин, глядя как-то в бок. — Так тот мог из ревности или вообще…

— Какой ты вздор говоришь! — перебил его Загорелов сурово.

— Отчего же? Все может быть-с!

Жмуркин повернулся и пошел от него прочь. Внезапно он вспомнил ужасную вещь: у него на токарном станке совсем на виду лежал носовой платок Лидии Алексеевны. Она уронила его, когда доставала письмо, а он поднял его потом, после того ужаса, и бросил на станок, намереваясь затем сжечь. И позабыл. Он шел и думал:

«Ну, что же? Иди, собака, и заметай следы. Ведь на каторгу-то ты, пожалуй, что и не захочешь? Кто тебя разберет нынче!»

Вскоре приехали следователь и становой. Однако, следствие решительно ничего не установило и не выяснило. Исчезновение Лидии Алексеевны оставалось в полнейшем мраке. Ее тела не нашли нигде, хотя русло Студеной насколько возможно прощупали баграми и основательно оглядели местность между обеими усадьбами. Предполагая, что на Лидию Алексеевну могло быть сделано нечаянное нападение при ее возвращении из усадьбы Загореловых к себе домой, следствие тщательно оглядело лишь дорогу между этими усадьбами и тропинку для пешеходов, которою пользовались для сокращения пути. Протяжение этой тропинки равнялось лишь полуверсте, и она сокращала расстояние почти втрое. И однако, обе эти дороги не носили ни малейших следов какой-либо борьбы. В то же время следствием было выяснено, что и рыбаки, случайно нашедшие, на берегу Студеной туфельку, вышли на рыбную ловлю лишь в пять часов утра и пробыли всю предыдущую ночь дома, не отлучаясь ни на минуту, что было засвидетельствовано как их домашними, так и соседями. А между тем случай нечаянного нападения с целью ограбления можно было предполагать вполне, так как было совершенно точно установлено, что на Лидии Алексеевне было всяческих драгоценностей на пять тысяч рублей.

— За одно ожерелье из яхонтов я две с половиной тысячи отвалил, — говорил Быстряков, хныча в платок. — Я ее любил! Я ее как Богородицу в окладе держал!

Анфиса Аркадьевна плакала и добавляла:

— Я ей перстенек в триста рублей подарила. На ней же был!

— А серьги? — говорил Быстряков следователю. — Серьги в пятьсот рублей положите на кости. Это всего сколько? Вот то-то и есть! Я так думаю, — добавлял он дискантом и плача, — что если бы она самоуправно, то есть, наложила на себя руки, она всю эту мозаику сняла бы. Посудите сами, зачем ей такое состояние в Студеную хлопнуть? Я понимаю, — говорил он, — если бы это на людях происходило, то есть, ее кончина. А то ведь с глазу на глаз. Чем же тут гордиться, посудите сами. Ведь вы человек умный, можете это понять! Господи, Боже наш!

Несмотря на такого рода обстоятельства, следствию пришлось пока объяснить исчезновение Лидии Алексеевны ее самоубийством, тем более, что Анфиса Аркадьевна чистосердечно заявила, что Лидия Алексеевна весь последний месяц чрезвычайно грустила и много, очень много плакала. Почти ежедневно. Хотя причину этих слез она объяснить отказалась.

— Я и сама сколько слез, на нее глядя, пролила, — говорила она, утирая глаза платком. — А о чем она плакала, не знаю.

Эту же мысль о самоубийстве подтверждала, хотя отчасти, и туфелька, выброшенная волнами Студеной. А то обстоятельство, что тело покойной не могли разыскать, мало что говорило собою. Сердитые воды Студеной нарыли ниже плотины столько ям, омутов и водоворотов, что прощупать хорошо ее русло представлялось делом совсем невозможным.

— Нешто возможно выщупать этакую прорву! — говорили протасовские мужики, целый день не вылезавшие из реки ради этих поисков. — Погляди, чего она там нарыла. Студеная, ведь это — зверь. Ее только один Максим Сергеич сдерживать может, а прежде она каждый год плотины кверху тормашками ставила. Она только одного Максима Сергеича боится, — говорили они о Загорелове. — У плотины-то, небось, как кошка в печурке сидит. Тише воды, ниже травы!

В то же время явилось предположение, что тело Лидии Алексеевны никогда и не будет обнаружено. Труп могло затащить в омут под коряги, которыми и забивало русло Студеной, а те не выпустят его из своих цепких лап, и они будут сторожить тело в желто-розовом шелковом платье и в ожерелье из рубинов, — эти коряги, видом похожие на пауков, — вплоть до вешней воды. А там ее унесет, как былинку, в Волгу, а там — и в Каспий. Это предположена высказал первый Загорелов.

— Каспий! — вдруг закончил он с потрясенным лицом. — Увидишь ее, кланяйся земно от нас!

Он вдруг пошел к крыльцу, вытянув вперед руку и смешно шагая, точно он шел по палубе парохода в сильнейшую качку. Горбоносый протасовский рыбак догадался и, пробежав к нему, подставил свое плечо.

Он овладел собой и сказал:

— А дни-то какие солнечные да ясные, даже не хочется и верить несчастью!

В то же время Анфиса Аркадьевна сидела на крылечке и думала:

«Что они все о ней как о покойнице. Тела-то ее ведь нигде не нашли! Кто же знает, может быть, ее Лафре увез. Господи, Боже наш! — добавляла она мысленно. — Если бы только это правдой оказалось, я бы этого самого Лафре расцеловала!»

XXVI

Возвратившись домой, Загорелов выкупался в Студеной, облил голову одеколоном и переменил пиджак на тужурку. Однако, это нисколько не освежило его. Его голова трещала по-прежнему, а сердце ныло. Он прилег тут же, в кабинете, на кушетку, желая ни о чем не думать. Но ему снова чуть ли не в десятый раз пришло в голову:

«Если бы я тогда согласился уехать с нею, она была бы жива!»

Он встал с кушетки и присел к столу все в тех же размышлениях.

Почему, в самом деле, мысль уехать с Лидией Алексеевной показалась ему тогда дикой? Разве это так трудно было устроить? Переведя на деньги все, что он имеет, он образовал бы капитал в двести пятьдесят тысяч.

— Не меньше, — сказал Загорелов вслух.

Из этой суммы он положил бы в Банк на имя Анны Павловны сорок тысяч.

«Или тридцать пять», — подумал Загорелов.

Следовательно, в его распоряжении осталось бы двести пятнадцать тысяч. Загорелов написал на листе бумаги 215.

«Так вот двести пятнадцать тысяч», — продолжал он свои размышления.

Пусть Америка страна своеобразная, но все-таки с таким капиталом он мог бы начать там какое-нибудь самое осторожное дело. Пускай оно давало бы ему хотя бы только два с половиной процента.

— Или три, — прошептал Загорелов и вдруг резко бросил от себя карандаш.

Тот ударился в звено рамы и с подоконника скатился на пол.

— Все деньги, деньги, деньги! — сердито проговорил Загорелов. — А за ними живую душу проглядел! — Он пошел прочь от стола. — Лида, где ты? — вдруг спросил он сорвавшимся голосом и пошел по комнате, как по палубе парохода, тотчас же прислонившись к стене.

«Прощай, Лида!» — подумал он.

Он подошел к туалету и, снова намочив голову одеколоном, вышел из кабинета. Он пошел в комнату к Анне Павловне с озабоченным видом.

Анна Павловна сидела у окна в широком кресле ела мармелад, и, поглядывая в окошко на голубятни над сеновалом конюшен, она говорила Глашеньке:

— Что это за диковинное дело, — вот этот, вот голубь, вон с бланжевыми крапинками, к чужой голубке в гнездо лазает. Ей Богу! Сегодня уж в пятый раз!

— Своя-то у него, видно, уж зажирела очень, — съехидничала Глашенька, — так вот он которая пофорсистей нашел.

— Ну, уж ты! — лениво усмехнулась Анна Павловна. — Я довольна.

— Скажите пожалуйста, — обратился к ней Загорелов, появляясь в комнате с озабоченным видом, — что она вам сказала, когда уходила от нас?

— Лидия Алексеевна? — догадалась Анна Павловна. — Да ничего не сказала. «Я, говорит, домой сейчас уйду. У меня, говорит, зубы болят», и больше ничего.

— А каков ее наружный вид был? — озабоченно допытывался Загорелов. — Было ли действительно похоже на то, что у нее болели зубы?

Анна Павловна развела руками.

— Как вам сказать? Я ведь недогадливая на это!

— Вы, кажется, вообще догадливостью не отличаетесь, — сердито буркнул Загорелов, — а не только что на это!

Глашенька точно чему обрадовалась.

— А наша Анна Павловна, — вдруг обратилась она к Загорелову с сердитой насмешливостью, — представьте себе такой сурприз: у бланжевого голубя на свадьбе в свахах была! Знает, которая у него законная жена и которая куролесница от скуки!

— А ну, вас! — Загорелов сердито отмахнулся и пошел к Перевертьеву. Видимо, ему нигде не сиделось.

Когда он вошел к нему в комнату, тот сердито слонялся из угла в угол. Он опустился на первый попавшийся стул.

— Попробуйте-ка понять женщину, — между тем, заговорил Перевертьев, все так же слоняясь из угла в угол и сердито пощипывая усики. — Вот та утопилась, хлопнулась в омут, и, наверное, лишь потому, что тот, кого она любила, не весьма много дорожил ею. Наверное лишь потому. А вот эта, — я говорю о Валентине Петровне Сурковой, — собралась сегодня к мужу. И знаете почему? Да потому, что получила от него письмо следующего содержания: «Дорогая Валечка! Гости пожалуйста у Загореловых сколько хочешь, хотя бы до второго всемирного потопа. О мне не думай, думай лишь о себе. За твое благополучие, ты знаешь, я готов отдать полмира, оставив себе лишь Францию». Так вот получила такое письмо и сейчас же едет. И даже слезы на глазах. А напиши муж: «Приезжай, ради Бога, скорее», она и не шелохнулась бы. Из сего выходит: женщина есть человек, поставленный вверх ногами. Или же: женщина есть древо познания добра и зла, растущее корнем вверх!

Загорелов тихо приподнялся и пошел вон из комнаты.

«Вот и этот тоже, — думал он о Перевертьеве, — меня же в ее смерти повинным считает!»

Он прошел на берег Студеной; река тихо лежала в берегах. Ленивая волна безмолвно скользила у размытых вешней водой берегов, словно она зализывала их раны.

«Сама же набедокурила, — подумал Загорелов о реке, — а теперь жалко. — Нужно было раньше думать об этом, Студеная. Зачем берега-то изрыла? Теперь тебе этой раны не залечить!»

— Студеная, — вдруг прошептал он, — отдай мне ее назад!

Внезапно ему пришло в голову: что если бы Студеная обещала ему вынести на берег ту женщину живой и невредимой, но спросила бы у него денег? Сколько же он дал бы ей за это?

«Я и здесь торговаться бы стал! — решил он мысленно. — Торговался бы! И только до полутораста тысяч дошел бы. А дальше с места не двинулся бы. За голову бы схватился, на берег в изнеможении упал и побожился бы, что у меня ничего больше нет!»

— Стяжатели! — проговорил он злобно.

— Отдай все! — словно сказала ему Студеная.

— Чего-с? — переспросил кого-то Загорелов резко и злобно. — А дайте мне нотариальную расписку в этом, — добавил он так же резко, — тогда посмотрим!

Он беспорядочно махнул рукою над Студеной и пошел в усадьбу обратно.

«Ее теперь по всем омутам таскать будет!» — подумал он.

Он снова пришел в комнату Перевертьева и опустился на стул. Тот все так же слонялся от угла до угла с сердитым выражением лица.

— Ее теперь по всем омутам таскать будет, — проговорил Загорелов вслух.

Из его груди внезапно словно кто-то крикнул неприятно, резко и отрывисто. Этот крик напоминал собою лязг засова в каменном лабазе.

Перевертьев поспешно обернулся к нему.

— Вот что, Максим Сергеич, — сказал он Загорелову, — вам непременно соснуть немного надо. Вы не спали всю ночь, и это следствие вас всего издергало. Вам непременно надо соснуть! — добавил он с участием.

— Чего-с? — сердито переспросил Загорелов, приподнимаясь со стула.

— А что, по-вашему, может быть, и ей соснуть не мешает? — вдруг спросил он Перевертьева злобно, резко жестикулируя перед ним, упирая на слово «ей».

Он пошел вон из комнаты, и в его груди снова будто лязгнул засов.

— Та-та-та, та-та-та! — сердито и с досадой заговорил Перевертьев, когда Загорелов уже скрылся за дверью. — Видно, и тут хвост-то крепко прищемлен между женской юбкой и женским вздором! Та-та-та, та-та-та! — повторил он сердито. — У кошки лепешки, у кота пирожки!

А Жмуркин стоял в старой теплице перед распростертым трупом Лидии Алексеевны. В его руках была книжечка. Постоянно крестясь, он монотонно читал над нею при тусклом свете свечи:

«Вскую шаташася языцы»…

Надвигались сумерки. Лесные овраги точно переполнялись мутной водою.

XXVII

Когда Жмуркин, потушив свечу, вышел из старой теплицы, весь этот глубокий разрез между холмами был словно налит тьмою. Наверху клубились тучи. Затворив, но не запирая за собою двери, Жмуркин тихо двинулся от теплицы к усадьбе. Понуро опустив голову и постоянно натыкаясь на кусты, он медленно двигался среди мрака, порою жестикулируя и бормоча что-то. Казалось, он и сам не знал, куда он идет, и направление пути было для него совершенно безразличным, ибо этот мир — с тучами, холмами и усадьбами — уже наполовину умер для него, заменяясь новым, творцом которого он был сам. Однако, когда он увидел флюгер, тускло мигнувший над воротами их усадьбы, он ясно понял, что связь его с этим миром еще достаточно крепка, и ему многое надлежит совершить в нем, прежде чем идти на новые места.

«На новые места всегда поспею», — думал он.

В то же время он хорошо припомнил, что твердое намерение приступить тотчас же к исполнению свыше предопределенного ему в этом мире и выгнало его из теплицы, а он только забыл об этих своих намерениях, увлеченный иными течениями. Поспешно он прошел в ворота и тотчас же остановился, поглядывая на каменные стены дома. Этот дом спал, вокруг было темно, и только окно кабинета ясно светилось зеленоватым светом. Жмуркин двинулся туда. Осторожно он подошел к этому окну и, прячась за косяк, заглянул вглубь кабинета. Загорелов не спал и ходил из угла в угол, как бы в размышлении, скрестив за спиной руки. Крутые завитки его волос были, очевидно, только что сильно смочены и казались совсем черными. Его лицо было бледно. На столе ярко горела лампа под зеленым абажуром. Жмуркин точно остался доволен тем, что увидел. Он на минуту спрятался за косяк, потер виски и, снова выдвинувшись затем к звену, стал тихонько отворять окошко. Скоро он раскрыл его настежь, и, облокотясь обеими руками на подоконник, он стал безмолвно глядеть на Загорелова, провожая глазами его красивую фигуру от угла до угла.

Однако, Загорелов не замечал этого, глубоко погруженный в свои размышления. Впрочем, вскоре приток прохлады заставил его оглянуться на окно.

— Фу, как ты меня испугал! — сказал он Жмуpкинy, вдруг остановившись посреди комнаты. — Ты что? — спросил он его через минуту.

— Вам не спится? — спросил его, в свою очередь, Жмуркин, не отвечая на вопрос. — Мне тоже не спится, — добавил он, сокрушенно покрутив головой. — Ночь беспокойная сегодня, и Лидия Алексевна где-нибудь близко лежит, — проговорил он неожиданно.

— Это почему же близко? — спросил Загорелов в задумчивости. Он все так же расхаживал, точно запертый в клетку.

— А зачем же ей далеко быть? — Жмуркин развел руками. — Если ее убили, — тут же где-нибудь близко положили или зарыли; а если она утонула, так тоже ведь где-нибудь близко ее под коряги затащит. Ох, Максим Сергеич, Максим Сергеич! — вздохнул он. — Если бы можно было знать зараньше, что из этого всего выйдет!

— Мне не спится, — сказал Загорелов, — я вот все хожу и думаю.

Они переговаривались вполголоса, оба в задумчивости и грусти.

— Она где-нибудь близко, — повторил Жмуркин, — и я сейчас псалмы читал. Думаю: зачем же ей совсем без похорон? «День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум». Это вот тоже читал и потом все кругом усадьбы ходил. Ох, Максим Сергеич, Максим Сергеич! Кто бы это мог предвидеть! А что, Максим Сергеич, — вдруг спросил он тем же шепотом, — вы всегда старую теплицу сами запираете?

— Всегда сам, — сказал Загорелов задумчиво, очевидно, не придавая этому вопросу никакого значения.

— А Лидия Алексевна где-нибудь близко, — шепотом забормотал Жмуркин, — чувствует мое сердце — близко! Максим Сергеич! — вскрикнул он шепотом же. — Максим Сергеич, старая теплица отперта!

— Что ты говоришь? — спросил Загорелов, останавливаясь. — Этого быть не может!

Внезапно его точно опахнуло беспокойством.

— Отперта, — между тем, взволнованно шептал Жмуркин. — Я сам сейчас своими глазами видел. И Лидия Алексевна, наверное, там. Ох, чует мое сердце! Максим Сергеич, пойдемте сейчас туда с вами!

— Этого не может быть! — повторил Загорелов. — Ключ у меня. Вот, в кармане.

Он снова двинулся по комнате.

— Отперта-с, сам своими глазами видел, — шептал Жмуркин. — Максим Сергеич, ох, не к добру это! Пойдемте с вами туда!

— Если она отперта, тогда это в самом деле странно, — проговорил Загорелов с беспокойством. — Пожалуй, идем.

Он растерянно закружился по комнате, словно разыскивая что-то.

Через минуту он вышел к Жмуркину. Тот поджидал его уж у ворот, прислонясь к каменному столбу спиною. Загорелов заметил, что его лицо было смертельно бледно, а его глаза беспокойно светились. Ночь была темная; редкие порывы ветра, свистя, разрезали порою воздух.

— Так ты думаешь она там… Лидия Алексеевна? — спрашивал он его по дороге, видимо, и сам приходя в сильнейшее беспокойство.

— Думаю непременно там, — шептал Жмуркин, весь сотрясаясь и торопливо идя следом за ним. — Ох, Максим Сергеич, нажили мы с вами бед!

Он постоянно вздыхал, содрогаясь.

Они торопливо бежали по скату между черных кустов, шевелившихся под ветром, оба бледные и взволнованные, переговариваясь шепотом. Их голоса звучали во тьме как стоны.

— Скорее, скорее! — говорил Загорелов.

Его тоже начинал охватывать озноб. Он быстро спустился в русло, повертывая к теплице. Жмуркин еле поспевал за ним. В лесном овраге гудело, точно где-то близко сильно дуло в трубу.

— Постойте! — вдруг сказал Жмуркин, хватая Загорелова за рукав, когда тот уже взялся было за ручку двери. — Постойте. Передохните, Максим Сергеич. Слушайте! Она там! — вдруг вскрикнул он пронзительно — Убитая, — снова зашептал он, сильно оттягивая книзу локоть Загорелова. — Убитая… — шептал он чуть слышно. — В висок. Под вашим чапаном.

— Врешь! — крикнул Загорелов злобно и рванулся к двери.

Но Жмуркин не пустил его туда, весь повиснув на его локте.

— Постойте, — шептал он, весь припадая к нему в безумном испуге. — Слушайте! Убитая, — повторял он с расстановкой, чуть шевеля губами и точно весь превращаясь в какую-то рухлядь, — в левый висок! Запомните! — Он прижал руку у горла, согнувшись в беспомощной позе, как столетний старик, весь покачиваясь в такт дыханию.

— А теперь идите! — вдруг крикнул он резко, будто толкнув от себя Загорелова.

Тот поспешно скрылся в теплице. Жмуркин медленно последовал за ним, как бы оправившись несколько.

— Боже мой! — вдруг вскрикнул Загорелов, уже зажегши на столе свечу. — Боже мой, кто же это тебя так, Лида!..

Пронзительный и неприятный звук вырвался из его горла. Он как-то весь качнулся и пошел к тахте.

Там лежало тело Лидии Алексеевны; теперь она была завернута в чапан лишь по пояс. Ее раньше такое хорошенькое лицо желтело теперь как неподвижная маска. Левый висок чернел. Рубиновое ожерелье мерцало на ее шее. Загорелов тяжело опустился на колени у самой тахты, весь припав к ней, точно сломленный непосильной ношею. Те же пронзительные звуки вырывались порою из его горла, сотрясая его плечи. Эти визги походили на дикое пение бури.

Между тем Жмуркин тихонько уселся на полу у печки и, обхватив колени руками, словно застыл. Весь его вид стал теперь бесконечно равнодушным. С таким видом сидят на солнышке больные, впервые выпущенные на воздух после продолжительного недуга. Изредка, впрочем, он медленно и словно с неохотой поворачивал свое лицо туда, в сторону Загорелова, и тогда это лицо, кроме бесконечного равнодушия, выражало собой и безграничное презрение, почти брезгливость. Он точно дожидался, когда Загорелов несколько успокоится, чтобы приступить затем тотчас же к делу, для которого он и вызвал его сюда. Но Загорелов долго не мог успокоиться, и Жмуркин брезгливо двигал губами, то и дело оглядываясь на него. Ему точно надоедало ждать. Однако, спустя некоторое время, Загорелов тихо приподнялся и сел тут же на край тахты, у ног распростертого тела. Его лицо было бледно и, видимо, сильно измучено припадком скорби. Но все же он как будто несколько успокоился. Жмуркин равнодушно оглядел его, точно желая убедить себя в этом. И, казалось, он убедился.

— А ловко вы сейчас комедь разыграли, Максим Сергеич, — заговорил он равнодушно и не переменяя позы. — Сами же убили и сами же, например, плачете. Нехорошо, Максим Сергеич! — добавил он тем же тоном.

Загорелов поднял на него глаза. Он будто совсем не понимал того, о чем ему говорили, и не мог дать только что прослушанному надлежащей оценки. Но вид Жмуркина, казалось, поразил его сильно.

— Чего? — переспросил он его беспокойно.

— Как чего? — отвечал Жмуркин. — Ловкую, говорю, комедь вы разыграли, Максим Сергеич. Сами же убили, и сами же, например, плачете! Чего же вы на меня так глядите-то? Ведь вы же убили-то! Вашим чапаном тело-то обернуто; и потом ключ-то от теплицы ведь только у вас одних имеется, у вас одних! А дверь не взломана и окна целехоньки! Чего же вы на меня глаза-то таращите? — добавил он.

Он сидел на полу у печки, обхватив колени руками, и говорил, повертывая к Загорелову одну лишь голову. Тот сидел, широко раскрыв глаза, словно пораженный внезапным выстрелом.

— Ваше это дело, — между тем, снова заговорил Жмуркин. — Убита она не ради ограбления. Изволили видеть? Все пять тысяч на ней целехоньки. А если она убита не ради ограбления, так, стало быть, здесь кровопролитный роман. А кто же, как не вы, были ее любовником! Чего-с? Тише-с, тише-с! — вдруг выкрикнул Жмуркин, взмахивая руками, точно желая дать знать Загорелову, чтобы он успокоился, так как он еще не высказал самого интересного. — Тише-с! И знаете-с, как это по всей видимости произошло? — говорил он через комнату безмолвно пораженному Загорелову. — Знаете, как это произошло? Произошло это вот как, — повторил Жмуркин равнодушно. — Вот как! Прознали вы-с, что она ушла, и следом за ней побежали, чтобы узнать, действительно ли у нее зубки, или другое какое расстройство. Побежали вы за ней следом и на плечи чапанчик накинули. А в кармашке этого чапанчика кистенек у вас находился. Вы ведь кистеньком любили баловаться, силу пробовать, камешки дробить! Кстати, Максим Сергеич, где он у вас теперь? Куда вы его спровадили? — Его лицо приняло внезапно лукавое выражение. — Тсс! тише-с! — снова прошептал он, гневно взмахивая руками. — Тише-с! — добавил он равнодушно, видя, что Загорелов уже овладел собой, заинтересованный против воли его рассказом. — Так вот, — продолжал он затем. — Догнали вы ее при таких обстоятельствах и у вас сцена ревности произошла. Упрекать вы ее стали, что она мужа больше вас любит. А она вам наоборот сказала. И вы тут в сердце вошли, и ее кистенем ударили, да силку не соразмерили и в висок угодили! Она хлопнулась, замертво, — вдруг заговорил Жмуркин поспешно, с возбужденными жестами. — И вы испугались. Завернули ее в чапан и сюда понесли. А я все это видел из кустиков и вам дорогу преградил. Но тут вы ее наземь опустили, — торопливо и в возбуждении бормотал Жмуркин, — и меня за грудки взяли, и всю рубашку на мне изорвали, и я согласился вашим сообщником стать! — Последнюю фразу Жмуркин проговорил с расстановкой, точно ставя после каждого слова точку. — И потом мы с вами побежали, — снова забормотал он в возбуждении, — и друг другу клятвы давали, и кистень на берегу Студеной зарыли, — закончил он с расстановками. — Вы помните это местечко? — спросил он Загорелова лукаво.

Тот сидел пораженный.

XXVIII

На минуту в теплице все притихло, только за стеною беспокойно гудели деревья да тени бесшумно возились по углам.

— Какой ты вздор городишь! — вдруг проговорил Загорелов сердито, словно очнувшись. — Безумная тварь! — вскрикнул он уже в сильнейшем раздражении, приподнимаясь на ноги. — Что ты? Ужели ты сам веришь этому? Или же ты умышленно сочиняешь…

Он не договорил и сделал резкий жест. Сочиняешь, чтобы запутать в это дело меня, хотелось досказать ему; однако, он не досказал, точно испугавшись сам этой мысли, показавшейся ему вдруг вполне возможной. Он поспешно подошел к Жмуркину и злобно схватил его за шиворот.

— Что ты набормотал тут, безумная тварь! — вскрикнул он, изо всех сил встряхивая его. — Умышленно ли ты наговорил этот вздор, или же ты веришь ему? Говори сейчас же! — вскрикивал он над ним, злобно встряхивая его.

Жмуркин болтался в его руках, как пустой мешок, но лицо его по-прежнему оставалось равнодушным.

— Умышленно, — проговорил он, наконец, — умышленно. Потому что я-то ведь знаю хорошо-с, что убил ее я! — вдруг вскрикнул он пронзительно.

Загорелов выпустил его из своих рук, точно бросил на пол. Его тело мягко шлепнулось.

— Я, — повторял он потерянно, — я; убил ее я, Максим Сергеич!

Загорелов пошел от него прочь, опускаясь на стул у противоположной стены. Вид Жмуркина точно испугал его, наполнил его жутким чувством.

Между тем Жмуркин тихо приподнялся с пола, двигаясь к Загорелову и останавливаясь перед ним, как дряхлый старик, с тусклыми глазами и болтающимися руками.

Он бормотал что-то непонятное. Глубокие морщины легли у его рта, и он весь согнулся, покачиваясь в такт дыханию.

— Убил ее я, — заговорил он, и морщины зашевелились у его рта. — Но вы этому причина! — вдруг выкрикнул он резко и с силой внезапно выпрямляясь. — Вы этому-с причина-с! И вы за это мне ответите-с! Вы сами меня-с четыре года обучали-с: «пользуйся обстоятельствами!!.» «Хорош ананас, да не про нас!» — Жмуркин вдруг рассмеялся, точно мучительно закашлялся, схватившись за бока. — И выучили-с! Хорошо выучили! Радуйтесь и любуйтесь! Что же вы не любуетесь, Максим Сергеич? — повторял он сквозь этот, похожий на кашель, смех.

Он передохнул, прижимая руку к горлу, поглядывая на Загорелова с выражением мучения. Загорелова всего дергало. Казалось, у него являлось порою желание задушить этого человека, но что-то останавливало его в этом, какая-то беспокойная мысль, уже овладевшая им понемногу.

— «С волками нужно обращаться по-волчьи», — между тем, говорил Жмуркин, уходя от Загорелова к противоположной стене. — «Пользуйся обстоятельствами»… «Под ножку можно, так как победителей-с не судят». Видите-с, как я всю вашу грамматику превзошел! И с точки зрения вашей грамматики я здесь все весьма аккуратно выполнил, — добавил он. Чего же вам на меня гневаться? Примите к руководству, что я здесь самый настоящий победитель, то есть опять-таки с точки зрения ваших грамматик. Ибо, — вскрикнул он с жестом, — мне ведь ничего не стоило бы, извольте рассудить сами, тело Лидии Алексевны в надлежащее место прибрать, предав его погребению хотя бы вот в этом самом овраге-с. А если я этого не сделал, так только потому-с, что решил предоставить эти работы всецело вам-с! То есть, или вы это сделаете, или же отправитесь вместе со мною на каторгу-с. В некотором роде под ручку. Выбирайте-с теперь по собственному вкусу, ибо для меня и то и другое совершенно безразлично-с. На случай моей свободы я решил — будьте любезны поверить — удавиться, — добавил он с мучительною усмешкой, — и на том самом месте, где вы Лидию Алексеевну зароете! Будьте любезны поверить-с! Тсс! — Жмуркин вдруг замахал руками на Загорелова. — Сделайте одолжение в зверство на минутку не впадать. Будьте благосклонны обождать капельку-с! Тсс! Еще два самых важных пунктика-с! Обождите-с! — говорил он, вскрикивая и махая руками.

Загорелов овладел собою, точно скрутив себя напряжением воли.

Жмуркин придвинулся ближе к нему.

— У Лидии Алексевны в кармане, — заговорил он шепотом и многозначительно, — есть написанная подлинной ее рукою записочка. Слушайте! Записочка! «Жизнь стала в тягость — зашептал он еле слышно, но и с длинными паузами после каждого слова, передавая содержание записки. — Прошу в моей смерти никого не винить. Лидия Быстрякова». Поняли-с? — добавил он. Жмуркин схватил себя рукою за горло и весь согнулся. — Она нас обоих, — вдруг вскрикнул он визгливо, — она нас обоих перед смертью простила! «Прошу в моей смерти никого не винить», — прошептал он. — Можешь ты это понять, Максимка? — снова крикнул он, исступленно взмахивая руками.

Из его глаз внезапно брызнули слезы. Он повернулся, пошел к тахте и вдруг упал, вытянувшись во весь рост перед нею. Загорелов сидел не шевелясь. В комнате снова все стихло. Лишь за стеною беспокойно гудели деревья, и лесной овраг порою выкрикивал что-то. Он точно отрывисто и резко повторял: ха-ха-ха! А потом заливался высочайшим фальцетом, как истеричная женщина: А-ха-ха-ха-ха! Ветер видимо крепчал.

Между тем Жмуркин лежал в той же позе, не двигаясь. Можно было подумать, что он умер. Вероятно, такого рода мысль и пришла в голову Загорелова.

Он подошел к нему и приподнял его за шиворот.

— Устал я, — прошептал Жмуркин, и Загорелов увидел его словно оловянные глаза.

Он поставил его на пол и замахнулся с злобным выражением, точно желая ударить его в лицо наотмашь.

— Подождите! — проговорил Жмуркин просительно. — Дайте передохнуть. А потом хоть убейте, — мне ведь это все равно.

— За что и как ты убил ее? — спросил его Загорелов злобно.

— Подождите! — просительно выговорил Жмуркин. — Передохнуть мне надо, а то на новые земли унесет.

Он сел у печки на пол и снова точно застыл в равнодушной позе, будто что-то бормоча про себя. Загорелову казалось, что он твердит все одно и то же: «День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум».

— Так вот, Максим Сергеич, — наконец заговорил Жмуркин устало, — разрешите мне первоначально эти два пунктика вам разъяснить? Так вот-с, будьте любезны принять к сведению, что за это убийство вам отвечать придется. Я так решил, потому что главным виновником я вас почитаю. И это так, конечно-с, и будет. Кроме моего личного показания, кроме обрызганного кровью вашего чапана-с, кроме проникновения в эту самую теплицу-с, ключ от которой находился у вас, кроме отсутствия вашего кистеня-с, кроме всего этого-с, следствие обнаружит у вас еще одну вещицу-с, примите в соображение: еще одну вещицу-с! Которая вас окончательно в конвертик запечатает! Самую главную вещицу-с! — подчеркнул эти слова Жмуркин. — А романтизм всей этой драмы-с виден с первого же взгляда, — продолжал он. — Во-первых-с, все драгоценности налицо; а во-вторых, обыск обнаружит у Лидии Алексевны ключ от этой самой теплицы, который приходится родным братцем вашему ключу. Следовательно, все это установится, и на каторгу вместе со мною пойдете и вы-с. Вы — как убийца, а я — как ваш сообщник. Постойте-с, сделайте одолжение! — вдруг крикнул он, увидев, что Загорелова точно что приподняло с места. — Еще один пунктик и самый главный! Сделайте милость крошечку потерпеть! Но у вас, — заговорил он снова, убедившись, что Загорелов сдержался, — у вас, — вскрикнул он, — есть и вылазка, то есть, относительно вашей грамматики, чтоб пользоваться обстоятельствами, Потому что если вы это самое письмецо, которое у Лидии Алексевны в кармане-с, куда нужно подбросите, и затем тело ее погребению предадите-с хотя бы вот здесь, в этом же овраге, тогда вам, конечно-с, на каторгу-с не идти, А я себя удавляю-с. Кстати сказать, в этом овраге у задней стенки, где глину в прошлом годе-с брали, есть весьма удобное место. Яма-с уже готова. Это я относительно погребения. Следует только стенку немножко подкопать-с и тогда якобы нечаянный обвал произойдет. И концы в воду-с! Постойте-с! — снова крикнул он.

Однако, Загорелов на этот раз не сдержался. Он подбежал к нему и схватил его за шиворот, приподняв с пола.

— За что ты ее убил? — крикнул он злобно. — Говори сейчас же! Ты меня не запугивай, — кричал он, встряхивая его, — а вот отвечай, за что ты ее убил? Безмозглая тварь!

Оп поставил Жмуркина на пол.

— Меня план сгубил, — проговорил тот тихо, снова как бы превращаясь в старика. — Узнал я, — продолжал он, глядя в бок потухшими глазами, — узнал я, что она вашей любовницей состоит, и, памятуя грамматику вашу, то есть пользуйся, дескать, обстоятельствами и так далее-с, хотел, чтоб она и моей любовницей стала. Но только этого не вышло, а вышло вот что. Больше я ничего не скажу вам, Максим Сергеич, — добавил он совершенно равнодушно и устало, покачивая плечами в такт дыханию.

И тут он полетел кувырком, сбитый с ног кулаком Загорелова; но тотчас же он, однако, приподнялся с пола, утирая рукавом кровь с расквашенного рта. Его вид был по-прежнему равнодушен.

— Хоть убейте-с, но я вам больше ничего не скажу, — шептал он.

— Сейчас же я еду к становому! — крикнул ему Загорелов. — И тебя мы тотчас же отправим куда следует… голубчика!

— Сделайте ваше одолжение, — отвечал Жмуркин равнодушно. — Я вам все-с сказал, и теперь будьте любезны оставить меня в покое. Будьте благонадежны, что я отсюда никуда больше не двинусь. У меня вот тут и провиант приготовлен, суточек на трое-с; с голода я не умру-с. — Он подошел к письменному столу и, приподняв газетный лист, показал под ним кусок черного хлеба, круто посоленный. — Чего ж вы стоите? — спросил он Загорелова. — Уходите, сделайте милость, и оставьте меня в покое. У меня тут свои дела есть. Ну, уходите-с! — повторил он, окидывая Загорелова презрительным взглядом.

Загорелов не шевелился.

Жмуркин вынул из кармана тоненькую восковую свечку и небольшую книжечку. Не обращая более на Загорелова ни малейшего внимания, он зажег эту свечу, раскрыл книжку и стал у ног распростертого на тахте тела.

Несколько раз перекрестившись, он стал читать.

«Да обрящется рука твоя всем врагом твоим, десница твоя да обрящет вся ненавидящия тебя», — читал он монотонно, придерживая в руке свечу и книгу.

— Послушай! — вдруг спросил Загорелов. — Какая такая вещь запечатывает меня в конверт, по твоему выражению? Глаза Загорелова были сухи и блестящи, его вид казался встревоженным. Очевидно, он был крайне утомлен.

— Поезжайте к становому! — огрызнулся на него Жмуркии брезгливо и с неудовольствием. — Сколько раз вы заставите просить себя?

— Сейчас еду, — сказал Загорелов, точно встряхнувшись, — и ты увидишь, как ты у меня запляшешь, ты увидишь!

Он пошел мимо Жмуркина вон из теплицы. Тот читал:

«Плод их от земли погубиши и семя их от сынов человеческих».

XXIX

Уже совсем светало, когда Загорелов вернулся к себе в усадьбу. Он прошел в спальню, стащил с себя сапоги и лег в постель, почувствовав внезапно крайнее утомление.

«Как проснусь, тотчас же к становому, — подумал он, закрывая голову одеялом. В его голове словно что-то возилось. — Я тебе покажу! Я тебе покажу, голубчик! — сердито думал он о Жмуркине. — А какую это вещь он мне подбросил? — вдруг задал он себе вопрос. — Все-таки ее не мешало бы устранить. Если это только возможно, конечно», сейчас же добавил он мысленно, точно желая убедить себя, что в этой вещи все же нет ничего опасного для него. Его голову мучительно засверлило. Он сбросил одеяло и встал на ноги. «Не уснешь», — подумал он с тоскою.

Он прошел в кабинет и заходил там, перекладывая и переставляя в нем с места на место каждый предмет. Он искал ту вещицу, — ту, самую главную, которая должна «запаковать» его на каторгу как выражался он мысленно.

«Это не кистень, — думал он в то же время с беспокойством, — кистень он у меня выкрал, его нигде нет, и он где-нибудь его зарыл. Это — совершившийся факт. Но тогда какая же это самая главная вещь?» — снова задавал он себе все тот же вопрос.

Он остановился посреди кабинета в задумчивости и опять пошел к письменному столу, решившись перерыть в нем все до последней бумажонки.

«На каторгу ты меня все-таки не законопатишь, — думал он о Жмуркине. — Врешь, голубчик, сам туда улетишь!»

Перерыв все на письменном столе, он пошел обратно в спальню, чтоб оглядеть свой гардероб. Но когда он вошел туда, в его глаза ослепительно ударило солнце. Он внезапно остановился на полдороге к гардеробу.

«Какой вздор! — подумал он, словно очнувшись. — Невиновного уличить нельзя. Ничего не буду искать. Баста! Сейчас же ложусь спать, а как проснусь — к становому. В ту же минуту к становому! Ты у меня попляшешь!» — снова злобно подумал он о Жмуркине. Он лег на постель и с головою укутался одеялом. Его мозг точно стыл, и теплота одеяла приятно отогревала голову. «Ты у меня попляшешь, ты у меня попляшешь!» — твердил он, засыпая.

Впрочем, то состояние, в которое он погрузился, мало походило на сон. Его мысль беспокойно и безостановочно работала все в том же направлении. О Лидии Алексеевне он как будто бы стал забывать. Мучительное и беспокойное чувство, казалось, начинало вытеснять из него всех и все.

Его разбудил звон посуды в столовой. Там пили уже чай. Он взглянул на часы и понял, что спал не более двух часов. Однако, все же он почувствовал себя свежее.

Он пошел умываться, с удовольствием подставив голову под шумную струю бившей фонтаном воды. И умывался и одевался он так же тщательно, как всегда, но он уже не находил в этом никакого вкуса К чаю он вышел весь вычищенный и вылощенный по-прежнему, однако, грустный, задумчивый и сосредоточенный. И, попивая свой стакан, он внезапно сказал Перевертьеву:

— Как часто на каторгу идут совершенно невинные люди!

— А что? — спросил тот его.

— Припомните дело старухи Васильевой, — говорил Загорелов с серьезным и озабоченным выражением лица. — Убил ее квартирант-слесарь, а пошел на каторгу родной племянник. И в этом нет ничего удивительного. Нет ничего легче, как уличить вместо себя другого; стоит только подбросить ему несколько вещей, и тот окажется весь запутанным в паутину. Не правда ли?

— Ну, положим, — отвечал Перевертьев, — никакая вещь не уличит вас, если вы сумеете доказать свое отсутствие на месте, где совершено преступление.

— Так-то так, — согласился и Загорелов, — но все-таки запутать совершенно невинного чрезвычайно легко. Стоит только сильно этого пожелать!

— Положим и это отчасти верно, — подтвердил ту же мысль и Перевертьев.

После чая Загорелов тотчас же приказал подать себе лошадей: и отправился в село Протасово, где находилась квартира станового пристава. Кучеру, впрочем, конечной цели своей поездки он не сказал.

— В Протасово, — коротко приказал он ему, — да поживее!

По-видимому, он был совершенно спокоен. Всю дорогу он думал, как он начнет свой рассказ в квартире станового, что будет говорить во время дальнейшего следствия, как будет держать себя на суде.

«На каторгу, конечно, ему не удастся меня законопатить, — думал он о Жмуркине, — но все же как это неприятно фигурировать на суде в качестве обвиняемого в убийстве! Что же может быть хуже!»

— Проклятая тварь! — проговорил он злобно.

Он ясно представил себя на скамье подсудимых. Зал переполнен публикой; он бледен, но совершенно спокоен. Вот он встает и говорит; все жадно прислушиваются.

— Я, действительно, был в связи с покойной Лидией Алексеевной Быстряковой, но я ее не убивал, — говорит он.

В зале перешептываются.

«Какая гнусность! — подумал он с отвращением. — Наши отношения с Лидой придется выложить на стол, как вещественное доказательство!»

Он передернул плечами, точно ему стало холодно, и снова задумался, привалясь в угол экипажа. Стараясь представить суд, он внезапно сопоставил те показания, какие даст на суде Жмуркин, с своим собственным, и ощущение ужаса охватило его всего. Ему стало ясно, совершенно ясно, что в показаниях Жмуркина — стройная и правдивая картина, а его, Загорелова, обвинения, направленные против последнего, действительно, похожи на какой-то нелепый бред, на вымысел на сваливание с больной головы на здоровую.

«Убита замужняя женщина, — думал он напряженно, — моя любовница. На ней на пять тысяч драгоценностей, и все они целы; вывод ясен: убита не ради грабежа. Теперь, — продолжал он свои размышления, — мой кистень, мой чапан, перенесение тела в теплицу, ключ от которой сохранялся всегда у меня, да кроме того, показания вот этого Жмуркина, — все это такие улики, от которых мне не откреститься ничем! Ведь это ясно же!»

— Я закопопачен, — прошептал он с тоскою, вдруг почувствовав себя бесконечно беспомощным.

«Могу ли я доказать, по крайней мере, свое отсутствие на месте преступления?» — тотчас же задал он себе вопрос, с головою уходя в свои размышления. И тотчас же он ответил себе, что доказать даже это он будет не в силах. Положительно не в силах. Во весь тот ужасный вечер он весьма часто и надолго отлучался ради всевозможных хозяйственных распоряжений, а потом и ради проверки отчета по мельнице на что его вызвал все тот же Жмуркин. «Я у него в лапах, — подумал он, — проклятая тварь!»

— Куда прикажете? — между тем, спросил его кучер, слегка повертывая к нему лишь одну бороду.

Экипаж уже въезжал в тихую улицу села Протасова.

— Назад, домой! — решительно проговорил Загорелов.

— Чего-с? — переспросил кучер в удивлении.

— Домой! — крикнул Загорелов сердито.

«Нужно все это хорошенько обсудить, — думал он, — а тогда уж к становому. К становому я всегда поспею, но ужели же мне предстоит идти на каторгу? За что?»

— Да быть же этого не может! — вскрикнул он, почувствовав, что из-под него ускользает почва.

— Чего-с? — снова переспросил кучер.

Но Загорелов молчал в глубокой задумчивости. По приезде домой, он целых три часа блуждал все в тех же размышлениях, оцепивших его мозг, как паутина. И он никак не мог выбраться из этого водоворота.

«А кроме всего этого, еще какая-то вещь и самая главная, — то и дело приходило ему в голову. — Что же мне, наконец, делать?»

Он не выдержал и отправился туда, в старую теплицу, к Жмуркину. Видимо, его точно всего сокрушало, будто он попал под жернов.

Когда он боязливо и робко проник туда, Жмуркин спал на полу у тахты, распластавшись на спине, как труп. Его рот был полураскрыт, и Загорелову вдруг показалось, что он умер. Это его нисколько не обрадовало, а, наоборот, погрузило в сильнейшее беспокойство. Внезапно он понял, что его решительность, которою он всегда так гордился, начинает покидать его, выдыхаясь как спирт из незакупоренной бутылки, и что без этого человека, без Жмуркина, он ничего не предпримет и ничего не сделает; он не сумеет даже прибрать трупа. Не сумеет, — он это хорошо понял. И в то же время ему стало ясно, что только один этот человек сможет спасти его, разорвав всю эту отвратительную паутину, если только он, конечно, захочет.

Загорелов тихонько опустился перед ним на колени, желая услышать его дыхание, чтобы убедиться, жив ли он. Однако, он не поспел этого сделать. Жмуркин приподнялся и сел на полу. Его лицо точно потемнело и застыло в бесконечном равнодушии.

— Чего вам? — спросил он Загорелова с неохотой, медленно передвигаясь, чтобы сесть на полу.

Тот ушел от него и сел на стул.

— Я был у станового, — проговорил он, наконец, хмуро, — но не застал его дома.

Жмуркин полуобернул к нему равнодушное лицо с морщинами у рта.

— Вечером вам придется опять к нему съездить, — сказал он. — Посудите сами: тело вторые сутки без погребения. Разве же это возможно! Я и так, как вы вчера ушли, старался, старался… Поглядите-ка, что сделал! — он кивнул головой к тахте.

Загорелов оглянулся и увидел за тахтой ванну, набитую льдом; она стояла в изголовья распростертого на тахте тела. И это тело было завернуто теперь с головою в свежую простыню. Загорелов увидел на простыне и метку «М. 3.», но это обстоятельство не повергло его в волнение. Он как бы на минуту заразился от Жмуркина его равнодушием.

— Ты говоришь… — вдруг спросил его Загорелов. — Кто же ее убил?

— Вы-с, — твердо ответил Жмуркин, — вы-с ее убили вашей грамматикой, — повторил он убежденно, — а я только как бы квитанцию ей на смерть выдал. Разве это вам непонятно? И посудите сами: как я мог поступить иначе? Ведь я раньше в услужении у вас был и как бы на побегушках. А теперь на побегушках уж не я.

— Врешь! — вскрикнул Загорелов злобно, точно сорвавшись с места и подбегая к Жмуркину. — Врешь!

Однако, он не добежал до него, остановившись в двух шагах.

— Будьте любезны успокоиться, — проговорил Жмуркин равнодушно, — садитесь пожалуйста на свое место! Прошу честью! — добавил он с неохотой.

Загорелов вернулся к стулу и сел. Его красивое лицо внезапно точно все сжалось, и на его щеки и бороду обильно и сразу брызнули слезы. В его груди словно лязгнуло железо.

— Знаю я, чего ты добиваешься! — вдруг выкрикнул он шепотливым, но пронзительным криком, в то время как его мокрое от слез лицо точно держала все еще сжатым мучительная судорога. — Знаю я, чего ты добиваешься! — повторял он, размахивая и точно грозя ему рукою. — Знаю я твои штучки! Ведь ты паутинку мне в голову сыплешь! Паутинку! — выкрикивал он. — Ведь ты вон куда клонишь! Му-у-читель! — добавил он протяжно.

Он разрыдался, но тотчас же сдержал себя последним напряжением воли, отирая с лица слезы. Его лицо разгладилось и приняло злобное выражение.

— Тварь! — проговорил он гневно и с некоторым высокомерием. — Удушу! — вдруг снова выкрикнул он, бросаясь к Жмуркину.

— А меня вот что интересует больше всего в этом деле, — заговорил, между тем, тот совершенно спокойно и не обращая на дикий гнев Загорелова никакого внимания. — Вот что, — повторял он. — А вы сядьте пожалуйста, — заметил он Загорелову как бы вскользь.

Тот вернулся к стулу и сел.

— И вот почему я вам эту вылазку дал, — говорил Жмуркин. — То есть, относительно погребения и записочки. Мне любопытно-с, выдержите вы свою грамматику-с до конца, относительно чтобы пользоваться обстоятельствами, или же не выдержите? — говорил Жмуркин с мучительною усмешкой. — И я так решил, — продолжал он, в то время как Загорелов прислушивался к его словам, как бы боясь проронить хотя бы единый звук. — Я так решил, — говорил Жмуркин: — если вы выдержите, стало быть, ваша грамматика — истина-с и сила-с и, значит, вам на каторгу идти не для чего-с. Посудите сами, какая же может быть каторга, то есть, например-с у червяков? А я себя задавлю-с в таком случае-с, 23-го сентября-с, ибо-с на червивом насесте-с больше существовать не желаю. А если вы вот не выдержите и обстоятельствами по сему делу совсем не воспользуетесь, — тогда, значит-с, вся ваша грамматика — сущий вздор-с. Ноль-с! И тогда, значит-с, нам обоим на каторгу идти надо. Чтобы, например, за новой грамматикой. Обоим и под ручку-с. Это уж непременно. Я так решил, — добавил Жмуркин равнодушно и вместе с тем весьма твердо.

Загорелов пошел вон из теплицы, резко хлопнув за собою дверью. Но через минуту он снова просунул в эту дверь свое искаженное злобой лицо.

— Ты у меня попляшешь! — вскрикнул он в бешенстве, грозя пальцем. — Ты у меня сегодня же попляшешь, голубчик!

Жмуркин неистово расхохотался, точно откашливая свои внутренности.

— Лазарь Петров! — крикнул он Загорелову злобно и с отвращением. — Лазарь Петров, беги запрягать лошадей, чтобы, например, к становому!

Загорелов снова резко хлопнул дверью. Хохот Жмуркина еще достигал до него, и, весь бледнея, он вдруг задумался.

— Вон он куда метит! Все насчет паутинки! Все насчет паутинки!

XXX

Загорелов понуро двинулся к себе в усадьбу.

«Как же мне разрешить эту загадку? — думал он по дороге. — Что же, наконец, ехать мне к становому или не ехать?» Он снова почувствовал себя оторванным от почвы. Его словно носило в пространстве. «Будем рассуждать так, — думал он, — если я поеду к становому, — меня ждет каторга, это уж наверное, и потеря всего, что мной приобретено, всего до нитки. Тогда прощай все! Прощай усадьба, прощай мельница, прощай мечты и вся жизнь! Если ехать к становому, это значит надо решиться поставить над собою крест. За что? Во имя чего?»

— Умертвить себя — разве же это так легко? — проговорил он вслух, слоняясь в окрестностях усадьбы, бледный и сосредоточенный.

Он снова старался представить себя на скамье подсудимых, и снова он убеждался, что все его обвинения против Жмуркина сведутся к нелепому вздору, к околесице, неискусно придуманной ради оправдания себя. И тот, его враг, убьет его наповал правдивостью им изображенной картины.

«Это факт, с которым нужно примириться, — думал Загорелов, собирая все осколки своей воли и решительности, сокрушенных разразившеюся над ним бурею. — Если я хочу бороться с Жмуркиным на почве закона и суда, я разбит вдребезги. Это факт, несомненный факт! И следовательно, действовать через станового — это значит обречь себя заранее на каторжные работы».

Загорелов сел на скате холма, весь отдаваясь своим думам.

Что он скажет, в самом деле, в зале суда о Жмуркине? Он скажет:

— Он хотел сделать ту женщину своей любовницей, и потом почему-то убил ее.

— Почему? — спросят его.

— Я не знаю. Я ничего не могу на это ответить.

— А каким образом он достал ваш кистень?

— Украл.

— А ваш чапан?

— Тоже украл.

— А теплицу вы всегда сами запирали? — подсудимый, скажите нам вот это.

— Всегда сам.

— Как же он тогда ее отпер, если ключ сохранялся у вас?

— Я этого не знаю.

Загорелов шевельнулся, оглядывая окрестность блуждающими глазами, в которых горел испуг.

«А кроме того, и еще одна вещь, та, самая главная», — подумал он с тоскою.

В то же время ему ясно представилось, как все в уезде обрадуются тому, что затравили его, наконец. Ведь его вряд ли кто любит, ибо все завидуют его удаче, его быстрому обогащению, его умению хорошо и выгодно работать. Что он такое, в самом деле, в глазах этого уезда? Ловкий аферист, женившийся на ленивой дуре ради ее приданого и затем купивший две тысячи десятин без гроша в кармане! Разве же ему простят эту покупку? Да ни за что на свете!

«Завистливые собаки», — подумал Загорелов о своих судьях.

Надев личину правосудия, они просто будут травить его и бить палками, как ястреба, случайно залетевшего в хлев.

— Врете, не съедите, подождите-с! — повторил Загорелов злобно, в неподвижной позе застыв на скате холма. — Я буду вчетверо, вдесятеро больше богат, и тогда посмотрим, как-то вы заюлите передо мною, — шептал он.

Он снова стал на ноги, бесцельно и беспокойно двигаясь по скату.

«Следовательно, надо решиться на ту вылазку? — подумал он. — Теперь надо и эту сторону обсудить самым тщательным образом!»

Он снова напряженно погрузился в размышления, обстоятельно взвешивая все мелочи этой «вылазки» как выражался Жмуркин. И чем больше он думал над нею, тем более он находил здесь преимуществ.

В самом деле, «подлинная записка» в точности удостоверит самоубийство, а тело можно скрыть, и скрыть так, что его не отыщет никто ни за что на свете никогда. Разве трудно устроить вот хотя бы искусственный обвал? А потом, если даже тело и будет разыскано, ведь это обстоятельство все-таки нисколько не ухудшит его настоящего положения, а оставит его лишь совершенно в таком же виде, без всяких изменений.

Загорелов сел на берегу Студеной. Его звали обедать, но он не пошел. Фрося доложила ему о чае, но он отказался и от чая. Ему некогда было заниматься такими пустяками.

Вокруг уже смеркалось; летучие мыши неслышно замелькали над поверхностью речки, а он все сидел и думал. Уже в усадьбе загнали стада, луга задымились туманом и алая полоска зари поблекла между туч, как уголь, подернувшийся пеплом, а Загорелов сидел и думал, думал, бесконечно думал.

Теперь он прекрасно уже знал, что ему надлежало делать, но он имел основание крепко подозревать, что он не сможет сделать этого. Ни за что не сможет! И это сознание наполняло его ужасом, горечью и тоскою.

Однако, когда уже совсем стемнело, он пошел туда, в тот глубокий разрез между холмами. Проходя мимо двери старой теплицы, он не вытерпел и встревоженно приложил к нему ухо, весь замирая. Там кто-то ходил из угла в угол, решительной и смелой походкой. И звук этих шагов внезапно наполнил его отчаянием и тьмою. Его решительность и волю точно что сокрушило, разнесло бурею, и Загорелов жалобно сморщил лицо; из его глаз обильно и сразу хлынули слезы.

— Что он делает? Посмотрите-ка, что он делает? — прошептал он с тоскою и жалобно, разумея того шагающего там за дверью. — Ведь это он мою походку копирует! — жаловался он кому-то со слезами на всем лице. — Мою походку! Я, дескать, сильный, а ты, дескать, кролик! И ты, дескать, у меня теперь на побегушках! А? посмотрите, что он делает!

Он на цыпочках и боязливо заходил вокруг теплицы, чувствуя полнейшую беспомощность, плача и сморкаясь, с движениями, совершенно не свойственными ему, что-то тихо приговаривая, точно жалуясь. А затем он притих, словно задумавшись, вытирая платком мокрое от слез лицо. Сознание и воля снова вернулись к нему понемногу. И тогда он решительно и твердо подошел к двери и, широко распахнув ее, сердито крикнул туда, во тьму:

— Послушай! Эй ты! Ты слышишь?

— Слышу, — раздалось из темноты.

— Так ты не думай, что ты уж меня одолел совершенно! Слышишь! Я все сделаю, что надо. Все! Понял?

Он злобно хлопнул дверью, резко толкнув ее от себя, и пошел дальше, вглубь оврага, обходя густые заросли кустарника и глыбы каменника, вывороченного из берегов оврага буйной вешней водою. Он шел к той яме, где брали в прошлом году глину, по его же указанию, для глинобитных построек.

«Я все сделаю, что надо, — думал он по дороге, — все, непременно все, ибо жизнь еще не исчерпана мною!»

Вскоре он был уже там, возле той ямы. Осмотрев ее самым тщательным образом, он остался доволен своим обзором. Яма была глубокая и широкая, черневшая в сумраке, как отверстие погреба. Массивная глинистая глыба с тремя прямыми сосенками на макушке почти висела над отверстием этой ямы, полуоторвавшись от берега и как бы скрепленная с ним лишь жилистыми корнями. Загорелов сразу же сообразил, что здесь кроме лопаты потребуется и топор. Корни обязательно нужно будет подрубить, и тогда глыба, вероятно, и сама сползет, вниз, закрыв навсегда отверстие ямы, как могильный курган. Загорелов залез вверх и заглянул оттуда вниз, в эту темневшую, как чернильное пятно, яму.

«И тут-то будет спать Лида», — подумал он тоскливо.

Он сел под сосною и задумался.

XXXI

Однако, приведя в порядок свои мысли, он направился к усадьбе, твердо намереваясь сейчас же приступить к исполнению всего надуманного. Нужно было во что бы то ни стало отвоевывать свою жизнь, и он напрягал все свои силы, как бы готовясь к отчаянному бою. Поравнявшись с теплицей, он поспешно и боязливо прошел мимо ее каменных стен, даже не повертывая глаз в ее сторону. Он точно боялся, что один вид этого ужасного здания снова внесет в его голову разрушительную бурю, которая истребит все его намерения до основания, поселив в его голове дикий и мучительный сумбур. Быстро обежав это здание, он продолжал затем дальнейший путь уже почти совершенно спокойно. И он радовался этому своему спокойствию, посылавшему ему как будто надежды на победу.

— Мы еще поборемся, мы еще сильно поборемся, — шептал он, громадным напряжением сохраняя в своем сознании стройный порядок.

«Вам еще не затравить меня, — думал он сердито и решительно, — и вы слишком рано взяли в руки палки, чтобы бить меня. Слишком рано! Я еще твердо стою на ногах», продолжал он свои сердитые размышления.

— Оставьте же в покое ваши палки хотя на время. Бейте меня, когда я спотыкнусь. Добивайте лежачего! И я не буду сердиться тогда на вас, ибо таковы законы судьбы. А теперь я еще жив, я еще жив, — шептал он, быстро взбегая по скату холмов, направляясь к усадьбе с твердою решительностью тотчас же приступить к делу своего избавления.

В воротах усадьбы он почти натолкнулся на Перевертьева.

— Ну что, как вы поживаете? Почему целый день обретаетесь в бегах? — спросил его тот, приближаясь к нему и дружелюбно прикасаясь руками к его локтям.

— Да ничего, все вот думаю, — ясно и почти весело отвечал ему Загорелов.

— Строите планы? Все насчет обогащения? — говорил Перевертьев все так же дружелюбно.

— Да, и насчет обогащения.

Они заходили тут же у ворот, Крепкий ветер дул им в лица, и флюгер беспорядочно кружился и взвизгивал над аркой ворот. В окнах дома горели огни; по небу тянулись тучи, как караваны, все придерживаясь одного направления. Они точно переселялись куда-то, или шли нашествием в неведомые земли, в погоне за счастьем и богатством.

— А нынче ночь беспокойная, — вдруг проговорил Загорелов, — и Лидия Алексеевна где-нибудь близко, — добавил он совершенно неожиданно для самого себя. В его сознании точно все пошатнулось, готовое рассыпаться вдребезги. — День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум, — заговорил он снова, обращаясь к Перевертьеву, в задумчивости. — Вы не знаете, откуда это? — добавил он, делая напряжение, чтобы изгнать сумбур. — Правда, это красиво? Вы не знаете, откуда это?

Перевертьев, не слушая его, сказал:

— А Валентина Петровна свою поездку к мужу на три дня отсрочила. И сегодня она целый день плакала, — говорил Перевертьев, расхаживая у ворот и пощипывая усики. — Не хочет, чтобы я ехал провожать ее до мужа. Боится, что из этого выйдет что-нибудь нелепое. А какая же может произойти нелепость? Весь мир нелеп; а если мир нелеп, следовательно, нелепостей не существует. Не так ли?

Через ограду сада он увидел в аллее тонкую фигуру Сурковой, и, не дожидаясь ответа Загорелова, он быстро пошел туда. Все его грустно-сердитое лицо, с сетью морщин на висках, как бы оживилось. Ветер шумел между холмами, и флюгер беспорядочно кружился и взвизгивал, напоминая крики птицы. Загорелов остался один у ворот усадьбы. Через ограду сада он видел, как Суркова, блестя заплаканными глазами и вместе с тем вся лукаво покачиваясь, пела навстречу Перевертьеву:

— Ты целый день меня пытаешь…

Перевертьев подошел к ней, поцеловал ее руку и сказал, переделывая стих Лермонтова:

— Люблю я женщину, но странною любовью. Ее не победит рассудок мой! — Он вдруг рассмеялся и добавил: — А все-таки в тот вечер, когда я хотел стрелять себе в висок, ради вас, я предварительно высыпал из зарядов весь порох!

Ветер рванул над ними, засвистев над вершинами взбаламученного сада, точно устремляясь в набег.

— Вы этому верите? — прозвучало сквозь этот свист.

— Нет, нет и нет!

— Клянусь бородою женщины!

— Ты целый день меня пытаешь! — донеслось до слуха Загорелова.

Обе фигуры исчезли в сумраке, точно радушно принятые ночью в ее неведомые недра. Звуки их речи утонули в гуле деревьев. Загорелов стоял и думал:

«Теперь они меня не увидят; нужно взять топор и лопату и идти туда».

Он шевельнулся, в последний раз соображая, где и что нужно взять, и как все это унести незаметно. Он быстро и проворно, точно боясь, что его покинет решительность, двинулся к темным стенам сарая, где он мог достать все, что ему требовалось. Скоро он проник туда, в этот сарай, нырнув в его тьму как в яму. Через минуту он снова выглянул оттуда, беспокойно окидывая взором весь двор усадьбы, держа под мышкой лопату и сжимая в руке топор. Убедившись, что на дворе ему не угрожает никакой опасности, он снова вынырнул из сарая, как из ямы, устремляясь в дальнейший путь, старательно скрываясь за стенами строений.

Приблизившись к теплице, он передохнул, снова набираясь решительности и мужества. Он сознавал, что все, что он сделал до сих пор, было лишь пустяками, и самая главная работа оставалась еще вся впереди. Весь выдвинувшись к двери, он снова хотел было послушать, что-то делает там тот, но это намерение испугало и взволновало Загорелова, наполнив его жгучим беспокойством, точно весь ужас для него заключался вот именно в поведении того. У Загорелова были основания подозревать нечто, что повергало его в отчаяние.

С минуту он простоял так перед теплицей, снова запутавшись в колебаниях, с лопатой под мышками и топором в руке, потерянно оглядываясь вокруг. И тут ему показалось внезапно, что дверь теплицы тихонько скрипнула, — точно и тот, скрывающийся там, возымел желание послушать и поглядеть, что-то делает и как-то ведет себя здесь он, Загорелов. Видимо, и тому было тоже крайне необходимо знать, как-то теперь поживает хваленая Загореловская решительность. По крайней мере так объяснил себе этот внезапный скрип двери сам Загорелов, ясно почувствовав в то же время, что если тот увидит эти его колебания, — он пропал. Загорелов поспешно нырнул за куст, чтобы не быть обличенным тем.

«Видел он меня или не видел?» — думал он, не спуская с этой двери глаз.

Однако, полотно двери неподвижно чернело между косяков, чуть полуоткрывшись и образовав этим щель, достаточную лишь для того, чтоб выпустить мышь. И напряженный слух Загорелова не улавливал за этой дверью ни единого звука. В теплице точно все умерло. Только вокруг уныло шумел лес, словно в овраг сбегала со всех сторон бурлившая вода. По небу шли тучи. Их точно вела куда-то сознательная сила. Загорелов все стоял и слушал с замиранием сердца поглядывая на дверь. Он даже начинал уставать от напряжения. Но, наконец, эта дверь резко хлопнула, будто кто рванул ее к себе сердито.

«Ничего не услышал и сердится», — подумал Загорелов.

Он внезапно обрадовался, соображая, что если тот не видел его колебаний значит, еще не все потеряно для него. Несколько мгновений он все-таки переждал, собираясь с силами, в последний раз давая себе отсрочку.

— Это последняя отсрочка, — говорил он себе, — это последняя!

Для чего-то он вытер свой лоб, всей грудью набрал воздух и пошел к двери. Загорелов решился.

XXXII

Быстро и широко растворив перед собою дверь, он решительно переступил затем порог теплицы, но умышленно не поднимая в то же время глаз, чтобы не видеть того, ужасного. Бросив топор и лопату в угол, он тою же смелой и решительною походкой двинулся туда, к стулу, и опустился там, напрягая всю свою волю, чтобы придать себе совершенно независимый и пожалуй даже веселый вид. Этим он рассчитывал слегка припугнуть того. После всего этого он решился несколько приподнять свои глаза. То, что он увидел, однако, будто успокоило его слегка. Жмуркин сидел на полу, у печки, как бы усталый и до нельзя равнодушный обхватив колени руками.

— Вот я и принес все, — наконец, проговорил Загорелов, ломая себя, чтобы придать своему голосу выражение твердости. — Трудненько было, а все-таки достал, — говорил он с оттенком хвастовства. — Теперь мы все живой рукой оборудуем. Живой рукой. Я и там был, — добавил он с непринужденным видом, поглядывая на Жмуркина, как бы желая убедиться, какое-то он производит на того впечатление своей внешностью. — Там у ямы этой.

Он хотел было сказать: «о которой ты мне говорил». Но, однако, он не сказал этого. Ему пришло в голову:

«Ловко ли это будет, если я его и вдруг «на ты» назову? Ловко и уместно ли?»

Кроме того, ему не хотелось подчеркивать и того обстоятельства, что эту мысль о той яме подал ему все он же, этот Жмуркин. Жмуркиным, впрочем, он его уже не называл давно, даже и мысленно; он совсем никак не называл его, боязливо и старательно обходя его имя, как самый опасный камень, около которого вот именно и могла произойти катастрофа.

— У той ямы, — проговорил он после долгих размышлений, — о которой мы говорили.

Он мысленно улыбнулся, радуясь этому удачному с его стороны фортелю и поглядывая с выражением некоторого торжества на Жмуркина.

Тот сидел все так же у печки, неподвижно застыв, и упорно молчал. Свеча тускло горела на столе; по стенам, плавно покачиваясь, ползали тени, и стены комнаты точно моргали, как донельзя утомленный человек.

— Я и там был, — между тем, снова повторил Загорелов твердо, — у той ямы, о которой мы говорили. И все оглядел самым основательным образом. Там только корни надо подрубить. И больше ничего!

Он замолчал. Жмуркин лениво шевельнулся.

— А как же ее-то? — спросил он хмуро, качнув головою по направлению к тахте.

Уродливая тень прошла по стене и остановилась, упершись в косяк окна.

— Ее нужно будет туда уложить, — отвечал Загорелов, — я ведь это знаю! — добавил он сердито.

— А как же записка? — снова спросил Жмуркин угрюмо.

— Записку нужно будет вынуть, конечно, и потом подбросить куда-нибудь. И опять-таки я все это великолепно знаю! — проговорил Загорелов, как будто начиная волноваться. На его щеках, под глазами, выступили красные пятна; он нетерпеливо переставил ноги. Жмуркин усмехнулся, устало шевельнувшись у печки.

— Говорить-то, конечно, хорошо, — сказал он, — это верно; а вот кто же будет доставать записку-то?

Он слегка и как бы с любопытством приподнял глаза. Загорелов чувствовал, что приближается самый главный момент. У него захолонуло на сердце.

«Ты конечно!» — хотелось злобно крикнуть Загорелову, но он не решился, снова запутавшись в мучительных колебаниях.

— Записку надо будет вынуть, — повторил он подавленно, с трудом выжимая из себя слова.

И он замер в ожидании, поглядывая с тревогой на Жмуркина. Однако и тот некоторое время молчал, тоже в напряжении как бы застыв на своем месте. Казалось, он и сам ожидал теперь от Загорелова этого сердитого и злобного возгласа, и даже желал его.

— И кто-нибудь из нас это сделает, — наконец проговорил Загорелов нерешительно.

Жмуркин точно понял и оценил эту нерешительность, и выражение ожидания будто ушло с его лица.

— Кто-нибудь из нас? — переспросил он. — Ты! — вдруг злобно выкрикнул он.

Загорелов точно весь сжался.

«Он ведь вон куда клонит, — подумал он с тоскою, внезапно чувствуя свою гибель, — вон куда!»

В его голову точно ворвались вихри. Все его лицо будто сдавила судорога; его губы точно прижало к носу, а его лоб весь свело в поперечные складки, резкие и глубокие. Он прекрасно понял теперь, почему тот человек назвал его «на ты», и так решительно. Из его глаз брызнули слезы.

— Ты ведь вон куда клонишь, — заговорил он, мучительно всей грудью всхлипывая и точно грозя рукою. — Ты меня «на ты» стал звать! Знаю я твои штучки! Давно я вижу! Ты ведь походку мою стал копировать! Походку, — повторял Загорелов, обливаясь слезами и словно грозя пальцем.

— Что же тут поделаешь? — отвечал Жмуркин холодно. — Плакать тут нечего! На закон, братец, жаловаться нельзя!

Он развел руками.

— Му-у-читель, — шептал Загорелов, обливаясь слезами, — ты давно меня сбиваешь! Ты паутинку мне в голову сыплешь! Ты мной хочешь быть, а я чтоб на твое место!

Между тем, Жмуркин приподнялся от печки и заходил из угла в угол решительною походкой. Он словно весь преобразился.

— На закон жаловаться нельзя, — говорил он, расхаживая по теплице, с победоносным видом поглядывая на Загорелова и заложив за спину руки. — Что делать! Даже ослепший сокол недостоин, например, дневного пропитания! Который не сумеет лягушку! Сколько раз я тебе говорил!

— Му-у-читель! — шептал Загорелов. — Ты вон и руки держишь так же, как и я! Ты вон и руки! — вытягивал он с тоскою, обливаясь слезами.

— А потом, — говорил Жмуркин, расхаживая по комнате все в той же позе и преувеличенно стуча сапогами, — а потом, если вдруг под ножку! Кто говорит нельзя? Будьте любезны! — он остановился перед Загореловым, низко изгибаясь к нему и заглядывая в его мокрое от слез лицо. — Например, послушай, — говорил он ему, — Лазарь, сделай милость, послушай!

И внезапно он замолчал, словно, сознание заглянуло в эту голову на минуту.

Несколько мгновений он пристально смотрел на Загорелова, точно не веря тому, что происходило вокруг него. Он даже сделал движение — словно порывался что-то сказать ему, какое-то самое нужное для них слово, которое вывело бы их из этого ужасного лабиринта, куда их сунула жестокая судьба. Но слово не попадало к нему на язык, и он стоял перед Загореловым, полураскрыв рот, весь застыв в нелепом порыве, точно все еще поджидая этого слова, как откровения свыше. Но затем он отчаялся и в этом. Мучительное беспокойство исказило его черты. Он попятился от Загорелова к печке.

— Максим Петрович! — вскрикивал он пронзительно, все так же пятясь и взволнованно простирая к Загорелову руки. — Сергей Лазарич! Нас несет бурей!

— Мучитель, — шептал Загорелов, плача, — знаю я, чего ты добиваешься! Мучитель!

— Лазарь Максимыч! — выкликивал Жмуркин. — Помолчите хоть одну минутку! Вы меня путаете! Нас несет бурей.

Он ясно видел надвигавшийся на них ужас, но уже не знал, как предотвратить его.

Однако, все же ему удалось убедить Загорелова скоро, и скоро тот замолчал. Что-то нашептывая, он, впрочем, тотчас же встал со стула и пересел на пол у печки, уныло охватив колени руками. А Жмуркин уселся на стул.

— Помолчи, помолчи! — шептал он Загорелову через комнату.

Они замолчали; в теплице все притихло. Только деревья тревожно гудели за каменными стенами да лесные овраги пронзительно перекликались поpою, как путники, сбившиеся с дороги. Тени, плавно покачиваясь передвигались по стенам.

А Загорелов и Жмуркин неподвижно сидели друг против друга и напряжению молчали. Лицо Загорелова было все плаксиво сморщено, а лицо Жмуркина словно застыло в усталом равнодушии. И им обоим порою казалось что они то начинают расти, мучительно вытягиваясь до непомерной высоты, то так же внезапно сокращаясь затем до размера мыши. То вытягиваясь, то сокращаясь — так колеблется догорающее пламя.

«Сознание мигает», — подумал Загорелов, делая последнее мучительное усилие, чтоб восстановить в голове порядок. Но из этого усилия у него, однако, ничего не вышло на этот раз. Трезвое суждение порою одиноко появлялось в его сознании, но оно тонуло тотчас же в общем диком хаосе нелепых образов и острых ощущений, как тонет сбившийся с дороги путник в ревущей мгле свирепой метели. На минуту Загорелов как бы оцепенел перед этой тьмою, как кролик, испуганный ястребом. А потом его точно приподняло и понесло куда-то бурным течением.

На следующее утро повар Флегонт, тотчас же после чая, отправился в лес, чтоб вырезать себе удилища. По его предположениям, которые он любил высказывать всегда в самой категорической форме, ровно с 29-го августа в Студеной должен будет хорошо ловиться линь, почему он и решился заблаговременно приготовиться к этой ловле. Долго он ходил среди дигилястых кустов орешника; наконец он нашел и вырезал все, что ему требовалось. Положив удилища к себе на плечо, он отправился затем домой, спустившись в глубокий разрез между холмами, радостный и веселый. Но когда он проходил мимо стен старой теплицы, его лицо внезапно словно обеспокоилось. В этой теплице он ясно услышал какой-то странный говор или, вернее, звуки, напоминавшие собою человеческую речь. Флегонт прислушался. Сомнения не было, в теплице звучали два голоса, но, однако, Флегонт не решился признать их за человеческие голоса, хотя он прекрасно уже различал интонацию каждого. Один из этих голосов глухо и равнодушно ворчал, а другой как бы плаксиво жаловался на что-то. Флегонт весь шевельнулся в недоумении, размышляя, кому бы могли принадлежать такие странные голоса. Но долго он не находил надлежащего ответа. И вдруг он вспомнил. Лет двадцать тому назад, в одном приволжском городе он видел в заезжем зверинце, как ссорились две обезьяны; и теперь эти странные звуки внезапно живо напомнили ему ту картину.

— Господи Боже наш! — проговорил, он двигаясь к теплице с выражением самого крайнего удивления.

Рассчитывая снова увидеть давно невиданных и диковинных зверей, он осторожно отворил дверь теплицы и заглянул туда. И тотчас же в совершенном ужасе он отпрянул назад, уронив с плеча удилища.

— Господи Боже наш! — прошептал он снова, чувствуя спазму в горле.

Однако, как бы переселив себя, он снова через минуту заглянул туда же в дверь, вероятно, желая проверить, во что бы то ни стало, уж не приснилось ли ему все то, что он увидел там только что сейчас. Но глаза его не обманули.

В теплице друг против друга сидели Загорелов и Жмуркин. Загорелов сидел на полу, у печки, горько плакал, сморщив все лицо в какую-то ужасную маску, и говорил, обращаясь к Жмуркину:

— Не мучьте вы меня, Максим Сергеич! Избавьте вы меня от этого!

А Жмуркин, развалясь на стуле, тупо и равнодушно бормотал:

— Лазарь, погляди на закон природы! То есть, например, везде!

В этой же теплице на тахте, все завернутое в простынку, лежало как бы чье-то тело. С левого бока, выбиваясь из-под простынки, свешивался до самого полу подол юбки желто-розового цвета, а за тахтою, в изголовье, стояла ванна, набитая ноздреватым, полуистаявшим льдом.

Флегонт хлопнул дверью и побежал в усадьбу, изо всех своих сил работая локтями. Но на полдороге он вдруг остановился, расплакался и сказал:

— Что же такое?.. На тя, Господи, уповахом!

Content

Алексей Будищев
Солнечные дни

I

II

III

IV

V

VI

VII

VII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ХVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

ХХV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII