Алексей Вячеславович Зубков

Скажу, что упал с моста

В маленьком швейцарском городке была маленькая каменная церковь, и при ней был тощий священник весьма праведного вида, который сам латал церковную крышу и сам расписывал церковные стены.

В один прекрасный день после обедни, но перед вечерней, патер достал кисти и краски и продолжил работу над недоделанным «ноевым ковчегом». На простенке между окнами уже был нарисован седобородый старец, пинками загоняющий на угловатую баржу свирепого медведя. На палубе медведя встречали еще с десяток зверей. Судя по размерам корабля и фигурок, художник намеревался изобразить весь известный ему животный мир, правда, познания в зоологии имел весьма скромные и срисовывал откуда Бог пошлет. Поэтому собака, овца и корова были как живые, а грифон и единорог получились откровенно геральдического вида.

Преподобный, выглядывая в окно, неспешно внес в анналы истории жирного соседского кота и почесал затылок, прикидывая, кого бы изобразить следующим. Обернувшись на шорох, он увидел, что в церковь заглянул на огонек упитанный местный житель.

— Здравствуй, твое преподобие, — по-дружески обратился гость к священнику, — хочешь хлебцев на пивной закваске?

— Здравствуй, раб Божий, — кивнул в ответ преподобный, слезая со стремянки, — не откажусь. С чем пожаловал? Согрешил? Или желаешь помочь в богоугодном деле?

— И то, и другое, и хлеба принес, — ответил прихожанин. — Посмотрел я на твою работу и откопал дома вот эту картинку. Слава Богу, что дети раньше не нашли.

С такими словами гость достал из-за пазухи пожелтевший кусок пергамента и показал священнику, загнув нижний край.

— Неплохо, — протянул патер, критически разглядывая рисунок.

На листе был в полный рост скупыми штрихами изображен собеседник, но лет на пятнадцать моложе. Левой ногой он попирал нечто, скрытое загнутым краем листа.

— Есть у меня одна история, которую так и тянет рассказать, но никак не могу, — сказал прихожанин. — Во-первых, мне не поверят, во-вторых, рассказывать ее опасно. Я тогда нанес обиду не кому-нибудь, а баварскому герцогу и самому императору, да еще одному австрийскому рыцарю, но это уже ерунда.

— Это тот самый кинжал из Грансона? — присмотрелся к картинке священник. — Значит, дело старое, еще до твоей свадьбы. Ты ведь мне все эти годы исповедался, как получилось, что я эту историю не знаю?

— Так там грехов-то серьезных и не было, — пожал плечами прихожанин. — Даже не убили никого.

— И не пограбили, и не пожгли? — удивился священник.

— Было немножко, — вздохнул прихожанин, — так ведь от всей души ради богоугодного дела.

— А подробнее?

— Ты не поверишь…

— Отчего же опять не поверю? Ты почтенный отец семейства, честный ремесленник. Что ты тогда такого натворил, чтобы тебе не верить?

Прихожанин отогнул нижний край листа.

— Матерь Божья! — священник вздрогнул и перекрестился. — Это что за богомерзкое создание? Или это аллегория какого-то порока? Любопытства?

— Это не аллегория, — вздохнул прихожанин. — Чтобы ты поверил, давай ты меня как бы исповедуешь. Не буду же я на исповеди врать.

Преподобный вытер руки ветошью, накинул на шею столу[1] и предложил пройти в исповедальню.

— Было дело в год моей свадьбы, — начал рассказывать прихожанин.

Я тогда возвращался домой из Праги. Денег и времени у меня хватало, так что я еще и в Вену заглянул. Там у марковых братьев всегда была хорошая база. И поучиться есть у кого, и гостиница своя. Провел я у венцев пару недель, скрестил мечи с тамошними фехтмейстерами, да и собрался дальше. А вместе со мной собрался в путь еще один парень. Альбрехт, живописец из Нюрнберга. Хотя и человек искусства, а не белоручка. И борец, и фехтовальщик. Скуповат, правда, но зато талантом его Бог не обидел. Эта картинка — его работа.

Погрузились мы с ним на кораблик и добрались по Дунаю до Пассау. Мне дальше надо было домой через Инсбрук, а ему в какой-то городишко на берегу Инна. По реке оно может и разумнее бы было, только не люблю я эти посудины, укачивает меня. Купили мы пару мулов и поехали берегом. Дня не прошло, останавливает нас стражник на дороге.

— Стоять! Сегодня проезда нет! И завтра нет! Все в объезд!

— Вот же беда, — огорчился Альбрехт, — почти приехали, к ночи бы на месте были. Поворачивай, Якоб, поедем другой дорогой.

Я промолчал. Можно бы было стражнику денег дать, да Альбрехт не захотел, а мне до дома далеко, и лишний день в пути погоды не делает.

— Давай срежем, — предложил Альбрехт вскоре после того, как мы развернулись и поплелись обратно. — Обогнем эту заставу и до темноты на месте будем. А то лишнюю ночь в гостинице, да мулов лишний день кормить…

— Давай, — кивнул я.

И мы срезали. Свернули на первую же тропинку, а с нее на первый поворот на запад. И заблудились. Тропинки вели куда угодно, только не на ту дорогу. Проплутав до заката, мы вышли к какому-то ручью.

— Заночуем тут, а утром пойдем вниз по течению ручья, — предложил я. — Он должен впадать в Инн, а там, где его пересекает наша дорога, должен быть мост. Перед заставой моста не было, значит, заставу мы по ручью обойдем.

Альбрехт согласился, мы привязали мулов, перекусили сухарями и легли спать, завернувшись в плащи.

Ночью нас разбудили мулы. Они визжали, как на пожаре. А в темноте происходило что-то нехорошее. Деревья трещали как от урагана, хотя ветра не было. Кто-то огромный фыркал «пфафф, пфафф», потом завыли волки: «У-у-у-у-у-у…» Далеко в лесу испуганно выругался мужчина, потом мы услышали женский крик. Крик оборвался, потом вроде бы плакал ребенок, но недолго.

Мы с Альбрехтом стояли плечом к плечу, прижавшись спинами к толстому дереву. На левую руку я намотал плащ, а в правой держал корд, купленный в Праге. В самом деле, не с мечом же мне было ездить. Меч, конечно, оружие серьезное, но он и тяжелее, и внимание привлекает, а против мелких разбойников, если подумать, корда вполне достаточно. И по хозяйству корд сподручнее. У Альбрехта был короткий меч вроде катцбальгера, с великолепным нюрнбергским клинком и идеально подогнанной рукоятью.

Какое-то время мы думали, что весь переполох не про нашу душу, но звуки приближались. Со стороны тропинки послышался быстрый и громкий топот, «бум-бум-бум-бум», мы повернулись туда, и на нас выбежал волк.

— Волк? — переспросил священник. — С топотом?

— Вот те крест, — ответил прихожанин. — Средней величины волк, самый обыкновенный. И с ним еще два почти сразу. Потом-то мы поняли, что топали не волки, но тогда такого страху натерпелись.

— Тогда продолжай.

Мулы увидели волков и заметались на привязи. Волки увидели нас и мулов и передумали бежать за топотуном, шаги которого удалялись в ночь. Я повернулся, приготовился подставить руку с плащом и колоть кордом. Вожак приблизился и зарычал, двое волков стали обходить нас с боков.

Альбрехт поступил умнее. Он двумя взмахами меча обрубил поводья обоим мулам. Молодец, что меч не забывал точить. Упряжь — не веревочка, там просто не разрубишь. Я до этого случая оружие не точил, пока совсем не затупится, а с тех пор с собой брусочек таскаю и остроту поддерживаю.

Мулы сорвались в лес, волки за ними. Я взмолился, чтобы Бог дал мулам убежать хоть сколько-нибудь подальше, чтобы увести от нас волков, и Бог меня услышал. Мулов мы больше не видели.

До утра мы дремали сидя, прижавшись спинами друг к другу, привалившись к дереву, с оружием в руках и просыпаясь при каждом шорохе. А на рассвете пошли вдоль ручья.

Ручей привел нас к пруду, на берегу которого стоял охотничий домик. Красивый такой, почти новый, даже в два этажа и с крытой конюшней. Мы надеялись, что в домике кто-то будет и даст нам, или хотя бы продаст горячего питья и корку хлеба, но в доме не было никого, а дверь была не заперта.

Мы поначалу не хотели входить в дом, но Альбрехт услышал ржание из конюшни и сказал, что там страдает лошадка, некормленая и непоеная. Мы пожалели скотину, зашли в конюшню, налили ей воды, насыпали овса. Лошадь была верховая, ухоженная, но по статям не рыцарская. Судя по навозу, она там стояла со вчерашнего вечера, не дольше.

— Давай в дом зайдем, — сказал я.

— Нехорошо, — ответил Альбрехт, — домик рыцарский, а нас не звали. Скажут, что воры, и повесят.

— Рыцаря тут нет, — возразил я, — а тот, кто приехал на лошади, должен где-то быть рядом. Почему он с утра не покормил лошадь? Может быть, он упал с лестницы и сломал ногу? Может быть, у него сердце прихватило? Может быть, у него защемило позвонок, и он с кровати встать не может? Может быть, ему нас Бог послал?

— Давай зайдем, — согласился Альбрехт. Ему, как и мне, нужен был формальный повод, чтобы в случае чего оправдать свое нахождение в чужом доме, посещение чужой кухни и съедение корки хлеба с кипятком.

Кухня в доме была, и припасы там были. Человек, приехавший вчера вечером, оставил на столе хлеб, сыр и полбутылки вина. Но самого его в доме не было. Мы сначала съели половину, потом увидели в углу мышь и доели остальное, чтобы мышам не досталось. И допили. Зачем ему вино, если нет закуски?

От домика в лес вела наезженная тропа со следами копыт, по ней мы и направились, рассчитывая выйти к замку или деревне. Но не успели дойти даже до леса, как нас окружила толпа крестьян, пара дюжин человек с алебардами, дубинами и большими ножами.

— Попались, колдуны и оборотни! — крикнул один из них.

Я собрался было перекреститься, но у меня в руке сам собой оказался корд, поэтому я влепил крикуну обухом по уху. Альбрехт не успел достать свой меч, но ловко обезоружил другого наглого крестьянина и завладел короткой палкой.

Крестьяне окружили нас и пытались затыкать алебардами, но получалось у них плохо. На нас не появилось ни царапины, а мы отобрали у них две алебарды. Хотя наше положение от этого не сильно улучшилось. Стоило нам открыть рот, чтобы спросить, что происходит, как они поднимали жуткий крик, боясь, по-видимому, колдовских заклинаний.

Спас нас, если можно так выразиться, местный управляющий. Дядька лет сорока, хромавший на левую ногу. На поясе у него был длинный меч, а сам он был не то, чтобы страшный, но внушавший опасение. Крестьяне, видно было, боялись его, как черти ладана.

— Прекратить! — скомандовал он, расталкивая крестьян. — Кто такие? — это уже нам.

— Идем в Инсбрук, сбились с дороги, — ответил я.

— Соври что-нибудь попроще! — усмехнулся он. — Скорее вы с пути истинного сбились на путь греховный, чем с дороги в Инсбрук, до которой отсюда полдня пешком, а то и день. Это лес благородного рыцаря Вольфганга фон Виттенштейна, это его охотничий домик, а вы браконьеры и будете повешены.

— Кому суждено умереть от меча, не будет повешен! — ответил я, наставив на него алебарду.

В мгновение ока он выхватил меч и смахнул мою алебарду. Ррраз! — и я стою как дурак с половиной древка в руках. Но второй удар я этой палкой парировал, а от третьего меня Альбрехт прикрыл. Грамотно прикрыл, железом, не древком.

— Неплохо, — сказал этот дядька. — Ты, толстый, швейцарец и марков брат, а ты, тонкий, тоже не хрен собачий.

— И мы не браконьеры, — добавил Альбрехт.

— Спорно. Я Рудольф Шнайдер, местный управляющий, как вы уже догадались. И у нас есть небольшая проблема.

— Топотун? — спросили мы.

Крестьяне подняли шум.

— Молчать! — крикнул им Шнайдер. — Отойдите вон туда и не путайтесь под ногами!

Крестьяне безропотно отошли. Надо отметить, что крестьяне там какие-то забитые были, не то, что наши пастухи. Потому что у этого Шнайдера не забалуешь.

— Вы его видели? — спросил он нас.

— Слышали.

— А волков?

— Видели.

Шнайдер демонстративно обошел нас и взглянул сбоку на наши задницы.

— Ночью. И живы. И не усрались. Неплохо. Тогда для вас есть работа на четыре гульдена. Согласны?

— Какая работа?

— Выследить топотуна. Дам вам парня из местных, как выследите, отправите его за помощью.

— А если топотун нас заметит и нападет первым?

— Убейте его. За труп те же четыре гульдена, если он будет в годном состоянии под набивание чучела. Если по кускам, то меньше. Сразу говорю, отказаться нельзя — повесим как браконьеров.

Мы переглянулись.

— Хорошо, мы согласны. Но тогда расскажите, кто такой топотун и как его искать.

Шнайдер оглянулся по сторонам и присел на пенек. Мы подошли и сели рядом на траву.

— Вчера на закате к нам приехал один мужик с восточной стороны. Днем выезжал туда с семьей на телеге, а вернулся один, на половине телеги, с взмыленной лошадью и наполовину седой. Ночью в лесу выли волки, а в деревне лаяли все собаки. Едва рассвело, я собрал мужиков, и мы пошли по дороге на восток.

Не успели отойти, как нашли его семью. Задние колеса от телеги в лесу, там где дорога делает петлю. Рядом жена того мужика. Разбита голова, пополам и вдребезги. В двадцати шагах, уже на дороге, девчонка, расплющена, как под прессом. В лесу у дороги мальчишка — порван на куски вроде бы волками, но крестьяне говорят, что таких больших волков не бывает.

Вокруг следы. Вроде бы волчьи и другого зверя. Или не зверя. Тролль это зверь или не зверь? Обуви он не носит, когтей у него нет. Стопа круглая, с тремя пальцами. Шире, чем моя ладонь, и шире, чем две. Ростом он выше человека и силы необычайной — ломает большие деревья, задевая плечом.

— А морда какая? — спросил Альбрехт. — А руки?

— Да пес его знает. В плечах он раза в два тебя шире. А то и в три.

— Оружие у него есть? — спросил я.

— Похоже, что есть. Слушайте дальше.

— Слушаем.

— Тут я с коня слез, — продолжил Шнайдер, — и дальше по следам пошел пешком. Конь такое страховидло увидит, удила закусит и понесет, что не остановишь. Коня с конюхом обратно отправил. Надо было за собой тащить — никого так и не нашли, а ногу подвернул.

По следам нашли мы егеря Вилли. Он постоянно охотничьи угодья объезжал верхом и останавливался в этом самом домике.

— Значит, это его лошадь в конюшне?

— Вы заходили в конюшню?

— Так ведь лошадь не кормлена, не поена. Непорядок.

Шнайдер удивленно поднял бровь.

— Вы сбились с пути на полдня. Могли украсть лошадь, но вместо этого покормили ее и пошли дальше пешком? Определенно, вы не браконьеры.

— Что сказал Вилли? — напомнил Альбрехт.

— Ничего. Вилли был мертв. Живот в клочья и даже в спине дыра. Рядом с ним лежал раздавленный в труху арбалет, а шагов за двадцать мы нашли сломанный болт. Я отправил четверых отнести труп в деревню, а потом мы прошли по тропе до следующего поворота и встретили вас.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Но вы же охотник, герр Шнайдер.

— Я не охотник. Если и охотник, то только на двуногую дичь. Кабаны с оленями мне неинтересны. Зверьем занимался покойный Вилли, а я держу в узде крестьян и охочусь только на браконьеров и только вместе с Вилли, светлая ему память. У нас, кстати, нет ни одного браконьера из местных, все пришлые. Еще бы, я тут уже второй десяток управляю.

— Но мы тоже не охотники.

— Кого это волнует? Не надо быть охотником, чтобы выследить тварь, которая оставляет здоровенные следы и ломает деревья.

— Тогда зачем вам мы? У вас тут двадцать человек.

— Не человек, а крестьян. Они при виде тролля наложат в штаны и разбегутся. А у меня нога подвернута и оружия нет, кроме меча, а с мечом на охоту не ходят. Я вернусь, соберу по округе егерей и рыцарей, а вы тем временем выследите тролля и пришлете ко мне вон того парня.

Шнайдер махнул рукой, и к нам подбежал молодой крестьянин.

— Идешь с ними, запоминаешь дорогу. Как найдут тролля — беги в деревню. Понял?

— Понял, Ваша милость, — испуганно кивнул парень. Управляющего он боялся больше, чем всех троллей мира.

— Кстати, — повернулся к нам Шнайдер, — троллей может оказаться двое. По-моему, там было две пары следов.

— По-моему, в мире нет никаких троллей, — сказал священник. — В Библии я про них не встречал ни строчки.

— А грифоны, единороги, слоны? — спросил прихожанин. — Про них в Библии есть? Я, конечно, сам Библию не читал, но, по-моему, она про святых, а не про животных.

— Ладно, продолжай.

Шнайдер вернулся в деревню на лошади покойного Вилли. Крестьяне ушли с ним. Мы выпросили себе побольше оружия, и Шнайдер разрешил нам взять у крестьян все, что понравится. Мы отобрали три копья с длинными гранеными наконечниками и боевой топорик с клювом на обратной стороне. И еще отобрали хлеба и сыра, тут крестьяне возражали больше, но мы их возражения пропустили мимо ушей.

— Как тебя зовут, товарищ по несчастью? — спросил я приданного нам парня.

— Га-га-ганс, — ответил паренек, который боялся нас немножко меньше, чем Шнайдера и троллей.

— Гагаганс? У тебя гусей в роду не было?

— Не-не-не знаю….

— Держи копье, иди за нами. Бегать хорошо умеешь?

— Д-д-д-д-да.

— А я плохо. И на дерево не залезу. Если мы найдем тролля, и он побежит на нас, встаем плечом к плечу и выставляем копья. Если струсишь и убежишь, тебе конец, догоним и зарежем.

— Вы же не умеете бегать.

— Он умеет, — я указал на Альбрехта, — догонит и зарежет.

— Мамочки… — на глазах Гагаганса заблестели слезы.

— Чтоб тебя вспучило! Есть у вас хоть кто-то посмелее?

— Есть, но он не побежит, его позавчера высекли, он еле ходит.

— Не понял. Смелее тебя есть один человек?

— Вроде да. Я же не трус, я пошел в страшный лес с двумя разбойниками охотиться на тролля.

Мы с Альбрехтом переглянулись, и он немножко нас всех ободрил. Как потом оказалось, зря.

— Знаешь, Якоб, если они тут все такие овцы, а Шнайдер не разбирается в следах, то наверняка они все преувеличили, и тролль на самом деле один, маленький и без оружия.

На этой жизнерадостной ноте мы бодро подхватили копья и пошли по следу от того места, где нашли убитого Вилли.

Дождей давно не было, и следы на сухой почве читались с трудом. Заметнее были яркие отметки содранной коры, когда небрежный тролль задевал плечами деревья. Рыцарю следовало бы иногда прореживать лес, но он, похоже, сдвинулся на борьбе с браконьерами, и крестьян не пускал туда даже за хворостом. Поэтому все тропинки, по которым мы блуждали вчера, были звериные и вели куда угодно, но не к жилью и дорогам.

В подтверждение своей версии, Альбрехт обратил наше внимание на высоту отметок на деревьях. Уровень плеча человека или чуть ниже. Никакой не сказочный великан.

Кроме этого, нам постоянно попадались оборванные кусты и один раз здоровенная куча помета. В помете было много непереваренной зелени.

— Судя по зелени, тролль не людоед, а травоядный, — предположил я.

— С другой стороны, если зелень не переварилась, значит, она ему не по нраву, — пожал плечами Альбрехт.

— То есть, мы выслеживаем голодного людоеда? — предположил Гагаганс, втягивая голову в плечи.

— Хотя, если он кладет такие кучи, то брюхо у него должно быть больше, чем у коровы, — продолжил я. — С таким пузом, он если и умеет бегать, то недалеко.

Мы догнали тролля задолго до полудня. Он спрятался в зарослях на склоне холма и издавал звуки, как будто пожирает какую-то мягкую еду с большим удовольствием и чавканием.

— Ну все, Гагаганс, мы его нашли. Беги в деревню, а мы тут посидим.

— А если это не он? Шнайдер с меня шкуру спустит. Если это… кабан?

— Я в эти заросли не полезу. Тут надо подойти вплотную, чтобы что-то увидеть. Давай обойдем по кругу, может быть, будет просвет.

Мы пошли по кругу, поднимаясь на холм и держа копья наготове. Я впереди, Альбрехт в трех шагах сзади, Гагаганс еще дальше. Вдруг жующие звуки прекратились. Я замер и поднял руку, намекая на опасность. Альбрехт понял правильно и не шевелился.

— Эй, а что там? — спросил Гагаганс, отступая назад.

В просвете кустов показалось что-то серое. Похоже, это была голова чудовища, потому что на ней росли уши. Больше ничего видно не было, только серая макушка и два высоких уха наподобие лошадиных. Уши поворачивались сами по себе, одно вперед, другое назад. Я повернул голову к Альбрехту и прижал палец к губам. Он еле заметно кивнул.

— Что там? — переспросил бестолковый Гагаганс, отступая еще дальше.

— Пфафф! — фыркнуло чудовище в зарослях и рванулось в сторону Гагаганса.

— Ма-а-а-ама-а-а-а-а!!!! — заорал Гагаганс, бросил копье и побежал.

Я рухнул на землю и спрятался за кустом. Альбрехт шмыгнул за толстое дерево.

Бум-бум-бум-бум-бум — тролль вырвался из кустарника и побежал за дезертиром по склону холма. С моего места не было видно ни преследователя, ни жертвы до последнего момента. Который наступил очень скоро.

Душераздирающий крик, глухой удар, и я вижу, как тело несчастного взлетает в воздух, а за ним вьются кишки, выпущенные из разорванного живота.

Я встал и подобрал копье. Альбрехт вышел из-за дерева.

— Идем, — скомандовал я, направляя копье вперед. — Или он вернется, чтобы убить нас, или мы застанем его за едой.

Альбрехт побледнел, но не струсил и двинулся за мной, прикрывая левый бок. Гагаганс, по-видимому, пришел в себя и застонал. Теперь уходить было нельзя, не могли же мы бросить раненого.

Шаг за шагом, мы спустились со склона и увидели задницу чудовища. Все остальное было скрыто пышными ветвями деревьев. Зад у топотуна был широченный, шире, чем мои плечи. Ноги-бревна, неожиданно тонкие и короткие, заканчивались копытами. Шерсти у него не было, одежды тоже. Между ягодиц болтался хвостик с кисточкой.

— Середина зада на высоте четырех футов, — шепотом сказал Альбрехт, — значит, полный рост восемь.

— Не может быть, — возразил я, — Я бы тогда видел его. Может быть, он горбатый?

— Или бегает согнувшись. Неважно. Целим с разбега на полтора фута над задом. Там должны быть почки. Ниже тазовый сустав, выше ребра.

Я кивнул и перехватил копье. Все-таки, не зря художники анатомию учат.

Мы выставили копья, разбежались и молча, без боевого клича, атаковали спину чудовища.

И промахнулись. Копья пронзили листву, а мы с разбега врезались в необхватный зад.

Задев плечом бедро зверя, я с разбега проскочил вперед и обнаружил, что никакой это не двуногий тролль, а четвероногая скотина, причем очень длинная и толстая, похожая на здоровенную свинью, у которой спина прогибается как у коровы. «Всего-то кабан-переросток или бык-переросток, — подумал я. — Никакое это не сказочное чудовище и даже не хищник». Вот все, вроде бы, и объяснилось. Вепрь-секач или матерый бык-производитель запросто могут как растоптать человека, так и проткнуть ему живот. У трусливых местных крестьян шансов не было, но против двух копейщиков что кабан, что бык — просто жаркое на ножках.

От толчка зверь пробежал несколько шагов и повернулся налево, в сторону Альбрехта, а я, воодушевившись, что загадка так просто разрешилась, воткнул копье кабанобыку в бок, под ребра.

Это был второй за день поучительный пример, что оружие надо точить. Копье вошло в зверя не больше, чем на ладонь. Он дернулся, выдернул копье у меня из рук и побежал вперед, поворачивая уже в мою сторону. Теперь я увидел Альбрехта, который стоял с чрезвычайно глупым видом, опустив копье, выпучив глаза и открыв рот.

— Коли его! — заорал я, вытаскивая топор из петли на поясе.

И тут я сам остолбенел, увидев морду этой скотины. К короткой толстой шее Творец приделал угловатую морду, похожую на камень, а на носу зверя красовался огромный острый рог. Даже два, но второй маленький, на переносице.

— Матерь божья… — я чуть не сел где стоял.

Альбрехт, надо полагать, как человек ученый, знал, что в мире существуют носороги (а как еще эту скотину назвать), поэтому пришел в себя довольно быстро и уколол зверя прямо в задницу. То есть, в хвост.

Носорог дернул задом и издал странный звук, из которого мы без слов поняли, что ему больно, и он очень недоволен.

— Якоб! — закричал Альбрехт. — Не стой!

Он уже видел, что мое копье торчит в боку носорога, и примеривался воткнуть свое в тот же бок.

Я повернул топор клювом вперед, в последний момент отскочил от набегающего зверя и ударил его в глаз. То есть, туда, где, по моему разумению, должен был находиться глаз, если бы это был кабан или бык. Попасть-то я попал, куда целился, но в последний момент увидел, что у носорога глаза посажены ниже, а повернуть топор уже не успел.

Альбрехт тоже не рассчитал свой удар, зверь рванулся слишком быстро, и копье попало ему не в живот, а в окорок, скользнув по шкуре. Альбрехт упал, как оказалось, на счастье. Я тоже упал, и тоже не специально, запнулся о свое же копье, которое волочилось по земле за зверем.

— Лежи! — крикнул я, прижимаясь к земле.

Носорог, хотя и бегал быстрее ожиданий, останавливался и поворачивал не лучше быка. Еще бы, такая длинная тяжелая туша. Когда он повернулся в нашу сторону, мы замерли, прижавшись к земле.

Носорог был от нас всего в полусотне шагов, но не мог нас найти. Он злобно фыркал, принюхивался и вертел ушами. Понемногу успокоившись, он подошел к дереву и почесал раненый бок. Мое копье выпало из раны на землю, но крови я не заметил. Похоже, я всего лишь проткнул ему подкожный жир.

Снова застонал Гагаганс. Носорог повернул в его сторону сначала уши, потом голову, потом повернулся весь и сделал несколько неуверенных шагов. Крестьянин заорал что было сил, и, наверное, пошевелился, насколько это выполнимо с разорванным животом.

Огромный зверь наклонил голову и рванулся к нашему товарищу с такой скоростью, как будто выстрелился из арбалета. Даже собаки не разгоняются так быстро.

Я приподнялся и увидел, как длинный рог ударил несчастного в щеку, а четыре короткие ноги пробежали по бедняге, раздавив его насмерть. Краем глаза я увидел, что Альбрехт шевелит губами и крестится. Но смотрел он не на носорога. Шагах в ста от покойника из кустов вышел волк.

Да поможет нам святой Бертольд! Этот носорожище бегает по лесам, злой, как черт…

— Епитимью наложу!

— Виноват, а как еще сказать?

— Злой, как собака, или как волк, или как сборщик налогов, или как теща, или как ветер на перевале. У тебя в жизни мало злого?

— Налоги меня не разоряют, собака у меня добрая, а тещи и вовсе нет. Ты уж посчитай, пожалуйста, этот хлеб за епитимью и отпусти мне грех чертыхания.

— Хороший хлеб, вкусный. Отпускаю. Давай дальше.

Бегает он, значит, по лесу, злой, как доппельсолднер[2] в первом ряду, и убивает всех людей, кого встретит. Но не ест. А за ним бегают волки и едят трупы. Только за эту ночь с подачи носорога к волкам попала семья крестьянина и наши мулы, а где-то между дорогой в деревню и нашей стоянкой остался труп егеря Вилли, который волки к утру даже укусить не успели, потому что из двух мулов им получился королевский пир на всю ночь.

— Слушай, Альбрехт, — говорю я шепотом. — Если носорог уйдет, придут волки, и нам от них не убежать и не отбиться.

— А если не уйдет? — он спрашивает.

— Тогда его волки отгонят.

— И что делать?

— Надо его убить, пока не ушел. Такая туша волкам на неделю, и они за нами не погонятся.

Может быть, я плохо волков знаю, я же не охотник. Но по всем охотничьим байкам выходит, что волк зверь умный и на человека с оружием не нападет, когда сытый.

Носорог успокоился, походил туда-сюда и отправился жрать в кусты. Даже лапы не помыл. От крови. Волков пока не было видно. Альбрехт присмотрелся, почесал в затылке и сказал:

— К нему надо подходить сзади. Он слишком толстый, чтобы мог видеть полный круг, как корова или лошадь, хотя глаза у него и по бокам. Он держит голову низко и сам себе скрывает сектор обзора сзади.

— Не удивил.

— Уязвимые места у него — сердце и легкие. Они должны быть в грудной клетке, а этими копьями мы туда не достанем. И ничем не достанем, у него мало того, что ребра толщиной с амбарную дверь, так и, если прикинуть пропорции, нам не хватит силы, чтобы пробить кожу, мускулы и жир и дотянуться до уязвимых мест. Причем точного расположения сердца мы не знаем.

— А голова, шея?

— По пропорциям у него должен быть крепкий череп. Глаза посажены низко, нельзя попасть в глаз под таким углом, чтобы поразить мозг. В шее надо попасть в гортань или в артерию, а мы не попадем. Должно быть слабое место там, откуда растет ухо, но его надо искать на ощупь, это тебе не глазная впадина.

— Да, и взять его на копье, как рыцарского коня, не получится. Шея начинается чуть ли не от ног, и грудь он прикрывает рогатой мордой. Получается, он неуязвим?

— Почти. Видишь суставы на задних ногах? Над суставом у него сухожилие, и оно очень близко под кожей, не прикрыто ни костями, ни жиром. Если мы повредим ему ноги, он нас не догонит, а волки его не убьют, но задержат до прибытия охотников.

Мы взяли копья и осторожно пошли к зверю, обходя его по большой дуге, чтобы быть у него всегда сзади. Каждые несколько шагов мы замирали, стоило носорогу дернуть ухом или слегка повернуть морду. Нам повезло, что он встал против ветра и не мог нас услышать. Может быть, лучше бы было брать не копья, а меч и топор, но тогда бы пришлось подойти вплотную, а этого нам очень не хотелось.

Нам оставалось два-три шага до расстояния уверенного поражения копьем, как носорог нас все-таки услышал. Во всяком случае, не увидел и не унюхал, против ветра-то. Он повернул оба уха назад — мы замерли — фыркнул «пфафф!» — мы прилипли к земле и задержали дыхание — и начал неспешно поворачиваться направо.

— Сейчас, — одними губами шепнул Альбрехт, его руки сжались на древке.

— Давай, — выдохнул я и бросился вперед.

Носорог увидел нас и побежал, продолжая поворачивать вправо.

Я промазал совсем чуть-чуть, воткнул копье в окорок сбоку, на две ладони выше сустава. Альбрехт не попал даже в окорок, зато попал не то в хвост, не то куда-то под хвостом, отчего носорог всхрюкнул на свиной манер и подскочил задними ногами.

На этот случай у нас планов не было. Ну, мне, швейцарцу, простительно не иметь плана отступления, но баварец-то мог бы и подумать на эту тему. Как может нормальный человек идти с копьем на носорога и не предусматривать ситуацию, когда носорог об это копье не заколется? Правда, я не сказал тогда Альбрехту, что он дурак, и потом не сказал. Из вежливости.

А еще я тогда растерянно оглянулся и снова увидел волка. Серый сидел с подветренной стороны и нагло ухмылялся.

Дальше очевидно. Мы побежали. Там местность шла под уклон, и вниз бежать получалось легче, чем вверх. Спрятаться было негде, мы пробегали под редко стоявшими деревьями, под которыми не росли высокие кусты. Зато можно было бежать и не запинаться, запнулся — умер.

Носорог никак не мог выбрать, за кем из двоих надо гнаться, и поворачивал то на меня, то на Альбрехта. Деревья он ломал за милую душу. Альбрехт поначалу запрыгнул на сосну, а носорог врезался мордой прямо в эту сосну и повалил ее, хотя и сам на задницу сел.

Хорошо, что он плохо поворачивает. Меня почти догнал, но я прыгнул в сторону, и зверь проскочил мимо.

— Разбежимся? — крикнул я, задыхаясь.

— Нет! — ответил Альбрехт. — Бежим к ручью!

И мы бросились к ручью, который угадывался за деревьями. Носорог на полном ходу повернул вслед за нами, его занесло, он потерял скорость, запнулся о корень и упал на бок, фыркнув мне в спину так близко, что я почувствовал его слюни на шее. За двадцать шагов до ручья деревья закончились, и нас уже ничего не прикрывало от носорога, тяжко скакавшего сзади. У меня сердце выскакивало из груди и ноги переставлялись только потому, что мы неслись под уклон. Альбрехт оглянулся и схватил меня за руку.

— Прыгаем, тут обрыв!

Если бы он не предупредил, я бы так и упал. Я согнулся от колик в боку и даже не смотрел вперед, а только под ноги.

Мы прыгнули и плюхнулись с высоты примерно восьми футов в размякшую землю.

Над нами пролетел изрядно разогнавшийся под горку носорог, смешно болтая ногами в воздухе и громко ругаясь по-носорожьи.

Носорог плюхнулся в грязь ближе к противоположному берегу, забрызгав нас по уши и утопив ноги по самое брюхо и морду по середину рога. Морду он вытащил сразу, а с ногами у него не получились.

Надо сказать, что хотя выше по течению, где мы ночевали, этот ручей иначе как ручьем было не назвать, пусть и глубоким, то здесь он мог бы сойти за мелководную речку. Вполне широкую, редкий носорог долетит до середины.

— Чтоб его побрал… э-э-э… святой Бертольд и э-э-э… Божья матерь к свиньям собачьим, э-э-э… молись он конем, — сказал Альбрехт, вытирая грязными руками грязное лицо.

— Тьфу на него, — добавил я, отплевываясь. — Встань к обрыву и помоги мне вылезти, а я тебя втащу.

Некоторым может показаться, что проще тяжелому человеку подсадить наверх легкого, но эти некоторые никогда не сидели в каменной яме, ожидая, пока легкий сбегает за веревкой. Альбрехт удивился, но сообразил раньше, чем другой на его месте изрыгнул бы возражения. Он не без труда помог мне вылезти, а я протянул ему свой пояс и выдернул тощего живописца наверх, как морковку из грядки.

Внизу ковырялся в воде и грязи застрявший носорог.

— Отличная мишень, — сказал Альбрехт, и его глаза радостно вспыхнули. — Мишень! Ручей! Пруд! Охотничий домик! Охотничий! Арбалеты и аркебузы! Быстрее!

Я надел пояс, повесил обратно корд, кинжал и топор, и мы поспешили вниз по течению, где нас ждал тот самый домик у пруда, от которого мы ушли, оказывается, совсем не далеко.

В домике нашлось охотничье оружие. Кабаний меч, острое копье с поперечной перекладиной, два арбалета, две аркебузы, мешок болтов, бочонок пороха и ящик пуль.

Альбрехт забил полуторный заряд в самую большую аркебузу и запыжил в нее пулю из обрезка стального прута, залитого свинцом. Похоже, владелец домика не любил оставлять подранков. Арбалеты у рыцаря были такие, что Альбрехт их взвести не осилил, да и я чуть не надорвался, хотя «козья нога», как сказал живописец, представляла собой шедевр инженерной мысли.

Я честно признался, что стрелять из арбалета не умею, и учиться уже не буду, на что Альбрехт удивился и сказал, что уж из этих-то великолепных арбалетов любой человек попадет куда целится, если только у него зрение в порядке и руки не дрожат. Я посмотрел на свои руки и сказал, что после натягивания этой адской баллисты руки будут дрожать хоть у самого Самсона. Альбрехт предложил мне ограничиться заряжанием, а он с Божьей помощью не промажет.

И мы пошли. Взяли оба арбалета, полный колчан болтов, «козью ногу», а все остальное оставили, потому что и так тяжело.

На полпути мы встретили волков.

Надо полагать, волкам очень не нравилось присутствие на их территории носорога. Может быть, его запах оскорблял их деликатный нюх. Может быть, он кому-то из волков на ногу наступил и не извинился.

Будь мы охотники, мы бы заметили волков раньше. Но мы не увидели их до тех пор, пока волки не подумали, что мы только притворяемся, что их не видим, и сами не встали из травы.

Альбрехт выстрелил в самого большого. Да, арбалет был хорош. Болт попал волку в грудь, вошел почти на всю длину вместе с оперением и вмял грудину так, что волка чуть наизнанку не вывернуло.

— Заряжай! — Альбрехт бросил арбалет на землю, выхватил из моих рук второй и выстрелил навскидку в другого волка.

Снова попал. В бок под большим углом. Волка пробило насквозь и сложило пополам.

Зарядить я не успел. Третий волк, непонятно откуда взявшийся, прыгнул на меня. Я подставил ему под зубы «козью ногу», перехватил зверя правой рукой за шкирку и вздернул вверх. Я уже тогда мог поднять одной рукой за шею человека, а волк все-таки легче. Левой рукой я выхватил кинжал и несколько раз воткнул его волку в шею. Кинжал, снятый с французского рыцаря после Грансона, тот самый. Клинок длиннее половины локтя, четыре грани, заточен с обеих сторон, острие, которым можно пробить кирасу. Я его никогда не использовал для мирской работы, сберегал для врагов, а врагов у скромного булочника немного.

Альбрехт уже бросил второй арбалет и отмахивался мечом от двух волков, причем одному располосовал морду до полной неузнаваемости. Я выпустил дохлого волка и правой рукой достал корд. Волки обступили нас полукругом и злобно рычали. Наверное, обсуждали план Б.

— Беда, — сказал Альбрехт, оглядываясь.

Ниже по течению ручья на наш берег выбрался носорог, сверху серый, снизу грязный. Похоже, зрение у него было не очень, потому что он проигнорировал нас с волками и неспешно двинулся объедать вкусный куст.

«Главное, чтобы тебя окружали хорошие люди», — говорила мне бабушка. Я вспоминал эти слова каждый раз, когда попадал в осаду, бросал со стен дерьмо и вместо вкусных булок готовил суп из дохлых лошадей и собак с гнилыми бобами, которыми побрезговали эти лошади. А еще я вспоминал этот день на берегу ручья и думал, что бабушка была немного не права. Когда тебя окружают люди, это уже хорошо, потому что когда тебя окружают волки и носороги, это такое огорчение, что плакать хочется.

— Носорог дурак! — крикнул Альбрехт.

— Ты чего? — удивился я.

— У него слух хороший, он прибежит и разгонит волков, а мы сможем добежать до ручья. Они ничего не сделают нам в воде, — скороговоркой ответил он.

— Носорог косорылая свинья! — крикнул я, не отводя взгляда от волков.

— Носорог толстозадый трус!

— Носорог шлюхин сын!

— Rhinoceros est sordidus spurius infirmos fluxus!

Последнее носорогу особенно не понравилось, он вылез из куста и пошел посмотреть, кто его так нехорошо ругает. Волки зарычали.

Носорог, похоже, узнал нас, злобно фыркнул и перешел на бег. Волки расступились, при этом двое оказались между нами и ручьем. Альбрехт схватил арбалет и бросился к воде. Я рванул за ним, яростно крича и размахивая кордом, чтобы напугать волков.

Один волк действительно испугался, поджал хвост и сбежал с дороги. Второй все-таки прыгнул на меня, целясь в горло и проскочив между кордом и кинжалом. Я повалился на спину, выпустил оружие и схватил волка двумя руками за шею под челюстью. Альбрехт с разбега влетел в ручей выше, чем по колено и обернулся, не увидев меня рядом.

— Берегись! — крикнул Альбрехт.

Я спиной почувствовал дрожь земли и краем глаза увидел наставленный на меня рог. Волк тоже повернул голову, взвизгнул, уперся в меня лапами и попытался вырваться. Я бы его с удовольствием отпустил, но не успел.

Страшный удар рогом пробил волка насквозь, я все-таки не отпустил его, поэтому меня подняло с земли и потащило по грязи. Хорошо, что не отпустил, а то бы лежать мне под ногами у носорога.

Слава Богу, что волк уронил меня у кромки воды. Носорог вбежал в ручей, почувствовал под ногами грязь, из которой он только что с трудом выбрался, и остановился. Я разжал руки, задержал дыхание и упал в воду.

Как я уже говорил, да тут и нарисовано, глаза у носорога посажены низко. Поэтому, если какая-то гадость висит на роге, ему закрывает обзор. Носорог здраво рассудил, что волчья туша на носу ему не нужна, и пошел на берег, чтобы ее обо что-нибудь счистить.

Я вынырнул. Бледный Альбрехт, по-видимому, уже молился за упокой моей души.

— Живой! И не обосрался! — искренне удивился он. — Натягивай быстрее! — и протянул мне арбалет.

Я снял с пояса «козью ногу», зацепил за тетиву и упоры и двинулся к берегу, чтобы взвести арбалет, наступив ногой в стремя, и не замочить тетиву. У кромки воды лежали мои кинжал и корд. Я сунул их обратно в ножны и поставил стремя на более-менее твердое место.

Натянуть тетиву мне не дал носорог. Он счистил тушу волка с рога и вернулся. Я отступил в воду. Он пошел за мной, осторожно переставляя ноги, чтобы опять не провалиться по брюхо. Зловещий рог был нацелен мне в голову.

У меня в руках был бесполезный незаряженный арбалет. И я не придумал ничего лучше, кроме как надеть стремя арбалета на рог, продолжая держаться правой рукой за «козью ногу».

Носорог почувствовал, что у него на роге что-то висит, и сдал назад. Нашими общими усилиями тетива натянулась и закрепилась, но зверь продолжал отступать задом, а я не отпускал внезапно ставший ценным арбалет.

— Э-ге-ге-ге-гей!!! — заорал Альбрехт, замахиваясь мечом.

Носорог тут же встал в свою боевую позицию, опустив голову. Стремя соскочило с рога.

— Лови! — крикнул я и бросил арбалет Альбрехту.

Носорог мотнул головой, отслеживая арбалет, и увидел стоявшего в десяти шагах человека, который два раза больно уколол его в хвост. Он опознал врага за считанные удары сердца, за это время Альбрехт успел положить болт на тетиву и прицелиться.

Зверь бросился на Альбрехта одновременно с выстрелом. Болт попал в переднюю ногу чуть выше колена или что у них там вместо коленей. Нога подломилась, и носорог упал, а я выхватил корд и ударил зверя в верхнюю часть спины. Левой рукой я обхватил обух, правой упирался в навершие. Корд воткнулся почти на фут.

Носорог взревел, встал на ноги и снова атаковал Альбрехта. Тот попытался убежать на середину ручья, но воды и там было чуть больше, чем на пару футов, а дно достаточно твердое, чтобы носорог не увяз.

Однако же развить в воде привычную на суше скорость атаки носорогу не удалось. Удар рогом не достиг цели, но сбил Альбрехта с ног и уронил его на морду чудовища. С охотником на морде, вцепившимся в уши и застрявшим ногой между маленьким задним рогом и большим передним, носорог повернулся и побежал обратно на берег, яростно мотая головой.

Я схватился за корд в надежде выдернуть клинок и дать крови выход из раны. Корд погнулся, а я отлетел в сторону. Это, наверное, было глупо, но я побежал за носорогом с топором в руках.

— Глупо? Почему глупо? — спросил священник.

— Что бы я смог сделать чудовищу с этим топором? Я вообще зря его не оставил в домике, раны глубиной в ладонь носорога не пугают.

— Ты бы мог подрубить ему те самые сухожилия на задних ногах.

— Да? Пожалуй. Но тогда я про них забыл.

— Продолжай. Что было дальше?

Носорог был очень зол, но ничего не видел и бежал вслепую, на ощупь. Вниз бежать легче, чем вверх, а по твердой земле легче, чем по мягкой. Он быстро оказался на тропе, которая вела к домику, доскакал по ней до крыльца, запнулся о ступеньки и врезался мордой в деревянное крыльцо. Альбрехт не удержался, слетел с морды и влетел в дверь, которая не была заперта и открывалась вовнутрь.

Я говорю «дверь», а правильнее было бы сказать «двери». Там было две створки, и в них мог бы войти рыцарь с дамой под руку, причем на рыцаре мог быть берет с перьями, а на даме пышное платье и высокий колпак с вуалью.

Я замер в паре десятков шагов от задницы носорога. Даже хромая на одну ногу, он бегал быстрее меня. Куда податься, в лес, или в пруд?

Носорог избавил меня от сомнений. Он повертел головой и направил свои стопы в дом.

«Попался», — подумал я. Если закрыть носорога в доме, как он сможет выйти? Стены фахверковые, на вид крепкие. Двери дубовые, открываются внутрь. В окна он не пролезет. Конечно, он смог бы сломать дверь, но как он, с его-то зрением и в полутьме поймет, что этот кусок стены — дверь?

Я говорю «в полутьме», потому что егерь Вилли открыл ставни всего на двух окнах с восточной стороны, западные окна остались закрыты, а солнце уже перевалило на ту сторону. Света в домике было недостаточно, поэтому мы на рассвете и не заметили никакого оружия, да и днем не все было на виду.

Оставалось только помочь выбраться Альбрехту, а потом закрыть двери и просунуть в ручки топорище.

Я осторожно подошел к домику, поднялся по продавленным и треснувшим ступеням и заглянул в дверь. Носорог задумчиво стоял задом ко мне посреди единственной комнаты. Слева от него был проход на кухню, справа — деревянная лестница в один пролет на второй этаж. Потолок поддерживался двумя деревянными колоннами посередине комнаты. На сундуке у входа лежало оружие, которое мы не взяли с собой: кабаний меч, копье с поперечиной и аркебуза.

— Альбрехт! — шепотом воззвал я в этой зловещей тишине. Раз уж он не лежал на полу расшибшись, значит, прятался за мебелью.

— Я за столом! — услышал я в ответ.

Стол лежал на боку напротив двери и носорога. Рядом с ним были только разбросанные стулья, за которыми не спрячешься.

Носорог прислушался, громко принюхался, покрутил головой, чихнул и дернул хвостом. Чихнул он явно от пороха, который Альбрехт просыпал, открывая тугую крышку бочонка. Что ж, неплохо, он нас хотя бы не учует. Чихнув, носорог начал медленно поворачиваться, по своему обыкновению через правую сторону. Поворачивать на месте он не умел, поэтому, как обычно, пошел по кругу.

Под ногой зверя скрипнула половица. Носорог вздрогнул и сломал тот самый стол своим левым плечом.

Альбрехт выскочил из-за стола и бросился к кухне. Носорог услышал его, повернулся, и тоже рванул на кухню. В последний момент Альбрехт отскочил, а зверь выбил мордой закрытую дверь и с разбега застрял между косяков, потому что эта дверь не была предназначена не только для носорогов, но и для рыцарей с дамами.

— Прыгай через него! — крикнул я, стоя в дверном проеме.

Носорог рывком сдал назад и повернул морду ко мне, загородив Альбрехта в углу.

Я, конечно, мог бы выскочить из дома, но убегать от носорога по полю мне совершенно не хотелось. Пусть уж он лучше остается внутри. Поэтому я пробежал вправо, на лестницу.

Как я уже говорил, носорог стартует с места быстрее, чем собака. Он снес лестницу раньше, чем я добрался до второго этажа. У этого рыцаря на совесть было сделано не только оружие, а вообще все. Лестница из двух дубовых брусьев с толстенными ступенями и аккуратными перилами вылетела из-под меня целиком, и я чуть не улетел вместе с ней, но повалился лицом вперед и ухватился руками за край дырки в полу второго этажа, извини, не знаю, как оно правильно называется.

Пришлось висеть, поджав ноги. Внизу носорог вымещал злобу на упавшей на него лестнице, круша боками стены и опасно размахивая рогом подо мной.

Альбрехт успел выскочить из дома, но вернулся. Аккуратно заглянул, прямо как я только что, увидел меня в бедственном положении, стащил с сундука аркебузу и убрался на крыльцо.

— Альбрехт, отвлеки его, я сейчас упаду!

— Дай только фитиль поджечь!

Точно, аркебузу ведь мы оставили заряженной. Всего и дел осталось — достать огниво и трут, высечь искру, раздуть огонь и поджечь фитиль. Интересно, что будет раньше — носорог доломает лестницу и отойдет, я упаду или Альбрехт зажжет?

Раньше упал я. Плюхнулся носорогу на спину, хорошо, что не на рог.

Носорог закружился, и я уперся руками в его спину и стал кружиться вместе с ним. Он злобно поворачивал голову, но толстая шея не давала ему меня достать. Между делом он снес и не заметил одну из опорных колонн в середине комнаты. Потом он попытался прижать меня к стене. Шарахнул плечом об стену так, что треснула одна из несущих колонн каркаса, и штукатурка посыпалась. Меня бы расплющило в лепешку, если бы я не догадался взбежать ногами по стене, опираясь руками на носорожью спину. В момент удара я уцепился за край большой шпалеры[3] и повис на нем.

Вопреки моим ожиданиям, не все у этого рыцаря было сделано с большим запасом прочности. Шпалера не выдержала моего веса и сорвалась со стены. Я свалился по другую сторону носорога, а шпалера накрыла его как попона.

Носорог фыркнул свое «пфафф» и опять начал поворачиваться, быстро перебирая ногами. Я натянул шпалеру ему на голову и от всей души наколол толстый ковер на рог.

Тут же в дверь влетел Альбрехт с аркебузой. «Бабах!» — жахнул он с четырех футов носорогу в бок. У меня аж уши заложило, а чувствительные ушки носорога и вовсе сложились конвертиком. Краем глаза я увидел через облако порохового дыма, как улетает назад, роняя ружье, темный силуэт в дверном проеме. Похоже, мой друг недооценил мощь полуторного заряда для этой ручной пушки.

Носорог, одетый в дымящуюся шпалеру, повалился на бок.

Я осознал, что только что чуть не умер страшной смертью. Ноги у меня подогнулись, и я присел на убитую тушу. Дрожащими руками я поднял край шпалеры и вытер вспотевшее лицо.

Открыв глаза, я увидел перед собой черный глаз носорога. Глаз мигнул, как бы намекая, что одной пули для такого большого тела маловато. Туша у меня под задницей шевельнулась. Раненый гигант начал вставать.

— Как ты меня достал! — заорал я, выдернул из ножен кинжал и воткнул его зверю в шею почти на всю длину. Да, скажу я тебе, кинжал был хорош. Одной рукой я пробил толстенную шкуру чудовища!

Носорог встал, при этом кинжал легко вышел из раны, что, опять же, говорит о большом мастерстве кузнеца, который его создал. Одной ногой зверь наступил на шпалеру, которая порвалась, как простая рубашка, и сползла с головы зверя.

Едва успев встать, наш толстокожий подранок упал снова, на этот раз на колени — не выдержала передняя нога, в которой выше колена все еще торчал арбалетный болт.

Мне открылся для удара его затылок, куда я и вонзил свой чудесный кинжал по самую рукоять, таким ударом, каким охотники добивают оленей.

Носорог взревел, поднял голову, пробежал несколько шагов и упал замертво прямо перед дверью. Кинжал защемило между черепом и позвоночником.

— Якоб, сюда быстрее! — крикнул Альбрехт снаружи.

Я выскочил из дома. Альбрехт закрыл за мной дверь, схватил меня за рукав и потащил к тропинке, на которой мы утром встретили Шнайдера и крестьян.

— Что случилось? — спросил я.

— У меня есть плохие новости и, наверное, тоже плохие новости.

— Давай сначала плохие.

— Сюда едут трое конных.

— А «наверное, тоже плохие»?

— Внутри все разнесено в клочья, а подаренный тобой милой зверушке носовой платочек в стиле «мильфлёр» стоит существенно больше, чем обещанные нам четыре гульдена. В нем дырка от рога, дырка от пули, а еще он, насколько я могу увидеть, горит. С этой охотой мы точно в убытке окажемся.

— У тебя одни деньги на уме.

— Чья бы корова мычала… Ты же швейцарец, тебе четыре гульдена как Иуде тридцать сребреников.

— За ругательства с коровами могу и морду набить.

— Лучше подумай, что сказать тем, кто приедет.

Легко сказать, подумай. Мы и так были в сплошном убытке. Мой корд и кинжал остались в туше носорога, топор валялся где-то на полу, а кошелек я, похоже, выронил, когда снимал пояс, чтобы втащить Альбрехта на берег. Альбрехт сохранил меч и кошель, но все остальное его имущество тоже лежало в доме. Зато у меня всех ранений было пара заноз и синяк на боку, когда носорог тащил нас с волком по берегу, а художник ушиб локоть, влетая в дом, отбил ладонь, падая с крыльца, и поставил здоровенный синячище под ключицей, стреляя полуторным зарядом из крупнокалиберной аркебузы.

Мы рассчитывали встретить конных подальше от дома, но не получилось. Пока мы ругались, они подъехали к коновязи. Шнайдер, незнакомый нам человек в добротной охотничьей одежде и мальчишка-оруженосец.

— Смотри-ка, живы! И даже не обосрались! — крикнул Шнайдер второму, не поздоровавшись с нами и не представив нам новое действующее лицо. — Где Ганс?

— Умер ваш Ганс, — мрачно ответил я.

— Видели носорога? — спросил второй, тоже не тратя времени на формальности.

— Видели, — машинально ответил Альбрехт.

— Носорога? — переспросил я. — Так вы знаете?

— Конечно! — ответил «охотник», спешиваясь. Вслед за ним спешились и остальные двое. Старшие отдали поводья оруженосцу, чтобы тот привязал лошадей.

Охотник решил просветить нас, убогих, откуда вообще тут взялось чужеземное страховидло.

— Мы его со вчерашнего утра ищем от самого Инна. Баварский герцог Альбрехт Четвертый решил сделать подарок своему шурину Римскому королю Максимилиану[4] и через посредника купил в Константинополе у какого-то богача невиданного зверя носорога. Носорога повезли кораблем по Дунаю, а потом и по Инну. Сами понимаете, не в телеге же его везти.

— Зачем по Инну? Разве Его Величество живет не в Вене? — удивился Альбрехт.

— Потому что по плану подарок надо было вручить в Инсбруке. Его Величество любит Инсбрук больше, чем Вену.

— И в пути подарок сбежал?

— Да. Ночью разломал клетку, распугал команду, спрыгнул с корабля и уплыл. Как только к отцу явился сопровождавший груз офицер, мы сразу перекрыли дорогу по берегу, собрали людей и начали прочесывать леса. А меня отец на всякий случай отправил к Виттенштейнам, хотя он и сомневался, что такой большой зверь, как нам описали, так быстро бегает.

— Еще как быстро, — поморщился я.

— Оказалось, что Виттенштейны в отъезде, а никто из тех, кто под рукой, не умеет ни охотиться, ни читать следы, да, Руди?

Шнайдер скривил рожу, но ничего не ответил.

— Носорог, может быть, и не побежал бы сам так далеко, но его погнали волки. Волки ему вряд ли что-то бы смогли сделать, но он точно не рискнул бы спать в их присутствии. По пути носорогу и волкам встретилась крестьянская телега.

— Где он убил семью крестьянина?

— Не могу сказать, что он кого-то умышленно убил. Лошадь испугалась и понесла, дети сразу вылетели на дорогу, крестьянка обернулась и разбила голову об дерево. Девочка сильно ушиблась, и носорог пробежал прямо по ней. Полагаю, ему было не до выбора дороги. Мальчик не пострадал и попытался убежать, но его загрызли волки. Часть волков там и осталась, а часть продолжила погоню. Потом носорог свернул с дороги в лес, потом его следы появляются на тропе в паре сотен шагов отсюда, но уже без волков.

— Волки погнались за нашими мулами, — уточнил Альбрехт.

— Понятно. Тут он уже устал, по следам видно, что идет, а не бежит. И проголодался, объедает кусты. Он, наверное, шумный?

— Еще какой.

— На хрюкание не похоже?

— Не очень, но если не знать, что это носорог, придется предположить, что это какой-то странный кабан.

— Егерь, очевидно, не знал. Проснулся и вышел с арбалетом. Столкнулся с носорогом шагов с двадцати, испугался и выстрелил. Какие у носорога уязвимые места?

— Никаких.

— Носорог, во всяком случае, почувствовал, что в него выстрелили, и проткнул егеря рогом. Не знаю, видит ли он ночью, но в полнолуние это непринципиально. Потом пошел спать.

— Потом пришел я с крестьянами и встретил вас примерно на том же месте, — закончил Шнайдер.

— Ладно, где он? — спросил охотник.

— В доме, — сказал я.

— В лесу, — одновременно со мной сказал Альбрехт.

Мы не успели договориться о том, что соврать охотникам. Как мы потом разобрались, Альбрехт хотел увести их по следам до Гагаганса и там оставить распутывать наши гонки под соснами до ручья, а потом обшаривать берега. Взять какую-нибудь мелочь вместо обещанных гульденов и тихо убраться, а по пути зайти в домик и забрать свои вещи.

Я же, увидев, что приехавших всего трое, решил сразу показать им дохлого носорога, а если будут возмущаться, намекнуть, что с победителями чудовищ лучше не спорить.

— В доме? — поднял бровь Шнайдер. — Что за шутки?

И тут он увидел круглые следы у крыльца и поломанные ступени. Охотник проследил взгляд Шнайдера, взбежал на крыльцо и толкнул двери. Из дверей навстречу ему полыхнуло пламя.

— Мы не потушили шпалеру… — тихо произнес Альбрехт, — там же бочонок пороха…

— Они убили носорога! — вскричал охотник, как будто покойный был его другом.

— Сволочи! — выругался Шнайдер, которому явно не понравилось, на что стал похож охотничий домик.

— Как? Чем? — недоумевал охотник.

— Какая разница, — выдохнул Шнайдер. Он развернулся на крыльце и схватился за меч.

На дистанции шага и вытянутой руки лучшее оружие — то, которое уже в руке. Если рука пустая, то и так сойдет. Шнайдер не успел и до половины выдвинуть клинок из ножен, как я подскочил к нему, левой рукой схватил за кисть его правой, сдернул его с крыльца и от души ударил встречным в челюсть. Он отлетел назад и упал как убитый.

Охотник запоздало выхватил меч, и еще более запоздало выхватил меч Альбрехт. Я прыгнул на охотника, схватил его двумя руками за кисть и локоть правой, пригнул к земле, перехватил шею локтем и придушил, добросовестно, но не насмерть.

Внутри домика раздался негромкий взрыв. Часть фасада пошатнулась и завалилась вовнутрь. Пожар разгорался, и было понятно, что ничего уже не потушить и не спасти.

Мальчишка-оруженосец не успел ничего сделать, и так и стоял у коновязи.

— Вы вообще понимаете, что делаете? — удивленно спросил он. — Напали на рыцаря и управляющего. Сожгли охотничий домик Виттенштейнов. Испортили подарок герцога королю…

— Слушай, парень, — сказал я, подходя к нему вплотную. — Мы, швейцарцы, вашего короля в гробу видели и на алебарде вертели. Лизателей королевской задницы мы видели в двух гробах. Австрийскому рыцарю домик сжечь — святое дело, жаль, что не замок. А носорогов мы вообще руками рвем и на завтрак едим.

— Ладно-ладно, а в дом-то вы его зачем затащили?

— Мы его похитили и обесчестили, — пошутил Альбрехт.

— Ну вы и звери…

— Скажи-ка нам лучше, как отсюда убраться, чтобы никого по дороге не убить и ничего не сжечь? — подыграл я. — Ты ведь не хочешь разделить судьбу носорога?

Парень сказал. Он не рискнул обмануть, потому что не знал, что мы не знаем местных дорог, а в глубине души он был уверен, что мы все равно не уйдем от длинных рук Виттенштейнов, их соседей, герцога и короля. Но мы ушли. Забрали лошадей, выехали через лес обратно на большую дорогу, а там разделились на первом же перекрестке.

— Куда ты теперь? — спросил Альбрехт на прощание.

— Наймусь на работу в какой-нибудь замок, — ответил я, — не могу же я вернуться домой с пустыми руками.

— А как объяснишь, почему ты в рваной и грязной одежде, без вещей и без оружия?

— Скажу, что упал с моста.

Через несколько лет мы случайно встретились в Базеле, и он нарисовал мне в подарок эту картинку, которую я никому не покажу. А я в ответ сходил на кухню и испек замечательный штрудель, вкус которого он не сможет передать картиной.

— Отпускаю тебе грехи, связанные с носорогом, — сказал священник. — Одному Богу ведомо, сколько человек погубило бы еще это чудовище, возьмись они его ловить и везти в Инсбрук. А картинку оставь мне, у этого Альбрехта есть, чему поучиться.

Примечания

1

Литургическое облачение — лента на шее у католического священника, надевается при богослужениях.

2

Немецкие ландскнехты (отмечу, исконные и непримиримые враги швейцарцев), сражающиеся за двойное жалованье и располагавшиеся в первых рядах (прим. верстальщика).

3

Термин «гобелен» появляется только в 19 веке.

4

На то время Максимилиан Первый уже избран, но еще не коронован как император.

Content

Алексей Вячеславович Зубков
Скажу, что упал с моста

Примечания