Трофимова Ирина

Две тайны Аптекаря

Ирина Трофимова

Две тайны Аптекаря

***

Ирише и Тане — моим ангелам, которым я обещала…

Часть первая

Кто сильнее — люди или их страхи? Вас не притягивает то, чего вы больше всего боитесь?

Иногда страх бывает настолько силен, что перерастает в странное отчаянное чувство — махнуть рукой, и пусть это лучше случится, чем подкрадывается и душит в паутине липких кошмаров.

Я очень боюсь заблудиться. Нет, я не хожу в лес, и по незнакомому городу меня обычно возит такси. Я начинаю бояться каждый раз, когда надо самой садиться за руль и ехать куда-нибудь далеко. Чем дальше, тем хуже. Я трусиха. Все кругом считали меня уверенной и смелой. Я не хотела их разочаровывать и боролась со своими страхами, мне казалось, так правильно. Бояться меньше я не стала, но моя борьба в результате заставила мою жизнь совершить удивительную петлю. Если бы в ту ночь я не села за руль и не поехала в маленький чужой город, я бы, может, и не заблудилась.

Если бы я не заблудилась, я бы никогда не оказалась в доме Аптекаря.

Моя собственная машина сломалась. А люди, которые сдали мне напрокат тот фиолетовый «пежо», были недобрыми. Иначе зачем было поступать так со мной, не сделавшей им ничего плохого, настолько усугубляя длительность и дальность моего путешествия? Они не стали предупреждать меня о коварном нраве этой машины и ни словом не обмолвились о прогнозе погоды. Они улыбались и уверяли меня в своей надежности. Я взяла ключи, даже попыталась посмотреть свой маршрут на карте (нет, не думайте, я ничего не понимаю в картах, это было просто приметой, как, например, дать коту посидеть на чемодане), потом позвонила тем, кто должен был меня ждать, купила в дорогу шоколада и яблок и поехала.

Зачем, скажите, я выехала ночью? Да еще сама не зная толком куда. Ведь в этой поездке не было никакой спешки, никакой срочности. И даже тогда, на полпути, я ведь спокойно могла бы остаться на ночь в гостинице. Вы любите гостиницы? Я очень люблю. Мне хорошо в любой гостинице, всё равно, в какой, там всегда уютно и как будто от кого-то скрываешься. Или ждешь кого-то на тайное свидание. (Тайные свидания я, кстати, тоже люблю.) Простыни хрустят и одинаково пахнут кондиционером для белья, в покрывале непременно круглая дырка, прожженная сигаретой, независимо от «звездности» отеля, на подушке перед сном конфетка, в ванной куча бутылочек с шампунем, целлофановая шапка для душа и можно бросать полотенца на пол. И вот, все эти удовольствия я променяла на дорогу посреди ночи. А эта самая дорога решила запутать меня с самого начала.

Вы не знаете человека, который ставит дорожные указатели? Жаль. Я бы хотела с ним встретиться. Выяснить, он на самом деле тайный злодей или просто несостоявшийся маньяк? Для чего он так искусно морочит головы ни в чем не повинным людям, пребывающим в дорожном стрессе?

Конечно, я свернула не туда. И, видимо, не один раз. На лобовое стекло вечно ничейной машины стали лететь крупные капли, а потом будто кто-то размахнулся и опрокинул разом ведро воды. Начался ливень. Фонари сливались в оранжевые размытые пятна, машины впереди лениво подмигивали красным расплывшимся светом.

Я стала нервничать. Я и так тряслась всю дорогу. И наделала глупостей. Сначала решила вернуться на шоссе, потом искала на карте путь проселочными дорогами, потом остановилась на обочине, включила «аварийку» и стала нервно курить. Сигареты быстро закончились. Их и было всего четыре. Новой пачки в сумке не оказалось. Мое вечное везение вдруг подмигнуло поворотником проехавшей мимо машины и лихо унеслось от меня в другую сторону. Ничего страшного, сказала я себе и повернула ключ в зажигании. Но вместо приветливого рычания мотора раздался металлический щелчок и тишина. Я потрясла головой и попробовала еще раз. С вами такое случалось? Наверняка сто раз. Попутно вспоминая все известные мне способы успокоиться, я старательно попросила у высших сил вытащить меня отсюда, пообещав, что если машина заведется, я как миленькая переночую в ближайшем мотеле даже без намека на поиски приключений. С пятого раза мой «баклажан» завелся. Не вылезая из правого ряда, я дотащилась до знака с изображением ложки, вилки и колченогой кровати и послушно свернула туда, куда предлагала стрелка. Однако и через двадцать минут ничего и близко похожего на мотель или хотя бы на придорожное кафе так и нашлось. Были кусты, мусорные контейнеры, столбы и трансформаторные будки. Я до сих пор не знаю, почему же я не развернулась и не поехала назад. Я продолжала ехать прямо. Ужасно глупо. Очень скоро кусты с будками тоже закончились. По обеим сторонам дороги было только голое поле. Начни кто-нибудь меня искать, я бы даже не смогла объяснить, где нахожусь. Но ведь любая дорога должна куда-то вести. Так я себя успокаивала. Любая история начинается не просто так.

Вцепившись в руль и почти вплотную прижавшись лбом к стеклу, я всё дальше забиралась в темноту и глушь. У каждого кошмара есть свои правила. Он должен развиваться. Лавинообразно или вспышками. Когда думаешь, что самое ужасное уже случилось, судьба приложит все усилия, чтобы тебя разубедить.

Машина заглохла. Нет, она даже не глохла. Она просто затихла и остановилась. И я осталась одна. Неизвестно где. Я ненавижу пробки, но в тот момент я отдала бы всё, лишь бы оказаться в пробке. Чтобы кругом были люди.

Мне стало так страшно, что я даже не могла заплакать. Чтобы успокоиться, надо заставить себя думать о чем-то другом, так меня учили. О чем другом? Во-первых, я заехала в самую середину своего тайного страха. Во-вторых, я как раз и согласилась на эту поездку, чтобы хоть на время выкинуть из головы всё другое, что творилось в моей жизни. Иногда я была уверена, что моя судьба целенаправленно надо мной издевалась.

Попытки вызвать эвакуатор не увенчались особым успехом. Самое раннее — через три часа, сказали мне. Скандалить было бесполезно. Я сидела, уставившись в одну точку, считала свои вдохи и выдохи и пыталась хоть что-то сообразить. Точка вдалеке то приближалась, то удалялась, то становилась ярче, то исчезала совсем. Подожди-ка, сказала я сама себе и впечаталась носом в стекло. Огонек не был отражением лампочки с приборной доски. Он горел там, далеко, по-настоящему. И вполне мог оказаться окном обещанного мотеля. В машине стало совсем холодно. Мне вовсе не хотелось сидеть так еще три часа. Я высунулась на улицу, огонек светился не так и далеко. Минут за двадцать я бы вполне до него добралась. Хотя я никогда не умела оценить расстояние на глаз. К тому же бродить в одиночку по ночам тоже не было моим любимым занятием. В этот момент зазвонил телефон. Эвакуатор обязательно к вам приедет, радостно сказали мне. Утром. Вместо того чтобы закричать на них, я как-то странно икнула. Телефон тоже икнул и отключился. Совсем. С утра я зарядила его как положено и специально посмотрела на полоску батарейки. Он не мог отключиться. Кто-нибудь, разбудите меня, пожалуйста!

Но такой дождь вряд ли мог мне сниться. Я закрыла дверцу и стала рыться в сумке. Вы никогда не замечали, что большинство женщин в стрессовых ситуациях хватаются за сумку и начинают в ней что-то искать? Хотя, наверное, это правильно. Я сама никогда не знаю, что может найтись в моей сумке. В этот раз там нашлось практически мое спасение — маленькая фляжка с коньяком. Поскольку в этой ситуации никто не мог запретить мне пить за рулем, да и назвать это «за рулем» было весьма сложно, я изрядно приложилась к металлическому горлышку с холодной резьбой. И опять уставилась на огонек. Очень скоро я почти согрелась, почти успокоилась и основательно осмелела. А огонек в поле стал значительно ближе. В конце концов, чем я рискую? В такую погоду психованные убийцы вряд ли забредут сюда по причине полного отсутствия потенциальных жертв. Хороших людей на свете больше, чем плохих, да и плохие люди тоже иногда делают добрые дела. Я доберусь до этого дома, мотеля, кафе или заправки, мне дадут телефон, я позвоню, и за мной приедут мои знакомые. И не надо будет всю ночь сидеть под дождем в холодной машине.

Идти безоружной я всё-таки не решилась. В багажнике обнаружилась довольно большая доска, из которой торчал толстый ржавый гвоздь. Я очень удивилась, что именитая фирма по прокату автомобилей оснащает их именно такими техническими средствами, но всё равно обрадовалась. Я надела перчатки, вытащила из багажника доску, пару раз замахнулась, оценивая силы, и осталась довольна — при желании ею можно было нанести серьезные травмы. Пусть и моральные. Я забрала сумку, закрыла машину на ключ и пошла на огонек.

Принято считать, что скрыться от людей сложнее, чем от одиночества. Но что такое одиночество? Нежная, хрупкая субстанция. Его не надо бояться. Прежде чем бояться, надо просто понять. Полюбить свое одиночество сложно. Но гораздо сложнее посвятить себя ему, отдать ему себя полностью. Виной всему — люди. Они назойливы и бесцеремонны. Они врываются в чужую жизнь, шумят, рушат порядок и хрупкое настроение грубыми вопросами, кидаются помогать, спасать. От чего? Что они знают об одиночестве? Что оно ранимо, что похоже на ранний утренний туман. Что только в нем можно общаться с человеком, которому доверяешь, прощаешь, которого знаешь, — с собой.

Мой дом видел многих людей. И это было совсем неправильно. Я хотел, чтобы это был одинокий дом. Но что значили мои желания… Я всё равно впускал их. Они делали вид, что приходили ко мне ради меня, но они все приходили с целью. Когда-то за мой талант меня лишили моей работы. Хотя я и сам не хотел работать на массовом производстве, с правилами и рецептурой. Что толку в рецептуре, если конечный результат далеко не идеален? Зачем нужны правила, если они не дают идти дальше? Я ушел оттуда сам. Я забрал свои вещи, халат и перчатки. И свой талант. Они знали, что я талантлив, но боялись моих экспериментов. Первым человеком, который пришел ко мне с просьбой и с целью, был мой бывший начальник. Я приготовил для него то, о чем он попросил. Я увидел, как он посмотрел на меня, и понял: он завидовал мне и моему таланту.

Талантом можно наслаждаться и в одиночестве. И у меня тоже была цель.

Я — Аптекарь. Не надо называть меня фармацевтом. Эго неправильно. Фармацевты работают по рецептуре и правилам. Я всё время искал и уходил от правил. Я создавал уникальные препараты и искал филигранные комбинации. Мне было нужно одно — идеальные средства. Действующие мгновенно, приносящие облегчение в ту же секунду, избавляющие от боли легко и без побочных эффектов. Такие, что могли бы тут же вернуть человека к жизни. Или избавить от нее.

Я долго учился. Я очень много и тяжело работал. Я люблю то, что я делаю. Во всём, что я люблю, я превосходно разбираюсь. Я делаю невозможное, объединяя несовместимые элементы, заставляя их превратиться в чудодейственное средство. Я делаю невозможное, заставляя людей недоумевать и восхищаться, — мгновение, и все боли и неприятности в прошлом. Мгновение — и никаких следов.

Мой дом стоит далеко от людей. Я много размышляю. О том времени, которое прошло мимо, и я проглядел его. О том, чего я добился, а на что не стал обращать внимания и расходовать силы. О той, ради которой я жил и которой отдавал всю свою любовь, пока не оказалось, что любви было слишком много.

О той, что заглянула в мою жизнь так ненадолго.

Ветер и дождь — пренеприятная комбинация. Особенно если вы надели туфли на каблуках и легкий плащ. Каблуки тут же стали вязнуть в грязи, холод пронизывал. Зонт каждую минуту норовил вывернуться наизнанку, и привести его в нормальное положение было очень сложно, пытаясь при этом удерживать в другой руке доску. Пару раз я ее уронила, но всё равно тащила за собой. Сумка съезжала с плеча, в туфлях хлюпала вода. Мне показалось, я шла к этому дому целую вечность.

Я очень скоро поняла, что это не заправка и не кафе, а чей-то дом. Он стоял там совсем один серой расплывшейся громадиной. Он был очень большой, или просто показался мне таким в темноте и дожде. Я шла и шла, заставляя себя сосредоточиться на шагах, на движении, и не обращать внимания ни на что вокруг. Хотя вокруг кроме дождя ничего не было. На крыльцо я взобралась, как тонущий в океане человек, случайно обнаруживший надувной плот.

Как прикажете сообщить хозяевам о своем приходе, если у двери нет ни звонка, ни молотка-колотушки? Кричать всегда казалось мне дурным тоном. Я осторожно постучала в дверь доской. Дождь шумел сильнее. Я постучала еще и еще. В доме кто-то был, в трех окнах на втором этаже горел свет, но за дверью не раздавалось ни звука. Я походила по крыльцу туда-сюда, попрыгала перед дверью, повернулась спиной и только собралась стучать в дверь ногой, как она вдруг открылась. На крыльцо пролился тусклый серый свет, и низкий голос сказал:

— Зайдите.

— Добрый вечер! — сказала я и изобразила одну из самых очаровательных улыбок, на которую была способна. — Моя машина…

— Обувь снимите на коврике, — перебил меня голос. — А ваш прелестный инструмент, или что там у вас в руках, оставьте на крыльце. Не думаю, что кто-нибудь на него польстится.

Я прислонила доску к перилам и зашла в дом.

Можете мне не верить, но я догадалась.

Мне открыл Аптекарь.

Он был старше меня. Намного старше. Мужчины намного старше никогда особенно не привлекали меня как мужчины. С ними я в основном работала, выполняла их заказы или советовалась. Иногда мы вместе проводили экспертизы. Я восхищалась такими мужчинами. Признаюсь, мне нравилось флиртовать с ними. Искусством флирта люди старшего поколения владеют, бесспорно, лучше. Но мне никогда не хотелось увлечься хотя бы одним из них. Самый взрослый из моих любовников был старше меня на год. Мне нравились молодые люди, их энергетика, их напор и внутренняя сила во взгляде. До тех пор, пока я не посмотрела в глаза Аптекарю. На свете есть люди, умудренные знаниями, собственным и чужим опытом. А есть те, которые просто всё знают. Знают. Просто. Всё. Или очень многое. От этого они относятся к жизни легко. Они видят ее насквозь. Они смотрят с иронией, не давая шанса их удивить. Я немножко побаиваюсь таких людей. Мне хочется рассказать им обо всех моих поступках, которых я стесняюсь. До того, как они расскажут мне о них сами. Беседовать с ними — всё равно что участвовать в тайном сговоре, когда между слов скрывается гораздо больше смысла, чем в самих словах.

— Извините, — снова попыталась я объяснить быстро и сбивчиво. — Моя машина сломалась, и телефон тоже не работает. Разрядился. Мне нужно только позвонить. У вас не найдется розетки? Он быстро заряжается. Может быть, вы разрешите воспользоваться вашим телефоном?

— Вам нужно согреться, просохнуть и выпить коньяку, — сказал Аптекарь, повернулся ко мне спиной и пошел вглубь темного дома. — А потом уже звонить.

Я опешила, растерялась и робко пошутила:

— А вы не маньяк?

— Даже если и так, то какой у вас выбор, когда вы уже у меня? — отозвался он совсем холодно, обернулся и посмотрел на меня поверх тонких очков. — Не стоит бояться, вы не первая мокрая дамочка, которая постучалась в мой дом. Чем дрянней погода, тем больше их у меня на пороге. Я знал, что вы появитесь. Пойдемте же.

За всё то время, которое я потом провела в доме Аптекаря, я так и не смогла до конца узнать и понять его. То есть их. Ни самого Аптекаря, ни его дом. Оба они всё время менялись, открывали мне много секретов, но от этого секретов и загадок становилось только больше.

А тогда, в самую первую ночь, я пошла за Аптекарем по длинному коридору, заставленному старинными шкафами, мерцающими в полумраке фацетными стеклами. В шкафах были книги. И не только в шкафах. Книги были везде. Ровными стопками на полу, на полках, на столах и стульях. Они были не простые, а очень породистые. Это я сразу увидела. Потертые кожаные корешки, пахнущие временем. Книги, которые не позволят листать себя просто так. В одном из моих любимых снов меня заперли в старинной библиотеке. Вместо того чтобы бегать и искать выход, весь сон до самого утра я трогала книги. И проснулась с ощущением удовольствия, близкого к сексу. Книги — очень сильные существа.

Я шла за Аптекарем и забыла, что надо бояться. Я засматривалась на книги и пыталась рассмотреть его спину. Он не был ни очень высоким, ни очень крупным. Он был явно из тех людей, которые уделяют не слишком много внимания своему телу. Они считают достаточным просто содержать его в чистоте и иногда кормить. Если не забудут. Потому что кормление тела кажется им порой досадной тратой времени. На нем был длинный темный стеганый халат, подпоясанный витым шнуром с кистями. Мягкие войлочные туфли делали его шаги почти бесшумными.

Аптекарь провел меня по бесконечному коридору, и мы оказались в огромной комнате. То ли столовой, то ли гостиной, то ли кухне. Аптекарь не любил давать имена комнатам. Здесь был темный дубовый стол, мягкие диваны и камин, от которого и исходил основной свет. Светильники в комнате продолжали эту мягкую волну. Головокружительно высокий потолок и полы были из деревянных досок.

— Присаживайтесь, — указал он мне на диван у огня, — а я пока приготовлю грог. Коньяка я вам не дам, я передумал. Мне уже давно хотелось грога и новых историй. Так что вы вовремя. И давайте ваш телефон, я поставлю его заряжаться.

Я не успела даже поблагодарить, а он уже ушел к кухонной стойке далеко под темной лестницей. Тогда я осторожно устроилась на краешке дивана и стала осматриваться.

На каминной полке стояли часы необычной конструкции с перекатывающимся по золотым рельсам грузом. Тоже породистые и старые, это я сразу увидела. На стенах не было ни одной картины, но повсюду развешаны странные таблицы. В них были химические элементы, цифры и какие-то непонятные знаки. Я спрятала ноги в мохнатую шкуру на полу. У огня на подставке висели лопатки и щетки для золы, рядом с камином валялась кочерга. Я подвинулась по дивану ближе и подняла ее.

— Надумали от меня обороняться? — раздался за спиной голос. — Или любите старинные вещи?

В камине выстрелило полено, я вздрогнула.

— Она не старинная, — зачем-то сказала я, не выпуская кочергу из рук.

— Правильно. Ну что же, вы не парикмахерша, это ясно. Но не говорите мне, чем вы занимаетесь, я сам догадаюсь. — И добавил, уже отвернувшись: — Если мне будет интересно.

Он даже не улыбнулся. Но эта холодность не пугала меня, а скорее интриговала. Он играл со мной. Я удивлялась сама себе и уже была готова броситься вдогонку за своими страхами. Такую храбрую себя я еще не знала. Аптекарь взял с полки какую-то стеклянную банку и снова ушел на кухню. Я прислонила кочергу к камину и стала разглядывать высокий шкаф-витрину у противоположной стены. Там тоже были книги и огромное количество самых разных стеклянных сосудов. От маленьких изогнутых стаканчиков до высоких колб, в которые я бы, например, ставила осенью гладиолусы. Но цветов в этой комнате не было. Как я узнала потом, Аптекарь держал их в доме только сухими.

Он поставил на маленький столик у дивана массивный деревянный поднос с двумя высокими стеклянными стаканами.

— Пейте и грейтесь, — сказал он таким строгим тоном, будто я посмела бы его ослушаться.

Я поблагодарила и обхватила окоченевшими пальцами горячее стекло. Аптекарь подошел к окну, за которым то и дело вспыхивали молнии.

— Ваш дом… — Надо было о чем-то говорить, я начала и запнулась.

— Некрасивый. Я знаю. Я ценю его не за красоту.

— Нет, почему же. Он уютный и необычный. И… большой. И еще у вас очень тепло пахнет.

Он задернул тяжелую занавеску, мне опять стало не по себе, и я сделала глоток. Лучшего грога я не пробовала. В тот момент я узнала, что значит, когда говорят «божественный» напиток. Вам доводилось такой пробовать? Как можно так идеально подобрать все ингредиенты, мне потом тоже не удалось выведать у Аптекаря. Никогда больше, ни в одном из самых именитых ресторанов мне так и не смогли сделать грога, от которого по крови побежали бы блаженные горячие искры.

— Пахнет камином, — отозвался Аптекарь. — Секретов никаких нет, просто не надо совать в огонь какие ни попадя деревяшки. Любое дерево пахнет по-своему. Их надо правильно объединить. То же самое, что винный букет.

— Понятно, — кивнула я, замолчала, обвела глазами комнату и уставилась в пол. — Где ваша кошка?

— Демонстрируете чудеса проницательности? Понятно, что в большом доме, стоящем в таком сыром месте, должны быть мыши. И, разумеется, вы видели мои книги. Однако есть масса других способов защитить их от мышиных зубов помимо кошек.

— Я не хотела ничего демонстрировать. Просто я люблю, когда в доме кошка. В доме должна быть кошка. Тем более в доме с камином. Но я вовсе не настаивала, нет кошки — можно и без нее, ничего страшного…

— Моя кошка наверху, — снова оборвал меня Аптекарь. — Прячется в моих подушках. Она боится грозы. — И тут он улыбнулся: — Ничуть не меньше, чем мышей.

Я засмеялась. Впервые за этот день.

— Вы лучше, чем показались мне в дверях, — сказал он. — Не настолько скучная. Но признайтесь, вы думаете, что кошка у меня черная.

— Рыжая, — сказала я, и тут засмеялся Аптекарь. И кивнул.

— Итак, вы не парикмахер. Много ездите? — спросил он и сел напротив.

— Да, приходится. Сейчас много заказов. К серьезным клиентам приходится выезжать. — Мне вдруг показалось, что у меня слегка закружилась голова.

— Ваши клиенты — состоятельные люди?

— Не всегда. Если меня просит сделать что-то человек, для которого это очень важно, я, скорее всего, возьмусь за заказ. Но для этого я должна начать ему симпатизировать. Или симпатизировать его заказу, — схитрила я. — Так у меня тоже бывает. Но, отвечая на ваш вопрос, в последнее время — да, всё больше состоятельные люди, корпорации, объединения… Вы пытаетесь разгадать, кем я работаю?

— Может быть.

— В любом случае, сначала я должна разобраться, понять, что за материал, прочувствовать, попробовать…

— Вам для вашей работы нужна какая-то особенная одежда? Простите за примитивный вопрос.

— Иногда, — улыбнулась я. — Вы уже знаете, кем я работаю?

— Я знаю про вас уже достаточно. Мне нравится, как вы смотрите, как держите предметы, но больше всего, пожалуй, я узнал из того, как вы смакуете мой грог.

— Он восхитительный.

— Согласен.

— Я нигде такого не пробовала.

— А я никогда не пробую грог в других местах. Я не выезжал отсюда уже очень давно. — Он достал из кармана диковинные четки и стал перебирать их пальцами.

— Вы живете один? — осмелела я.

Головокружение как будто прекратилось.

— Да. — Он довольно улыбнулся в усы. — Мне повезло. Мое дело плохо сочетается с людьми. Хотя всё, что я делаю, — ради них.

— У вас интересная работа?

— Да, я много работаю. Я всё время занят. Если я ничего не делаю, то думаю о деле.

Он замолчал, я отпила еще грога. В комнате становилось светлее и жарче. Аптекарь смотрел на мои руки.

— У вас красивое кольцо, — кивнул он.

— Спасибо.

— Я создаю лекарства, — вдруг произнес Аптекарь, и я почувствовала его слова кожей. Фраза была как заклинание. — Идеальные лекарства. — Он посмотрел на меня, видимо, ожидая вопросов, но я молчала, начиная подозревать, что забрела куда-то в таинственную жутковатую сказку. — У большинства лекарств — чтобы вам было понятно, о чем я, собственно, говорю, — есть два очень больших недостатка. Вам всегда приходится ждать, пока они начнут действовать.

Я кивнула, как прилежная школьница.

— А помимо этого, почти у всех препаратов, если они на самом деле действуют, есть весьма неприятные побочные эффекты. Ими порой злоупотребляют так называемые «производители» так называемых «лекарственных средств». Одно тащит за собой другое, и пациентов можно лечить до бесконечности. Ведь так? Вылечите модными таблетками мигрень — схлопочете язву. Избавитесь от язвы — вас обсыплет еще какой-нибудь неприятной дрянью.

— Ваши лекарства не такие? — Мне нравилось, как он говорил.

— Мои лекарства уникальны. Я создаю для каждого случая его собственное средство. То, что действует мгновенно и целенаправленно.

— У вас свои рецепты?

— И рецепты я каждый раз создаю снова.

— Интересно, — попыталась представить я. — Весы, порошки, пробирки.

— Не обязательно. Я беру не только традиционные вещества. Хотя иногда и они справляются, если их грамотно сочетать. Я использую память некоторых веществ…

— Гомеопатия?

— Не совсем. У каждого метода и теории, безусловно, есть своя логика. У гомеопатов в основе тоже когда-то были неплохие идеи. Но дело не в этом. Так вот, я беру память веществ или предметов, их энергетику и подбираю сочетания…

— Вы алхимик?

— Я аптекарь. Называйте вещи своими именами. Я не делаю из ртути золото. Я просто использую всё возможное и невозможное, чтобы сделать идеальное лекарство. Я не хочу, чтобы люди мучились от недугов. Или страдали по другим поводам.

— То есть, вы можете приготовить лекарство от всего? От недугов и от поводов?

— Практически. Я стараюсь.

— Вы где-то их продаете? У вас, наверное, есть маленькая аптека?

— Представили меня за прилавком в крахмальном халате? — улыбнулся он. — Нет. Люди сами узнают обо мне, когда это становится нужно. И приходят сюда. Кого-то надо вылечить. Другого мучают навязчивые желания. Когда люди не могут их исполнить, они хотят от них избавиться. Любые желания — это химический процесс в вашем теле. Добавьте нужный компонент, нейтрализуйте лишний — и процесс развернется в ту сторону, куда вы захотите.

— И много процессов вы уже развернули?

— Достаточно. Но они очень индивидуальны. Мы относимся к себе по-разному. Кто-то весит сто сорок килограммов и гордится каждым из них. Для другого это беда.

— Вы вообще отучите его есть?

— Не всё так просто. Да, ему придется разлюбить сам процесс. Но я не настолько жесток, чтобы грубо лишать людей их удовольствий. Взамен я скорей всего предложу такому человеку что-то другое. Он даже сможет выбрать, полюбит ли он дорогие сигары или итальянскую оперу. Не надо так удивляться. Духовные и плотские удовольствия гораздо ближе, чем кажутся. Но от мигрени и застарелых болей в суставах я тоже могу избавить. А также от многих фобий и некоторых маний. Хотя с ними расстаются очень неохотно.

Он замолчал. Снова внимательно посмотрел на мои руки.

— Откуда у вас это кольцо? — вдруг спросил он. — Оно ведь не из вашей семьи.

— Купила. Уже давно. У моего знакомого ювелирная антикварная лавка, я часто к нему заглядываю.

— Но носите его недавно.

— Ношу недавно, — кивнула я.

— Оно вам велико.

— Да. — Я покрутила кольцо на пальце. — Собиралась зайти к ювелиру, уменьшить, но всё время забываю. Не хотелось бы потерять.

— Нет, велико не в том смысле. Человек, который носил его до вас. Та женщина… Вы с ней слишком разные. Хотя внешне, возможно, похожи. Но ее жизнь — это не ваша жизнь. Так что я бы на вашем месте поостерегся этой вещицы. Уж очень оно тяжелое, это ваше колечко. Не хотелось бы вас пугать…

— А я, представьте, не из пугливых.

Не знаю, то ли на меня так подействовал этот грог, то ли я осмелела от усталости, но я как будто позабыла, что только что тряслась от страха, когда шла к этому дому. Аптекарь немного помолчал, а потом продолжил всё тем же ровным спокойным тоном, как будто объяснял мне простые вещи, доступные даже для понимания ребенка.

— Чтобы быть бесстрашным, человек должен очень хорошо уметь испытывать страх. Знать его изнутри. Владеть материалом, если позволите так это назвать. Так что у меня есть все основания предположить, что вы профессиональная трусиха.

— В прошлом.

— Может быть, и сейчас?

Мне не нравилось, что он видел меня насквозь.

— Может быть, — согласилась я. — Но вот я же пришла посреди ночи в дом к незнакомому человеку. А у вас оказалось так уютно, так интересно. Вы меня даже заинтриговали. Я вообще люблю разные чувства и эмоции, если честно.

— Это я понял. Вы похожи на копилку. На аккумулятор. Вы накапливаете эмоции. Злость, радость, любовь, всё равно. Страх. Накапливаете, но не тратите. Почему? Почему вы их не тратите?

Я не знала, что сказать. Он был как рентген.

— А страх — эмоция номер один. Только страх заставляет наш разум прилагать невероятные усилия, чтобы избавиться от него. Страх крайне полезен для людей, он открывает в нас такие способности и скрытые качества…

— А как у вас обстоят дела с вашими эмоциями? — Я попыталась перейти в наступление, чем сильно удивила его. — Вы живете тут один, с вашей кошкой, в огромном доме на краю света. У вас случаются эмоции?

— Эмоции случаются. — Он улыбнулся в усы, поднялся с дивана и тщательно вытер крошечное пятно от грога на столе. — Но я не коплю их, как вы. Я использую их, когда работаю. Злость прибавляет мне азарта, радость дает вдохновение, удивление приносит смелые идеи и комбинации. Иногда я даже пытаюсь искусственно вызывать их, программировать эмоции. Если мне надо разозлиться, или разочароваться, или слегка вознегодовать. Должен признаться вам, я человек суеверный. Поэтому для меня еще очень важны знаки… Намеки, предзнаменования. Развлекаю себя. На вас я тоже загадал, между прочим.

— Хотели разозлиться? Или слегка вознегодовать?

— Думал разочароваться и порадоваться. Но вы оказались другой. Не такой, как я подумал сначала. Вы меня удивляете. Пока. Хотя от вас, конечно же, будет много хаоса…

Я быстро собрала в аккуратную горку кусочки бумажной салфетки, из которой уже успела сначала сложить пароходик, а потом мелко изорвать. Я всё-таки нервничала.

— В вашем гроге перец чили, — сказала я, чтобы сменить тему.

— Вы переводчик, — сказал Аптекарь. — Или ресторанный критик.

Я поперхнулась грогом. Это были две профессии, о которых я фанатично мечтала в детстве. Я жила ими, я представляла себя взрослой. Я грезила ими обеими, через день. В результате я стала реставратором. Но ответить Аптекарю я не успела, потому что откуда-то издалека раздался звонок моего ожившего телефона. Надо мной всё-таки сжалились, эвакуатор был где-то поблизости.

— Спасибо вам, — улыбнулась я Аптекарю. — Я больше не буду злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Еще посмотрим, — ответил он с каким-то лукавством во взгляде из-под очков и повел меня по своим бесконечным коридорам к выходу.

Я опять прошла за ним шаг в шаг, хотя голова у меня еще немного кружилась, снова пробежалась взглядом по корешкам диковинных книг, вдохнула напоследок запах этого странного дома и стала искать свои мокрые туфли. Я оставила их где-то на маленьком коврике, но свет в просторной прихожей был такой тусклый, что я растерянно шарила по полу, но они никак не попадались мне под руку.

— Подождите, — сказал Аптекарь, щелкнул выключателем, я подняла голову и тут увидела на противоположной стене картину.

Это было как будто наваждение. С этим полотном мы не расставались последние три месяца, я знала каждый его миллиметр, каждую трещинку в кракелюрах, каждый нюанс в оттенках. Совсем недавно я закончила ее реставрировать, и картина вернулась на свое почетное место в залы самого главного музея в этой стране. Я очень гордилась своей работой, и увидеть копию здесь, в доме Аптекаря, было так приятно. Как будто добрый знак, как будто меня здесь ждали, все были свои, и ничего дурного уже точно не могло бы случиться.

— Какая прекрасная копия, — выдохнула я, поднявшись, и улыбнулась картине, как старой знакомой. — Дорогое удовольствие. Не так много людей нынче копирует шедевры на таком уровне.

Я подошла поближе. Работа действительно была прекрасная. Если бы я не знала, где висит подлинник, я бы могла заподозрить, что его украли и тайком притащили в берлогу Аптекаря на край земли, где круглый год идет дождь.

— А с чего вы взяли, что это копия? — эхом моих мыслей отозвался вдруг Аптекарь.

Я засмеялась.

— Потому что я точно знаю, где висит оригинал! Как и большая часть населения земного шара. Более того, я, пожалуй, похвастаюсь. Я ее реставрировала! Ой, простите, я проболталась вам о моей профессии.

— Вы реставратор… Понятно… Тогда всё сходится. — Он довольно потер руки. — Так что же, вы хотели чем-то хвастаться?

— Я ее реставрировала! — воскликнула я. — Да-да, я! Совсем недавно. Там был буквально пустяк, но мелкой возни с ним оказалось много… Разве этим нельзя хвастаться? Я, между прочим, приложила руку к такому шедевру… Вот эту самую руку! Не каждого профессионала допустят… — Я любовно разглядывала полотно, всё еще не скрывая восхищения мастерством загадочного копировальщика.

— Ну, раз вы такой профессионал, — сказал Аптекарь у меня за спиной, — то вы, безусловно, узнаете свою руку… То есть — вашу работу…

— Что вы хотите сказать?

— Да что угодно, не обращайте внимания на стариковское бормотание. Вам показалось. И вообще, вам и правда уже пора, техническая служба наверняка подоспела. — Он снял с вешалки мой плащ и держал его наготове.

— Нет, постойте, вы что, смеетесь надо мной? Я, по-вашему, выгляжу как наивная дошкольница? Которой можно наплести, что у вас в доме висит подлинник? А вы на самом деле супермен, который ворует из музеев картины, и никто при этом ничего даже не подозревает?

— Боже упаси, моя милая гостья. Мы только что провели вместе чудесный вечер, и вы сами убедились в том, что я крайне приличный и даже скучный человек. Дом, кошка, склянки, пилюльки — вот и все мои развлечения, сами же видели. Надевайте же ваш плащ, мне пора к моим пробиркам.

Но я опять увернулась от рукавов, которые он мне подсовывал.

— То есть вы намекаете, что это подлинник?

— Да чего вы так вскипятились? Хорошо еще, что я не дал вам коньяку, вы и от грога норовите буянить.

— Нет, подождите. — Я переводила взгляд с него на полотно.

Картина манила меня как магнит, втягивала в свое пространство, гипнотизировала бликами лака, по спине пробежал холодок. Меня сбивало с толку то, что обычно я чувствовала так только подлинники, только они обладают подобной силой. Но на этот раз я списала этот эффект на коварный аптекарский грог.

— Я прекрасно знаю оригинал! — отрезала я. — И знаю, где он!

— Вот и прекрасно. Доброй вам ночи и счастливо добраться.

— Благодарю за помощь! Я сильно вам обязана. — Я всё-таки надела плащ и туфли и уже подошла к двери.

— Так, может, оставите мне хотя бы ваш номер телефона, раз уж вы моя должница? Вдруг и мне когда-нибудь пригодится ваша помощь. У меня, знаете, много… э-э-э-э… занятных копий известных произведений.

Он говорил серьезно, но его глаза смеялись, как у ребенка. Они хохотали надо мной! Что-то здесь было не так.

— Отчего же, — сказала я, достала из сумки визитную карточку и протянула ему. — Обращайтесь, конечно, долг, платеж и всё такое… А я, пожалуй, и правда пойду. И еще раз спасибо.

Я открыла дверь, повернулась на пороге и на прощание еще раз бросила взгляд на картину. Нет, это не могло быть правдой. Я нормальная. Я не верю в детективные истории, только если они не происходят в кино. Да, в моем мире тоже случается что-то загадочное, но я всегда и всему могу найти логичное объяснение. Копия. У него гениальная копия.

— До свидания, — сказала я.

— Доброго пути и доброй ночи, — сказал мне Аптекарь, и я шагнула за порог.

Не помню, как я дошла до машины, кажется, очень быстро. Эвакуатор ждал меня, машину погрузили, я забралась в салон, устроилась в тепле поудобней, обхватила себя руками и собралась заснуть. Но сон не шел, потому что где-то внутри меня зудели тревога и любопытство. «Спокойно, — велела я себе. — Завтра зайду в музей и сама увижу, что мне чудится ерунда». Я осталась довольна таким решением, потерла руки и… похолодела. Моего любимого кольца на пальце не было. «Оно вам велико», — услышала я голос Аптекаря. Ну конечно, оно слетело у меня с руки, когда я шарила у него под вешалкой. Вот досада! Мне так не хотелось возвращаться. Оставалось надеяться, что Аптекарь сам позвонит мне, и мы договоримся где-нибудь встретиться. Или мне всё-таки надо было вернуться в его дом? Что он там говорил мне про знаки?

Ничего случайного в жизни не бывает. Люди напрасно ропщут. Всё закономерно и подчиняется правилам. У каждого свой личный счет, каждое событие имеет свой вес. Ни одна просьба, брошенная во Вселенную, не остается без ответа. Терпение вознаграждается. Сильные тоже окажутся слабыми. Слабые перестанут притворяться.

Справедливость не может торжествовать время от времени, она царствует постоянно. Что толку злиться и жаловаться, зачем тратить на это силы. Несправедливости нет, надо просто переждать. Собраться с силами. Все получат то, что заслужили.

Лишь бы она не догадалась. Не надо, чтобы она испугалась раньше времени.

Страх отношений. Вот чего точно не существует. Самое нелепое сочетание слов, так я всегда считала. Как может нормальный человек бояться того, к чему так стремится каждый, как бы он ни притворялся. Страх отношений, боязнь привязанности — нелепый аргумент эгоистов без фантазии. Мне никогда не приходило в голову прикрывать таким способом нежелание быть с кем-то. Я честно говорила, что мне стало скучно, что это невозможно, когда в постели всё так быстро, просто и каждый раз одинаково. Я запросто могла, глядя в глаза, сказать, что я разочарована или, наоборот, чувствую, что недостаточно хороша, и меня это угнетает, что мы не подходим друг другу, что слишком много всего раздражает… Да что угодно, но никогда — что я боюсь привязаться. Может, я прятала эмоции, и Аптекарь меня раскусил?

У меня есть несколько любимых мест, чтобы работать, отдыхать, исчезать, когда все надоели, и просто чувствовать себя комфортно и безопасно. Я люблю свой дом и не боюсь жить одна, потому что внутри есть серьезная система безопасности, а снаружи — надежные и при этом не назойливые соседи. Я люблю поздно вечером приходить поплавать в бассейн неподалеку, на самый последний сеанс, когда так мало людей, приглушенный свет и слышно эхо от каждой капли. А потом долго болтать с охранником, который однажды, лет пятнадцать назад, снялся в эпизоде какого-то полицейского сериала, но с тех пор ведет себя как кинозвезда, снисходительно позволяет другим погреться в лучах своей «славы» и рассказывает смешные небылицы.

Еще я очень люблю кафе за углом, оно называется «Территория», — за восхитительные запахи, которые оно распространяет по округе, и я, едва уловив их, сразу чувствую себя на своей территории. Кофе, яблоко с корицей, лимонные пироги. Сидеть там за самым дальним столиком и рисовать свои мечты на салфетках. Чтобы потом быстро порвать их, пока никто не увидел, а завтра сочинить новые.

Я люблю дом моей подруги и коллеги, потому что он запросто даст фору любой кунсткамере. Марта настолько уникальный специалист, что ей разрешают брать работу на дом, пока она сидит в декретном отпуске (а сидит она в нем безвылазно уже лет шесть). Сейчас, к примеру, у нее посреди гостиной на первом этаже стоит саркофаг какого-то средневекового рыцаря, причем с самим рыцарем внутри, потому что если его достать, то он немедленно рассыплется. Вокруг носятся дети, собаки, а она тихонько подчищает узоры на саркофаге и всегда что-то поет. Пару раз в неделю мы с ней ходим танцевать танго в маленькую студию, а потом засиживаемся в итальянском ресторане далеко за полночь.

Одним словом, у меня очень уютная жизнь, а в ней — множество хороших людей. Некоторые обладают на диво мерзкими характерами, но при этом остаются неотразимыми экземплярами. Один, например, уже много лет держит в центре города престижную галерею и никогда не забывает позвать меня на открытие выставки очередного подающего надежды таланта, чтобы, когда все гости разойдутся, валяться со мной на диванах с бокалом шампанского и хохотать над произведениями таланта до колик в животе.

На этот раз он позвал меня на приезжую звезду. Пафоса было много, картины звезды доставляли чуть ли не из-за океана, ожидался большой наплыв народа, специалистов, журналистов, любителей и просто праздношатающейся публики. Я шла с конкретной целью. Я ходила на любые мероприятия с конкретной целью. Я вообще ставила конкретные цели всегда. Я знала, чего хочу, примерно с рождения. Видела цель и не замечала препятствий. В детстве била лоб об столы и стулья; став взрослой, частенько попадала в очень острые ситуации, но, как правило, получала желаемое. Работу на собеседовании, платье из коллекции, выгодного клиента, интересное знакомство, лучшее место в самолете, заказ из-под носа у конкурентов… И мужчин, в которых влюблялась. Наверное, в этом было что-то от детских страхов. Боязнь, что ты не понравишься, что тебя отвергнут, чего-то тебе не дадут.

На эту выставку я шла, чтобы флиртовать. Мне не надо было очаровывать потенциального заказчика, присматривать работу, налаживать нужные контакты, мне просто хотелось закрутить интрижку. Для настроения. У меня давно не было серьезных отношений, но я не переживала. Жизнь и так была наполнена через край. Я твердо была уверена, что для каждого человека всему определено свое время, так что пока меня вполне устраивал флирт. Не исключено, что с далеко идущими приятными последствиями.

Я пришла с солидным опозданием, когда хозяева и гости уже открыли выставку, рассмотрели картины, приложились к шампанскому, поговорили, с кем нужно, и уже начали немного скучать, но расходиться было еще не время. Я взяла с подноса бокал и стала просматривать публику. Кивала знакомым, весело отвечала на дежурные вопросы и сканировала присутствующих.

Его я сначала пропустила. Он не был ни низким, ни высоким, ни красавцем, ни брюнетом, ни ярким. Я пошла дальше. Но потом обернулась к нему. Он меня зацепил. Тем, что даже не посмотрел на меня, только скользнул беглым взглядом. И мой дурацкий детский страх тут же зазвонил во мне колокольчиком. Я подошла ближе и попыталась поймать его взгляд. Он откликнулся и добросовестно оглядел меня с головы до ног, что не могло меня не порадовать. Но смотрел как-то странно, я сначала даже не поняла, что было не так в его взгляде. В нем не было аппетита. Здорового мужского плотоядного аппетита. Он смотрел с явным интересом, но он не загорелся. Говорят, мужчина и женщина уже в первые секунды общения знают, подходящий перед ними партнер или нет. Он сомневался, и меня это заводило.

— Добрый вечер, — я начала первой. — Как вам выставка?

— Вы знаете, неплохо, — отозвался он вежливо. — Всё как-то очень… — он запнулся, — свежо.

— Да, весьма свежо, — согласилась я и обернулась на шедевр позади меня. На нем был коллаж из кукольных голов с воткнутой посередине полотна ручкой от старой мясорубки. Я улыбнулась, а когда повернулась к нему, он тоже улыбался.

— Меня притащили насильно, — вдруг сказал он и подмигнул мне, как старой знакомой. — Друзья. А потом бросили тут, а сами сбежали. Представляете?

— А я дружу с хозяином галереи, — призналась я. — Неудобно было отказать.

— У нас с вами много общего, — добавил он. — Любовь к искусству!

Следующие полчаса мы проговорили. Оказалось, что у него неплохое чувство юмора, он живо поддерживал разговор, шутил и говорил комплименты. Но при этом не делал ни намека на продолжение нашего знакомства. Он рассказывал мне личные и слишком откровенные для первой встречи вещи, но явно держал между нами дистанцию. В нем была какая-то загадка, и мне это нравилось. Он рассказал о выставках, на которые недавно ходил, я спросила, давно ли он так увлечен искусством и связано ли это с его профессией или только с друзьями. Оказалось, он архитектор, и довольно успешный. Он назвал мне несколько зданий, которые проектировал, я знала пару из них и кинулась расхваливать его на все лады, рассчитывая на то, что он не сможет устоять против этого простого приема. Но он сразу засмущался и стал сухо отвечать на мои вопросы. Когда я рассказала, что я реставратор, он снова оживился и даже попросил у меня визитку и разрешение как-нибудь мне позвонить, а когда увидел мое имя на карточке, то, кажется, даже обрадовался.

— Вы Агата? — зачем-то переспросил он.

— Вы любите редкие имена или детективы?

— Я люблю только это имя. Так зовут мою маму, — очень просто объяснил он. — А я — Марк.

К тому моменту гости стали расходиться, хозяин галереи начал активно махать мне руками и подмигивать, и мы с моим новым знакомым распрощались. Напоследок я первая сказала, что не против как-нибудь вместе выпить кофе, а он очень серьезно кивнул и пообещал перезвонить мне на днях. Я проводила его взглядом до двери, оценила пиджак и широкие плечи и почти вприпрыжку отправилась в объятия короля местных сплетен.

С людьми надо быть осторожным. Особенно с женщинами. Они приносят хаос, разрушают равновесие и порядок, они эгоистичны.

У нее тонкие пальцы, короткие ногти и темный, но не черный лак. Скорее бордо. Это стильно. Она в платье. Хорошо, что она в платье. Брюки — это небрежность. Это — наплевать на мужчин, это даже распущенность. Что за ерунда, при чем тут распущенность. Все ходят в брюках, это удобная одежда, только и всего, никто не придумывает для нее тайного смысла и сверхзадач. Смешно искать во всём второе дно. Но всё равно это хорошо, что она в платье. Что у нее хорошая фигура. И длинные ноги. Когда она садится, она красиво ставит коленки и держит на них бокал. Гладит стекло пальцем. Нарочно? Женщины ничего не делают просто так. Ну, хватит. Она просто такая, какая есть. Пусть хоть одна будет такая. Она непростая, но улыбается очень открыто и честно. Как будто ничего не прячет. Это неправда. Все люди что-то прячут. Она задает вопросы не просто так, она по-настоящему слушает ответы. Много сейчас таких? Вот то-то! А она слушает, и ей интересно. Не может же она так притворяться. Может. Притворяются все. У нее маленькие морщинки в уголках глаз. Значит, она искренняя. Значит, готова пустить к себе ближе. Может, и ее стоит пустить к себе ближе, и ничего не случится? И никто не рассердится? Вдруг она окажется честной и бережной? У нее нежная кожа. Это видно, даже не надо трогать. Это хорошо. Трогать не обязательно. Можно смотреть. Это красиво. Нежная и, наверное, прохладная. Приятно. Приятно смотреть на что-то прохладное. Прикосновения могут всё разрушить. У нее каштановые волосы. Они пахнут персиком. Не назойливо, но когда она поворачивает голову, и волосы разлетаются, то воздух потихоньку пахнет персиком. Наверное, у нее даже детский шампунь. Нежный. Чтобы не плакать. Не надо плакать, не надо показывать слабость, не надо показывать зависимость. Люди готовы дорого платить за независимость от других людей. Она красит волосы. Значит, всё-таки лжет. Эго природа женщин, в ней никогда ничего не изменится. Они всегда готовы обманывать. Только ты начинаешь верить в одно, как оно оказывается совершенно другим. Да что плохого в краске для волос? Ей идет этот цвет, он теплый, как и цвет ее глаз. У нее карие глаза, теплые. А так бывает не всегда. Чаще всего это обман. Карие глаза холодные и жесткие. Но она улыбается, и они блестят. А в них как будто искры от огня. Ей нравится сидеть у камина. Она смеется. И даже над своими шутками, и это не противно. Для женщины у нее очень неплохое чувство юмора. Значит, она умна. У нее хорошая фигура. Может, стоит попробовать? Зачем это?! О чем это?! Попробовать?! Уже пробовал, и ничего не вышло! И никогда ничего не выйдет! Никогда!

Прошло несколько дней, жизнь стремительно неслась вперед, не оставляя ни минуты на передышку. У меня было много заказов, встреч, приключений и развлечений, но меня не оставляла одна мысль: мне хотелось вернуть мое кольцо. Я купила его несколько месяцев назад у одного знакомого ювелира. Увидела и не смогла оторваться, я поняла, что без него я не смогу отсюда уйти, ведь это было мое кольцо, оно само просилось мне на руку. Я уже была готова выпотрошить кредитку, но когда услышала цену, то всё равно засомневалась. Кольцо не стоило сумасшедших денег, но было дорогим. Старинная работа, прекрасный мастер, необычная форма и монограмма. Одним словом, кольцо-интрига, как раз для меня. И очень красивое! Разумеется, я его купила. На следующий день. Говорят, что если вам очень нравится какая-то вещь, но вы не решаетесь ее купить, вам надо подождать следующего дня. Остаться наедине с этой мыслью на ночь. И на следующее утро всё будет ясно. Я так и не смогла заснуть, провела всю ночь как на иголках и прыгала на крылечке у ювелира за час до открытия его лавки. Он пришел, посмотрел на меня как на чокнутую, и через пять минут мы с кольцом воссоединились. Разве могла я теперь так просто с ним расстаться? Конечно мне надо было вернуться в дом Аптекаря.

Разумеется, кольцо стало предлогом. Им я морочила себе голову. На самом деле мне нужно было еще раз увидеть картину. Я не хотела думать, что попалась на удочку Аптекаря и его намеки были просто предлогом заманить меня к себе еще раз. Я всё время вспоминала то ощущение, когда смотрела на нее. Это не могла быть копия. Но это не мог быть и подлинник. Я знала, как выяснить правду. У меня имелся секрет. Гордыня — страшное чувство, грех, который сильнее страха. Страха быть разоблаченной. Я не лукавила, когда говорила, что приложила к шедевру руку.

Задача была простой: я расчищала старое покрытие, потемневший лак. Миллиметр за миллиметром, под микроскопом. Нет, в этом нет ничего монотонного, поверьте, за этим кроется целый мир… Особенно когда речь идет о шедеврах. Это как будто ты ищешь клад, как будто вот-вот откроется дверь, и ты разгадаешь все их секреты… Как у них так получалось, у этих гениев? Но и у них были свои слабости, уж я-то знаю. Кто-то страдал излишней праздностью, кто-то чревоугодием, а кто-то был слишком забывчивым. Настолько, что иногда забывал поставить на картине собственную подпись. Заканчивал работу, покрывал лаком, ждал, когда его прекрасное детище высохнет… и хлопал себя широкой ладонью по гениальному лбу. И подпись ложилась поверх лака. Ничего страшного. Пару-тройку веков такая безделица вообще никого не волновала. Но потом, пока поколения владельцев и их наследников таскали полотно по замкам и тайникам, по галереям и частным собраниям, время шло, лак темнел, твердел, шел трещинками, а за ним уже не так хорошо было видно волшебство красок и оттенков. Мне часто приходилось расчищать старые полотна, давать им второе дыхание. Разумеется, до того как начать реставрацию, каждую картину непременно исследовали в инфракрасных лучах, и выяснялось, что подпись моложе. Но реставраторы тоже страдают забывчивостью. Я чуть-чуть зазевалась — и реактив съел хвостик гениальной подписи. Очень-очень маленький, крошечный, совсем незаметный без лупы. Но всё равно, я-то об этом знала. Что было делать? Это случилось буквально в последний день моей работы над полотном. Дорисовать подпись такого гения у меня всё-таки не хватило совести, и я решила оставить всё так, как есть. Только я одна знала, что раньше хвостик размашистой подписи заходил за трещинку в краске, а теперь заканчивался сразу перед ней. Но и я не смогла бы увидеть это без хорошего увеличительного стекла. А поэтому достала его из футляра, аккуратно завернула в мягкую ткань и уложила в сумочку.

Но куда ехать? Я не помнила того неправильного поворота, а Аптекарь не дал мне своей визитки, только забрал мою. Сам он так и не позвонил. Я стала напряженно вспоминать, на какой адрес я вызвала эвакуатор, но потом поняла, что не сказала им никакого адреса, они нашли меня по спутнику, по противоугонной системе. Набравшись дерзости, я позвонила в прокатную фирму и наплела целую историю про то, что потеряла что-то ценное в той грязи, откуда меня храбро вытащили их доблестные работники, и теперь я собираюсь написать им благодарность на сайте фирмы. Через несколько минут у меня было название шоссе и всех возможных поворотов, которые я уже сама отследила по карте.

Я добралась туда на редкость быстро. Наверное, потому что знала, куда еду и что буду искать. Это тогда, ночью, под проливным дождем каждый метр превращался для меня в километры. Хотя и сегодня я потратила довольно много времени, но не почувствовала этого. Я думала только о картине. Ну и о том, что верну кольцо. На этот раз я подъехала почти к самому дому, аккуратно припарковала машину, поднялась на крыльцо и постучала. Как и в прошлый раз, мне открыли не сразу. Я приложила ухо к двери, но не услышала по ту сторону ни звука. Я постучала еще раз, сильней и настойчивей, и подергала дверную ручку. Потом мне вдруг показалось, что за дверью застучали каблуки. Я снова приложила ухо к двери, чтобы убедиться, что это галлюцинация, как вдруг дверь распахнулась, и я, потеряв равновесие, чуть не ввалилась с порога в аптекарский дом. Должна вам сказать, упасть в тот момент можно было не только от неожиданности, но и от изумления. Мне открыла молодая женщина невероятной красоты! До этого я видела таких красоток разве что на картинах, которые спасала от следов времени. Она была высокой, стройной и зеленоглазой, а по плечам разлетались огненно-рыжие кудри, целая грива. Такой красавицей невозможно было родиться, ее можно было только придумать и нарисовать. Таких женщин мужчин всех времен воспевали, лелеяли, боготворили, осыпали бриллиантами и наряжали в шелка. Но этот диковинный цветок был одет в рваные джинсы и футболку, а в руках держал кухонное полотенце и бутылку жидкости для протирки стекол. Я никак не могла представить себе, что так выглядит домработница Аптекаря. Но кем она еще могла оказаться? Его дочерью? Любовницей?

Тем временем красавица не стала дожидаться, пока ко мне вернется дар речи, и первой сказала:

— Добрый день! Вы кто есть?

О нет. Ну почему Господь кладет кому-то в ладошку только старую пуговку, а другого осыпает с головы до ног жемчугами и талантами?! Кроме фантастической внешности, у нее оказался низкий заманчивый голос и необычный акцент.

— Здравствуйте! — Я старалась улыбаться изо всех сил, не сводя с нее изумленных глаз. — Мне нужен… Я оставила тут одну вещь. Я была в гостях… Я Агата! — наконец-то выпалила я.

— О! Он сказать мне, — энергично кивнула девушка и пропустила меня в дом. Пройти дальше коврика она меня не пригласила, а сама быстро подошла к шкафчику слева от двери, открыла нервно скрипнувшую дверцу и достала мое кольцо.

— Вот! — протянула она мне мою пропажу и без какой-либо паузы громко добавила: — До свидания! И он сказать передавать вам, вам это не надо. Вам надо опасаться этот кольца! — И она выразительно погрозила перед моим носом идеальным пальцем.

Я ужасно растерялась. Мне нужно было во что бы то ни стало задержаться здесь, чтобы проверить подпись на картине. Но рыжеволосая вела себя как хозяйка, и я всё еще не могла прийти в себя от удивления. Это как если бы вы с утра в гостинице обнаружили в коридоре Скарлетт Йоханссон с пылесосом, которая как раз собиралась прибраться у вас в номере.

— Спасибо большое, — промямлила я. — И передайте, что я очень, очень благодарна.

Девушка кивнула и уже собиралась меня выпроводить. Надо было срочно спасать положение, еще минута, и я могла оказаться на пороге по другую сторону этой массивной двери. А на стене напротив висела картина. В нескольких шагах. Стоило мне взглянуть на нее, и я уже не могла оторваться.

— Простите! — выпалила я. — Вы не позволите мне воспользоваться вашей ванной комнатой?

— Ванная? Мыться? — не поняла меня рыжая чужестранка. — Нет! Вы мыться у вас дома! Зачем это тут?

— Нет, вы меня не поняли, — стала быстро объяснять я. — Мне очень нужно в туалет. — Я изобразила самую жалостливую гримасу. — В туалет. Я выпила много воды и долго ехала, понимаете?

Она засомневалась, но смягчилась.

— Ладно, — кивнула она. — Пойдем.

Я прошла за ней мимо картины, с трудом удержавшись, чтобы не кинуться рассматривать ее прямо сейчас, наплевав на последствия. В туалете я долго лила воду из крана и пару раз нажала на смыв. Потом достала из сумки увеличительное стекло, развернула его и положила сверху, так, чтобы удобно было достать. Я вышла из туалета и чуть не врезалась в рыжеволосую, которая стояла прямо под дверью. Видимо, она всё-таки ждала от меня какого-то подвоха. Я благодарно улыбнулась и пошла за ней к выходу, но у картины задержалась.

— Ах, какая красота, — вполне искренне восхитилась я. — Вы не позволите мне на нее взглянуть.

Красотка обернулась и посмотрела на меня с подозрением. Но меня вряд ли можно было остановить взглядом. Я принялась изучать картину, время от времени восторженно цокая языком.

— Просто прекрасно, восхитительно, — бормотала я себе под нос, запустив руку в сумку. — Я, знаете ли, очень люблю искусство. А тут такая красота, такая красота…

Рыжеволосая сделала предупредительный шаг в мою сторону и уперла руку в бок. В другой руке у нее по-прежнему было полотенце.

Мне нечего было терять, поэтому я быстро достала из сумки лупу, но даже не успела поднести ее к картине, как девица с размаху ударила меня по руке, и лупа с грохотом покатилась по полу.

— Уходить! — закричала она. — Тут не музей, тут не смотреть картина! Уходить сейчас! Ты вор! Сейчас смотреть, а завтра картина нет!

Я пыталась оправдываться, но она кричала всё громче, и вдруг тут откуда-то сверху прогремел голос Аптекаря:

— Нурция! — крикнул он, и из моей обидчицы как будто вытащили запал, а заодно отключили звук. Она перестала вопить, вцепилась в мой плащ и потащила к выходу, при этом что-то злобно шипя в мой адрес. «Нурция? Что за имя? — успела подумать я. — Так она еще и итальянка!» А вслух изо всех сил закричала:

— Аптекарь! Аптекарь! Вы мне очень нужны! У меня только один вопрос! Ну, пожалуйста! Аптекарь!

Я даже не знала, как его зовут.

— Уходить вон! — шипела итальянка. — Нельзя шуметь! Никогда нельзя шуметь, когда он работать!

Мы еще успели повалить друг друга на придверный коврик и смять его в комок, пока толкались и пинались, но я значительно уступала моей сопернице и в весе, и в росте, и в ловкости, так что мне пришлось сдаться и ретироваться. Она выставила меня, громко хлопнув дверью у меня за спиной. «Ну, ничего, — сказала я себе, поднявшись. — Зато кольцо у меня. А сюда я точно еще вернусь!»

Этот дом я выбрал не случайно. Я не смог бы жить в маленькой хижине, хотя держать под контролем подобное жилище было бы гораздо проще, чем этот огромный дом. Но мне был знак. Я верю в знаки, до сих пор они меня не подводили. По ним я угадывал успех, предательство и правильных людей в моей жизни. Они вели меня и научили ничего не бояться. Когда я еще работал не один, то часто выслушивал о себе много нелестных слов, если вдруг менял рецептуру, последовательность, температуру приготовления, брал другие ингредиенты, и только потому, что вдруг видел знак. Они все злились, но не из-за моего самовольства, а из-за того, что мои на ходу придуманные средства срабатывали на все сто процентов, а их, такие правильные и выверенные, не давали никакого результата, оказывались пустышкой. Они плавили над горелкой, а я вымораживал, они толкли в порошок, а я растворял и процеживал, они отмеряли миллиграммы в стерильной лаборатории, а я выходил на улицу подержать пробирку со средством на ветру, на солнце или в тумане. Они считали меня сумасшедшим, но я всегда выигрывал у них. А потом я понял, что не хочу больше выигрывать и доказывать, что мне нужно больше тишины и свободы.

Я начал искать себе дом, но ни один мне не нравился. Мы с ними не принимали друг друга, они показывали мне себя, но смотрели так, как те люди в лаборатории, — я не мог стать их хозяином, не мог принести в них свой порядок. У этого дома на пороге лежала монета. Он оказался пройдохой, этот дом, захотел меня подкупить. Монета была непростой, она была старой и стертой — то ли сокровище, то ли безделица. Но я попался. Я знал, что справиться с этим домом мне будет непросто, но мне в нем будет спокойно. Я знал, что он потребует от меня много сил, но как только я приручу его, он покорится мне и станет меня защищать. Я знал, что здесь ко мне будут приходить самые гениальные мысли и самые затейливые сны.

В этом доме царил беспорядок, в нем не было никакой логики, сплошной сумбур и нагромождение. В нем были перепутаны комнаты, этажи и коридоры, как будто его строили наобум, как придется, как подскажет настроение, или как будто он сам строил себя и вил из своих хозяев веревки, но я сумел его усмирить и этим его спасти. Теперь он стал правильным и счастливым. Я баловал его, а он преподносил мне подарки, о которых всегда предупреждал заранее. В тот день он бросил мне под ноги медную ручку от старого шкафа, тонкую и вычурную. Я попытался приладить ее назад, но она в одно мгновение вдруг перестала подходить, и оказалась сама по себе. Я удивился и с этой минуты стал ждать мою новую гостью. Когда пошел дождь, я понял, что она уже совсем близко. Совсем скоро она постучится ко мне, и это будет не просто так. Я знал, что в ней будет много хаоса, но я постараюсь спасти ее. У меня должно получиться. Но всё по порядку. Торопиться не стоит… Она уже не уйдет просто так.

Я люблю, когда у меня много работы. Желательно разной. Я всегда сочиняю истории, когда работаю. Я живу в картине, которая лежит передо мной, или придумываю про нее что-нибудь занятное. Иногда картины сами рассказывают мне о себе. Кто их писал и о чем тогда думал. Они все разные. Настоящие шедевры дышат, думают, живут. Они впитали в себя столько энергии и информации, что иногда я начинала чувствовать запахи и шум домов, в которых они были написаны. В бликах потемневшего лака мне мерещилось отражение лиц их создателя и его домочадцев, любимых, завистников, врагов или даже убийц.

Не знаю, кому пришло в голову собирать картины вместе в музеях. По мне, музеи — опасные места. Вы не замечали, что там очень быстро устаешь, а смотрители в залах почти всегда спят? Нет, это не от того, что им скучно. И устаете вы не от пройденных расстояний, подумаешь — пройти пару залов. Это всё картины. Они питаются нами. Если мы, конечно, говорим не о собрании работенок графоманов от кисти с красками. Настоящий шедевр — это хищник. Он сбивает вас с толку, приманивает яркими красками, необычными оттенками, а потом как будто втягивает в себя, и вам уже не вырваться. И пока вы завороженно смотрите на него, он тоже смотрит на вас, высасывает ваши силы, лакомится вашей энергией. Ага, вот вы уже и его раб. Покорный кролик перед прекрасным удавом. Наверняка придете еще, только бы он дал на себя посмотреть. Бабушки-смотрительницы съедены первыми. Они никогда не уходят на пенсию по доброй воле, заметьте, они в полном подчинении и, пока их еще носят шаркающие ноги, преданно оберегают покой своих великих хозяев.

Картины враждуют между собой, если оказываются вместе в одном зале. Никогда нельзя вешать в одном помещении больше одной «звезды» или «черной дыры». Иначе они поднимут такие энергетические вихри, провоцируя всех вокруг и разжигая среди людей нешуточные страсти. Миллионы, висящие на стенах. Попробуйте удержаться, остаться тихими и правильными, когда вокруг столько искушения, столько соблазна. Не важно, изображен ли он на картине или манит вас наяву…

Часть вторая

Директор музея изящных искусств был толстым одышливым человеком. Он начинал задыхаться, когда поднимался по лестнице или сердился на своих подчиненных. Тогда у него на лысине совершенно некстати проступали аккуратные бусинки пота. Он очень стеснялся этого и на всякий случай время от времени протирал голову большим клетчатым платком. У него были короткие толстенькие пальцы, покрытые темными волосками, строгий начальственный взгляд и при этом располагающая улыбка. Сотрудники относились к нему с уважением за то, что он смог быстро навести порядок в музее после скандального ухода своего предшественника, который подозревался в контрабанде предметов искусства и поспешно сбежал за границу, как только понял, чем ему грозит такое обвинение. Дело было шумным, но его постарались как можно скорее замять и назначили на директорский пост весьма уважаемого человека с безупречной репутацией.

Надежды руководства он оправдал с лихвой. Совсем скоро о музее начали говорить уже не только в контексте скандальной истории, но как о настоящем культурном сердце города. Директор музея следил за актуальностью экспозиции, привозил из-за границы шедевры мировой скульптуры и живописи, открыл лекторий и отдал пустующий флигель под мастерские молодым перспективным художникам. Он часто появлялся на телевидении и давал интервью на радио, обращался к жителям города с плакатов, развешанных в метро, с призывами чаще приходить в музей с детьми. Под руку со своей статной и не менее упитанной женой он позировал на ковровых дорожках кинофестивалей, перерезал ленточки на вернисажах, а летом раздавал призы на конкурсе рисунков на асфальте, смахивая клетчатым платком пот с лысины. Удивительно, как его хватало на всё. Директор музея изящных искусств был толстым одышливым человеком… Но на самом деле… В глубине души… Директор музея был стройным, кудрявым и пылким! Директор музея был бесконечно и безнадежно влюблен!

Конечно, он понимал, что она не могла очароваться его волосатыми пальцами и толстым животом, на котором с трудом сходились пиджаки и рубашки. Она была намного моложе, такая юная и такая лучистая, такая смешливая. За этот ее смех он готов был отдать что угодно. Лишь бы смотреть на ее ослепительную улыбку, на то, как трогательно она закрывает лицо ладошками, когда чего-то стесняется или не знает. На то, как она убирает за ушко белокурые волосы. Он знал, что вряд ли ее очаровали бусинки пота у него на лысине, и догадывался, что она гладит его круглый мохнатый живот, мурлыча как довольный котенок, вовсе не потому, что получает от этого удовольствие. Но директору музея так нравилось обманываться, что он позволял ей обман. Он готов был исполнить любой ее каприз и любое желание, а желаний было так много… И ладно бы она желала букетик майских ландышей или коробку бельгийского шоколада, но нет… У нее был хороший вкус и очень большие запросы. Прежде чем в очередной раз что-то пожелать, она картинно закатывала свои ярко-голубые глаза и прикусывала пухлую губку, отчего на лысине у директора мгновенно выступала дополнительная порция бусинок. Она стоила денег. Больших денег. Запросы росли и становились абсурдными. Но она была так хороша, что директор музея готов был достать луну с неба, лишь бы иметь возможность касаться щеки этой нимфы и пусть совсем редко, но проводить с ней ночи. Она уже вытянула из него почти все сбережения, растоптала каблучками мечты о домике в Италии, куда его жена планировала перебраться на пенсии, заставляла его мозг работать на двести процентов, придумывая способы заработать, честные и не совсем… Неизвестно, до чего мог бы дойти директор музея изящных искусств, если бы однажды не нашел тот тайник…

В тот день он забрел в самый дальний угол депозитария, потому что ему очень нужно было спокойно закончить один телефонный разговор, так, чтобы никто не мешал и не подслушивал. Но сделать это никак не получалось. Они говорили уже больше часа, но белокурая нимфа никак не хотела слышать веские и логичные аргументы, а всё время только хныкала, сердилась, упрашивала, кричала, бросала трубку и тут же опять перезванивала. Ей срочно понадобилось на Мальдивы. Непременно сейчас, в самый дорогой сезон. Но Мальдивы были никак не возможны, потому что директор музея буквально только что расплатился за новенький красный автомобиль. Ну и что, нимфа устала, ей было скучно, а от вечного дождика в этом городе у нее портился цвет лица. Она упрямо требовала своего, уже привыкнув получать всё, чего хочется. В какой-то момент она поняла, что директор музея уперся и никак не хочет уступать, и перешла к козырям. Ну что ж, раз всё так грустно, ей, пожалуй, придется рассказать об их отношениях папе. А папе об их отношениях рассказывать было решительно нельзя, потому что волею ироничных судеб папа прелестницы был солидным человеком, занимал министерский пост и являлся непосредственным начальником директора музея изящных искусств. Вот в этот самый момент директор понял, что продолжать дискуссию в кабинете становится просто опасно, вытер взмокшую лысину и спустился в депозитарий спасать свою оказавшуюся под угрозой карьеру.

Он быстро прошел мимо выдвижных стен с картинами, не обращая внимания на нарочито почтительные улыбки сотрудников, отмахнулся от назойливой заведующей отделом малых голландцев, мысленно пожелав ей провалиться к ним в семнадцатый век, и забрался в самый дальний зал депозитария, прихлопнув за собой дверь. Он уговаривал, объяснял, говорил о своих чувствах, о том, как она прекрасна, просил немного потерпеть, из последних сил сдерживался, чтобы не накричать на нее, чувствовал, что у него поднимается давление, и шарил рукой в кармане в поисках таблетки. Но она ничего не слышала, а только требовала, требовала, требовала… Потом взвизгнула что-то совсем оскорбительное и бросила трубку, а директор музея от отчаяния размахнулся и швырнул телефон на старинный паркетный пол депозитария. К его удивлению, телефон не разлетелся на куски, а отскочил от паркета с каким-то странным звуком. Директор удивился, подошел поближе и постучал по паркету ногой. По одной дощечке, потом по соседней. Звук и в самом деле был странным. Директор выдохнул, подобрал живот, с трудом опустился на колени и стал простукивать паркет костяшками пальцев. Он не очень надеялся что-то найти, поскольку после скандала с его ушлым предшественником полиция прочесала в музее каждый уголок, но как знать, как знать… Он стучал по паркету и прислушивался: несколько досок действительно отзывались на его стук пустым гулким звуком. Директор музея крайне озадачился этим фактом и попытался подцепить одну из досок, но она никак не поддавалась. Именно в этот момент дверь приоткрылась, и на пороге возникла всё та же настырная заведующая малыми голландцами. Директор музея моментально сориентировался и быстро пополз в сторону своего упавшего телефона, а его не в меру активная подчиненная бросилась к нему на помощь.

Сотрудники депозитария в тот день получили неожиданные отгулы, а заведующая отделом малых голландцев — ничем не объяснимый отпуск на неделю. Сам директор вернулся в дальний зал депозитария спустя час, в кармане у него лежала маленькая стамеска и мастихин из какого-то благородного сплава, подаренный отделу реставраторов иностранной делегацией. Он снова простучал паркетные доски и нашел те самые, которые отзывались необычным звуком. Острым носиком мастихина директор довольно ловко подцепил доску и поднял ее вместе с соседней. Потом боязливо просунул в отверстие руку и, к своему удивлению, нащупал холщовый мешок, который с трудом осторожно вытащил наружу. По форме мешка уже было понятно, что внутри картина или даже две. Но когда директор музея развязал бечевку и достал их, у него сначала потемнело в глазах, а потом в голове как будто замелькали страницы каталогов и учебников по истории искусства: «безусловно, одна из лучших работ великого мастера…», «жемчужина из великой сокровищницы культуры…», «утраченный шедевр мировой живописи…», «огромная потеря для многовековой культуры человечества», «безвозвратно утеряна»…

На самом деле ничто и никогда не теряется навсегда, безвозвратно и бесследно. На земле не часто выгорали дотла музеи, а наводнения не уничтожали бесценные коллекции. На свете не так много сумасшедших, которые жгли бы Пикассо в домовой печи или нарезали ленточкой полотна Сезанна. Видит Бог, всё «безвозвратно утраченное» хранится в самых лучших условиях с заботой и трепетом и надежно укрывается от широкой публики за широкими стенами частных владений. А иногда оказывается под полом в депозитарии известного музея.

Директор музея изящных искусств не мог поверить своему счастью. Он вообще с трудом верил своим глазам. Перед ним на полу лежали два величайших произведения искусства, шедевры великих гениев, давно утерянные человечеством и сейчас случайно найденные им. Это были именно они, это были подлинники, в мешке оказались ветхие документы и заключения экспертов, подтверждающие этот факт. Он переводил взгляд с одной картины на другую, не в силах оторваться, сразу поддавшись их власти. Разумеется, отдав сокровища в руки именно к нему, солидному порядочному человеку с безупречной репутацией, директору музея, истинному знатоку и ценителю, Провидение поступило так вовсе не случайно. Он знал, как должен поступить, он уже видел, как несет этот дар человечеству, и завтра его имя оказывается на страницах газет, а сам он принимает участие во всех выпусках новостей и становится настоящим героем! Недели на две. Может быть, на месяц. От силы на пару месяцев. А потом герой снова станет просто директором музея с окладом и премиальными время от времени. Ни того ни другого не хватит на Мальдивы, красные автомобили и милые сережечки за полмиллиона. Конечно, он знал, как должен поступить.

Директор прислонился к стеллажам и достал клетчатый платок. Протер совершенно сухую лысину и ухватился за нее обеими руками. Он был ответственным руководителем, профессионалом и порядочным человеком. Толстым одышливым человеком, преданно служащим своему делу. Но главным было не это… Он был стройным, кудрявым и пылким. Безнадежно влюбленным. И ему хотелось оставаться таким как можно дольше. Чего бы это ни стоило, какой угодно ценой. Директор музея поднялся с пола и стал смотреть на картины сверху вниз. Он вдруг понял, что до сих пор держит холщовый мешок, залез в него рукой и нащупал что-то еще. Там оказалось кольцо. Он был профессионалом и сразу понял, что оно не стоило сумасшедших денег, но было дорогим. Старинная работа, прекрасный мастер, необычная форма и монограмма…

Часть третья

Телефонный звонок раздался через неделю. Признаюсь честно, я ждала его. Мне очень хотелось, чтобы он позвонил, тот молодой мужчина с выставки. Марк. Я уже всё успела про него придумать. Мне нравилось придумывать истории про малознакомых людей. Как они живут, что им нравится, кто они такие на самом деле. Я сочиняла чужие привычки и привязанности и потом очень радовалась, если они совпадали с реальностью. Про Марка я уже успела придумать всё до мелочей: каким он был ребенком, чего стеснялся подростком, какую любит еду, куда ездит в отпуск и даже, признаюсь честно, придумала, что носит он белые трусы-боксеры с широкой резинкой. Он должен был оказаться открытым, веселым, чувствительным и не скучным. И еще мне очень хотелось, чтобы он всё-таки заинтересовался мной.

Он позвонил. Я так обрадовалась его звонку, что сначала не давала ему произнести ни слова, сама говорила без умолку, отвечая на вопросы, которые он даже не успел мне задать. Потом мне всё-таки удалось остановиться, а Марку — сказать пару фраз. По телефону общаться с ним было так же комфортно, как и живьем, мы разговорились, у нас нашлось много общих тем. Я забыла, что собиралась просто флиртовать, мне нравилось слушать его голос и его истории. Я угадала, какие фильмы ему нравятся, и его это обрадовало. Он стал расспрашивать меня про мои пристрастия, я сказала ему про работу, которая была моим главным делом и любимым хобби, и он очень заинтересовался. Я пообещала ему показать свое ателье, и он сразу же спросил, когда ему зайти. Я немного стушевалась, мне на первом свидании больше нравилось встречаться в кафе или на другой нейтральной территории, но в этот раз всё складывалось как будто само собой. К тому же Марк так быстро расположил меня к себе, что я не предполагала никакого подвоха. Вряд ли он мог оказаться занудой или неврастеником, которого мне немедленно захотелось бы выгнать. Мы договорились, что он заедет ко мне послезавтра после работы, я покажу ему ателье, а потом мы сможем сходить куда-нибудь выпить или на вечерний сеанс в кинотеатр рядом с моим домом.

Его звонок поднял мне настроение, и весь остаток дня я летала как на крыльях, улыбалась всем подряд и легко справлялась со всеми делами. Это был прекрасный день, хотя вечером я получила какую-то странную эсэмэску, но не позволила такой мелочи испортить мне чувство приближающейся влюбленности. Сообщение и в самом деле было очень странным. Оно пришло с незнакомого номера, и сначала я решила, что это какая-то очередная рекламная акция магазинов или салонов красоты. «Что ты задумала, райская птица? Хочешь поймать меня?» Я перечитала его пару раз и отправила в ответ логичное «Кто это?». Ответа долго не было. Потом телефон запищал снова. «Думаешь, можно ворваться ко мне и шуметь, райская птица?» Я перебрала своих знакомых, кто мог бы шутить так по-дурацки, но не смогла вычислить этого странного отправителя и просто написала: «Вы ошиблись номером». После этого телефон успокоился, а я продолжила сочинять, как пройдет наше с Марком свидание.

Уже ночью, засыпая, я вспомнила, что сообщение могло прийти от Аптекаря. К примеру, он рассердился на меня за то, что я устроила в его доме такой переполох с рыжей итальянкой, а сегодня выпил своего грога по причине скверной погоды и вспомнил обиду. «Надо непременно заехать извиниться», — сказала я сама себе, проваливаясь в сон. И к тому же нужно было разобраться с его картиной. Но до этого я, пожалуй, сначала наведаюсь в музей.

Моими клиентами были очень разные люди. Их объединяло только одно — им всем было страшно. И у всех была цель, связанная с другим страхом. Перед болезнью, перед другим человеком, перед самим страхом. Это так страшно — всегда чего-то бояться. Люди готовы на всё, чтобы избавиться от этого, от того, что их мучает. Я давал им спокойствие.

Они, конечно, не приходили ко мне просто с улицы. Мое спокойствие было мне дороже всех них вместе взятых, так что я должен был быть уверен, что с ним ничего не случится. Они все приходили за избавлением, они знали, за чем они идут и на что им придется решиться. Нет, не всем, конечно. Кого-то я действительно просто спасал от мигрени. Мне иногда тоже надо было развлечься. Они считали меня избавителем, а мне было забавно смотреть на лицо человека, который уже и не помнит, как это — жить без боли, а она вдруг исчезла, но он при этом остался здесь. С болью так бывает не всегда. Я научился ее побеждать и договариваться с ней.

Со временем я узнал себе цену. Я знал ее всегда, но боялся признаться самому себе. Как только я осмелился сказать себе, чего я стою, мои дела резко пошли в гору. Мой талант получил подтверждение и стал раскрываться всё больше, расти и удивлять меня самого. Я боялся забыть об осторожности, но постепенно стал позволять себе то, на что раньше никогда бы не решился. Мне всегда казалось, что у меня уже есть всё, что нужно: немного одежды, еды и я сам. Но теперь выяснилось, что у меня может быть больше и это мне вовсе не повредит. Порядок не равен аскетизму. Роскошь тоже может быть под контролем.

Я решал неразрешимые задачи и получал щедрое вознаграждение. Никто из моих клиентов не оставался недовольным, никто не считал, что переплатил. Я был для них последней надеждой, спасением, избавлением. Даже если они боялись и не верили, у них всё получалось с моей помощью. Мои средства всегда работали безотказно. Мне нравилось соревноваться с самим собой, ведь других достойных соперников у меня не было. Я был сам за себя и против себя. Мне не нужен был кто-то еще. Я не знал никого интереснее.

Утром следующего дня я отправилась в музей. Мне нравилось туда приходить, я знала там всех и каждого — и экспонаты, и сотрудников. У меня имелся собственный служебный пропуск, а в реставрационных мастерских было полно забытых мелочей и специально оставленные для уюта меховые сапожки. Меня часто приглашали сюда — выполнить работу, провести экспертизу. Сегодня я пришла по делу, важному лично для меня. Хотя, возможно, и для репутации музея тоже. Мне надо было убедиться. Я быстро прошла по коридорам и залам и вышла в сводчатую галерею, ведущую как раз к той самой картине, ради которой я и была сейчас здесь. Там, как обычно, толпились люди, даже несмотря на будний день. Я знала, что я сейчас почувствую, я почти не волновалась — как при встрече со старым другом. Мы провели с ней столько дней и ночей вместе. Но, если честно, мне так и не удалось ее приручить. Она всё равно имела надо мной огромную власть, которой я не сопротивлялась. Я знала: стоит мне только взглянуть на нее, и я окажусь внутри. Коридоры, лабиринты, вихри. Гениальная работа.

Я подошла ближе, протиснулась сквозь группу туристов, вдохнула, подняла на нее глаза и… ничего не почувствовала. Это была неживая картина. И самовнушение было тут ни при чем. Да, у меня богатая фантазия, да, я допускала даже абсурдную историю о том, что подлинник оказался у Аптекаря, но что бы я себе ни придумывала, та картина, которая висела сейчас передо мной, точно не была оригиналом. Я могла бы даже не проверять хвостик подписи. Она не дышала, она не пыталась меня схватить. Я зажмурилась, отвернулась на минуту, повернулась снова. Всё то же самое. Тогда я всё-таки достала из сумки лупу и подошла совсем близко. Мне стало немного страшно, потому что я знала, что сейчас увижу. Может, не стоило смотреть? Уйти и просто выкинуть всё это из головы. А про Аптекаря забыть, будто его никогда и не было. Подумаешь, полчаса провела в чьем-то доме, пока ждала эвакуатор. И всё останется как есть. Экскурсоводы будут повторять свои заученные фразы, а зрители разглядывать то, что находится перед ними. Я поднесла лупу к подписи, посмотрела и похолодела — хвостик был на месте. Я убрала лупу в сумку, снова протиснулась между посетителями и села на скамейку в середине зала. Мне надо было подумать. Происходило что-то странное, и это странное могло кончиться для меня весьма скверно. Этого нельзя было исключать. В подлоге могли обвинить и меня. Картина вернулась на свое место после реставрации примерно месяца два назад. Разумеется, с соблюдением всех процедур и правил. Ее смотрели эксперты и никаких комментариев, кроме комплиментов, я не получила. Но сейчас в зале висела подделка. Подменить в мастерской ее не могли. На стену вернулся оригинал. Это я знала точно, потому что меня трясло крупной дрожью из-за крошечного хвостика в подписи. А, оказалось, трясло напрасно. Исчезнувший из-за моей ошибки, хвостик чудесным образом вернулся на свое место, вот только всё остальное куда-то исчезло. Ясно было только одно: картину копировали еще до того, как я закончила ее реставрацию. Либо подпись художника копировали по снимкам из реставрационного паспорта. Интересно, как скоро мог открыться этот обман? Если только кто-то не был в нем серьезно заинтересован…

Приемная директора располагалась на втором этаже. Я на автопилоте прошла по мраморным лестницам, пытаясь сложить в голове загадочную мозаику. Картину скопировали и подменили, копия не могла быть совсем свежей. В мастерской картина провела почти полгода, значит, копия уже существовала до этого? Когда речь идет о таких шедеврах, возможны любые махинации и подлоги. Стоимость картины и сумма страховки заставит работать самые гениальные умы. Мне нужно было узнать, кто же за всем этим стоит. И выходит — у Аптекаря всё-таки был оригинал?

Я должна была действовать осторожно, нельзя было случайно сказать что-нибудь лишнее и вызывать этим ненужные подозрения. Чтобы успокоиться, я позвонила Марте и попросила ее встретиться со мной в музее, тем более что жила она совсем неподалеку.

В приемной директора восседала монументальная секретарша с вполне соответствующим заведению и собственной стати именем Артемида. Ей было примерно лет пятьдесят, но все называли ее просто по имени, потому что веса в нем хватало с лихвой. Только главный бухгалтер звала ее Тёмочкой. Артемида знала обо всём, что творилось в мире, в городе, в музее вообще и в жизни каждого сотрудника в частности. У нее всегда были в запасе свежие сплетни, комментарии или бесценные советы о том, как надо работать, выходить замуж, руководить страной, варить варенье из крыжовника или выбирать туфли.

Артемида обрадовалась, увидев меня, и попросила подождать, пока она узнает, насколько сильно занят сейчас господин Лунц. Я присела на диванчик для гостей между бронзовым дикобразом и позеленевшими доспехами — благодаря неиссякаемому потоку щедрых даров от дружественных музеев и частных почитателей приемная директора постепенно превращалась в кунсткамеру. Артемида выплыла из-за двойных дверей и кивнула мне, приглашая войти, но попросила не слишком обременять господина Лунца, так как, по ее словам, он в последнее время был настолько «весь в заботах, что просто сам не свой». Однако, зайдя в кабинет, я ничего не свойственного господину директору в нем не увидела. Он сидел за своим бюро темного дерева в неизменном пиджаке в тонкую полоску и стильном галстуке, который явно сдавливал его основательную шею.

— Агата, — поприветствовал он меня, не отрывая взгляда от бумаг.

— Добрый день! Вот, решила зайти.

— Что ж, это весьма приятно, мы всегда рады вас видеть. С вами нам спокойнее. — Он наконец-то посмотрел на меня поверх очков. — Куда же мы без вас, сами знаете, как мы вас ценим. Такая очаровательная молодая женщина, и при этом такой опытный и прекрасный специалист.

Господин Лунц был в своем репертуаре. Даже если он собирался уволить кого-то из сотрудников женского пола, то всё равно начинал с комплиментов. После обмена любезностями я решила перейти к делу.

— Хотела узнать, как дела у моего любимого пациента после реставрации, очень по нему скучаю.

— Всё в порядке, в порядке, не устаю вас хвалить. Прекрасно поработали! Шедевр вернулся к публике и чувствует себя отменно. Да вы присядьте, дорогая, я попросил Артемиду принести нам чай. Я очень рад вам, люблю приятных посетителей, которые ни на что не жалуются, ничего не требуют. Вы меня понимаете — директорская доля.

Я посочувствовала. На пороге появилась Артемида с подносом.

— Что говорят эксперты, как ведет себя покрытие?

— Прекрасно, вы же мастер своего дела. Благодарю, Артемида, мне с лимончиком. — Он удобней устроился в кресле. — Всё прекрасно! Прошу вас, выпейте со мной чашечку. Как приятно, что вы зашли. Подарили мне небольшой перерыв. Осветили мой сумрачный день своим сиянием, так сказать! Какие новости, расскажите, что вы сейчас спасаете? Скоро мы опять к вам обратимся, всё в соответствии с графиком. Мне кажется, вас дожидается старик Вермеер, да-да.

Я протянула руку за чашкой, и тут с господином директором произошло что-то странное. Он посмотрел на мою руку, на кольцо, которое я не снимала после той истории в доме Аптекаря, и заметно побледнел. Мне показалось, он даже вспотел, и у него заблестела лысина.

— Вермеера я давно предвкушаю, — сказала я. — Это так интересно. С ним никогда не знаешь, что…

— А почему вы вдруг спрашиваете про картину, Агаточка? — ни с того ни с сего господин Лунц как будто перешел в наступление, снял очки и прищурился. — Разве вы что-то упустили?

— Нет, что вы, я просто захотела узнать, как ведет себе защитный слой. Вы же мои любимые клиенты.

— А вы наш любимый мастер.

Директор музея улыбался, но его глаза стали холодными и колючими. Он одним глотком опрокинул в себя свой чай и стал резкими движениями перекладывать бумаги на столе.

— Если бы все работали так, как вы, тогда не было бы никаких проблем, никаких проблем, — бормотал он. — Но, к сожалению, видите, что происходит, дел просто непочатый край. — А вы молодец, молодец. И такая красавица. И знаете толк в красивых вещах. — Он опять покосился на кольцо.

— Спасибо, — тихо сказала я, потому что никак не могла сообразить, как мне лучше себя вести.

— Да… — протянул господин Лунц, а потом вдруг придвинулся ко мне и показал дужкой очков мне на руку. — Вот я всё любуюсь вашим колечком. Прелестная вещица! Досталась от бабушки?

Не знаю почему, но я кивнула и зачем-то добавила:

— Да, свадебный подарок от дедушки…

Директор музея побелел еще больше, достал из кармана большой клетчатый платок и вытер лысину.

— Понятно, понятно. У вас, видимо, старинный род, колечко очень занятное. И не простое.

— Да, — зачем-то снова кивнула я и поняла, что сейчас мне лучше всего уйти.

Судя по всему, директор музея вряд ли собирался делиться со мной какой-то важной информацией и вел себя очень странно. Я сердечно поблагодарила его за чай и потраченное время, пообещала вовремя приступить к Вермееру и откланялась.

Я вышла из кабинета и попрощалась с Артемидой, пообещав ей непременно заходить почаще и получив ценный совет о том, какой длины юбки мне следует носить, чтобы наладить личную жизнь. На лестнице я достала из сумки телефон, чтобы посмотреть, не звонила ли мне Марта (я выключила звук, пока была у господина Лунца). На экране высветилось только новое сообщение: «Не боишься, райская птица? Хочешь дать мне урок?» Только этого не хватало, подумала я. Мало мне истории с исчезнувшим шедевром, так теперь меня достает какой-то псих. «Кто это?» — написала я. Ответ пришел, когда я уже входила в главный зал, где на скамейке посередине меня ждала Марта. «Чело-век». Именно так, через черточку. В сердцах я стерла эту ерунду и поспешила к подруге.

Марта сидела на той же скамейке, что и я час назад, а двое ее отпрысков ползали по полу вокруг. Третий спал, привязанный к Марте модным слингом. Она не обращала внимания ни на кого из них, самозабвенно рассматривала картины и ела булочку, время от времени смахивая крошки с младенческой макушки. Ей никто и никогда не делал замечаний в этом музее, потому что только она могла реставрировать многометровые статуи и потолочную лепнину, и кроме того, ее обожали за легкий характер. Я села рядом и с удовольствием стала слушать новости про всех знакомых, чувствуя, как растворяется тревога. Марта была удивительно уютной и умела создать атмосферу комфорта даже на шумном вокзале или в полицейском участке.

— Ты ничего не замечаешь? — спросила я у нее, кивнув на главную картину в зале.

— Как же, намного стала краше! — искренне ответила моя подруга. — Я очень хорошо всё рассмотрела. Работа отличная. Повозиться, конечно, пришлось, но ты отменно ее освежила. Подчищала кусками? Где совсем потемнело?

Даже она ничего не увидела. Но копия и правда была прекрасная.

— Ну, расскажи, что еще происходит? — сказала она, расправившись, наконец, с булкой, и теперь с таким же аппетитом смотрела на меня в ожидании моих историй.

Я вспомнила всё, что произошло со мной за то время, пока мы не виделись, и решила пока ничего не говорить про Аптекаря, потому что у меня была новость значительно важнее таинственных домов и спрятанных подлинников.

— У меня свидание! — выпалила я.

— Наконец-то! — Марта всплеснула руками, отчего младенец завозился, а она стала раскачиваться из стороны в сторону, чтобы он не проснулся. — Рассказывай!

И я начала с самого начала, с той выставки, когда мы в первый раз увиделись.

— Как, ты говоришь, его зовут? — переспросила она. — Я знаю многих архитекторов, наверняка и с ним пересекалась.

Я пообещала их познакомить, а Марта посоветовала не забывать, что мне уже не пятнадцать лет, и отнестись хотя бы к этому парню серьезнее.

— Не всю жизнь же тебе куковать с Готфридами и Филиппами Четвертыми или сколько их там было, — сказала она. — Хотя если с этим архитектором не заладится, могу одолжить тебе своего Амедея Отважного, который почивает сейчас у меня в гостиной. Орден Чертополоха, между прочим, это тебе не фунт изюма. И мужчина отличный, лежит себе тихонько, претензий не предъявляет, хлопот с ним никаких, если не кантовать, веков пять еще протянет запросто. И что самое приятное, исправно приносит денежки!

— А где ты, кстати, его взяла? — спросила я. — Частный музей?

— Нет. Безумный коллекционер. Частное лицо, неприлично богатое. Но человек при этом хороший. Об искусстве заботится по-честному. Вот у него действительно дом-музей. Заходишь — и голова кружится. Много копий, конечно, но копии очень достойные.

— Копии? — Она попала в точку, и я немедленно уцепилась за ее слова. — Послушай, так он наверняка знает, кто сейчас лучшие копировальщики.

— Ну да, — пожала плечами Марта. — Знает, но не факт, что выдаст. Профессия-то, скажем прямо, на грани. Они всё время под колпаком. А тебе зачем? Ты сама кого хочешь скопируешь при желании.

— Да нет, это не мне, — соврала я. — Один знакомый интересовался.

— А, наш новый друг архитектор, — опять оживилась Марта, и я не стала ее разубеждать. Мне тоже хотелось говорить только о нем. Он и правда мне очень понравился.

Мы договорились, что он заедет в семь. Начиная с четырех я стала выглядывать из окна на улицу с интервалом примерно минут в пятнадцать. Разумеется, я придумала себе его появление в мельчайших деталях и была уверена, что он приедет на черной блестящей машине и в подарок я получу длинноногие розы непременно алого цвета. Он вышел из лимонного «мини-купера», который припарковал под деревом перед моими окнами, и долго доставал что-то с заднего сиденья. Вопреки моим ожиданиям, вместо цветов он привез с собой довольно большой прямоугольный сверток, перетянутый бечевкой. Похоже, внутри была картина, но я подумала, что дарить картину реставратору — это как-то уж слишком, и отправилась открывать ему дверь в большом замешательстве. Марк сразу звонко поцеловал меня в щеку, как будто мы дружили сто лет, прошел в коридор и прислонил сверток к стене.

— Эго потом, — сказал от, перехватив мой удивленный взгляд. — Всё потом объясню. Ну, показывай, как у тебя тут что. Или давай, я сам угадаю, где что и что к чему. — И он, потирая руки, направился прямиком в гостиную.

Удивляясь самой себе, я пошла за ним по собственному дому. Будь на месте Марка кто-то другой, я бы немедленно поставила его на место, не допустив подобной дерзости. Но с ним всё сразу стало как будто само собой: комфортно, легко и весело. Он вел себя свободно, но не был наглым, не переходил границ. Он шутил, и мне было смешно, он подтрунивал надо мной, но мне не было обидно. В гостиной Марк с головой залез в камин, потому что ему стало интересно, что за необычная у него конструкция, в ателье внимательно рассмотрел все картины и сказал, что это самый красивый склад шедевров, какой ему доводилось видеть. В коридоре изучил фотографии на стенах и заявил, что я похожа на мою бабушку, а я не могла не похвастаться моим самым любимым снимком, где она стояла в шляпке под пальмами и игриво улыбалась фотографу.

— Это мама твоего отца?

— Нет, это мама моей мамы. Она придумала назвать меня Агатой.

— Твоя мама воспитывала тебя одна? То есть… как вообще у тебя дела с родителями?

— С родителями у меня всё хорошо, — рассмеялась я. — У меня их полный комплект, с этим у меня полное везение, так что моей маме не пришлось мучиться со мной в одиночестве, да она бы и не справилась. Они когда-то работали вместе на…

— Ты часто с ними видишься? — перебил он, не отрывая взгляда от фотографий. — Они живут где-то рядом?

— Они живут в большом старом доме на другом конце города. Видимся мы не то чтобы слишком часто, но слышу я их систематически. Причем иногда даже без телефона. Видимо, некоторые воспитательные моменты записались у меня на подкорке, и когда мне, например, ужасно хочется наделать глупостей, мой мозг быстро находит в архиве подходящую запись выступления моей мамы по этому поводу и врубает мне ее на полную громкость.

Марк даже не улыбнулся моей шутке, а очень серьезно кивнул, как будто со знанием дела.

— А как твои родители? — вежливо поинтересовалась я. — Чем они занимаются? Они, наверное, сильно тебя любят. Ты такой… Мне кажется, ты рос в большой любви.

— Мою маму зовут Агата, — всё так же серьезно сказал он и вдруг спросил чуть ли не радостно: — А где у тебя дверь на чердак?

— Чердак? — удивилась я.

— Ну да! У тебя же есть чердак, чтобы там прятаться?

— Чердак есть. Но я не прячусь. От кого мне прятаться?

— Не скажи. — Марк скорчил уморительную загадочную физиономию, взял меня за руку и потащил за собой в сторону кухни. — Чердак — это крайне полезное помещение. А прятаться там можно от кого угодно или от чего угодно. Чердаки помогают от разочарований, обид, от дурных людей. Да и просто от самого себя там можно прекрасно прятаться. Я в детстве очень любил забираться на чердак. Однажды, лет в восемь, мы забрались туда с моим другом, долго играли, бесились, а потом так устали, что заснули на коробках со всяким тряпьем. А мама не знала, где мы. И мама того мальчика пришла к нам забрать его. Ну, в общем, мне конкретно досталось, когда нас обнаружили. И мама моего друга запретила ему со мной дружить. Прямо там, при мне.

— Послушай, — сказала я. — Ты, похоже, так настрадался, что я приготовлю тебе что-нибудь выпить. Тем более что ты привел меня ко мне на кухню.

— Кухня прекрасная, — осмотрелся он. — Большая. И много света… А там что?

— Там была старая кладовка и кусок соседской террасы, — крикнула я ему уже в спину. — А теперь — зимний сад. Импровизация на тему! Мне хотелось зимнего сада, но пространство не позволяло. Так что пришлось сломать стенку, наделать лишних окон — и вот…

— Здорово! — отозвался он из-за высоких застекленных дверей. — Просто кусок лета! Тогда, конечно, и чердак не нужен. Наверное, любишь тут сидеть?

— Люблю. Не так сильно, как в ателье, но тоже очень люблю.

— Но в ателье ты ведь только работаешь?

— Не совсем. — Я доставала с полки лучшие стаканы. — Я счастливый человек: люблю то, чем занимаюсь! И мне, представь, еще и платят за это деньги! Ну, разве не красота? Так что ателье — это самое любимое место в доме. Я там живу. А конкретно — поселяюсь в той картине, с которой работаю в данный момент. Да-да, не смейся, они для меня такие живые, такие интересные… Каждая картина… это как новая реальность! Мне в них так спокойно, так хорошо там внутри, пока я работаю. Я даже разговариваю с ними. Я в них прячусь!

— Даже если это батальные сцены или натюрморт с убитыми утками?

— Даже тогда. — Я засмеялась и протянула ему стакан. — А вот утку я, кстати, отменно готовлю!

— Надеюсь, когда-нибудь удастся попробовать. — Он подмигнул и сделал глоток.

Потом прищурился, сложил на груди руки и спросил:

— А кому ты готовишь?

— Себе. Друзьям. Гостям. На самом деле, это бывает не так часто. А что?

— Ничего. Просто так.

Он вдруг сделал шаг ко мне, наклонился, почти коснувшись моей щеки, и мне показалось, что он собирается меня обнять. Если совсем честно, я была уверена, что он меня поцелует. Но Марк всего-навсего поставил стакан на столешницу у меня за спиной и выпрямился. Он решил со мной играть?.. Я чувствовала себя девятиклассницей.

— Пригласишь меня на обед? — спросил он, а в глазах у него прямо-таки прыгали лукавые искры. — Или на ужин?

— С условием, что ты…

Но вместо того, чтобы продолжать партию игры во флирт, он вдруг вышел из кухни и куда-то направился.

— Марк?

— Мне нужно кое-что тебе показать. Иди сюда.

Я вышла из кухни. Он снимал бечевку со своего свертка.

— Что это? Сюрприз? Маленький прелестный Ренуар в подарок в честь нашего знакомства?

— Ренуара я куплю тебе, когда разбогатею, — абсолютно серьезно ответил он. — А сейчас мне нужна твоя консультация. Тут вот что…

Внутри свертка действительно оказалась картина. Он снял с нее бумагу и повернул к свету. Старый лак отозвался бликами, полотно вздрогнуло в его руках, и я сразу увидела, в чем дело. Картина была ранена, кто-то ударил ее ножом. Чем-то острым. Я взяла ее у Марка и понесла в ателье. Он шел за мной.

— Я сейчас тебе всё расскажу, — начал он. — Это картина моих друзей. Они отдали мне ее на хранение, не могли оставить дома, уезжали в командировку. Надолго. Это их фамильное достояние, если так можно сказать. А у меня недавно был ремонт. Я же архитектор, я всё время что-то перестраиваю. Я снял ее со стены и нес в другую комнату, но оступился на лестнице, и так поучилось, что она порвалась. Я зацепился за край перил и…

Я поставила картину на мольберт и осматривала ее.

— Она не порвана, — сказала я. — Ты можешь ничего мне не рассказывать, я сама тебе всё расскажу. Если бы она была порвана, это выглядело бы совершенно иначе, уж поверь мне. А тут порез, это и слепому видно. И даже красочный слой осыпался, довольно много потерь…

Это был неплохой портрет. Суровая, властная женщина восседала на стуле с высокой спинкой, чинно сложив руки на коленях поверх складок пышного платья. Скорее всего, девятнадцатый век. И именно на руки пришелся порез.

— Не удалось собрать остатки грунта там, где ее порезали? — спросила я.

— Ее не резали, — спокойно сказал Марк. — Я настаиваю.

— Марк, да мне-то какая разница? Я профессионал и знаю, что это порез, но я же не собираюсь заявлять в полицию. Тут нет никакого умышленного убийства, от силы этой дамочке переломали пару пальцев. Дело в принципе поправимое.

Он никак не отозвался на мою шутку и несколько минут молчал.

— Это важно, — сказал он после паузы. — На меня могут рассердиться. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы ты мне помогла. И… Она порвалась, потому что я оступился.

— Хорошо, — кивнула я. — Так вот, на том месте, где ты с ней оступился и она удивительным образом налетела на что-то тонкое и острое, ты не собрал остатки фунта?

— Эго случилось в помещении… А, ты же не про землю, конечно, а про краску?

— Ну да. Почти. На грунт наносят сам красочный слой. Так ты не собрал то, что с нее осыпалось? Потому что в принципе это можно вернуть обратно.

— Нет, я ничего не собирал. Ты сможешь что-то с ней сделать? То есть взять ее на реставрацию?

Я даже не знала, как реагировать. Это было совсем не то, на что я рассчитывала. Получалось, что он заинтересовался не мной, а моей профессией? Ему надо было всего-навсего привести в порядок картину? Наверное, я должна была отказаться. Дать ему телефон кого-нибудь из коллег-конкурентов и закончить для себя эту историю. Но я почему-то сказала, что да, смогу.

— Отлично! Ты меня просто спасла! — Марк просиял и уселся на мой любимый стул. — А когда она будет готова?

И тут я начала злиться. В первую очередь на себя. Из-за того, что согласилась, а теперь еще буду выслушивать его требования и отвечать на вопросы. Из-за того, что меня не позвали на свидание, а наняли на работу. Которая на тот момент была мне совершенно не нужна. Да и дама на картине поглядывала на меня недобрым взглядом, словно предупреждая, что мы с ней не сработаемся.

— Не очень скоро, — твердо сказала я. — Это дело не на день и не на два. Если тебе нужна качественная работа, придется ждать.

— А что именно нужно делать так долго?

Он продолжал меня злить! Я сделала глубокий вдох и сказала себе, что это просто клиент. И разозлилась от этого еще больше.

— При порезах, — теперь я нарочно делала ударение на этом слове, — при порезах картину сначала нужно положить лицом вверх, потом заклеить края пореза, — я снова повысила голос, — папиросной бумагой, чтобы предотвратить дальнейшее осыпание красочного слоя, который в случае с нашей пациенткой и так изрядно пострадал. Грунт и красочный слой тут довольно хрупкие, это плохо. Потом нужно наложить компресс…

— Прости, пожалуйста, — перебил он меня, встал и взял за руки. — Я веду себя как последняя свинья. Спасибо тебе за то, что ты согласилась, ты меня просто спасешь! И, конечно, пусть это займет столько времени, сколько нужно. А сейчас давай оставим эту тетку тут у тебя, а сами сбежим в кино? А потом будем сидеть на террасе в кафе на бульварах и смотреть на дождь из-под навеса. Давай? Дождь точно будет, я узнавал!

В его глазах серебрились искры. Руки были теплыми и сильными. От него притягательно и вкусно пахло. Я забыла, что должна была злиться. Он так сильно нравился мне, что я даже испугалась.

— Давай. Только возьму зонтик и сумку.

Я побежала по ступенькам наверх, а Марк остался ждать меня в коридоре у двери. Он был явно очень доволен и что-то насвистывал. А я пронеслась по дому с реактивной скоростью, за секунду накрасила губы, поправила тушь, бросила в сумочку помаду и зеркальце, схватила с полки зонтик и в последний момент увидела свое любимое кольцо. Уже на бегу вниз по лестнице я пыталась попасть в него нужным пальцем, но сделать это мне удалось только внизу, когда я чуть не врезалась в Марка. Я поправила кольцо и подняла глаза на моего нового знакомого и неожиданного заказчика. Он вдруг резко перестал насвистывать и уставился на мою руку, на кольцо.

— Пойдем? — Я взяла его под локоть, но он неожиданно высвободился.

— Прости, — вдруг быстро сказал он. — Прости, пожалуйста, но мне очень нужно сейчас уйти. Мне позвонили. Прости! Я перезвоню.

Я не успела вымолвить ни слова, а он уже выскочил на улицу, оставив меня в полном недоумении с зонтиком, сумочкой и злосчастным кольцом. Все как будто сговорились притворяться ненормальными, стоило мне его надеть. Я смотрела вслед лимонной машине, крутила кольцо на пальце и вспоминала Аптекаря. Как всё это странно… В этот момент у меня в сумке раздался звонок. Я села на ступеньку, достала телефон, посмотрела на незнакомый номер. Потом нажала на кнопку и… услышала голос самого Аптекаря.

— Милая барышня, — сказал он негромко, но его голос был бархатным и мгновенно заполнил собой всё пространство вокруг. — Милая барышня, простите, что мне пришлось вас побеспокоить, но без этого никак не обойтись.

— Аптекарь… — Я даже улыбнулась в трубку.

Я не знаю почему, но мне захотелось немедленно рассказать именно ему всё, что только что случилось с Марком. Может быть, он дал бы этому разумное объяснение без упоминания того, что все проблемы от того, что мое кольцо мне не по размеру.

— Я рада вашему звонку. Надеюсь, у вас всё хорошо?

— Разумеется. Но я был обязан позвонить вам, чтобы принести извинения. Не люблю, когда приятные мне люди покидают мой дом обиженными. Дело в том, что моя домработница позволяет себе некоторые вольности. Да что там, она просто взбалмошна от природы, тут уже ничего не поделать. Если бы не ее виртуозное умение натирать полы и мыть пробирки, я давно бы ее выставил.

— Эта красавица с рыжими кудрями — ваша домработница? — выпалила я, не сумев сдержать удивления. — То есть она у вас прибирается? Вытирает пыль? Тряпкой?

— Да, и, заметьте, делает это превосходно. Есть только две вещи, с которыми она не может совладать — это пылесос и ее собственный темперамент. То ей хочется быть агрессивной, то тихой, то роскошной… Терплю. Всё ради чистых полов и пробирок. А еще она готовит свои итальянские сладости. И если вы найдете время заехать ко мне, я счел бы за честь немного побаловать вас ими, чтобы смягчить обиду, которую нанесла вам эта разнузданная особа.

— Я приеду, Аптекарь, — сказала я. — Я непременно приеду.

«Вот ты и в гнезде, райская птица. Гнездо может стать ловушкой. Береги свои перья. Подумай и приготовься!»

Только ненормальный мог прислать такое в три часа ночи. Из-за этого сообщения я не выспалась.

Часть четвертая

Картину надо было продать. Хотя бы одну. И самым сложным было не найти нужных людей, не устроить сделку и даже не обеспечить себе конфиденциальность и безопасность. Самым сложным было договориться с собой. Переговоры с совестью заняли почти полтора месяца. Но призрак Мальдив строил всё более зловещие гримасы, счастье становилось всё более хрупким, а перспектива разговора с папой нимфы — всё более реальной, со всеми вытекающими последствиями. Другого выхода просто не было. То есть для обычных людей выходов было бы много, все очень правильные, честные и разумные. Но для директора музея изящных искусств все они лопались, словно мыльные пузыри, стоило только взвесить «за» и «против». Собственно «против» было только одно: вдруг лишиться этого бесценного небесного ощущения, которое превращает в кудрявого, пылкого и бесконечно влюбленного любого, даже самого лысого, толстого и одышливого человека.

У директора музея изящных искусств была безупречная репутация и обширные связи в самых разных сферах. Кроме того, у него перед глазами был грустный и поучительный пример его предшественника, ступившего на скользкую дорожку. Пример, научивший господина Лунца вовсе не избегать таких дорожек, а просто стараться не скользить. Он использовал все возможные способы заработать, давал интервью коммерческим изданиям, снимался в рекламе (при этом никогда не опускался до стиральных порошков и зубных протезов, заботясь о добром имени своего музея), открывал платные курсы, лектории и мастерские, проводил творческие конкурсы и привлекал всех возможных спонсоров. Надо сказать, получалось у него всё это весьма успешно, и им с женой заработанных средств хватило бы с лихвой даже на самую нескромную пенсию, но сложившиеся обстоятельства требовали больше и больше. Капризничали, шантажировали и топали ножкой.

Как-то раз господин Лунц выступал перед коллегами на большом симпозиуме и на банкете по поводу его окончания разговорился с директором одного довольного крупного провинциального музея-усадьбы. Спонсором симпозиума выступал производитель одного популярного крепкого напитка, и директора усадьбы довольно скоро потянуло на откровения и неприкрытое хвастовство. То ли в нем заговорила зависть к столичной жизни и статусу господина Лунца, то ли действительно всё у него складывалось настолько хорошо и счастливо, что это счастье неудержимо рвалось наружу. Крепко держась за стакан со спонсорским напитком, он — разумеется, по секрету — поведал господину Лунцу, что открыл настоящую золотую жилу. Он придумал сдавать вверенные ему музейные помещения под корпоративные вечера, частные вечеринки и даже свадьбы. Свадьбы, по его словам, приносили просто феноменальный доход. Господин Лунц по-отечески слегка пожурил коллегу, однако выслушал его рассказ очень внимательно и в последующие несколько дней снова и снова возвращался к их разговору, выстраивая в голове возможные схемы и варианты. Главный столичный музей и усадьба в провинции, разумеется, не шли друг с другом ни в какое сравнение, риск был намного серьезнее, но и деньги тоже оказались бы совсем другие. Возможно, господин Лунц так и продолжал бы просчитывать схемы и варианты, но тут всё сложилось само собой.

На вручении премии лучшему предпринимателю года, где господин Лунц оказался в жюри, он познакомился с победителем в одной из номинаций, хозяином известной корпорации. Несмотря на довольно молодой возраст, хозяин корпорации вовсю демонстрировал усталость от успешности и своего скучного бизнеса и в оживленной беседе с господином Лунцем проявлял тягу к прекрасному. Пообещав директору музея солидную спонсорскую помощь в обмен на логотип компании, размещенный на баннерах между колоннами главного входа, предприниматель-победитель вдруг расчувствовался и стал вспоминать, как его водила в этот музей еще бабушка, и был он тогда совсем маленьким, увлекался историями про рыцарей, спасенных принцесс и поверженных драконов, воображал себя храбрым рыцарем и мечтал праздновать победы над драконами именно в таких прекрасных замках, каким казался ему тогда музей изящных искусств. Господин Лунц выслушал всю историю, проникновенно кивая и, как только магнат замолчал, приложившись к бокалу, сказал, что вполне сможет осуществить его детскую мечту за соответствующее вознаграждение. Разумеется, детские мечты по нашим временам — это дело затратное. Но на то они и мечты, чтобы идти ради них на многое.

Первый «корпоратив» прошел как по маслу. Господин Лунц продумал всё до мелочей: цокольный этаж, дальний зал с массивной скульптурой, которой вряд ли можно было нанести ощутимый вред танцами и закусками, двоих самых надежных охранников, жадных до денег и преданных директору, и даже объявление у входа о том, что именно в этот день в музее проходят закрытые мастер-классы для молодых талантливых художников. В принципе вариант был беспроигрышным: ночных проверок в музее никогда не случалось, а вход и выход гостей предусматривался через гаражную дверь. Магнат остался чрезвычайно доволен, а личный банковский счет господина Лунца приятно пополнился.

Не прошло и недели, как появилась возможность закрепить успех: у магната был друг, банкир, крайне удовлетворенный результатами финансового года и своими сотрудниками и пожелавший для них оригинального праздника. Кто же знал, что именно этих своевольных сотрудников вдруг понесет и в другие залы… Охранники клялись, что смотрели во все глаза и предотвратили еще более крупные неприятности, но господин Лунц подозревал, что их жадность в этот раз победила преданность директору и бдительность была слегка притуплена шелестом наличных купюр, превосходивших своим номиналом обещанную прибавку к жалованью. Как бы там ни было, но в тот вечер случилась неожиданная неприятность, по масштабам равная серьезной катастрофе!

Что именно произошло — то ли драка, то ли порыв внезапных страстей, то ли просто чья-то фатальная неловкость, — выяснить так и не удалось, но наутро господин Лунц обнаружил рядом с изящным постаментом останки кентавра с птичьим ликом, выполненного когда-то молодым Пикассо в керамических мастерских Жоржа Рамье.

Удержаться на грани кратковременного, но глубокого обморока директору помогла мысль о том, что сегодня в музее выходной день и до завтра он сможет успеть принять хоть какие-то меры.

Звонить реставраторам смысла не было, это он понял сразу. Связываться со страховой компанией не могло прийти ему в голову, так как у них уже имелся один инцидент, стоивший немалых нервов. Нужна была копия, а если быть честным и назвать всё своими именами — подделка. Мерзкое слово, которое господин Лунц ненавидел в соответствии со своими должностными обязанностями. Ему требовался копировальщик. У директора музея изящных искусств была безупречная репутация и обширные связи в самых разных сферах. Предметный разговор с двумя искусствоведами и одним скупщиком краденого вывел его на нужного человека, носившего странную фамилию Кислый, профессионала высочайшего уровня и отъявленного мерзавца, знавшего себе цену. Более того, уверенного, что цену эту заплатят, так как равных ему не было, а дамоклов меч над головами его клиентов нависал, как правило, ниже некуда.

Он сразу оценил серьезность ситуации, когда у него на пороге возник лично директор музея изящных искусств, в крайне нервном состоянии беспрерывно протирающий лысину клетчатым платком. Кислый долго вел его по коридорам и проходным комнатам, убранство которых ничуть не уступало собранию музея, которым заведовал господин Лунц. Но лишних вопросов тут никто не задавал, таковы были правила игры. Он усадил директора в кресло на львиных лапах, сам же ловко пристроил свое узкое длинное туловище на готический стул и сложил на груди руки, переплетя их значительно мудреней, чем это делали обычные люди. Кислый был похож на ртуть и всё время двигался — и когда говорил, и когда молчал. Он взялся за работу, назвав космическую сумму, но спорить с ним господин Лунц не стал, слишком высоки были ставки: директор музея всё больше увязал в неприятностях, а Кислый гарантированно спасал его хотя бы от одной. В его компетенции можно было не сомневаться, но сумма, которую надо было отдать, превышала доход даже от десяти «корпоративов».

Оставив солидный задаток, господин Лунц вышел на улицу, уже зная ответ на вопрос, где же брать деньги. Надо было продать картину. Он быстро прокрутил в голове еще один вариант, предложение Кислого, который на прощанье с хитрым прищуром порекомендовал ему услуги своей жены: в узком кругу посвященных людей о ней говорили как о гениальной копировальщице живописи. Ходили слухи, что ее работы не так уж редко выставляются в частных и государственных собраниях, и отличить их от подлинника не может ни одна экспертиза. Поговаривали, что она много лет прожила за границей, училась в нескольких академиях художеств, подавала большие надежды, но вдруг увлеклась историей великого фальсификатора Ханса Ван Меегерена. Увлеклась, видимо, настолько, что спустя несколько лет окончательно перестала радовать художественный мир своими собственными работами, но именно в этот период на выставках, аукционах и в частных коллекциях вдруг стали появляться неизвестные работы великих импрессионистов и фовистов, неожиданно обнаруженные дальними наследниками или просто случайными счастливцами. Как ни старались эксперты, ни одну из этих картин они так и не смогли объявить фальшивкой.

Разумеется, господин Лунц мог бы заказать копии со своих обретенных шедевров и продать их, но весь вопрос снова упирался в деньги. За копии тоже надо было заплатить. Выбросив из головы клубок комбинаций, который только всё больше запутывался, господин Лунц заставил себя взглянуть правде в глаза и принять, наконец, решение. Продажа хотя бы одной из найденных картин разрешила бы все его проблемы. Странно, но как только он четко сказал себе, что другого пути нет, как ему стало гораздо легче. Он даже остановился, протер лысину, улыбнулся сам себе и зашагал дальше легкой походкой кудрявого, пылкого, стройного и бесконечно влюбленного человека.

Счастья хватило на восемь шагов. На девятом в кармане директора музея зазвонил телефон. Предмет его мечтаний всхлипывал в трубку и с трудом выговаривал слова. Когда слова, наконец, сложились во фразу, вся легкость господина Лунца тотчас улетучилась. Красный автомобильчик нимфы, за который господин Лунц только-только успел расплатиться, каким-то чудовищным образом и, разумеется, без какого-либо участия самой нимфы совершил наезд на черную и очень дорогую машину каких-то очень неприятных и явно очень опасных людей, которые немедленно вышли и сильно напугали нежную нимфу. Они разговаривали с ней крайне невежливо, потребовали денег, сказали, что ей не поможет ни одна страховка, и их не остановило даже то, что нимфа сказала им, что ее бойфренд — сам директор музея изящных искусств. После этих слов они сфотографировали ее на мобильный телефон и стали требовать в два раза больше. Господину Лунцу стало жарко, холодно и дурно. Он велел нимфе просто сидеть и молчать, а сам помчался к ближайшему банкомату, но на пол пути вспомнил, что оба счета он выпотрошил пару часов назад, чтобы заплатить задаток Кислому. Он полез в портфель, чтобы достать чистый платок, долго искал его, неловко придерживая открытый портфель за ручку, и ему всё время попадалось что-то не то — таблетки, ключи и какой-то странный маленький сверток. Лунц, наконец, вытащил его: это оказалось кольцо, найденное им в тайнике с картинами и заботливо завернутое в кусочек синего бархата. Думать было некогда, и директор музея изящных искусств поспешил в ближайшую антикварную лавку.

Часть пятая

Почему всё так сложно? Почему правила работают не всегда, даже если им подчиняешься? Может, проще подчинить себе их? Почему что-то всегда мешает, идет не так? Откуда берется весь этот вечный хаос, шумит в ушах, путает мысли? Когда уже всё выстроено, продумано, просчитано и вдруг… Как будто вздрагиваешь во сне, как будто окликнул кто-то, кого не хочешь видеть, как будто ответил на звонок, и тебе сообщили плохую новость. Но только ты сам можешь вернуть контроль, только ты сам — власть над хаосом. Главное — не подать вида. Главное — не напугать себя самого. Надо было что-то делать, и ты всё сделал правильно. А как теперь дальше — станет понятно. Наверное, без нее было бы проще, но теперь уже без нее никак. Главное — не подать вида. А вдруг она и правда не притворяется. Говорят, такое бывает. Ведь и правила работают не всегда. Вдруг ее можно подпустить ближе? Нет! Страх, опять, опять… Опять всё с начала. Но ведь всё получится. Она ни о чем не догадывается. Ей даже нравится. У нее тонкие пальцы, она умница, она легко согласилась, у нее есть всё, что мне нужно. Следующий шаг — вот он. Совсем скоро. Немного подождать. И успокоиться. Правила сработают. Ты сам — власть над хаосом. Всё по порядку. Торопиться не стоит…

Честно говоря, я решила поехать к Аптекарю даже не из-за картины, хотя эта таинственная история, разумеется, не оставляла меня ни на минуту. Выманить какую-то информацию у господина Лунца не вышло, так что оставался только Аптекарь с подлинником. В том, что подлинник у него, я не сомневалась, но ехала к нему не только поэтому. Меня тянуло в его странный дом наперекор страху, мне хотелось историй и загадок, я чувствовала, что их у него очень много, и, возможно, мой детектив с картиной окажется легкой невинной игрой по сравнению с тем, что еще могут скрывать хитрые глаза Аптекаря и запертые двери его дома. Это как найти шкатулку с секретом и пытаться подобрать к ней ключ. Ломать голову, ломать замки, чтобы потом выяснить, что ключ вовсе не нужен, а нужно, как в старых японских шкатулках, двигать детали и стенки. У меня была такая в детстве. Самый легкий уровень. Открыть можно было за девять шагов. За сколько шагов меня подпустит к себе Аптекарь? Любопытство распирало меня изнутри, но при этом и страх подбрасывал колких мурашек. Нужны ли мне были эти секреты? Сидела бы дома, спасала портрет, привезенный Марком, и ждала бы от него звонка.

Звонка на самом деле пришлось ждать совсем недолго. Я предполагала пару дней молчания, но уже на следующее утро от Марка пришло вежливое сообщение с вопросом, не занята ли я и когда мне удобнее поговорить с ним. Я написала, что освобожусь примерно через четверть часа, и он перезвонил ровно через пятнадцать минут. Искренне извинился за вчерашнее, оказалось, что на работе у него случились большие неприятности, едва не потеряли крупного заказчика, но всё обошлось. Я отвечала довольно холодно, потому что еще была обижена, да и вообще не совсем понимала теперь, как мне относиться к нему после просьбы о порезанном портрете. Впасть в эмоциональную зависимость, влюбиться, придумать себе лишнего, чтобы потом стыдиться самой себя, — этого мне совсем не хотелось, так что я решила пока удерживать отношения на нейтральной ноте. Но он и тут оказался хитрее. Мне казалось, я была осторожной, спокойной и полностью контролировала ситуацию. Он еще раз объяснил что-то про вчерашний внезапный звонок от начальства, огромный контракт и неустойки, а потом замолчал на несколько секунд и вдруг совсем неожиданно сказал: «Я соскучился». И от моей холодности не осталось и следа. Он сказал это так честно и так просто, и я услышала, что он волновался. Мне нравилось распутывать сложные истории и разгадывать чье-то вранье, но я никогда не умела противостоять честным эмоциям. Конечно же я растаяла. Правда, попыталась осведомиться, не говорит ли в нем исключительно беспокойство за вверенную ему подопечную, с которой они так неловко упали с лестницы, но он попросил меня не обижаться и добавил, что на самом деле чувствует себя виноватым.

— Но почему? — удивилась я.

— Потому что запутал тебя. Ты думала, мы пойдем в кино и на бульвары, а я мало того что притащил тебе работу, так еще и сбежал как придурок. Ты не сердишься? Мне ужасно неудобно.

— Я не сержусь.

— У меня еще одна просьба.

— Заказов я больше не возьму.

— Вот именно по этому поводу. Давай, если можно, держать эту тетку подальше от нас с тобой. Я буду вечно обязан тебе, если ты ее заштопаешь и меня не убьют мои друзья, но соскучился я по тебе. Честно. Увидимся послезавтра?

Половина восьмого, набережная, французское кафе и теплый пирог-перевертыш с ароматным кофе. Еще он пообещал мне нарциссы.

Я собиралась к Аптекарю, и настроение у меня было прекрасным. Я предвкушала хорошую дорогу, скорость, музыку в машине. Меня распирало любопытство и волнение от того, что я снова увижу картину. Я то и дело мысленно проигрывала диалоги с Аптекарем. Это была игра, и я не предполагала, что могу оказаться настолько азартным игроком. При всей легкости характера я всегда строго следовала внутренней дисциплине и старалась не позволять себе лишней лени и праздности, хотя знала, что и они бывают полезными, потому что помогают накопить запас энергии и впечатлений, который потом окажется крайне необходимым. Но сегодня я предпочла работе поездку в гости к Аптекарю в надежде на что-то новое, загадочное, странное — какое угодно, но только не скучное. Мне нравилось то, что происходило. Меня тянуло в его дом.

Я быстро собралась, бросила в сумку шоколадку и пару яблок, заперла двери и, уже уходя, сунула руку в почтовый ящик. В нем обнаружились утренняя газета, телефонный счет, пара рекламных листовок и довольно большой конверт из плотной бумаги горчичного цвета. Ни адреса, ни даже имени на конверте не было. Решив, что это очередной буклет местного домоуправления, я надорвала конверт. Всё, что произошло дальше, было настолько странно, что мне показалось, будто я смотрю на ситуацию со стороны. В конверте оказалась моя собственная фотография. Я моментально узнала ее — солнечный яркий день, яркое платье и моя улыбка. Крупно, сочно, весело. Это была любимая фотография, я часто использовала ее в портфолио, она же висела на моем сайте. Я тогда только вернулась из отпуска — загорелая, довольная — и так заразительно улыбалась!

На снимке, который я держала в руках, всё было то же самое, но с моим лицом было что-то не так. Совсем не так! Когда я это поняла, то от испуга бросила конверт и фотографию на землю, но потом присела и подняла их. По моему лицу были прорисованы шрамы и раны. Какой-то любитель фотошопа постарался на славу, так, что я стала похожа на обезображенную восковую куклу. Мне стало нехорошо, и я быстро убрала снимок в конверт. Кто мог это сделать? Завистников или конкурентов у меня никогда не было. Я старалась никого не обижать, а если и делала это, то спешила скорей извиниться. Единственное объяснение, которое возникло у меня в голове, это были те странные сообщения про райских птиц. Неужели у меня появился собственный маньяк? Мне захотелось вернуться в дом и спрятаться от всех. Было ужасно неприятно, особенно от того, что конверт подложили в мой собственный почтовый ящик. Выходит, этот сумасшедший знал, где я живу. Я хотела позвонить Марте, но потом подумала, что она только испугается понапрасну, а у нее дети и грудное вскармливание. Я решила звонить в полицию, но потом подумала, что они вряд ли отнесутся к этому всерьез. Мне же никто не угрожал конкретно. Максимум, что они могли бы мне посоветовать, — быть осторожнее в знакомствах и запирать на ночь двери. Я сделала пару глубоких вдохов, убрала конверт в сумку и поехала к Аптекарю.

Я не помню, как доехала, потому что всю дорогу меня била дрожь. Я вздрагивала, когда меня обгоняли другие машины, когда светофор переключался на зеленый, когда по радио громко передавали рекламу, и я даже чуть не выехала на встречную полосу, когда у меня в сумке зазвонил телефон. Марта хотела узнать, пойдем ли мы в субботу в бассейн. Я сказала, что пойдем, но только в том случае, если с моим лицом не случится ничего еще более ужасного. Марта спросила, не выпила ли я за обедом лишнего, и я всё-таки выпалила ей про конверт в почтовом ящике. Видимо, материнство и работа с усопшими рыцарями изрядно закалили нервную систему моей подруги, потому что она отреагировала на редкость спокойно. Во всём виноват стресс и грязный воздух, сказала она. И посоветовала мне установить на крыльце камеру.

— А чего ты хотела? — сказала она. — Ты успешная, ты на виду. Вот какая-то дрянь и решила попортить тебе жизнь. Ты ни у кого ничего не уводила в последнее время?

— Ты про что?

— Ну, не знаю. Мужчин, заказы, какие-то вещи в магазине из-под носа…

Я не смогла вспомнить ничего подобного. Марта пообещала узнать у мужа про камеры слежения и сказала, что я всегда могу ночевать у них, если вдруг мне станет страшно.

Когда я подъехала к дому Аптекаря, уже смеркалось. Я еще какое-то время сидела в машине, раздумывая и пытаясь успокоиться. Хорошо, что я приехала сюда, сказала я себе. Я отвлекусь, а потом, отключив страх и посторонние эмоции, смогу трезво оценить ситуацию и принять меры. Но вдруг у меня по позвоночнику как будто промчалась молния. А что если это Аптекарь? Вдруг это он?! Как давно я знала этого человека? И что я о нем знала? Да и история с подлинником известного на весь мир шедевра не добавляла его образу особой положительности. Странный отшельник на краю мира, создающий странные лекарства. А вдруг он просто псих? Как я могла ему доверять? Вдруг это именно он решил напугать меня? Но зачем он тогда звал меня в гости? Он играет со мной? Ну, это я уже и так успела понять. И насколько опасной могла оказаться эта игра?

Когда кто-то постучал мне в окно, я подпрыгнула на сиденье, едва не стукнувшись макушкой об крышу. У машины стоял Аптекарь собственной персоной. Я остановилась прямо у его крыльца, и он, конечно, услышал и увидел, что я приехала. Я заставила себя собраться, улыбнулась и вышла к нему.

— Вы необыкновенно симпатичная и ужасно напуганная, — сказал Аптекарь.

Секунду назад он казался мне страшным маньяком, но стоило мне выйти из машины, увидеть его лицо и почувствовать запах его дома, как весь мой страх улетучился, и мне больше всего на свете захотелось расплакаться у Аптекаря на плече, вытирая слезы о его бархатный халат. Конечно, я сдержалась и не стала бросаться ему на шею. Уцепившись за остатки рационального, я даже предположила, что он специально брызнул на себя каким-то своим эликсиром, чтобы усыпить мою бдительность. Но это было бы скорее из фильмов про секретных шпионов.

— Идемте немедленно в дом, — нарочито строго велел мне Аптекарь. — Вы отогреетесь, и я стану угощать вас разными вкусными вещами. А потом расскажете мне, что у вас стряслось.

И я пошла за ним. Добровольно. Сама.

В ситуациях, когда мне становилось плохо, неважно, физически или морально, я знала, что главное — это отвлечься. Заставить себя думать о чем-то совсем другом, переключиться и обмануть организм. Клин клином, страх страхом. Нет никаких фотографий, есть картина, которая принадлежала когда-то всему миру, а теперь оказалась в этом странном доме, побывав перед этим у меня в мастерской и у меня в руках. Я сняла плащ и направилась прямиком к ней.

— Так я, пожалуй, начну ревновать, — сказал за моей спиной Аптекарь. — Можно подумать, вы пришли сюда ради нее.

— А вы поселились здесь не ради нее? — спросила я. — Она того стоит.

— Я поселился здесь ради себя. Исключительно ради себя самого, моя милая гостья. Я, знаете ли, очень долго разбирался с тем, чего же стою я. А когда разобрался, зажил тут вполне счастливо ради себя самого и позволяю себе маленькие приятные мелочи, которые доставляют мне удовольствие и способны составить мой комфорт.

— Картина — это удовольствие? А ваша неземной красоты домработница — это комфорт?

— Картина живет у меня в доме, как и я. Ей тут хорошо, и мы заслужили общество друг друга. А что касается домработницы, то, во-первых, я еще раз очень прошу вас извинить меня за то, что недосмотрел за ней. Во-вторых, если честно, то я вообще с большим трудом переношу присутствие в моем доме посторонних людей.

Я удивленно подняла брови, но он продолжил.

— Близкое присутствие. Мои заказчики приходят и уходят. Вы в качестве гостьи мне приятны, ведете себя вполне прилично и не проявляете излишнего любопытства. По крайне мере пока. Я не люблю слишком близких контактов. И мой дом их не любит. А уборка — дело интимное, но необходимое. Человек, который приходит к вам наводить порядок, невольно допускается в ваше пространство. Это приходится терпеть. И да, вы правы, мне гораздо приятнее терпеть присутствие Нурции, нежели какой-нибудь угрюмой толстухи, шаркающей тряпкой, или безликих парней в фирменных комбинезонах. Я могу позволить себе эту роскошь, тем более что это скорее необходимость. Мне для работы очень важен внутренний комфорт. А он зависит и от комфорта внешнего. Я пересмотрел сумасшедшее количество домработниц и домработников, пока мне не прислали ее. Эти прохиндеи из агентства запросили уйму денег. Но, повторюсь, я могу себе это позволить. Она не назойлива, радует мои эстетические чувства, прекрасно справляется с обязанностями, уважает мои странности, не поет и не свистит в доме. Что еще нужно? Ах да, пойдемте же со мной, я угощу вас тем, что она готовит. Да оторвитесь вы уже от картины, еще надышите мне на ней пятен.

Мама как-то сказала мне, что моя проблема состоит в следующем: я слишком хорошо отношусь к людям. «Даже в сером волке ты пытаешься найти Красную Шапочку, а напрасно». Она, разумеется, была права, и это с завидным постоянством подтверждали подлецы, которые попадались мне в жизни и старались если не растоптать мою веру в людей, то хотя бы в чем-то меня обставить. Но я продолжала смотреть людям в глаза и почему-то им верила. Глаза Аптекаря были лучистыми и смеялись. И я уже не могла представить себе, что это он сидел за компьютером и самозабвенно рисовал на мне шрамы. «Не раскисай и будь осторожной», — всё-таки приказала я себе и проследовала за Аптекарем в ту гостиную, где мы сидели с ним в первый вечер. Камин не горел, но в комнате по-прежнему пахло ароматным дымом и какими-то цитрусовыми, горькими померанцами. Мне захотелось забраться на диван с ногами или спрятаться под шкурой. Или хотя бы просто перестать дрожать.

— Я хотел варить вам глинтвейн, но на улице как назло потеплело. — Аптекарь ушел к своей кухне, и его голос глухо отражался от деревянной лестницы у него над головой. — Тогда я подумал, что можно было бы удивить сангрией. Но потом я вспомнил, что вы автомобилистка, а от моей сангрии все настолько теряют головы, что не могут остановиться и потом теряют управление над своими транспортными средствами. Так что…

— Вы нальете мне воды из-под крана…

— Вы очень легкомысленно относитесь к воде, — вдруг ответил он строго. — Вода, имейте в виду, может оказаться сильнейшим средством. Ни вкуса ни цвета, а последствия такие, что уже ничего не вернуть.

— Значит, и воды мне не дадите?

— Не сегодня! — Он наконец улыбнулся мне через плечо. — Сегодня я сделал вам просто чай.

Передо мной на низком столике оказался поднос с двумя чашками и тарелка, на который были выложены маленькие пирожные и диковинные конфетки. Нуга нежного абрикосового цвета, какие-то фрукты в прозрачной глазури, шоколад крупными каплями.

— Это извинения, — сказал Аптекарь. — Она просила передать вам лично.

— Тогда я, пожалуй, воздержусь, — я как будто испуганно отодвинулась вглубь дивана. — Ваша Нурция была не слишком приветлива, а у вас тут, как мне подсказывает внутренний голос, нет недостатка в цианиде.

— Вы забавно шутите. — Аптекарь поставил поднос, выпрямился и посмотрел на меня изучающее и очень серьезно. — Вы умненькая.

«Вот уж в чем я сомневаюсь», — сказала я про себя и положила в рот крошечное печенье. В этот момент мои вкусовые рецепторы буквально взорвались от восторга, а в ушах запели ангелы.

— Что это? — с трудом выговорила я. — Это не просто божественно, это феноменально. Из чего это сделано?

Аптекарь уселся напротив и взял с подноса чашку.

— Послушайте, — сказал он с довольной улыбкой. — Я должен дать вам совет. Бросайте вашу манеру во всём докапываться до сути. Вам это ни к чему. Вы усложняете себе жизнь, тратите ее не на то, что нужно. Почему влюбилась? Почему рассердилась? Как это устроено? Из чего это сделано? Как одно превратилось в другое?

— Как у вас оказался подлинник? — быстро спросила я.

На лице Аптекаря не дрогнула даже ресница. Он продолжал смаковать сладости и нашу беседу.

— Вы как будто меня не слышите. Говорю же вам, бросайте искать, что откуда. И возьмите нугу, очень рекомендую.

— Тогда расскажите мне про вашего пациента.

Раз не получалось напрямую, приходилось идти в обход.

— Про какого именно вы желаете?

— Про какого-нибудь интересного.

— У меня не было неинтересных, я не продаю аспирин в деревенской аптеке.

— Тогда расскажите мне про последнего.

Аптекарь поставил чашку, сложил на груди руки и стал смотреть в камин.

— Ну что ж, как скажете. Мой последний пациент был прекрасным человеком. Он прожил довольно долго, хотя врачи старались внушать ему, что его песенка будет спета уже буквально на первом куплете. Он был жизнелюб. Много сделал, много заработал.

— Он болел?

— Его организм болел, но он сам не давал болезни шанса. Очень долгое время не давал, пока однажды всё-таки не зазевался и не дал слабину. Я принял его заказ, потому что мне импонируют люди, которые относятся к жизни с уважением. Достойные люди. Они хотят сохранить достоинство до самого конца, хотя жизнь далеко не всем дает такое право и такую возможность. Жизни иногда как раз нравится согнуть человека в дугу, унизить и растоптать его на глазах у других… Я иду навстречу не всем. И мои лекарства недешево стоят.

— Да, я помню. Это не аспирин из деревенской аптеки. Так вы спасли вашего достойного пациента?

— Разумеется. — Аптекарь повернулся ко мне и улыбнулся. — Я помог ему.

— И как он сейчас? — спросила я.

— Я думаю, неплохо.

— Вы с ним говорили после того, как вылечили?

— Говорил? — Он усмехнулся в усы. — Это было бы весьма затруднительно… Возможно, вы не совсем меня поняли. Он не просил его вылечить, он просил ему помочь. Но надеюсь, он доволен. Он знал, куда он шел. — Аптекарь сунул руку в карман и достал те самые четки, на которые я обратила внимание еще в прошлый раз.

— Я не совсем вас поняла.

— Значит, этого и не нужно. Возьмите, наконец, нугу.

— Благодарю вас.

Я снова услышала ангелов. Эта итальянка была гениальна. Ради таких десертов я могла бы стерпеть от нее еще одну трепку.

— То есть, вы помогаете только избранным?

— В основном. Но у меня тоже есть слабости, и я им потакаю. Стоят они недешево. Мне нужно зарабатывать деньги. Это необходимо, и мне это нравится. Так что я их зарабатываю. — Он говорил, а его пальцы методично перебирали разноцветные крупные четки на красном шнурке — некоторые были сделаны из каких-то ярких камней, другие — металлические, а одна, похоже, была даже из золота.

— Понятно. Значит, и предпоследний ваш пациент был тоже весьма достойным?

— Нет, — покачал головой Аптекарь. — Вы знаете, вот он как раз был просто отъявленным мерзавцем. Дивной скотиной, агрессивной и неуправляемой. Но за него очень просила его жена. И у нее теперь всё хорошо.

— А ваши пациенты никогда вам не угрожали?

Я не могла не спросить об этом. Я должна была выяснить хоть что-то. По крайней мере он дал бы мне дельный совет, как знать.

— Угрожали? Мне?

— Да. Если оставались недовольным результатом.

— Таких у меня не было. Если человек пришел ко мне, и я согласился сделать для него средство, — он останется доволен. Это дело чести. Иначе я не возьмусь за заказ.

— Но вы ведь беретесь не за все. Некоторых вы отвергаете. Вы мне только что об этом сказали.

— Да-да, так и есть. И если уж вам так любопытно, то мои отвергнутые клиенты порой пытались мне угрожать. Ругались, кричали, пытались запугивать.

— И вам не было страшно?

— Моя дорогая, запомните одну вещь. Сильнее всего пытается напугать тот, кто сам больше всего боится. Так что я никогда не придавал этому слишком большого значения.

Я молча полезла в сумку и протянула ему конверт с фотографией. Не знаю, зачем я это сделала. Аптекарь отложил четки и достал снимок.

— Ах, как гадко, — сказал он спустя минуту. — Некоторым мне хочется подсыпать чего-то такого, чтобы у них отсохли руки. Кажется, у меня где-то есть такой порошок. — Он посмотрел на меня, но я не улыбнулась его шутке. — Вы напуганы?

Я кивнула.

— Напрасно, — покачал головой Аптекарь. — Я думаю, это ему и нужно. Для многих женщин самое главное — их красота. Они за нее боятся, это же ценность. Он бьет именно сюда. Просто и прямо. Но вы ведь не такая. Вы умненькая. Вас не возьмешь примитивными страшилками. Он плохо вас знает. А значит, не подобрался пока на опасное расстояние. Швыряется репейниками, как глупый мальчишка. Ерунда. Порвите и выкиньте.

— Прямо так?

— Прямо так.

Я не успела ничего сказать, как ловкие пальца Аптекаря одним движением разорвали фотографию, сложили половинки и порвали еще раз, и еще. Он бросил обрывки в камин, и мой страх куда-то подевался. Я смотрела на бумажные клочки и чувствовала, что мне стало намного спокойнее. Хотя я понимала, что это просто фокус, а в жизни всё серьезнее, но слова Аптекаря были убедительны, и мне хотелось в них верить. И хотелось, чтобы всё теперь пошло по-другому. Выгнать из жизни страх и позволить себе наслаждаться любыми другими эмоциями. Хотя бы любопытством.

— Ваши четки — как будто из музея, — улыбнулась я. — Никогда таких не видела.

— Я всегда их держу при себе. — К счастью, Аптекарь откликнулся на перемену темы.

— Талисман на удачу?

— Нет, скорее рабочий инструмент. Таких больше ни у кого нет, я специально их заказывал. Видите, тут всё — металлы, минералы, камни. Элементы… И когда они соприкасаются…

И тут раздался звонок. Аптекарь резко переменился в лице, быстро поднялся и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся.

— Я очень прошу извинить меня, но мне нужно открыть дверь. Это немного странно, потому что обычно ко мне никто не приходит без звонка. Но я должен посмотреть, кто там.

— Конечно, конечно, — кивнула я, и он снова скрылся в коридоре, а я потянулась за конфетой, предвкушая удовольствие.

Как странно устроен наш организм: еще несколько минут назад меня била дрожь, а теперь я с наслаждением уписывала сладости и не думала ни о чем дурном. За окном разливалось весеннее тепло, а из глубины дома доносились голоса. В одном из них я четко узнавала ровные интонации Аптекаря, но вот второй голос был далеко не так спокоен. Сначала мне показалось, что они ссорятся, но потом я услышала, что собеседник Аптекаря о чем-то его просит. «Невозможно», «отчаянно», «пожалуйста»… Слова долетали до меня урывками. Я вспомнила совет Аптекаря не докапываться до сути и взялась за новое пирожное, но тут в дверях комнаты возник сам Аптекарь.

— Мне весьма неловко… — тихо сказал он. — Но я вынужден просить вас уйти. Это очень срочное дело.

— Хорошо, — легко согласилась я. — Я уже и так собиралась ехать. Спасибо за сладости, было очень вкусно.

Я поднялась с дивана и подняла с пола сумку. Аптекарь взял меня под локоть и вдруг буквально потащил в сторону, противоположную двери.

— Вам придется уйти через черный ход. Простите, мне очень неловко, но мои клиенты должны оставаться инкогнито. Это тоже условие. Их никто не должен видеть. Не бойтесь, вы сейчас выйдете в сад, там тропинка. Дом лучше обойти справа.

— Как-то у вас всё очень строго поставлено. Даже не верится, что вы лечите только мигрени, пристрастия и зависимости…

— Еще раз простите, я непременно перезвоню вам!

«Ничего себе, — подумала я. — Не слишком ли часто меня выставляют из этого дома без предупреждения?» До шоссе надо было добираться по узкой проселочной дороге, я ехала медленно и размышляла о том, что произошло. Фотография, разговор с Аптекарем, его странный клиент… Главное, что страх отступил, и я снова могла нормально соображать. Не случилось никакой катастрофы, завтра наступит новый день, а потом я пойду на свидание с Марком. Я включила погромче радио и открыла окно. Когда я уже выезжала на шоссе, мимо меня на огромной скорости пронеслась машина. И я как будто ее узнала.

Следующий день начался со звонка Марты.

— Хочешь заказ? — выдала она сразу, не дав мне даже секунды на то, чтобы сказать «алло». Я давно привыкла к ее манере — моя подруга с такой жадностью относилась к своему бесценному времени, что считала преступлением убивать его на лишние политесы.

— Привет. Что за заказ?

— Заказ шоколадный, — с упоением пропела она. — Просто шоколадно-брильянтовый. И даже шоколадно-брильянтово-сливочный. Я бы не раздумывала ни секунды, бери без подробностей, я плохого не посоветую, ты меня знаешь.

Я знала. Для Марты всё подчинялось правилу: «Или самое лучшее, или ничего».

— Кто заказчик? Видимо, не музей. Есть хозяин?

— Хозяин есть. Он же хозяин моего Амедея. Который Отважный, — добавила она после паузы.

— Я помню, орден Чертополоха.

— Ага, он самый, — подтвердила Марта. — Так вот, его хозяину понадобилось подчистить картину. Освежить. Лак потемнел, вещь старенькая. То, что ты любишь. И не только старенькая, но и особенная. Деньги — не вопрос, хозяин не бедствует.

— Надо сначала посмотреть. Вообще-то у меня сейчас полно работы. — Я тут же вспомнила, что на моей совести теперь еще и портрет, который оставил Марк.

— Ты нормальная? — поинтересовалась Марта. — Я же тебе сказала, что заказ шоколадный. Всё остальное можно подвинуть. Записывай телефон.

Дискуссии и аргументы не помогли бы, поэтому я просто взяла ручку и записала номер.

— Позвони ему прямо сейчас. Его зовут Александр. Скажи, что ты от меня. И не забудь, в субботу бассейн!

Разумеется, поговорить с Александром лично мне не удалось. После того как десяток секретарей и помощников внимательно выслушали меня, по очереди переключая друг на друга, мне, наконец, была назначена встреча в офисе компании, куда и пообещали привезти картину сегодня же к вечеру. В приемной меня встретил личный ассистент, который проводил в комнату, устланную мягкими коврами и залитую мягким правильным светом, где я смогла посмотреть свою будущую работу.

Марта оказалась тысячу раз права. Я в жизни не видела более милой королевской охоты с гончими. Прекрасная работа, отличный мазок, старый известный мастер, динамика, азарт и адреналин, но при этом картина излучала удивительное веселье и спокойствие. Чудесная вещица для дома — хоть пару веков назад, хоть сейчас — забава детишкам, утеха тщеславию отца семейства, красивое пятно в интерьере на радость глазу хозяйки. Все документы и реставрационные паспорта были в идеальном порядке. Я спросила, где я смогу работать, но оказалось, что Марта успела настолько сильно заверить всех в моей компетенции и благонадежности, что мне позволили забрать картину в мастерскую. Разумеется, после подписания всех бумаг и соблюдения формальностей. Я немного засомневалась, учитывая более чем высокую стоимость картины, но охранная система в моей мастерской позволяла работать с такими ценностями. Картину пообещали доставить завтра, и весь вечер я провела в прекрасном настроении — от предвкушения интересной работы, свидания с Марком и еще чего-то хорошего. Странно, но я чувствовала себя так легко, будто не было никаких странных сообщений, угрожающих фотографий и исчезнувших шедевров.

Райские птицы умны, веселы и кокетливы. Они знают, насколько красивы и сколько опасности в их красоте. Райские птицы — бродячие птицы, то летят к берегам, то назад, в глубь лесов, чувствуя поспевание дивных древесных плодов. В беспрерывном движении живут эти птицы и иначе не могут, иначе не жизнь им. Летят с ветки на ветку, с дерева к дереву, никогда и нигде не бывая подолгу и питаясь небесной росой. Обман и ловушка — райские птицы. Люди слабы и не в силах оторвать от них взгляда. «Шэк-шэк», — кричат райские птицы, таинственны и коварны. Никто никогда не видел ни гнезда их, ни кладки яиц. Период любви у них может зависеть только от ветра монсуна. Им всё равно, зима или лето. Танцуя, не видят они никого, не чувствуют, как скоро станут добычей, как близка к ним опасность. Распускают прекрасные перья, и вот уже будто не птица танцует, а огромная хризантема.

Райские птицы живут в одиночку, редко — верными парами. Но всю жизнь ищут ее, свою пару.

Бархатистые перья, смарагды и пурпур… Веселые нимфы в воздушном море… Хрупкие… Легкие… Берегись, райская птица, берегись… Прячь голову под крыло, бойся…

Я никогда не умела опаздывать на свидания. Моей маме так и не удалось научить меня этому искусству. К французскому кафе, где мы договорились встретиться с Марком, я тоже приехала раньше на целых двадцать минут и отсиживалась в машине, пока полузаснувшие стрелки едва ползли по куску циферблатного торта. Точно в назначенное время я зашла в кафе, внимательно оглядела все столики, но Марка, увы, не обнаружила, зато поймала на себе несколько заинтересованных взглядов. Куда бы я ни приходила, я умудрялась одеться ярче всех, даже если была просто в маленьком черном платье. Сегодня я долго выбирала между цветом свежей мяты и цветом крыла тропической бабочки, который раньше было принято называть бирюзовым. Мята победила.

Ко мне подошел официант, и я попросила столик у большого окна. Марк появился спустя пятнадцать минут, за это время я уже раза три всерьез собиралась уйти и успела основательно рассердиться. Он буквально вбежал в кафе, растрепанный и с обещанными нарциссами в руках, и выглядел так трогательно, что я тут же забыла о своей злости.

— Привет! — Он совсем запыхался. — Ну, рассказывай скорей, как ты!

Он поцеловал меня в щеку и положил мне на колени букет.

— И хочу тебя предупредить, — быстро сказал он, не дав мне даже опомниться. — Я всегда опаздываю. Это какой-то ужас. Сам страдаю, переживаю, но ничего не могу сделать. Какие-то вечные препятствия на пути, во сколько бы я ни выехал. Я так рад тебя видеть!

— И я тебя тоже, — призналась я. — Но я никогда не опаздываю. Даже наоборот.

— Вот видишь! — воскликнул Марк. — Разве это не знак? Ну всё, нам теперь друг от друга никуда.

Он сел напротив и смотрел на меня нежно и пристально. Как будто изучал мое лицо, и ему нравилось то, что он видел.

— Хочешь, чтобы я учила тебя не опаздывать?

— Боюсь, что это бесполезно, — засмеялся он. — Скорее со мной ты сама превратишься в копушу. Как у тебя дела?

Я стала рассказывать и рассказала ему про работу, про недавнее путешествие, про соседей, с которыми вечно происходили какие-то детективные истории. Про то, чего боялась в детском саду, про мою бабушку, про Марту и ее рыцарей, про мои привычки, про то, какой фильм смотрела в прошлую пятницу… Я даже испугалась, что не даю ему сказать и слова, но оказалось, что он умел слушать как никто из моих знакомых. Ему на самом деле нравилось то, что я говорила, он смешно приподнимал брови, морщил лоб, хохотал на всё кафе, когда ему было смешно, и тут же бросался извиняться перед людьми за соседним столиком. Никогда мои истории не казались мне самой настолько интересными. Он радовался как ребенок, так, будто это свидание было первым в его жизни.

Официант принес кофе и поставил передо мной тарелку с долгожданным перевернутым яблочным пирогом забывчивых сестер Татен, а Марк заказал кусок шоколадного торта с вишней. Я только взглянула на него, и мне вдруг больше всего захотелось именно этого вкуса. Мы с Марком одновременно подняли друг на друга глаза и, не сказав ни слова, поменялись тарелками.

У меня давно не было такого уютного вечера. Как будто я знала его сто лет, но при этом чувствовала себя по-настоящему влюбленной, чего никогда не случалось у меня со старыми друзьями. Мы болтали без умолку, показывали друг другу фотографии в телефонах, я проболталась про татуировку, сделанную в приступе невиданной глупости, а он показал мне шрам на левой ладони. Как будто мы были не взрослыми людьми с образованием, карьерой и положением в обществе, а наивными подростками, счастливыми, открытыми и бесконечно свободными.

— Над чем ты сейчас работаешь? — спросила я.

Он сделал очень серьезный вид, отщипнул ложечкой кусок пирога и положил мне в рот, подставив под подбородок ладошку, как делала в детстве моя бабушка. Я опешила от этого трогательного жеста, а он взял вишенку с моего торта и начал рассказывать про свой проект. Дом для одной звезды шоу-бизнеса. Звезда обладала весьма посредственным сценическим талантом, но солидными средствами, и поэтому заказала себе настоящий замок — с башнями, винтовыми лестницами и винным погребом. Всё должно было быть очень дорого и впечатлять гостей и соседей. Возможно, не только впечатлять, но и устрашать. Звезда была большой поклонницей фильмов ужасов и старинных легенд о привидениях.

— В общем, пришлось навертеть ей там целый диснейленд, — подмигнул мне Марк. — А, кстати, хочешь сама посмотреть? У меня есть ключи, и ехать тут не так далеко. Поехали, а? Я всё тебе там покажу.

И я согласилась. Мы оба были на машинах и решили, что он поедет впереди и будет показывать дорогу. Пробок уже не было, шоссе было почти свободным, и мы могли наслаждаться дорогой и скоростью. Мне почему-то сразу вспомнились сцены из кинофильмов про то, как играют в догонялки на дороге влюбленные парочки, и я решила, что и мы сейчас будем мчаться наперегонки и строить друг другу рожицы в окошко. Но мои фантазии оказались совершенно напрасны. Марк вел машину так аккуратно, будто сдавал экзамен в автошколе. Он ни разу не превысил скорость, заранее показывал мне все повороты, дисциплинированно перестраивался и вежливо уступал дорогу другим водителям, причем даже в тех ситуациях, когда я бы не то что не стала уступать, а просто отправила бы их всех куда подальше. Единственной вольностью, которую он себе позволял, были эсэмэски, которые он присылал мне время от времени, чтобы уточнить маршрут. Наконец мы приехали в элитный поселок, бывший когда-то обычной деревней: уютные деревянные домики из прошлого теперь были съедены огромными виллами всех возможных цветов, форм и размеров. Дом, возле которого остановился Марк, сложно было даже назвать домом. Серая трехэтажная громадина, с башнями по бокам, пристройками, бойницами и остроконечными крышами. Марк не сильно преувеличил, когда назвал его диснейлендом.

— Ну, что? — спросил он, выйдя из машины.

— Нет слов. Но сначала позволь мне выразить горячую благодарность за твою манеру вождения. Я думала, что таких примерных водителей не существует в природе. Ты что, сдавал на права где-то в скандинавских странах?

— Нет, — спокойно ответил он. — Я просто не люблю подвергать себя излишнему риску. Его в нашей жизни и так немало.

— А как же совсем без риска? Как же адреналин, мурашки, ветер в волосах, кровь в жилах и так далее?

— Вот именно. Кровь пусть остается в жилах. А адреналина мне и так хватает.

— Понятно, — усмехнулась я. — Ты бережешь себя и не любишь понапрасну нервничать.

— Да, — вдруг ответил он очень серьезно. Пойдем? — Он показал на калитку в массивном заборе, окружавшем замок.

— Пойдем, — согласилась я и протянула ему руку.

Пока мы шли до двери по тропинке, выложенной круглыми камнями, он крепко и уверенно держал меня за руку, но его большой палец при этом всё время тихонько гладил мою ладонь. Было ужасно приятно.

— Внутри всё еще не так красиво, как снаружи, — предупредил он. — До отделки вообще еще далеко. Но представление о том, что будет, ты получишь.

Если бы я только знала, какое представление меня ждет…

Он отпер дверь необычным, очень длинным ключом и вошел в дом первым, а мне подал руку и предупредил о высоких порогах. На улице быстро темнело, и через окна и перекрытия вниз падал голубоватый свет от фонарей. Пространство было огромным. Я подняла голову. Часть крыши еще не была готова, и вместо нее я увидела кусок неба. Как ни странно, но мне совсем не было страшно, пока Марк держал меня за руку.

— Иди за мной, — сказал он.

Мы прошли по нескольким помещениям, и Марк рассказывал, что здесь будет каминный зал, а здесь парадная гостиная, а здесь комната для курения сигар, а вот тут хозяйка намерена разместить столовую, а здесь она будет держать коллекцию гобеленов, а заодно и своих дисков. Спальни располагаются выше, здесь только гостевые… Мы всё шли и шли, пока не подошли к временной лестнице.

— Я хочу тебе еще кое-что показать, — сказал Марк и потянул меня за собой наверх по ступенькам.

Я остановилась.

Не могу сказать, чтобы у меня есть какие-то выраженные фобии, но высоту я не любила никогда. Да что там, я боялась высоты. Иначе с чего бы каждый раз, когда у меня поднималась высокая температура, мне снились жуткие сны, в которых я отчаянно карабкалась, подгоняемая страхом, куда-то наверх, всё выше и выше, как будто от этого зависела моя жизнь. И самым странным оказалось то, что в моих снах я всегда карабкалась по точно такой же лестнице, что была сейчас прямо передо мной. Ступени из досок, между которыми, если смотреть под ноги, видно то, что внизу. И самое жуткое — у нее не было перил. Во сне я держалась руками прямо за ступеньки.

— Зачем нам туда? — спросила я неуверенно.

— Там смотровая площадка. Ты не представляешь, как красиво! Это на самом верху башни. Оттуда такой вид!

— Но уже почти темно, — попыталась я возразить. — Мы всё равно ничего не увидим.

— Да что ты, совсем не темно, перестань. Хотя даже если будет темно, ты не пожалеешь. Там такое чувство, как будто трогаешь небо!

Он был как озорной мальчишка. Ему нравился этот дом, он гордился, что построил его, — как будто в детстве из кубиков. И я видела, как сильно ему хочется похвастаться. Но как я могла признаться, что колени у меня вот-вот подогнутся, так сильно меня трясло. Во рту пересохло, а в глазах стало резко темнеть. Хотя, скорее всего, это темнело на улице.

— Ну пожалуйста, не бойся! — продолжал настаивать Марк. — А я-то подумал, ты такая отчаянная…

Это был запрещенный прием. Провокации всегда действовали на меня лучше всего. Разве я могла разочаровать мужчину, который так сильно мне нравился?

— Пойдем, — кивнула я и вцепилась в его руку что было сил.

Я запрещала себе смотреть вниз и видела перед собой только пятки ботинок Марка и его брюки, потому что поднималась очень медленно и сильно отставала от него. Потом я поняла, что так очень скоро получу ногой по носу, потянула Марка за руку, а когда он притормозил, поднялась на пару ступенек, буквально упершись ему в спину. Идти стало гораздо удобнее, я запрещала себе смотреть куда-то еще, кроме тонких полосок на его рубашке, повторяла себе, что это самая обычная лестница, а не оживший кошмар из моих снов, что тут нормальные каменные ступеньки и перила в целых два ряда. И мне не страшно, не страшно, не страшно… Марк всё время что-то рассказывал, но я не понимала ни слова и только говорила время от времени «да», пока он вдруг не остановился.

— Что «да»? — спросил он. — Как это «да»? Да открой ты глаза, мы пришли!

Я поняла, что стою на сплошном деревянном полу, и решила посмотреть по сторонам. Мы действительно были на смотровой площадке.

— Я спросил тебя, не украли ли мою картину из твоей мастерской, а ты ответила «да». И ты сейчас оторвешь мне пальцы.

— Прости, — сказала я, пытаясь разжать руку. — Но эта твоя лестница уж очень ненадежная. Так что я отвечала невпопад. С картиной, конечно, всё в полном порядке.

— Надо было попросить у тебя взаймы пару миллионов, раз уж ты на всё соглашалась, — засмеялся он. — Смотри, как тут красиво!

Раз под ногами был сплошной твердый пол, можно было спокойно вдохнуть и снова стать нормальным человеком. Вид действительно оказался прекрасным. Чуть поодаль было озеро, искусно подсвеченное заботливыми хозяевами, вокруг бархатными подушками лежали леса, а в них путались обрывки тумана. Воздух был совсем не такой, как в городе, чистый и сочный.

— Как здорово, — сказала я и сделала пару шагов.

С каждой минутой я чувствовала себя всё лучше и уверенней, совсем перестала бояться, и на смену страху вдруг пришла какая-то эйфория. От того, что я победила жуткую лестницу и справилась со своим кошмаром, мне захотелось бегать по этой крыше и петь. Мне было так радостно! Я подняла голову и увидела, что небо и в самом деле можно было трогать руками. Марк стоял рядом и улыбался.

— Ну вот, — сказал он. — Видишь, мы не зря сюда забрались. Смотри, вон там на поляну иногда выходят лоси, тут вообще полно всякой живности — зверей, птиц. У соседей в пруду имеются даже рыбы, так что — полный набор фауны. А наша хозяйка собралась держать каких-то редких оленей, видишь, вон там внизу для них делают вольер.

Я подошла ближе к краю и посмотрела. Несмотря на стройку, участок был очень ухоженный: аккуратно подстриженная живая изгородь, маленький домик для гостей или для прислуги, несколько деревьев и в углу большой зеленый контейнер, разрисованный яркими цветами.

— А это что такое? — спросила я и подошла еще ближе к краю.

— Где? — Марк шагнул ко мне.

— Вон там. Что вам привозят в таких веселых контейнерах? Прости, я, как сорока, реагирую на всё яркое.

Я чувствовала себя победительницей. Было так свободно и легко, что я даже сделала пару шагов по самому краю, хотя перил у смотровой площадки пока тоже не было, Марк объяснил мне, что тут будет каменная кладка со стилизованными бойницами.

— А, это ребята, которые занимаются тут ландшафтом, привезли плющ. Нашей заказчице непременно требуется, чтобы стена с одной стороны была увита плющом, но ждать, пока он вырастет сам, она, разумеется, не намерена, так что плющ привезли уже готовый и, наверное, будут приколачивать его к стене или лепить на жидкие гвозди, я даже не знаю… Но свою стенку в обиду не дам!

Он был такой смешной и милый, и так гордился своей работой! Мы стояли на крыше настоящего замка, на небе одна за другой появлялись звезды, и мне захотелось его поцеловать. Я протянула к нему руку и сделала шаг вперед. И в этот момент раздался резкий шум, и что-то сильно ударило меня по лицу. От неожиданности я оступилась, потеряла равновесие и в эту же секунду поняла, что сейчас полечу вниз. Всё происходило, как в замедленной съемке: я попыталась закричать, схватить руками воздух, не сорваться — и тут оказалась в руках у Марка. Наверное, на мгновение я даже потеряла сознание, потому что совсем не помню, как мы оказались у стены на другом конце площадки. Марк прижимал меня к себе и повторял: «Всё хорошо, всё хорошо».

— Что это было? — спросила я, когда снова смогла дышать.

— Какая-то крупная птица. — Он гладил меня по волосам. — Успокойся, всё хорошо. Наверное, сова или сокол. Я не знаю, я сам ничего не понял, она вылетела с той стороны, из леса. Она тебя не поранила?

Он взял мое лицо в ладони и внимательно рассмотрел. Я даже не могла заплакать.

— Ты такая красивая… — Он провел пальцем по моей щеке. — Прости, пожалуйста, что я притащил тебя сюда, я так виноват!

— Всё в порядке, — выдохнула я.

— Я торчу здесь сутками, днем и ночью, и со мной никогда ничего не случалось, никто на меня не бросался, честное слово. Я не любитель риска, ты же знаешь.

— Всё в порядке. Спасибо, что удержал меня.

— Ты бы и так не упала. — Он продолжал гладить меня по волосам, потом взял за руку. — До края было еще полно места. Просто эта зверюга тебя сильно напугала. Прости меня, устроил тебе какой-то кошмар вместо свидания! Ты имеешь полное право сдать меня в участок, а мою картину порезать на кусочки. Прости, пожалуйста.

— Ничего страшного, Марк. — Я попыталась улыбнуться. — То есть это было ужасно, но мы ведь живы, и я даже не заикаюсь.

— Ты удивительная! На твоем месте любая устроила бы истерику, а ты шутишь. — Он снова взял мое лицо в ладони.

Я подумала, что сейчас он меня поцелует, и потянулась к нему, но он просто прижал меня к себе.

— Давай поедем отсюда, — сказала я, уткнувшись ему в грудь. — С меня на сегодня достаточно.

Я не помню, как мы спустились по злосчастной лестнице. Я еще минут десять сидела на ступеньках на крыльце, потому что оставила на крыше сумочку, и Марк полез за ней наверх. Он запретил мне садиться за руль и сказал, что оставит свою машину и сам отвезет меня, а завтра приедет сюда на такси. Я не возражала.

Всю дорогу он рассказывал мне смешные истории, пару раз останавливался, чтобы купить чай и шоколад «от стресса», и продолжал извиняться. Я вовсе не сердилась на него и чувствовала себя совершенно нормально, но впечатление от вечера осталось странное. Мне не нравилось демонстрировать слабость при свидетелях или попадать в дурацкие истории, а сегодня со мной случилось и то и другое.

— Что ты делаешь на выходных? — спросил Марк.

— В субботу мы собирались с подругой в бассейн, но я даже не знаю, пойду ли. У меня новый заказ, и твой портрет тоже надо делать.

— А я хотел позвать тебя в кино, если ты, конечно, еще разрешишь мне с тобой встретиться.

— Только если на фильм ужасов, — улыбнулась я.

— Нет-нет-нет! — Он отчаянно замотал головой. — Только на что-нибудь милое и безобидное. Сегодня вечером посмотрю в Интернете, где идут мультфильмы.

Ему удалось меня развеселить. В конце концов, ничего ужасного не случилось. Подумаешь, птица. Она сама перепугалась не меньше меня. Да и вообще, зачем мне было лезть на эту крышу? Теперь, когда у меня в следующий раз поднимется температура, то вместо злосчастной лестницы мне наверняка будут сниться пикирующие птицы. Хотя я бы предпочла, чтобы мне снился Марк.

Он аккуратно припарковал машину у меня перед домом, и мы еще целый час проболтали в машине, держась за руки. Потом он вызвал такси, чтобы ехать домой, мы долго прощались, и я искренне сказала, что прекрасно провела вечер. В конце концов, я люблю приключения. Он поцеловал меня в щеку, я помахала вслед его такси.

Дом встретил меня, вспыхнув светом во всех комнатах. Я любила зажигать сразу все лампы, если возвращалась поздно. На столике у двери лежала пачка журналов и несколько приглашений на выставки и какие-то семинары. Я взяла их с собой на кухню и решила перед сном выпить в моей маленькой оранжерее теплого молока. Включив на кухне свет, я вдруг поняла, что что-то не так. Сквозняк. Откуда-то дуло холодным воздухом, и довольно сильно. Я удивилась, потому что никогда не открывала вечером окна в оранжерее, это могло повредить растениям. Пройдя через кухню, я приоткрыла стеклянную дверь оранжереи и отступила назад. Самое большое стекло в огромном окне было разбито, несколько растений под ним сломано, а на полу на осколках валялась черная мертвая ворона.

Я выскочила из оранжереи, схватила ключи и побежала к Марте.

Часть шестая

Господину Лунцу повезло. Он вообще был везучим человеком. Ближайшая антикварная лавка оказалась закрытой, хотя часы работы, обозначенные на медной табличке на двери, говорили совсем об обратном. Господин Лунц еще раз подергал дверную ручку и даже постучал по массивной двери носком ботинка. Безрезультатно. Лавка была заперта явно и бесперспективно. Директор музея изящных искусств выругался с большим чувством, вытер пот и закатил глаза. Прямо над дверью лавки он прочитал название улицы, и его профессиональная память тут же выдала ему какой-то номер дома. Зацепная улица, дом сорок шесть. «Что это за адрес?» — спросил сам себя господин Лунц. Судя по всему, адрес этот он знал очень хорошо и давно, раз вспомнил его моментально. Видимо, из-за сегодняшнего стресса он соображал не так быстро, как обычно. Но уже в следующую минуту, посмотрев по сторонам, он понял, где оказался. Он бывал здесь довольно часто, но всегда подъезжал на машине с другой стороны улицы. Буквально в нескольких шагах от коварной ювелирной лавки проживал давний знакомый господина Лунца, господин Львович.

Никто не знал точно, сколько ему лет, но если судить по возрасту персонажей, личным знакомством с которыми любил прихвастнуть господин Львович, предаваясь воспоминаниям о молодости, ему давно должно было перевалить за сотню. При этом он сохранил крайнюю пытливость ума, а также редкую прыть и хитрость, и видел насквозь каждого собеседника, не говоря уже о вещах, которые эти самые собеседники под покровом тайны несли в его дом бесконечным потоком. Господин Львович никогда не называл себя экспертом или искусствоведом, а говорил, что он просто скромный коллекционер, который («да-да, кхе-кхе») знает толк в красивых безделицах. Злые языки завистников называли его перекупщиком, а особенно злые — крысой. Через морщинистые руки господина Львовича проходили произведения искусства, о которых мечтали лучшие музеи. А в знакомых у него ходили самые сильные мира сего.

Господин Лунц не просто близко приятельствовал с господином Львовичем, а водил с ним настоящую дружбу, обращаясь по самым разным поводам: когда надо было перепроверить именитых международных экспертов, найти что-то редкое для частной коллекции близких знакомых, выполнить просьбу очень важного человека или просто подобрать подарок. Кроме того, благодаря господину Львовичу и сам музей изящных искусств обрел несколько бесценных экспонатов: иногда в старике просыпался патриотизм, и он делился с государством чем-нибудь не особенно стоящим. Видимо, заручаясь его гарантией на всякий пожарный случай.

Господин Лунц доверял ловкому Львовичу безоговорочно, зная, что о предметах искусства тот никогда не посмеет соврать, так как относится к ним даже с большим уважением, чем к живым людям. Однако в глубине души он всё-таки побаивался, что господин Львович при случае запросто продаст его за ломаную монету, если вдруг окажется, что она когда-то заваливалась за подкладку кармана Ивана Грозного.

Господин Лунц набрал номер, и ему тут же ответил бодрый стариковский голос.

— Господин Львович, добрый день! Это Лунц из музея, — начал он.

— Помню, помню вас, дружочек. Как вы? Что с вами? Я, знаете, весь в делах, всё хлопочу, хлопочу…

Старик явно давал понять, что звонок сейчас совсем не ко времени, но стоило господину Лунцу упомянуть о том, что он поблизости и у него с собой есть «кое-что интересное», как он был приглашен немедленно зайти.

Пыльная квартира была доверху заставлена антикварной мебелью, потолок завешан люстрами и светильниками всех эпох и форм, из-за приоткрытой дверцы антресольного шкафа выглядывали очаровательные головки гипсовых ангелочков. Стулья, побывавшие в чертогах всех Людовиков, стояли, заваленные каким-то хламом. Сам господин Львович приветствовал господина Лунца очаровательной улыбкой, всё время качал головой с жиденькими, тоже почти ангельскими кудряшками и прожигал постоянного клиента нетерпеливым жадным взглядом, держа наготове увеличительное стекло в массивной оправе. Как обычно, ему хватило пары минут, чтобы оценить кольцо. Азарт в глазах тут же исчез, но интерес остался.

— Не шедевр, дружочек мой, не шедевр. Но весьма занятно. Не думаю, что кто-то из моих клиентов заинтересуется всерьез, так что я взял бы его разве что для себя. — Он повертел кольцо на узловатом пальце. — Пусть валяется. Люблю по вечерам перебирать бирюльки, скучаю, знаете ли. — Господин Львович засмеялся смехом, похожим на треск сухих поленьев, а господин Лунц тут же представил себе, на какую сумму могли потянуть эти самые «бирюльки».

— Именно поэтому я и к вам. Видите ли, мне не хотелось бы, чтобы оно оказалось чересчур на виду.

Старик удивленно приподнял седую бровь.

— А что, у этой безделицы есть продолжение? — переспросил он, и в колких глазах снова появились охотничьи искры.

— Я к вам именно по этому поводу. На самом деле, мне нужно продать очень серьезную вещь. Заметьте, именно очень серьезную. Насколько я знаю, у вас есть выходы на серьезных покупателей и аукционные дома… Которые открыты не то чтобы для всех… Желательно даже не здесь… Не в этой стране… Вы понимаете, о вещи какого уровня я говорю?

Старик ничего не ответил, поднялся с кресла и плотно закрыл дверь в кабинет.

— Цена моих услуг, дружочек? — Господин Львович никогда не ходил кругами.

— Я должен быть уверен, что могу на вас положиться. А вы будьте уверены, что цена будет соответствовать неоценимой услуге, которую вы мне окажете. Уж простите за игру слов.

Господин Львович выложил на стол блокнот и ручку, и через полчаса большой белый лист оказался заполнен схемами, стрелками и буквами, понятными ему одному. Господин Лунц смотрел на бумагу не отрываясь, они говорили вполголоса, время от времени обмениваясь понимающими взглядами.

— Так что, я думаю, правильным будет, если я получу… — Старик быстро нарисовал цифру и тут же зарисовал ее жирными штрихами.

Господин Лунц кивнул.

— Но я хотел бы сейчас получить от вас за кольцо… — Он в свою очередь взял в руки ручку. — В качестве гарантии.

Старик взглянул на цифру через лупу и кивнул.

— В качестве гарантии, — повторил господин Лунц. — И я хотел бы, чтобы оно, если это возможно, осталось у вас. Или в ближайшем, так сказать, кругу. Вы понимаете, я рискую. Вещи некоторым образом связаны между собой.

— Я всё понимаю, дружочек, всё понимаю, — заворковал хранитель ценностей и знаток шедевров. — Вы же не первый год знаете старика. Будьте спокойны.

В коридоре раздался какой-то шум, и чей-то голос громко позвал:

— Дед!

Господин Львович подскочил, как будто под ним была встроенная пружинка, быстро сунул кольцо в карман вязаного жакета и пошаркал в коридор, прикрывая за собой дверь.

— Простите, это зашел мой внучатый племянник, — извинился он на ходу.

Племянник был тридцатилетним верзилой с широченными плечами и улыбкой до ушей. В данный момент он выгружал на старинный столик, поддерживаемый львиными лапами, кастрюльки и мисочки. Господин Львович так и не обзавелся собственными детьми и обожал сына племянницы, хотя иногда и смотрел на всех своих родственников как на досадное недоразумение. Он считал, что только он один смог выбиться в приличные люди, а семья его сестры как была, так и осталась «колхозной породы».

— Что это, детка? — залопотал старик, шаркая по коридору и изображая немощь во избежание просьб о материальной помощи, — этого он не любил.

— Дед, привет. Вот тут мама передала тебе. Индейка, кролик в сметане, а тут рыбные котлетки. Пир тебе на весь мир. Ну, или на неделю. Всё, мне пора, тороплюсь, заехал на минуту.

— А по какому поводу пир? — насторожился господин Львович. — Мама о чем-то хотела меня попросить?

— Дед, в следующий раз я заеду, когда будет больше времени, и привезу тебе календарь. И мы там красным фломастером отметим все праздники, а то ты совсем ничего не помнишь, заработался, что ли? У мамы вчера день рождения был.

— Как день рождения?! — всполошился старик. — А я же…

— Позабыл, бывает. Но не переживай, я скажу, тебе нездоровилось. Внучок тебя прикроет!

Племянник уже взялся за дверную ручку, а его двоюродный дед, испытывая некоторую неловкость, быстро соображал, как же ему наименее накладно выйти из положения: подобно всем богатым людям, он был патологически скуп. Он всплеснул руками, потом сунул их в карманы — и спасение пришло само собой.

— Детка, ты уж передай маме от меня поздравления на словах и вот, возьми колечко. Пусть носит на здоровье!

На улице внучатый племянник господина Львовича посмотрел на кольцо и от души усмехнулся, представив себе, какими словами встретит этот подарок его мать, которой уже порядком надоело непонятное старье, которое с завидным упорством дарил ей дядя. Она не видела в этом никакого толка, не любила и не носила украшений, и была бы счастлива, если бы он просто подарил ей газонокосилку или новое пальто. Парень подбросил кольцо на ладони и пошел вниз по улице к ближайшей ювелирной лавке. Дверь была заперта, но он трижды нажал на кнопку звонка, и через некоторые время ему открыл владелец лавки, который уже давно встречал его как старого знакомого.

— Мне сказали, что вы это можете.

— Кто сказал?

— Человек, который дал мне ваш адрес.

— Я всё-таки по-прежнему думаю, что вы ошиблись адресом. Это недоразумение.

— Нет, я уверен, мне нужны именно вы, и только вы мне поможете.

— Кто дал вам адрес?

— Вот, у меня с собой визитка, посмотрите сами. Он ваш клиент, вы ему помогли. Он сказал, что только вы… Что вы сможете! У меня совершенно безвыходное положение, отчаянное! Пожалуйста, прошу вас!

— Допустим, этот человек мне знаком. Но он не мог не сказать вам, что я никого не принимаю без предварительного звонка и договоренности. Мое время слишком дорого стоит. И мое спокойствие тоже.

— Если вы о деньгах, то этот как раз не проблема. Я знаю, что ваши услуги очень дороги, но я не в том положении, чтобы спорить.

— Я сейчас говорил не о деньгах, хотя это неплохо, что вы осведомлены о стоимости услуг. Я о том, почему вы не позвонили. Я не принимаю людей с улицы. Мне не нужны посторонние: ни клиенты, ни посредники, ни свидетели.

— Прошу вас, прошу. Я не знаю, как мне умолять вас. Мой знакомый предупредил, что надо звонить, конечно же, непременно надо звонить, но мое дело совершенно не терпит отлагательства, поэтому я выпросил у него ваш адрес и поехал сразу сюда. Вот, у меня тут записан номер вашего телефона, я не обманываю, поверьте. Если хотите, я могу позвонить моему знакомому, он подтвердит! Он обещал, что поручится за меня, если это потребуется.

— Если потребуется, я сам позвоню ему.

— Конечно. Разумеется. Только не отказывайте мне, пожалуйста. Это важно. Я прошу вас, вы должны меня спасти. Это дело жизни и смерти.

— Само собой, раз уж вы здесь.

— Спасение моей жизни… И моя репутация…

— Хорошо, я выслушаю вас. Присаживайтесь.

— Благодарю вас! Я знал, что вы мне поможете.

— Этого я пока не сказал. Я должен знать, о чем именно речь. Чего вы хотите?

— Мне нужно…

— Средство.

— Да-да, именно. Мне нужно средство. Понимаете, ситуация такова, что если вы откажетесь мне помочь, я погибну. Всё очень серьезно.

— Вы в серьезной опасности?

— Более чем. Я не преувеличиваю. И не только я. От меня зависят жизни многих людей. Они не смогут без меня.

— Я вижу, вы потеете. Давно? Только когда нервничаете?

— А, да. Вы правы, это нервы.

— Одышка при ходьбе?

— Да, и это тоже. И пальцы иногда дрожат.

— Понятно. Так какое именно средство вам нужно? Я имею в виду его действие. Какого действия вы ждете? Эффект я гарантирую, можете не сомневаться.

— Конечно, конечно, я ни в коем случае не сомневаюсь, ни тени сомнения. Я знаю, ваши средства безотказны. Я очень надеюсь…

— Результат, как я уже сказал, гарантирован, но действие моих средств может быть различным — либо мгновенным и безболезненным, либо более длительным и способным доставлять определенный дискомфорт, возможно, весьма ощутимый, если не сказать мучительный.

— И это сильно отразится на цене? Хотя, вы знаете, это не принципиально. Эффект для меня важнее. И я хотел спросить, это правда, что после того, как…

— После использования средства.

— Да-да, именно. Так вот, правда ли, что после использования в организме совсем не останется следов?

— Да, у средства полностью отсутствуют любые побочные эффекты.

— Конечно, именно так. Надо же… Вы и правда гениальный мастер… Это такая удача!

— Погодите радоваться удаче. Я еще не сказал да. Мне нужно точно знать, насколько серьезная вам грозит опасность. Что именно с вами произошло? Рассказывайте. И я очень советую вам быть убедительным.

Часть седьмая

— Это просто какая-то чудовищная глупость — бояться дохлых грачей! Если тебе так нравится бояться, иди в гостиную и пугайся моего Амедея.

— Это не грач, это была ворона.

— Ты сама сказала, что она черная. Вороны не бывают черными, к твоему сведению. Они серые. Написано в детской книжке про природу, я вчера читала от скуки, не могла заснуть. Как раз перед тем как ты примчалась и окончательно меня растормошила. Черный — это ворон или грач.

— Да какая мне разница, Марта, если у меня в доме валяются мертвые птицы! И вообще… Это дурная примета.

— Дурная примета — ходить в мороз без шапки: это к менингиту. А несчастная птица, которая разбилась о твое окно, — это грязный воздух и экология. И мобильные телефоны.

— Телефоны-то тут при чем?

— При том, что от этих телефонных станций, передатчиков или как их там, от этих волн птицы теряют ориентацию в пространстве. В тебя же ночью еще кто-то влетел, ты рассказывала — вот, пожалуйста, всё живое сходит с ума.

— У тебя всегда всему есть объяснение.

— Конечно. Рациональное, заметь, объяснение. Всегда и всему.

— Ну, хорошо. Но она не была в крови. И оранжерея не разворочена, она по ней не металась. Если бы она врезалась в окно, разбила бы его, порезалась, потом упала в оранжерею, была бы в крови, металась в агонии, переколотила горшки… А она была целехонька! Как будто кто-то кинул ее ко мне в окно уже мертвую!

— Ты что, детектив? — Марта смотрела на меня как на душевнобольную. — Тогда бросай свои картины и иди в следователи. А то, я смотрю, тебе совершенно некуда девать фантазию с дедукцией. Талант пропадает. У несчастной птицы случился сердечный приступ, вот она и рухнула вниз прямо на лету. И угодила в твое окно, оно же у тебя почти в крыше. У меня с соседкой снизу случилось ровно то же самое. Рухнула, где стояла, вот тут во дворе. Почему это не могло произойти с вороной? Мы все — твари Божьи.

— К тебе самой в окна когда-нибудь падали птицы?

— Я тебе только что сказала, что у меня под окнами падали соседки. Этого недостаточно?

Мы завтракали у Марты на кухне. Она оставила меня у себя на ночь, и я всё еще не решалась идти домой. Марта пообещала пойти со мной, но для этого нужно было дождаться прихода няни.

— Можно, я залезу у тебя в Интернет? — попросила я.

— Хочешь посмотреть статистику падения ворон в окна?

— Нет, мне нужно зайти на свой сайт, проверить, нет ли сообщений.

— Хорошо, сейчас посмотрим. — Марта развернула к себе ноутбук, который стоял тут же, на кухонном столе, и продолжила: — Любой человек может сочинить и сам себе внушить кучу беспочвенных страхов. Потому что за этим он прячет собственные проблемы. Чувство вины, комплекс неполноценности… Или просто привлекает к себе внимание, потому что в детстве его недолюбила мама.

— Хочешь сказать, что у меня комплекс неполноценности? Или у меня проблемы с мамой?! Я что, придумала себе эту ворону?

— Не кипятись. Я говорю вообще, в принципе. Просто у большинства наших кошмаров на самом деле нет никаких оснований. И сильней всего напугать нас можем мы сами. Потому что накаляем ситуацию, вместо того чтобы отпустить ее, успокоиться и наслаждаться жизнью. Тебя же никто не преследует, не шлет страшных угроз, не нападает в темных переулках. Какой у тебя адрес? Что-то сайт не открывается. — Она еще раз пробежала пальцами по клавиатуре. — Ага, вроде открывается. Так вот, о чем я хотела тебе сказать… — провозгласила Марта и вдруг запнулась. Внимательно посмотрела на экран и подвинула компьютер ближе к себе, отвернув от меня монитор.

— Я поняла. Ты хочешь сказать, что я всё себе придумала, а на самом деле у меня всё в полном порядке. И никто меня не пугает, кроме меня самой. Мне нужно пить валериановые капли и больше бывать на воздухе. На этом самом загрязненном воздухе, — добавила я.

Но Марта вдруг посмотрела на меня очень серьезно:

— Вообще-то нет, — сказала она, — у тебя не всё в порядке. И я бы поменяла тут все пароли.

Она развернула ко мне монитор. Фотография на главной станице моего сайта выглядела точно так же, как та, что пару дней назад оказалась в горчичном конверте в моем почтовом ящике.

Часть восьмая

Директор музея изящных искусств был везучим человеком. Всё сложилось как нельзя лучше. Господин Львович не подвел, свел с правильными людьми, и всё прошло спокойно и гладко. Господин Лунц даже сам летал за океан и сидел на тот самом аукционе, в дальнем ряду, не отрывая взгляда от происходящего, и ничем, как ему казалось, не выдавая своего волнения, поминутно вытирал бусинки пота с лысины огромным платком в синюю клетку. Картина из тайника обрела нового хозяина. На аукционе он, разумеется, не показывался, но «достоверные источники правильных людей» Львовича заверили, что это более чем состоятельное частное лицо с большим трепетом относится к живописи и станет беречь свое новое обретение как зеницу ока.

А потом всё стало просто чудесно, настолько чудесно, что временами господину Лунцу начинало казаться, что на свете возможно абсолютно всё. И это «всё» вполне в его силах. Он чувствовал себя добрым волшебником, исполняя любые желания своей нежной нимфы. Он чувствовал себя юным, кудрявым и пылким. В его мечтах творились настоящие чудеса. Покупались роскошные виллы на злосчастных Мальдивах, совершались кругосветные путешествия, голландские ювелиры ограняли чистейшие алмазы, белокурая нимфа не сводила с господина Лунца искренних влюбленных глаз, понимала его с полуслова, а по вечерам нежными ручками жарила для него картошку с хрустящей промасленной корочкой и домашние сочные котлетки — как он любил. Хотя до сих пор она даже не научилась включать плиту, за ненадобностью. И, что уж совсем невероятно, в мечтах господина Лунца вдруг стали появляться розовощекие младенцы, а самое главное — таинственным, но абсолютно безобидным для всех образом вдруг бесследно исчезала куда-то его жена.

Директору музея изящных искусств нравилось предаваться мечтам. На работе он то и дело улыбался, и все сотрудники обратили внимание на то, что он стал лучше выглядеть и меньше потеть. Музей по-прежнему оставался в центре культурной жизни города, принимал престижные выставки, вывозил свои экспонаты в другие страны и был отмечен министром за особый вклад в воспитание подрастающего поколения.

Господин Лунц чувствовал себя невероятно уверенно. Похожий на ртуть Серж Кислый не подвел, и кентавр с птичьим ликом вернулся на изящный постамент в оговоренный срок, предварительно побывав в руках придирчивых музейных экспертов, как и было положено после плановой реставрации. Господину Лунцу в тот день хотелось скакать по музейным лестницам вприпрыжку, не скрывая восторга от того, как же ловко ему удалось обвести всех вокруг пальца. Он совершенно позабыл свой страх и даже стал заводить в самых разных кругах смелые разговоры о подделках и копиях. «Что за времена, — сокрушался он на экспертных советах в академии, — всем ведь известно, что тридцать процентов международного рынка искусства нынче — подделки, да, господа, подделки». «Сколько существует искусство, столько существуют подделки!» — провозглашал он на лекции перед студентами. «Да будет вам известно, что сам великий Микеланджело сделал однажды копию с греческой статуи, закопал ее в землю, чтобы состарить, а потом продал одному любителю древностей, выдав за античную», — рассказывал он любопытным детям, которых родители приводили в музей на воскресные занятия. Эксперту из Амстердама он припомнил, как его коллеги посчитали подделкой подлинник «Головы крестьянки» Ван Гога и оценили его в восемьдесят семь долларов, выставив на заштатный аукцион, где его с радостью купил какой-то японец. А однажды на крупной международной конференции директор музея и вовсе вступил в жаркую дискуссию с одним искусствоведом о том, что хорошо выполненную подделку невозможно распознать, даже прибегая к самым современным методам исследований.

О проданной картине господин Лунц старался не вспоминать, потому что от этих мыслей начинало неприятно сосать под ложечкой, даже когда он снимал со счета крупные суммы. Он запрещал своей совести просыпаться и строго говорил себе, что поступил правильно и свои решения он должен уважать. Как настоящий мужчина. Но, оставаясь директором музея изящных искусств, он, проходя по одному из залов своего музея, всегда смотрел на место между колоннами, где могла бы висеть картина, улетевшая за океан. Он знал, что никогда и никому не сможет рассказать, как примерял ее на эту стену и как у него тогда закололо сердце.

Через несколько дней за завтраком в гостиничном номере господин Лунц смотрел новости канала Си-эн-эн, быстро переключившись с канала Эм-ти-ви, пока прекрасная нимфа принимала душ. В одном из сюжетов новостей на экране появился сияющий от счастья мэр большого американского города, улыбаясь знаменитой голливудской улыбкой и повторяя слова благодарности от имени горожан и всего народа Америки. А потом камера взяла крупный план, и господин Лунц выплеснул на свои серые брюки с тонкой полоской сразу весь кофе из маленькой чашки. За спиной у мэра стояла картина. Та самая. А голос за кадром рассказывал об удивительном поступке одного очень состоятельного и при этом образованного, тонкого и прекрасного человека, мецената, который приобрел на тайном аукционе шедевр мировой живописи, давно считавшийся потерянным, и вместо того, чтобы любоваться им в своей спальне, передал в дар городу. Да что там городу — всей Америке. Всему миру.

У господина Лунца снова закололо сердце. Но он довольно быстро смог взять себя в руки. Ему не о чем волноваться. Львович был надежным человеком, и его люди гарантировали полную конфиденциальность, так что ни один сыщик не смог бы размотать клубок, ведущий от заокеанского аукциона под пол депозитария музея изящных искусств. Господину Лунцу абсолютно ничего не угрожало.

Разве что одна маленькая деталь. Зрительская аудитория канала Си-эн-эн составляла чуть более миллиарда зрителей. Господин Лунц был не единственным, кто видел тот выпуск новостей.

Часть девятая

«Райская птица искушает и не стыдится. За это она заплатит».

— Вот, пожалуйста! Я же тебе говорила! Мне кто-то всё время шлет какую-то чушь! — Я показала Марте телефон. — Может, это один и тот же человек? И фотография, и ворона, и это…

Мы сидели у меня в мастерской. Я пыталась работать, а Марта пыталась меня успокаивать.

— Действительно, чушь… А другие сообщения про что? Много их было?

— Да тоже какая-то ерунда про птиц, про гнезда! Приходили раза три. Я их сразу стерла.

— Вот это ты зря, — вздохнула Марта. — Чем больше у нас доказательств, тем лучше. Надо наскрести что-то, чтобы в полиции нас не послали. А по номеру ты звонить не пробовала?

— Пробовала, там никто не ответил.

Я снова развернулась к картине.

— Прекрасная всё-таки вещь, — сказала Марта. — Хорошо, что я сразу дала Александру твой телефон.

— Да-да, спасибо… Это наверняка один и тот же человек! Сообщения всё время про птиц, и в окно мне кинули ворону!

— Но на фотографии-то птиц нет. Тебе надо отвлечься. Мы что-нибудь придумаем. Когда уже придет этот твой Марк?

Он позвонил мне этим утром. Я не удержалась и расплакалась. Он испугался, стал расспрашивать, что случилось, и пообещал приехать, как только получится.

— Обещал пораньше. Но он на работе, — сказала я, и тут зазвонил телефон.

— Это, наверное, как раз он, — предположила Марта, но в трубке раздался бархатный голос Аптекаря.

— Как вы живете, милая барышня? — осведомился он. — Не знаю, станете ли вы со мной разговаривать после нашего сумбурного расставания. Прошу вас, простите меня. Я хотел позвать вас в гости. Клятвенно обещаю, что на этот раз вам не придется ретироваться впопыхах. Приезжайте на чай и приятную беседу, я хочу загладить свою вину. Что такое… я всё время виноват перед вами. — И он засмеялся.

Судя по всему, настроение у Аптекаря было прекрасным, чего никак нельзя было сказать о моем.

— Простите, Аптекарь, но я не могу. И в ближайшие дни не смогу. У меня много дел и… И у меня неприятности…

— Что такое? Человек, который испортил вашу фотографию, продолжает досаждать?

— А откуда вы знаете? — насторожилась я.

— Я не знаю, — спокойно сказал Аптекарь. — Я просто позволил себе предположить.

— Тот ли это человек или другой, пока непонятно, но… в общем, простите, но я пока не смогу.

— Спасибо, что вы так честны. Я слышу, как вы расстроены, и очень надеюсь, что скоро всё успокоится. Если вы вдруг поймете, что нуждаетесь в моей помощи или просто вам захочется чаю и сладкого, то приезжайте. Только сначала звоните.

— Хорошо, спасибо. Но у меня нет вашего номера, а когда вы звоните, он не определяется.

Аптекарь продиктовал мне номер, и мы попрощались. Не успела я закончить разговор, как на меня буквально набросилась Марта.

— Аптекарь?! Это еще кто такой? Давно ли ты водишь дружбу с фармацевтами? Почему я ничего не знаю?

— Он не фармацевт, Марта, — отмахнулась я. — Он — Аптекарь. Да и вообще — долго рассказывать. Просто знакомый. Случайный. Хотя, наверное, не совсем случайный. Но в любом случае сейчас мне не до рассказов.

— А вот и нет! — подскочила Марта. — Рассказывай немедленно! Я не посторонний человек, я твоя самая близкая подруга! Ношусь с тобой всю ночь, бросаю детей, чтобы убирать у тебя тут твои поломанные фикусы и дохлых ворон, а как дело доходит до ценной информации, так тебе, видите ли, не до рассказов! Ты понимаешь, что сейчас важна каждая мелочь? Кто он такой?

Я поняла, что она не отстанет, пересела в кресло и рассказала ей всё в деталях. И про картину. И про копию. Марта слушала, затаив дыхание и не сводя с меня глаз. Когда я закончила, она вскочила со стула и стала ходить по комнате.

— Так чего ты удивляешься? Всё же понятно!

— Что понятно?

— Что это он тебя пугает! Всё сходится! Как ты могла не догадаться? И почему ты мне сразу ничего не рассказала? Ничего себе знакомые у тебя!

— Зачем ему меня пугать? Он милый человек.

— Милый? Допустим. Но я тут услышала пару минут назад, что у этого миляги на стенке висит кое-что, принадлежащее мировой общественности. Висит себе, и никого это не смущает. Потому что никто не в курсе. И цена вопроса — всего-то пара миллионов евро. Или сколько, пара десятков миллионов?

Я пожала плечами.

— Понятно, — покосилась на меня Марта. — Твои бестолковые мозги отказали тебе в самый неподходящий момент и не притормозили твой шустрый язык, когда он заявил милому хозяину, что ты его раскусила.

— И он решил меня запугать?

— Думаю, да. Как минимум. И, скорей всего, это еще просто разминка, имей в виду. Потому что ему есть за что бояться, и вполне в его интересах довести тебя до дурдома, чтобы тебе потом никто не поверил о твоих видениях у него дома. Вот зачем он сейчас звонил?

— Просто позвал меня к себе на чай. В гости. В прошлый раз к нему кто-то пришел, и мы не успели…

— И зачем, по-твоему, он на самом деле тебя зазывает? Ради чайных церемоний? Очнись! Ему просто надо выведать о тебе как можно больше. О тебе и у тебя. И понять, не заложила ли ты его правоохранительным органам или еще кому-нибудь. Он выясняет, на что ты готова пойти и как на тебя воздействовать. Ему надо тебя контролировать! Что ты ему уже успела разболтать?

— Ничего особенного. Мы просто разговаривали. Он очень интересный, он необычный… Тебе нужно с ним познакомиться, он бы тебе понравился!

— Нет уж, я лучше побуду на расстоянии, у меня, знаешь ли, дети, не хватало мне еще неприятностей. Не понимаю, как ты могла позволить так заморочить себе голову!

— Но если это он, то как он узнал, где я живу?

— Агата, а что тут сложного? У нас так много реставраторов, которые работают с материалом такого уровня? Ты же сама ему объявила, что это твоих рук дело!

— Ой! Я же оставила ему визитку. Там, конечно, нет домашнего адреса, но…

— Найти человека по имени — минутное дело! А уж для него, я думаю, это вообще не вопрос, если он может позволить себе приобрести то, что некоторые страны покупают в складчину. Наверняка когда ты выходила от него в первый раз, к тебе уже была приставлена парочка детективов.

Мне стало страшно. Предположения Марты вполне могли оказаться правдой.

— И что мне теперь делать? Сказать ему, что я знаю, что это он? Пригрозить полицией?

— Ты совсем с ума сошла? Тебе надо делать вид, что вы по-прежнему лучшие друзья. Но параллельно мобилизовать все силы, чтобы быть готовой, когда он решит нанести следующий удар!

Раздался звонок в дверь, и мы обе подскочили от неожиданности.

— Посмотри в глазок! — крикнула Марта мне вдогонку.

Марк сразу ворвался в дом и кинулся меня обнимать. Я была так рада, что он пришел, как будто могла спрятаться за ним от всех страхов, которые так назойливо преследовали меня все эти дни.

— Ну, как ты? Это я виноват, не надо было пускать тебя одну. Ты сильно испугалась? Что у тебя тут? Где ворона?

— Ворону уже похоронили с почестями. — В коридоре появилась Марта. — Как летчика-космонавта. Я полагаю, вы Марк?

— Да, здравствуйте. — Марк шагнул к ней и протянул руку. — А вы Марта. И… — Он замялся. — Мне кажется, мы с вами встречались, я вас помню.

Марта тоже смотрела на него изучающее, склонив голову набок:

— Пожалуй, вы правы, — сказала она, — я вас тоже где-то видела, но вот где, никак не припомню.

— А я уже вспомнил! Я архитектор, у меня фотографическая память, я запоминаю картинки. Когда нужно и когда не нужно. Но это очень удобно, друзья всё время злоупотребляют. А с вами мы виделись в Италии, вы ведь тоже были на семинарах у маэстро Серачини?

— Что вы делали на одном семинаре? — удивилась я.

— Точно! — вдруг оживилась Марта. — Я вас припоминаю!

— Архитектура — это тоже искусство, — с назидательным видом сказал мне Марк. — Вот его мы там и изучали.

— Надо же, вот это да! — Марта продолжала радоваться. — Но я вас так плохо помню, вы ведь всё время уходили сразу после занятий?

— Зато я вас запомнил очень хорошо, вы сидели всегда впереди меня, через два ряда, и слева, наискосок. У вас был яркий плащ, и… вы всё время что-то ели. Так вкусно ели, что у меня тоже просыпался аппетит, когда я на вас смотрел.

— Да уж, это точно про меня! — расхохоталась Марта.

— Поэтому я вас и запомнил. Вы были такая красивая, но не зацикленная на себе, а я это очень ценю в людях. И еще вы шутили и задавали смелые вопросы.

— А у Серачини была секретарша, помните? — подхватила Марта. — Такая въедливая старушка со смешной фамилией…

— Квазиброди!

— Да! Она еще нас боялась, говорила, что все русские — мафия!

— Послушайте! — вмешалась я. — Я бесконечно рада вашему воссоединению, но хотелось бы напомнить вам про мое крайне нервное состояние.

— Ой, — неожиданно спохватился Марк и, ни слова не говоря, выбежал за дверь.

Мы с Мартой остались в полном недоумении, но он тут же вернулся с букетом из пяти розовых роз, одна из которых была сломана.

— Прости меня! Представляешь, эта твоя нервозность, видимо, перекинулась на меня, я доставал цветы из машины и сломал один… Дверцей… Но мы сейчас вставим ей в стебель иголку и замотаем ее скотчем! Я умею, у меня был друг, хозяин цветочного магазина!

Марта опять стала хохотать. Он был такой искренний и трогательный, что я бы не смогла на него рассердиться, переломай он хоть все эти розы.

— Спасибо! — Я поцеловала его в подставленную щеку. У него была мягкая светлая щетина. Мне понравилось.

— Пойдемте на кухню, чего-нибудь выпьем, — предложила моя радушная подруга.

— Или съедим, — подмигнул ей Марк.

— Да-да! Со времени итальянских семинаров я не сильно изменилась.

— А давайте не ходить на кухню, — тихо попросила я. — Меня как-то не очень туда тянет после происшествия с птицей. Может, вы согласитесь посидеть со мной полчасика в мастерской, мне там нужно кое-что быстренько доделать, а потом мы все вместе куда-нибудь сходим, поедим и выпьем?

— Может, тебе не стоит сейчас работать? — заботливо спросила Марта. — Может, лучше как-то отвлечься, пройтись? Работа никуда не убежит. Разве тебе сейчас до нее?

— Мне как раз до нее! Мне так нравится эта новая картина, просто невероятно! Она так меня успокаивает. Это просто спасение, что у меня сейчас оказался этот заказ. Спасибо тебе еще раз!

— У тебя новая картина? — заинтересовался Марк.

— Да, ты еще не видел. Пойдем, я тебе покажу. Королевская охота с потрясающим терапевтическим действием. Я в ней прячусь от страха, представь себе.

Мы пошли в мастерскую, и Марк долго восхищался королевской охотой. Причем, подозреваю, делал он это исключительно, чтобы хоть немного поднять мне настроение. Пока я расчищала запланированный на сегодня кусочек, Марта и Марк живо обсуждали итальянские семинары, а потом перешли на общих знакомых. Под их болтовню мне прекрасно работалось, и я, наконец, почувствовала себя в безопасности. Когда я закончила, Марта вдруг предложила:

— А пойдемте в бассейн! Мы же всё равно на днях собирались. Сходим в сауну, сделаем массаж. Ну, если не хотите, то просто поплаваем.

— Я не против, — сказала я. — А потом можно пойти в наше кафе, там так уютно. Марк, ты любишь плавать?

— Вообще-то я не самый лучший пловец. — Марк почесал затылок. — Но ради вас я готов даже на бассейн. Постараюсь никого там не утопить, только всё же на всякий случай держитесь от меня подальше.

— Пойдемте! — Марта пришла в восторг от собственного предложения. — Всё равно я пристроила детей на весь день, так почему бы не устроить полноценный выходной?

— Дети — это прекрасно, — сказал Марк. — Я люблю детей. Но, честно говоря, не думаю, что когда-нибудь отважусь завести собственных.

— Почему? — поинтересовалась я. — Боишься ответственности?

— Дело не в ответственности, — ответил он. — Дело в любви. Эго такое сильное чувство, что никогда не знаешь, что она с тобой сделает…

Удивительно, как разные вещества могут влиять друг на друга и создавать что-то совершенно неожиданное, оказавшись вместе. Даже если заранее на сто процентов уверен в результате, он всё равно каждый раз поражает.

С людьми то же самое. Они не просто так оказываются вместе, они не просто так даются друг другу. Надо слушать себя и быть внимательным к знакам, они повсюду, надо только уметь видеть.

Кто-то нужен вам, потому что без него вы не станете таким, каким вы нужны самому себе, чтобы начать любить себя и уважать. Кто-то будет рядом долгие-долгие годы, чтобы досаждать, раздражать, унижать, провоцировать, пока вы не накопите критическую массу и не сделаете рывок, и только потом, оказавшись на вершине, испытаете благодарность и станете искренне желать ему счастья.

Люди, которых мы любим и которые так долго нам не даются… Самые близкие люди, которые даются нам маленькими, чтобы мы сделали их взрослыми и никогда не знали, как же правильно на самом деле, и носили их всю жизнь в своем сердце вместе с тонкой пронзительной болью.

Лжецы, которым мы доверяем, пока рядом вдруг не окажется нужный элемент, который окрасит всё правильным цветом и сделает всё очевидным.

Холодные люди, на которых мы тратим столько тепла, бесконечное множество сил, бьемся и отдаем столько важного, пока не поймем, что они просто холодные люди, такова их природа. Они — как кусок металла, и если продолжать греть его, он оставит клеймо, вот и всё.

Но есть люди, которые могут прийти неожиданно, хотя вы и предчувствуете их появление. Люди, которые очень нужны вам, потому что без них формула вашей жизни будет неполной. Они могут появиться совсем ненадолго, но вкус от их появления останется в вашей жизни навсегда. Иногда помощь нужна им самим, но, спасая их, вы обретете самого себя. Они придут вовремя. Они как катализатор, который никогда не изменится, какую бурную реакцию он бы ни вызвал. Или как инициатор, который наконец-то всё сдвинет.

Люди как элементы, элементы как люди. Совокупность атомов, привычек, характеров, чувств и эмоций. Люди думают, что они разные. Люди думают, что многое им не под силу, потому что тот, кто им нужен, далеко. Они ошибаются. Всё возможно. Все элементы окажутся вместе. «Эль». «Эм». «Эн»… А потом «Т» — и точка.

Часть десятая

Тот человек появился неожиданно. Господин Лунц продолжал безмятежно пребывать в роли бесконечно счастливого и всемогущего доброго волшебника. Никогда он не чувствовал себя так прекрасно и так уверенно. Он ни на что не согласился бы променять свое нынешнее состояние, даже если бы ему предложили вернуться во времени лет на двадцать назад. Кому нужна молодость, когда ты всё время сомневаешься, когда за каждую ерунду приходится разбиваться в лепешку и постоянно кому-то что-то доказывать. Никогда еще работа не приносила господину Лунцу столько удовольствия, никогда он не был настолько доволен собой. Да что там работа. Ему казалось, что жизнь, наконец, решила прекратить испытывать его силы и повернулась своей самой радужной стороной.

Когда Артемида положила ему на стол это письмо, директор музея был в самом прекрасном расположении духа. Он просматривал почту и подумывал, не купить ли для жены поездку в Париж. Чувство вины иногда начинало зудеть у него где-то в затылке, а подобный приятный сюрприз для супруги утихомирил бы его на пару месяцев. Письмо лежало в фирменном конверте одной известной нефтяной компании, и господин Лунц взял его в руки, с аппетитом причмокнув, потому что руководство подобных компаний иногда вдруг проявляло к музею неожиданную спонсорскую щедрость, желая добавить благородных черт своему алчному имиджу. В письме оказалась масса лестных слов в адрес лично господина Лунца и просьба о проведении некоей консультации. Обычно господин Лунц не оказывал подобных услуг, но на этот раз ему понравилась фраза о «достойном вознаграждении», которая повторялась в тексте несколько раз. Директор музея засомневался, повертел письмо в руках, потом помахал им, держа перед собой веером, потом еще раз перечитал адрес отправителя, поковырял ногтем почтовую марку и отложил конверт в сторону. Он как раз намеревался погрузиться в отчет отдела международных связей, но тут зазвонил телефон.

— Алло-о-ой, — пропела ему в ухо белокурая нимфа, и господин Лунц облегченно вздохнул: она не всхлипывала и не кричала, то есть сумма, о которой могла зайти речь, не оказалась бы космической. — Мой сладкий помидорчик, ты на работе? Я очень соскучилась.

«Значит, и машина цела», — снова порадовался господин Лунц.

— Да, на работе. Я тоже, — сказал он, прикрыв трубку ладонью и покосившись в сторону двери, за которой несла неусыпную вахту верная Артемида.

— Ой, раз ты работаешь, тебе, наверное, не надо мешать… — Нимфа продолжала удивлять здравомыслием.

— Что случилось, солнышко? — осторожно поинтересовался господин Лунц.

— Я просто хотела спросить, как ты. И посоветоваться…

— Конечно, милая. Я тебя слушаю. Ты всё-таки решила сходить в институт на занятия?

— Не-ет… — замялась нимфа, но моментально сориентировалась. — То есть да, конечно же, я непременно схожу. Мне уже дали конспекты, я их почитаю. Но я хотела посоветоваться про другое, помидорчик. Тут такая…

Она загадочно замолчала, что было совсем некстати, потому что Артемида как раз зашла сообщить господину Лунцу, что с ним хочет встретиться главный бухгалтер.

— Что там такое? — быстро спросил Лунц. — Кофточка? Юбочка? Говори скорее, мой ангел, у меня правда очень много работы.

— Вообще-то квартирка, — выдохнула нимфа и заговорила быстро-быстро, не давая директору музея изящных искусств опомниться и вставить хоть слово. — Такая хорошенькая квартирка, прямо на набережной! Там окошки и вид на реку. Так уютненько, и гардеробная есть, и такие встроенные шкафики…

— Но у тебя же есть квартира. — Господин Лунц постарался сдержаться, но на всякий случай достал клетчатый платок. — Твой папа купил тебе замечательную квартиру. И шкафиков там достаточно.

— Да, но сейчас мы с тобой стали встречаться чаще. И у нас же теперь всё по-серьезному. Ведь правда?

Нимфа была не так глупа. Она прекрасно знала, как надо действовать и какие аргументы сработают беспроигрышно.

— Мы попозже поговорим, солнышко, — сказал директор музея, сделав глубокий успокаивающий вдох. — Я позвоню тебе, как только смогу.

Он положил трубку, кивнул Артемиде, чтобы та звала посетителя, и снова взял в руки конверт. Телефон зазвонил снова.

— Да! — рявкнул господин Лунц.

— Ты не сказал мне, что меня любишь… — Господин Лунц знал этот тон. — Нет, если у нас всё не серьезно, то я останусь в квартире, которую купил папа. Но тогда мне придется, как раньше, и денег просить у папы, и слушаться папу, и обо всём папе рассказывать…

— Милая, я перезвоню тебе, и мы всё обсудим. Не сейчас, пожалуйста. Я очень занят. — Лунц стал наливаться красным цветом, но при этом изобразил самую милую улыбку для появившегося в дверях бухгалтера.

— А ты ведь не хочешь, чтобы я обо всём рассказывала папе, да, мой помидорчик? Потому что я если начинаю рассказывать, то очень подробно всё рассказываю, папа всегда учил меня, что врать ему нельзя, ни в коем случае.

— Прошу тебя, подожди полчаса, я перезвоню тебе, у меня сейчас посетитель.

— Ну зачем полчаса, помидорчик, ты же скажешь мне да, ведь да?

— Да! — прошипел в трубку директор музея изящных искусств, про себя нещадно ругаясь самыми скверными словами, какие он только знал.

Аппетиты нимфы не давали ему расслабиться ни на минуту.

Как ни странно, представитель компании, с которым господин Лунц связался по номеру, указанному в письме, назначил встречу для консультации не в их офисе, расположенном в самой дорогой и престижной части города, а в заурядном кафе в отдаленном районе. Но, как известно, у людей с большими деньгами случаются и большие причуды. Так что директора музея это решение не сильно удивило.

Господин Лунц приехал в кафе чуть раньше и занял место за столиком в зале, отведенном для некурящих посетителей, который, однако, тоже тонул в пелене табачного дыма. Зал для некурящих в этом заведении отделяла от зала для курящих лишь символическая ширма. Лунц заказал себе полезный для здоровья зеленый чай и стал ждать таинственного нефтяного магната. По телефону тот сказал, что сам подойдет к нему, потому что «не узнать директора музея изящных искусств может только самый необразованный и отсталый человек в городе».

Когда незнакомец, наконец, подошел к столику господина Лунца и назвал его по имени, тот насторожился. Нефтяной магнат, которому требовалась консультация в области искусства, был одет весьма странно — в темно-зеленую мешковатую походную куртку, штаны с лампасами и спортивную шапочку, низко надвинутую на глаза. У него была окладистая борода, а довершали картину очки с зеленоватыми мутными стеклами.

— Я присяду, — сказал он, уселся на стул напротив, достал из кармана пачку дорогих сигарет и закурил, стряхивая пепел в горшок с пыльным пластиковым цветком. Господин Лунц осторожно отодвинулся подальше и сказал негромко, но твердо:

— В этом зале не курят.

— Да ты что! — хмыкнул странный тип и подвинулся ближе. — Вот спасибо, теперь буду знать. Может, поучишь меня еще каким-нибудь истинам, а, Лунц? Здесь не курят, коровы не летают, а директора музеев не крадут чужого. Да?

Он наклонился совсем близко, снял очки, и господин Лунц почувствовал, как у него перехватило дыхание, а неудобный стул вдруг куда-то поплыл из-под его увесистого зада. Он был абсолютно уверен, что всё это ему мерещится, но всё равно смог назвать привидение по фамилии:

— Шклярский… — тихо сказал он.

Его визави снова надел очки, выпустил ему прямо в лицо струю дыма, кивнул и с довольным видом откинулся на спинку стула.

— Привет, Лунц, — сказал он. — Ну, раз узнал, то давай беседовать. Беседа у нас с тобой будет долгой и занимательной. А то я смотрю, ты не на шутку тут освоился. Рассказывай, когда и зачем ты полез в депозитарий.

Господин Лунц достал клетчатый платок, вытер бусинки пота на лысине, а потом на всякий случай на несколько секунд зажмурился и снова открыл глаза. Это не помогло. Всё осталось на своих местах. Напротив него сидел Иосиф Шклярский. Бывший директор музея изящных искусств. Собственной персоной.

Часть одиннадцатая

Как хорошо, когда рядом есть человек, которому доверяешь. С которым не страшно. Откуда в нас появляется уверенность в людях?

Я любила придумывать себе людей. Меня всегда интриговали незнакомцы, я любила фантазировать о том, какие они на самом деле. Придумывать и фантазировать стало моим главным хобби. Я никогда не скучала в очереди или если мои друзья опаздывали на встречу, а я дожидалась их в кафе. Я находила взглядом какого-нибудь мужчину или женщину и придумывала их историю. Я сочиняла им характеры, привычки, рассказывала себе, чем они занимаются, как живут, что любят, как выглядит их автомобиль, как зовут их кота или собаку. Сочинять про мужчин было проще, женщины гораздо чаще притворяются кем-то, кем на самом деле не являются. Если я работала и рядом никого не было, то придумывала истории про людей на картинах. Я как будто поселялась там вместе с ними, и это было так прекрасно — как будто у меня одновременно было несколько жизней.

Я придумывала себе Марка, и он оказывался именно таким, каким я только что рисовала его у себя в голове. Мы встречались почти каждый день, а если не получалось увидеться, то часами говорили по телефону. Про всё, что было, есть, будет, про всё, что приснилось или вспомнилось. Про детство, про старость, про людей и кино. Мы едва успевали расстаться, как начинали скучать друг по другу. Я была влюблена. Мне всё время было его мало, я хотела еще и еще, чтобы он подпустил меня ближе и впустил дальше. Но он хитрил. С одной стороны, рассказывал мне очень личные истории, о том, как был маленьким, о детских обидах, о том, за что ему стыдно. Он рассказывал об интригах на работе и называл своими именами и события, и людей. Он был невероятно заботлив и нежен, но при этом всё время как будто держал невидимую, но явно ощутимую дистанцию. Явно раскусив мою охотничью природу, водил меня за собой, оставляя запутанные следы. С ним никогда не было скучно.

Марте он ужасно понравился сразу, с той первой встречи, когда оказалось, что они знакомы. С тех пор мы сходили вместе в бассейн, в наше любимое кафе и на выставку знакомого скульптора, где Марк и Марта хихикали, как старые подружки, и с удовольствием перемывали всем косточки. Я не ревновала — он всё время держал меня за руку.

— Видишь, как тебе повезло! — заключила в тот день Марта. — Господь никогда не делает подарки просто так. Да, у тебя в жизни начались какие-то странности, но зато наконец-то попался отличный парень.

Я не могла с ней не согласиться.

Когда он был на работе и мы не могли говорить по телефону, он присылал мне сообщения. О том, что он соскучился. И о том, что я волшебница, потому что могу управлять временем: без меня оно тянется бесконечно долго, а со мной пролетает так стремительно. Я улыбалась телефону.

Мы проводили вместе так много времени, но меня ничего не раздражало, мне не приходилось подстраиваться, хотя мы с Марком всё-таки были довольно разными. Я не слишком много времени уделяла порядку, а он, как только садился в мою машину, начинал собирать разбросанные фантики и протирать пыль. Правда, всегда говорил при этом: «Не обращай внимания, у меня пунктик, но он безобидный».

Меня смущало только одно. Мы встречались уже пару недель, но до сих ни разу даже не поцеловались. Но я убеждала себя, что это даже здорово, когда трепет предвкушения длится подольше.

Как-то мы гуляли по набережной, я шла по невысокому парапету, а он придерживал меня за руку. Я чувствовала себя подростком, громко смеялась его шуткам и изображала артистку цирка. Потом мы заспорили, в какое кафе пойдем ужинать, и я предложила:

— Послушай, зачем нам куда-то идти? Давай сегодня поедем ко мне, я быстро что-нибудь приготовлю, и мы поужинаем у меня в оранжерее? Давай?

— В оранжерее? — переспросил он. — У тебя дома?

— Ну да. Откроем окна, уже тепло!

Марк замялся.

— В чем дело? Тебе у меня не нравится? — Я остановилась, чтобы увидеть его глаза.

— Нет-нет, — быстро ответил он. — Просто я думал… Прости, я не хочу тебе это снова напоминать.

— Ты про ворону?

— Если честно, да. Я думал, тебе после этого не хочется быть дома, особенно в оранжерее. Тебе там не страшно? Вдруг ты боишься…

— Спасибо тебе! — Я спрыгнула на землю и поцеловала его. — Спасибо, что ты беспокоишься. Но с тобой мне ничего не страшно. И потом, вы все меня убедили, что это могла быть просто случайность. Там уже поменяли стекло на какое-то сверхпрочное. Теперь оно выдержит, даже если вместо вороны на него упадет кирпич.

Он вдруг обнял меня и прижал к себе сильно-сильно. Я испугалась, что задохнусь.

— Ты такая необыкновенная, — сказал он мне в затылок. — Я так боялся за тебя. Любая другая уже пила бы таблетки в психушке после этих фотографий и птиц, а ты такая молодец. Ты очень сильная. Ты можешь смеяться над своим страхом. Я так рад, что ты справилась. Я теперь всегда с тобой. Я с тобой…

«Скоро поплатишься, райская птица. Я знаю твои повадки. Сколько ни крась перья, сколько ни прячься».

«Кто это???»

«Чело-век».

Марта строго-настрого запретила мне ездить к Аптекарю и даже звонить ему, но я не могла перестать думать об этой истории. Неужели и правда это он решил запугать меня и довести до сумасшествия, потому что опасался за свою картину? Но не проще ли было тогда подсыпать мне какой-нибудь отравы, пока я преспокойно пила чай у него дома? Мне казалось, я научилась неплохо разбираться в людях, и сейчас интуиция говорила мне, что ждать опасности от Аптекаря было неправильно. Так я могла проморгать кого-то, кто реально хотел мне навредить. Но кто это мог быть?

С другой стороны, как же всё-таки у Аптекаря оказался подлинник? Я должна была разобраться в этой загадке. В конце концов, она касалась меня лично, ведь в музее висела копия, и появилась она там после реставрации. Знал ли об этом директор музея? Имел ли он к этому какое-то отношение? И мог ли обвинить меня в подлоге?

Я складывала в голове детали этой мозаики, расчищая потемневший лак на «Королевской охоте». Одна из самых простых работ, которую чаще всего заказывали. Пластическая хирургия для живописи: применяется, чтобы скрыть возраст. Хотя нет, не совсем хирургия, просто легкий химический пилинг. Нанесем, почистим, омолодим. Удивительно, что такая динамичная картина действовала на меня так умиротворяющее. Всё на ней летело вихрем, но она дарила покой и комфорт. Как раз вчера я говорила об этом Марку — какое счастье, что мне именно сейчас достался именно этот заказ. Вспомнив о Марке, я обернулась к портрету, который лежал под компрессом за моей спиной. Почему меня так настораживала эта странная женщина на его картине? «Да потому, что сейчас тебя настораживает абсолютно всё!» — сказала я сама себе и снова взялась за работу. Мобильный телефон я предусмотрительно выключила, потому что эсэмэски про птиц приходили с завидным постоянством и за два последних дня даже участились. По совету Марты я их не стирала.

Получалось, что Аптекарь связан с музеем. Но как и через кого? Выведать что-то у господина Лунца не получилось и вряд ли могло получиться. И потом, он как-то странно заволновался, когда увидел кольцо. Я не носила его уже несколько дней, потому что заметила, что и Марк реагирует на него непонятными перепадами настроения. А может, я и это придумала? Как бы я ни успокаивала себя, внутри всё равно сидел страх. Так можно было дойти до мании преследования. Мне нужно было срочно отвлечься или решить хотя бы одну загадку. Итак, в музее есть кто-то, связанный с Аптекарем. Так ли иначе. Потому что картина оказалась у него, а копия заняла ее место. Как это могло произойти и кто был способен на такое? Как и кто? Был только один человек, который знал про сотрудников и гостей музея всё или почти всё. Задавать прямые вопросы я не могла, но кое-что вполне могло проясниться. Через час я вышла из дома, купила в моей любимой кондитерской коробку пирожных, перевязанную лиловым бантом, и отправилась на разведку.

— Вы никогда не были в этом доме.

— Разумеется.

— Вы никогда не видели меня, не знаете моего имени, у вас нет ни телефона, ни адреса.

— Нет, я всё сотру и выброшу. Но… что, если мне вдруг опять понадобится ваша помощь?

— Это было бы крайне нежелательно.

— Да-да, я понял.

— А вот мне понадобятся ваши телефоны и адрес.

— Зачем?

— Если вдруг возникнут проблемы с оплатой. Я в любом случае всегда смогу вас найти, но мне бы не хотелось тратить лишнее время. Я очень его ценю.

— Ну что вы! Я порядочный человек, и вы можете не сомневаться…

— О вашей порядочности я знаю, как никто другой.

— Да, простите.

— Так вот, я надеюсь, проблем с оплатой не возникнет. Вы должны гарантировать мне безопасность, когда будете передавать вознаграждение.

— Конечно. Всё будет так, как мы договорились. Вознаграждение доставят сюда тогда, когда вы скажете.

— Теперь о средстве.

— Оно уже готово?

— Я четко соблюдаю все договоренности.

— Простите.

— Средство готово. Оно не имеет ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Действует очень быстро. Вы сможете наблюдать или успеете уйти. Выбор за вами.

— Что вы, какой выбор? Зачем же мне наблюдать…

— Если вы хотите снова напомнить мне о вашей порядочности, то я просто продолжу, чтобы не отвлекаться зазря. Стесняться меня вам незачем. В конце концов, именно я приготовил это для вас.

— Я хотел спросить про последствия… То есть про действие. То есть как это будет…

— Как я уже сказал, средство не имеет ни вкуса, ни запаха. Оно подействует мгновенно и не оставит абсолютно никаких следов. Причины смерти будут естественными: сердечная недостаточность, обширный инфаркт, кровоизлияние в мозг… Что-то из этого. Порвется там, где тонко. Так оно работает. Как вы понимаете, все эти страшные неприятности могут случиться с каждым из нас в любом возрасте. Никаких подозрений не возникнет.

— Это прекрасно. То есть, конечно, ужасно…

— И вот еще что. Не мог смотреть, как вы мучаетесь. Это уже для вас, держите. Средство от потливости. Одышка тоже уменьшится. Чтобы она ушла совсем, надо постараться. Сбросьте вес, мой вам совет. А от потливости оно вас избавит.

— Как неожиданно. Даже не знаю, как мне благодарить вас.

— Знаете. Второе средство входит в стоимость. Небольшой бонус.

— Но…

— Что-то не так?

— Они в одинаковых пузырьках… Они одинаковые.

— А это еще один бонус. Можете заодно сыграть в русскую рулетку. Положите в карман и вытащите на выбор. А там уж — кому что.

— Не перестаю восхищаться вами. И вашим чувством юмора, ха-ха. Изящная шутка, ничего не скажешь. Ну, надо же, как вам это пришло в голову.

— Почему же шутка? Я предлагаю такой выбор многим. Так потом будет легче справляться с совестью. Сыграете на равных или почти на равных. А когда всё закончится, сможете считать, что это был выбор Провидения. Если, конечно, сможете.

— Нет, вы знаете, я уж лучше подпишу пузыречки. Я не любитель таких игр.

— Я понимаю. Вы привыкли быть хозяином положения.

Часть двенадцатая

Надо стараться. Надо стараться, быть прилежным и не расстраивать. Стараться и добиваться. И быть благодарным. Потому что о тебе заботились. Потому что тебя направили и подсказали, как правильно, и предупредили о том, что запрещено. Как не надо, чтобы не расстраивать. Надо прислушиваться, надо учиться.

Тебя очень любят. Не смей забывать об этом. Судья видит всё, он следит за твоим поведением. Только Судья знает, насколько ты виноват. Своеволие причиняет боль.

Когда ты поступаешь по-своему, ты доставляешь страдания своим близким. Разве можно так поступать? Разве ты забыл, кто ты? Ты же Чело-век!

Часть тринадцатая

Шклярский категорически отказался ехать куда-то еще, и господин Лунц чувствовал себя заложником, пришпиленным к стулу холодным взглядом. В кафе было людно и шумно, играла музыка, но ничего этого Лунц не слышал — от испуга у него звенело в ушах, и даже собственный голос доносился до него как будто через ватное одеяло.

— Какой депозитарий? О чем ты? — осторожно попытался он.

— Делать из меня идиота я не советую. — Шклярский выдохнул, и господин Лунц снова оказался в табачном облаке. — Я не для того приехал сюда, рискуя, между прочим, собственной шкурой, чтобы ты играл тут со мной в игрушки. Когда ты нашел тайник?

— Разве ты не в Америке?

— Я в Америке. Конечно я в Америке. Где же мне еще быть? Там, знаешь, очень хорошо, там всё есть. Там спокойствие, возможности, хорошие связи. И, да, еще там американский народ, который чрезвычайно тебе благодарен. Они все очень радуются. Что ж ты так, а, Лунц?

— Всё пошло не так… Всё должно было быть по-другому…

— И как же по-другому, позволь узнать? Как ты хотел обтяпать эту историю? Повесить картинки у себя в спаленке и любоваться на них со своей блондиночкой? Это правильно. У молодежи надо воспитывать хороший художественный вкус. Тут ты, конечно, молодец, сказать нечего.

Господина Лунца бросило в пот, он задохнулся и выпучил глаза.

— Ну, что ты так удивился? — Шклярский раздавил в цветочном горшке окурок. — Думал, хорошо маскируешься? Ан нет, коллега, вся твоя тайная жизнь — никакая не тайна. Могу рассказать подробности? Хочешь?

Господин Лунц замотал головой и отхлебнул желтоватого кипятка из чашки.

— Не хочешь — как хочешь. Значит, рассказывай ты. Зачем взял чужое?

— Твои претензии несправедливы. Там не было свидетельства о собственности, — сипло сказал директор музея изящных искусств. — И откуда мне знать, что это твои вещи. Кто это докажет?

— Я смотрю, ты тут осмелел. — Шклярский сложил на груди руки и сдвинул очки пониже. — Какой-то стал правильный. Прямо борец за справедливость. Так вот, о справедливости. Разве хорошо залезать в чужие тайники, а потом еще и распоряжаться тем, что нашел? Ты что, не знаешь, для кого люди делают тайники? Для себя! Я работал всю жизнь в поте лица, отказывал себе практически во всем, копил на черный день. Копеечка к копеечке, откладывал, экономил. Всего-то две картинки и колечко. Ну, колечко — ерунда, кто-то из антикваров взятку сунул. И представь себе, случился у меня этот черный день. И у тебя случится, Лунц, можешь не сомневаться, непременно случится, если будешь продолжать в том же духе и лезть, куда не надо.

— Пытаешься меня напугать? — Директор музея отчаянно пытался взбодриться и не поддаваться на провокации.

— Боже упаси! Зачем мне тебя пугать? Просто рассказываю, как сильно ты меня расстроил. Там было-то всего две картинки, но мне бы их преспокойно хватило на тихую безбедную старость. Я человек скромный, мне не нужно никакой роскоши. Чашечка кофе, бутербродик с колбаской. Ну, иногда, может, билетик в кино. Или на трамвае покататься. Брильянтов я не покупаю, и к апартаментам на набережной мои подружки не прицениваются.

Внутри у господина Лунца похолодело. Видимо, Шклярский следил за ним давно и основательно. И телефон, похоже, тоже прослушивался. Дело становилось всё более серьезным. Бывший директор тем временем достал из пачки новую сигарету и продолжил:

— Мне ведь не на кого рассчитывать, Лунц. Я немолодой и одинокий человек. — Шклярский наигранно всхлипнул. Его явно забавляла вся эта ситуация. — И заботиться обо мне некому. Живу я на чужбине, и живу я там не совсем легально, так что ни официальных зарплат, ни социальных пособий мне не светит. Ты же сам знаешь о моих сложностях, из-за которых мне пришлось начать скитаться. Так вот, все мои гарантии безбедной старости остались у тебя в музее. У тебя… — Он скривился. — Вообще-то это был когда-то мой музей, ну да ладно. Я, опять же, человек скромный, довольствуюсь малым. Но только отдавать это малое кому-то другому я не собираюсь. Понятно тебе, Лунц?

— И чего ты хочешь?

— Справедливости. Только справедливости. Верни мне мои вещи, и я исчезну, как летний утренний туман. — Он опять выдохнул дым и помахал ладонью.

— Но у меня их нет, — тихо сказал господин Лунц. Ты же знаешь.

— Знаю. И этим ты меня ужасно расстроил. Вторая картинка что, тоже улетела вдогонку за первой? Разве можно было так поступать с чужим имуществом? Хотя пристроил ты его лихо, сказать нечего. А я-то тебя недооценил. Думал, если Лунц вдруг найдет мои картинки, то будет носиться с ними как курица с яйцом, торжественно передавать государству, а оно ему за это даст грамоту и даже значок. А ты, оказывается, не так прост. Не захотел значок, да? Ну, конечно, разве станет с тобой твоя красотка за значок…

— Это не твое дело, — выдавил директор музея. — А картин у меня нет. Можешь подать заявление в полицию о пропаже.

— Ух ты! Лунц, ты мне нравишься всё больше! С тобой становится весело. В полицию я не пойду, мне туда не надо. С полицией у меня тут не очень добрые взаимоотношения. Но, как я уже говорил, человек я немолодой, опытный, и связи у меня хорошие. И люди верные. Покруче полиции. Так что в полицию я не пойду. А пришлю к тебе для начала экспертную комиссию с целью проверить одного занятного кентавра. Но это так, для разминки, потому что ты, боюсь, выкрутишься. Тогда я пойду выпить коньяку и поговорить о жизни к моему старому приятелю, он сейчас сильно поднялся по карьерной лестнице, прекрасный человек, уважаемый и влиятельный. Захочет — сотрет в порошок кого угодно. Лев, а не человек. Души не чает в единственной дочери. Улавливаешь суть, Лунц? Но если и личная жизнь окажется для тебя не такой ценной, то, может, побоишься за свою бренную плоть? За свою плешивую шкурку? Я человек со связями. С разными. Я не угрожаю, ни в коем случае. Просто констатирую, насколько серьезная сейчас криминальная обстановка в городе. Да и несчастные случаи сплошь и рядом. Так что, если тебе это всё не нужно, то придется вернуть картины или деньги за них. Ты ведь знаешь, сколько они стоят? Чтобы ты не прикидывался, я напишу тебе циферку на бумажке. — Он вытащил из стакана бумажную салфетку и нацарапал на ней сумму. — Вот это ты отдашь мне через три дня, Лунц. Понятно?

— Две недели, — сипло отозвался Лунц.

— Неделя. И разговор на этом окончен. Ты очень сильно меня расстроил.

Часть четырнадцатая

— Как хорошо, что вы зашли, Агаточка! Так неожиданно, я как раз собиралась попить кофе, спуститься в буфет, а тут вы. Ах, какие прелестные пирожные! Знаете, чем меня порадовать. Как поживаете, дорогая?

Артемида развязывала лиловый бант на коробке и говорила не останавливаясь. Я даже не стала звонить ей, чтобы предупредить о своем приходе, потому что она всегда была на рабочем месте. В сером костюме, безупречно подогнанном по статной фигуре, и с розовым бантом на внушительном бюсте.

— Прекрасно, что вы зашли. Сейчас я налью нам кофе.

— Благодарю вас, Артемида, я случайно оказалась поблизости и решила зайти к вам. Так и тянет, знаете, в родные пенаты.

— Да уж, да уж, для нас для всех тут дом родной, это вы правы. Музей надо любить трепетно. Другие люди у нас не задерживаются. Музей — это храм, святое место. Здесь можно работать, только если душа чиста! Вы ведь согласны со мной?

Я кивнула, отпив кофе. Кофе Артемида варила божественный.

— У нас на прошлой неделе уволилась та неприятная дама, новый главный бухгалтер. Я сразу поняла, что она не сработается. Разве это специалист? Она бегала в кабинет к господину Лунцу по десять раз на день. Как это возможно — так отвлекать руководство? Если ты специалист, то сиди и работай на своем рабочем месте. Вы ведь согласны со мной? А отдел связей с общественностью? Вы их там знаете? Как свяжутся с кем-нибудь, так просто караул. И ведь всё ко мне, всё через меня.

Я понимающе кивнула.

— Ах, какие прелестные пирожные! Спасибо вам, милая. Я, пожалуй, возьму еще одно. Они же легкие, не очень вредно для печени.

Она откусила пирожное, а я быстро воспользовалась паузой.

— И как поживает наше дорогое руководство? Как дела у господина Лунца?

— Неплохо, неплохо, — закивала Артемида, энергично пережевывая. — Он такой потрясающий человек! Это такая трудоспособность, такая самоотдача! Горит на работе. Сгорает! Всего себя отдает делу. Искусству!

— Да-да, — подхватила я. — Совершенно с вами согласна. Я заметила, что он в последнее время выглядит усталым. Много работы? Какие-то выставки? Опять перевозили в другие музеи важные экспонаты?

— Да что вы? — Артемида сделала большие глаза и даже перестала жевать. — Что вы такое говорите? Помилуй Бог! Господин Лунц в отменной физической форме. Я стала заваривать ему травяной чай, он хорошо влияет на сосуды.

— Может быть, мне просто показалось, — быстро исправилась я.

— Скорей всего, скорей всего, — закивала Артемида. — Вы когда проверяли зрение? При вашей профессии это ведь крайне важно. Попейте таблетки с черникой, мой вам совет. И я бы на вашем месте… — Она зачем-то оглянулась на дверь, потом наклонилась над столом поближе ко мне и с заговорщицким видом сообщила: — Активнее пользовалась бы декоративной косметикой. Вам это вовсе не повредит. Поверьте мне, дорогая. Станете поярче, глядишь — и замуж выйдете. Кстати, как ваша личная жизнь?

Она удобно устроилась в кресле, приготовившись смаковать рассказы о моих кавалерах. Как правило, это становилось поводом к воспоминаниям о ее собственных ухажерах, обивавших ее пороги в молодости, однако почему-то так и не сумевших добиться ее расположения. Но я пришла сюда вовсе не для романтических историй.

— Я просто слышала, что господин Лунц собирался отправить куда-то за границу несколько наших основных экспонатов. Несколько картин. Это ведь такое нервное дело…

— Вы опять что-то напутали, — покачала головой Артемида. — У нас никто никуда пока не едет. Висят себе все как миленькие.

— А к нам в последнее время ничего не привозили? И вроде бы к господину Лунцу недавно приезжали какие-то международные эксперты? Как он только всё успевает! Часто остается работать по вечерам?

Артемида вдруг отставила свою чашку, тщательно вытерла пальцы салфеткой и взяла меня за руку.

— Агаточка, — сказала она проникновенно. — Я ведь давно за вами наблюдаю. И я догадываюсь, что с вами происходит.

— Да? — искренне удивилась я.

— Да. — Артемида размашисто кивнула, тряхнув высокой прической. — Деточка, мне кажется, что в последнее время вы слишком интересуетесь господином Лунцем. Приходите в не назначенное время, более того, даже не в часы приема. Вы ведь влюблены в него, да?

Я поперхнулась кофе и закашлялась, что было воспринято Артемидой как чистосердечное признание. Она сжала мою руку так сильно, что я ойкнула, и продолжила:

— Я посоветовала бы вам оставить надежду. Ведь господин Лунц женат, и он прекрасный семьянин.

Мне оставалось только кивать и делать жалобные глаза, чтобы она меня отпустила.

— Я ведь давно стала замечать это за вами… — Артемида прищурилась. — …Этот повышенный интерес. Я вас прекрасно понимаю, он такой интересный мужчина и необыкновенный человек, но всё же… Да, он оказывал вам знаки внимания, но только потому, что ценит вас как редкого специалиста. И не более того. Оставьте надежду. Это всё напрасно, уверяю вас. Смиритесь, и вам станет легче.

Мне ничего не оставалось, как попрощаться с Артемидой, поблагодарить ее за ценные советы и постараться не расхохотаться прямо в приемной. Я вышла на улицу, села в машину и поехала в бассейн, где мы договорились встретиться с Мартой.

К началу сеанса я опоздала, быстро переоделась и нашла Марту уже на дорожке в бассейне.

— Я была у Артемиды. Она решила, что я втрескалась в Лунца, — начала было я, но тут же пожалела, что сказала об этом Марте в воде, потому что испугалась, что она утонет от смеха.

— А зачем тебя вообще туда понесло? — спросила она, когда перестала смеяться, отплевываться и кашлять.

— Да хотела узнать хоть что-то про картину. Про копию. Ну, ты поняла. А Артемида решила, что я проявляю нездоровый интерес к ее шефу. Она давно это за мной заметила. Отпираться было бесполезно.

— Артемида сидит в духоте, вот у нее и едет крыша. Весь ее мир — приемная, доспехи, бронзовые дикобразы, и центр Вселенной — господин Лунц. Единственный и неповторимый. Так ты что-нибудь узнала? Кроме как о своей пагубной страсти?

— Да нет конечно.

— Послушай, а может, пока оставить всё это? Претензий к тебе никто не предъявляет, подозрений ни у кого никаких нет, если бы были, то уже бы ползли слухи, ты же знаешь, как это бывает в нашем болотце под названием «мир искусства». В конце концов, у тебя даже есть предположения по поводу подлинника, если вдруг тебе начнут задавать вопросы какие-либо серьезные инстанции.

— Это не предположения. Я знаю, что это подлинник, я же тебе рассказывала.

— Ну хорошо, как скажешь. Но я бы, наверное, оставила эту историю в покое. Не буди лихо. Путь идет как идет. Никто никого не трогает…

— Ничего себе, не трогает! — возмутилась я. — А мои фотографии, а ворона, а сообщения с угрозами?

— Спокойно. Включим рациональный подход. Во-первых, все эти три факта могут быть вовсе не связаны между собой. Ворона упала к тебе в окно от сердечного приступа…

— Как твоя соседка.

— Именно! Ворона — с инфарктом, а фотографии мог испортить кто-то, кто сильно тебе завидует и при этом неплохо разбирается в компьютерах.

— А по смс угрожают вовсе не мне, а райским птицам! То есть надо звонить в общество охраны животных.

— Ну, тут, конечно, не всё понятно. Хотя отправитель этих самых угроз мог вполне ошибиться номером. То, что он псих, ясно как белый день, тут сомнений вообще быть не может. Вот он и ткнул пальцем в телефонную книжку. А может, просто ошибся на одну цифру. Но ты их всё равно не стирай. Пусть будут на всякий случай, а ты пока просто постарайся успокоиться.

— Пока случай не настал… — добавила я.

Мы поплавали, сходили на массаж и в сауну. Марта рассказывала мне про детей и про то, что ей скоро придется расставаться с Амедеем, поскольку она уже почти закончила приводить в порядок его саркофаг. Потом она стала расспрашивать меня про Марка, и у меня сразу поднялось настроение. Но рассказов о наших романтических прогулках и ужинах при свечах ей было явно мало.

— А как он в постели? — поинтересовалась моя любопытная подруга.

Я пожала плечами.

— Что, такой невнятный? — Марта даже остановилась и от удивления закрыла рот ладошкой.

Мы шли по длинному коридору к раздевалкам.

— Да нет же, — отмахнулась я. — Просто мы еще до этого не дошли.

— Это как это? Вы же уже пару месяцев водите хороводы.

— А до постели пока не дошли. Вот такой хоровод.

— Но почему? Вам же не по шестнадцать. И даже не по двадцать. И даже… Ну, ладно…

— Я не знаю, Марта. Скажу тебе больше: мы даже не целовались.

— Это как? Вас не тянет друг к другу?

— В том-то и дело, что тянет. Еще как! Меня-то уж точно. Да и его. Я же чувствую.

— А чего же тогда он тянет?

— Не знаю. Мне кажется, он не решается. Он так трепетно ко мне относится. Так на меня смотрит! Как будто влюбленный маленький мальчик.

— Послушай, но ты-то уже не маленькая девочка. Зачем тебе маленькие мальчики? Пусть и влюбленные.

— Марта, ну не всё же так просто и цинично. Может, он ценит чувства, романтику, период предвкушения…

— Он не гей?

Марта всегда прямо говорила то, что думала.

— Нет, не думаю. — Я отогнала от себя эту мысль. — Он рассказывал мне про своих бывших девушек.

Тем временем мы пришли в раздевалку и доставали вещи из шкафчиков.

— Рассказывать он может что угодно, ты всё-таки не затягивай с этим.

— Марта! Нельзя же грести всех под одну гребенку. Для кого-то это просто, а для кого-то нужно время. Может, он просто не уверен в себе, может, у него мало опыта.

— Ну, конечно, у такого-то красавчика…

— Может, он верующий и не может ничего позволить себе до свадьбы! — выдала я последнюю версию, открыла металлическую дверцу и запустила в шкафчик руку, продолжая смотреть на Марту.

— Знаешь, тогда надо предупреждать! — возмутилась она.

Странно, но моя рука наткнулась на что-то мокрое. Решив, что на одежду перевернулась бутылка с водой, я вытащила руку и обнаружила, что она вдруг стала липкой и красной.

— Марта, — позвала я.

— Ты что, порезалась? Когда ты успела?

Марта подошла ко мне, посмотрела на мою руку, потом заглянула в шкафчик и вытащила из него одежду. Я очень удивилась, почему все мои вещи вдруг покрылись ярко-красными пятнами, и почему вдруг Марта бросила их на пол. Я всегда плохо переносила вид крови. Да что там, когда я видела кровь, то просто всегда падала в обморок.

Почему люди так любят крайности? Они хотят видеть то, чего нет, и упорствуют в этом. Они сами доводят всё до абсурда и обвиняют в происходящем кого угодно, лишь бы снять вину с себя. Предпочитают катастрофы и драмы спокойной логике.

Перейти все границы, даже не задумываясь, хотя когда-то побоялись просто задать вопрос. Почему выстрелить в висок оказывается проще, чем снять телефонную трубку? Кто понаставил внутри нас все эти капканы?

Люди не оставляют себе выбора, потому что не любят выбирать. Выбор — это решение, решение — это ответственность. Ответственности предпочитают обстоятельства. Это обстоятельства вынудили, заставили, загнали в угол. Это не я, нет, только не я. Тот, кто гордится тем, что любит риск, просто боится ответственности. Лучше пусть это будут обстоятельства, да-да, именно так.

Безвыходная ситуация. Чтобы оказаться в ней, надо так много работать, так стараться, так запутываться. И всё равно выход есть. Как правило, не там, где мы его ищем.

Как же всё перепутано. Хаос… Опять хаос… Вся беда — от него.

Часть пятнадцатая

Господин Лунц метался как загнанный зверь. Чудесная страна с мечтами и добрыми волшебниками испарилась. Вместе с ней испарилась большая часть денег. Оставшихся катастрофически не хватало на то, чтобы расплатиться со Шклярским. Господин Лунц слишком хорошо знал своего предшественника, чтобы понимать, что тот не шутит. Рисковать не стоило. Но где взять деньги? Он перебрал все возможные варианты и комбинации, но сумма была заоблачной. К тому же Шклярский не давал ему никакой возможности сосредоточиться, потому что назойливо звонил и доводил Лунца до бешенства.

— Привет, Лунц, — раздавалось в трубке. — Чем ты занят? Надеюсь, правильным делом, скребешь по сусекам? Ну, скреби, скреби, не затягивай!

— Неделя — это невозможно, — начинал задыхаться директор музея. — Это совсем мало! Ты меня просто душишь!

— Пока нет, — хохотал Шклярский. — Но если будешь тянуть, непременно начну. — И отключался.

Едва господин Лунц успевал прийти в себя и собраться с мыслями, как телефон звонил снова:

— Привет, Лунц! Угадай, с кем я? Представь, как тесен мир, я совершенно случайно встретил на бульварах твою дражайшую супругу Анну Дмитриевну. Мы с ней давно не виделись. Вот, пригласил ее в кафе, выпьем сейчас кофе с ликерами и поговорим. У нас так много общих тем, правда, Анна Дмитриевна? Да-да, вот, к примеру, автомобили. И мне, и Анне Дмитриевне очень нравятся автомобили. Особенно спортивные и особенно красные. Ты не знаешь, где такие покупают, а? Мне почему-то кажется, что знаешь. И особенно — кому покупают?..

Господин Лунц прекрасно понимал, что бывший директор блефует, но у него всё равно начинало бешено колотиться сердце.

— Я не могу найти денег, — не выдержал он после восьмого звонка.

— И чем мне тебе помочь? Тогда отдавай вещами?

— Какими вещами?

— Теми самыми, которые ты у меня украл!

— Ты знаешь, что их у меня нет! — Лунц не понимал, на кого он больше злится: на ненавистного Шклярского или на собственную глупость и алчность.

— Раз нет моих, отдавай свои.

— Ты о чем? Какие еще свои?

— Которых у тебя полный музей. Тебе же не впервой разбазаривать музейную собственность. Напомнить про кентавра?

— Откуда ты… — Господин Лунц едва сдержался. — Ну ладно. Чего ты хочешь?

— Картину, Лунц! Ты что, в самом деле такой непонятливый? Раз нет ни моих вещей, ни денег, расплачивайся картиной.

Директор музея изящных искусств тихонько застонал и опустился в мягкое кожаное кресло, которое издало глубокий выдох под его внушительным весом.

— И на что ты нацелился, Шклярский?

— Твой тон мне не нравится, Лунц. Ты как-то забываешься. Но вопрос требует уточнения, тут я с тобой согласен. Хотя ты мог бы и сам догадаться.

— Говори, — выдохнул Лунц в унисон с креслом.

— А зачем далеко ходить… — Шклярский откровенно получал удовольствие от их беседы, Лунц ясно видел перед собой его злорадную ухмылку. — Дальние залы и депозитарии меня не сильно волнуют. Тем более что по депозитариям ты сам основательно прошелся, — он не мог не напомнить еще раз, — там уже брать нечего. Значит, возьмем что поближе. А чтобы не путаться, — то, что по центру. Что там у тебя в центральном зале, Лунц? В серединке, на большой стенке? Припоминаешь?

— Ты в своем уме?

— Вполне.

— Нет. Это исключено. Да так я могу лишиться всего!

— Ну что ты, Лунц. Лишиться всего ты сможешь другим, гораздо более простым способом. Открой электронную почту, а потом перезвонишь мне, и мы потолкуем.

Директор музея изящных искусств с трудом удержал себя от того, чтобы не швырнуть об стену своего рабочего кабинета дорогой телефон. Он поднялся с кресла и несколько раз прошелся вокруг стола, держась то за голову, то за сердце. Как он мог оказаться в таком положении? Почему не почувствовал, что заходит чересчур далеко? Где же была его хваленая интуиция, и почему таким крепким сном спали все инстинкты? Как он мог так запутаться?

Он подошел к столу и пошевелил компьютерной мышью. Экран вспыхнул голубым светом. Господин Лунц зашел в почту и быстро просмотрел входящие сообщения. Письмо, о котором говорил Иосиф Шклярский, он увидел сразу — адрес отправителя состоял только из цифр, которые образовывали сумму его долга. Господин Лунц смачно выругался и открыл письмо. Там оказались фотографии.

Реакция организма господина Лунца оказалось неожиданной и стремительной. Одна рука стала колотить сразу по всем клавишам на клавиатуре, а вторая в это время ловко выдернула компьютерный шнур из розетки.

Не то чтобы господин Лунц был ханжой. И не то чтобы он не любил порнофильмы. Но он никогда не представлял себя исполнителем ролей в этом жанре. И, наверное, он был прав. Он не слишком выгодно смотрелся на экране, особенно будучи раздетым. Фотографии, присланные ему на почту, представляли собой нарезку кадров из подобного видеофильма. Действие происходило в гостиничном номере дорогого отеля, который нагло гарантировал своим гостям полную конфиденциальность. А в главных ролях были господин Лунц и его прекрасная белокурая нимфа.

Телефон зазвонил снова, и директору музея пришлось ответить.

— Так вот, — сказал Шклярский, как будто они и не прерывали разговора. — По поводу способа лишиться всего на свете. Как видишь, дружище Лунц, он предельно прост. Адрес почты твоей дражайшей супруги Анны Дмитриевны у меня тоже имеется. И мне не надо говорить тебе, как она прореагирует на эти прелестные снимки, особенно если я отдам их в некоторые издания, чтобы закрепить результат. Вряд ли твоя жена станет гордиться тобой и хвалить тебя на все лады, и говорить тебе: «Ах, какой ты молодец, мой милый Лунц», хотя в некоторых позах ты тут действительно хорош, признаю, хорош, ничего не скажешь. Но, скорей всего, Анна Дмитриевна рассердится и позвонит своему ушлому братцу, который, как тебе известно, на данный момент считается самым пронырливым и кровожадным адвокатом по разводам. И они вмиг обтяпают всё так, что ты стопроцентно лишишься всего на свете. Даже последних штанов.

Господин Лунц хотел закричать, что ему всё равно. Что его так достала Анна Дмитриевна и ее ушлый братец, что он уже и сам давно готов уйти из дома голым! Но потом подумал, что белокурая нимфа, счастье всей его жизни, вряд ли захочет принять его нищим. Поэтому только сказал:

— Я согласен.

— Вот и отлично, — похвалил Шклярский. — Я готов забрать положенную мне компенсацию хоть сегодня.

— Сегодня не заберешь, — господину Лунцу было тяжело дышать, а пот заливал глаза. Платок как назло куда-то подевался. — Мне понадобится больше времени, мне нужно сделать копию.

— Уж не хочешь ли ты попытаться всучить мне «левак»? Со мной шутки плохи, Лунц, ты же знаешь, какой у меня нюх. Я, в отличие от твоих экспертиз, чую всё поддельное за километр. Меня не проведешь, даже не суетись.

— Причем тут ты? — Нервы директора музея гудели, как натянутые струны. — Как я, по-твоему, должен прикрыть свою задницу?! Или что, мне оставить голую стену?

— Твоя задница, Лунц, меня совершенно не волнует, хоть мне и пришлось на нее любоваться, пока я выбирал для тебя подарочный комплект фотографий. Но так и быть, еще пару дней я тебе добавлю. И очень советую поторопиться.

Господин Лунц бросил трубку и уронил на руки голову. Ему хотелось провалиться вместе со всем музеем.

Часть шестнадцатая

Мне снилось, что я лежу щекой на льду, а он тает. Получалось, что я лежу в холодной луже, и было ужасно неприятно. Я хотела проснуться, но глаза не открывались. С той стороны сна меня звала Марта. Она так отчаянно повторяла мое имя, что я всё-таки очнулась.

Оказалось, что я лежу на кожаном диване в незнакомой комнате. У дивана на коленях стояла Марта и прижимала к моему лбу мокрое полотенце. Капли с него скатывались мне под щеку.

— Наконец-то! — закричала она сразу, как только я открыла глаза. — Ты что?!

Я никак не могла сообразить, из-за чего она сердится. За спиной у нее толпились какие-то люди. Чья-то рука в голубом рукаве совала мне под нос ватку, от которой омерзительно пахло. Я отодвинула руку и попыталась подняться. Все сразу спохватились, забегали, мне под спину стали подпихивать подушки, а настырная рука в голубом рукаве ухватила меня за запястье и, видимо, собиралась считать мой пульс. Голова странно гудела, и очень болела бровь.

— Может, еще полежишь? — спросила перепуганная Марта. — Мы в кабинете у Игоря Юрьевича, он директор спортклуба.

И тут я вспомнила, что произошло. Мы с Мартой плавали, потом пришли в раздевалку, и оказалось, что мои вещи в шкафчике залиты кровью. Мне опять стало нехорошо. Я потрогала голову и обнаружила на брови бинт, прилепленный пластырем.

— Ты упала в обморок, — объяснила Марта. — И шарахнулась бровью о скамейку. Я не успела тебя поймать. Но есть и хорошая новость — глаза остались на месте.

Я очень любила Марту за оптимизм.

В этот момент ближе к дивану протиснулся молодой мужчина в сером костюме. Лицо у него было знакомое.

— Вижу, вы очнулись, — захлопотал он. — Как вы себя чувствуете? Выглядите совсем неплохо, уже почти не бледная.

— Ничего себе неплохо! — Марта тут же поднялась с пола и переключилась на него. — Да что у вас тут вообще происходит? Вы хоть понимаете, чем это может вам грозить?

— Прошу вас, успокойтесь. Ведь ничего страшного не случилось, все живы, никто серьезно не пострадал, стоимость испорченных вещей мы вам компенсируем. И, разумеется, моральный ущерб. Если потребуется, и лечение. — Он покосился на мою бровь.

— Секундочку, — не унималась Марта. — Что значит «серьезно не пострадал»? Или это — не рядовой случай? Может, для вашего клуба это нормально заливать вещи клиентов кровью?

Мне опять стало нехорошо. Игорь Юрьевич оглянулся, видимо, проверяя, закрыта ли дверь кабинета и как много слушателей уже собралось у него за спиной.

— Послушайте, — сказал он, понизив голос. — Разумеется, мы всё прекрасно понимаем и ни в коем случае не отказываемся от выплаты компенсации. Назовите сумму. И, конечно же, можете рассчитывать на годовой абонемент. И вы, и ваша подруга.

— Мне нужно позвонить в полицию, — сказала Марта и полезла в карман за телефоном.

— Марта, — простонала я.

Голова гудела невыносимо. Видимо, я сильно ударилась. «Серый пиджак» решил зайти с другой стороны и переключился на меня.

— Прошу вас, давайте обойдемся без полиции. — Он присел рядом на краешке дивана и сложил на коленях руки. — Я очень надеюсь на ваше понимание, хотя то, что случилось, безусловно, просто ужасно. Обещаю, что мы со всей тщательностью расследуем этот инцидент, непременно найдем виновных и привлечем их к ответственности, если они окажутся сотрудниками клуба.

— А если нет? Если это кто-то не из числа сотрудников?

— Тогда мы примем дополнительные меры безопасности. То есть безопасность мы усилим в любом случае, это я вам гарантирую.

— Мне не надо ничего гарантировать, — наконец выговорила я. — Это ведь в ваших интересах.

— Вы совершенно правы! На кону репутация нашего клуба, и если в дело вмешается полиция, то нам будет нанесен большой урон. Мы дорожим нашим именем и не хотим терять клиентов.

— Тем не менее одного клиента вы сегодня чуть не потеряли! — снова включилась Марта.

— Подожди. — Я потянула ее за свитер. — Я не хочу скандалить, я хочу всё выяснить.

— Совершенно правильная позиция, — встрепенулся Игорь Юрьевич.

— Где у вас хранятся ключи от шкафчиков?

— У администраторов, разумеется. А все администраторы у нас — проверенные надежные люди.

— И кто, кроме них, имеет доступ к ключам?

— Никто, кроме клиентов.

— А где лежат ключи?

— Висят в шкафчике в служебном помещении.

— И туда больше никто не заходит? Только администраторы?

— Почему же, заходит персонал, но ключ от шкафа есть только у администраторов.

— Так чего проще? — Марта продолжала говорить на повышенных тонах. — Давайте пригласим администратора и всё выясним. Он же еще здесь, на работе?

— Конечно, конечно. — Игорь Юрьевич обернулся на столпившихся в дверях сотрудников.

— Мы тут, — сказал женский голос, и вперед вышли две совершенно одинаковые девушки в футболках с логотипом клуба.

Мне даже показалось, что в глазах у меня двоится после обморока, настолько они были похожи.

— Вы администраторы? — спросила я.

Девицы кивнули.

— Вот, пожалуйста! — снова взорвалась Марта. — О чем мы можем говорить, если в разгар рабочего дня, да еще после такого инцидента, оба администратора здесь? Да в вашем служебном помещении может бродить кто захочет!

— Ну что вы, что вы. — Игорь Юрьевич испепелил девиц взглядом. — Девочки, сегодня ваша смена? Кто заходил к вам в комнату? Может, вы заметили что-то подозрительное? Вы ведь не пускали к себе посторонних? Может, курьеры были или техническая служба что-то проверяла?

Девицы одновременно начали качать головами уже на первом вопросе и продолжали делать это, пока начальник не замолчал.

— Нет, — сказала та, что стояла ближе к нам. — Никого не было, никто не приезжал, и мы ничего не заказывали. Были только клиенты, охранники, но они в холле, и тренеры. А к нам никто не заходил. Мы весь день были только втроем.

— Втроем с кем? — Игорь Юрьевич удивленно приподнял чересчур ухоженную бровь, а я подумала, что если появится третий близнец администраторов, я точно не выдержу.

— Мы и стажерка.

— Какая стажерка?!

— Которую вы прислали, — сказали девицы хором.

Игорь Юрьевич обернулся ко мне и улыбнулся сладчайшей улыбкой:

— Попрошу вас извинить нас, но полагаю, я должен выяснить этот вопрос непосредственно с моими сотрудниками. Я сейчас вернусь.

Но не тут-то было.

— Еще чего, — возмутилась Марта. — Может, тогда всё-таки пригласим разбираться полицию? Спрашивайте при нас!

Директор начал багроветь.

— Что за стажерка? — прошипел он. — Вы что, с ума все посходили, я никого не присылал!

— Нет, присылали! — кинулись наперебой объяснять администраторы. — Она пришла сегодня утром, в нашей футболке, с бейджиком.

— С каким еще бейджиком?! Как у человека с улицы мог оказаться наш бейджик? — Директор спортклуба закипал.

— Мы тоже так подумали! — девицы упорно стояли на своем. — Бейджик был наш! Как у всех! Пластиковый! С логотипом!

— И что там было написано?

— Стажер. Анастасия.

— Что еще за Анастасия? Почему вы не связались с управляющим? Почему вы мне не позвонили?

Игорь Юрьевич вскочил с дивана, Марта злобно хмыкнула.

— Но она сказала, что ее прислали вы, она назвала вас по имени, так и сказала: «Игорь Юрьевич».

— Какая разница! Она могла наговорить чего угодно. Вы обязаны были сообщить мне.

Я думала, что он сейчас взорвется. Но администраторы не сдавались.

— Но у нее же всё было! И у нас всё время тут какие-то стажеры, и так они все и приходят. Сами! Вы же никогда их не приводили.

— И нам не представляли!

— Секундочку, — вмешалась Марта. — А где сейчас эта ваша стажер Анастасия?

— Там, — девицы переглянулись. — Внизу. За стойкой.

— Быстро за ней! — рявкнул Игорь Юрьевич, и девицы помчались из кабинета, увлекая за собой половину собравшихся.

— Очень прошу извинить нас, это какое-то чудовищное недоразумение. — Директор спортклуба снова повернулся ко мне, включив самую неотразимую улыбку. — Но я уверен, стажер тут ни при чем. Видимо, это всё-таки прорехи в пропускной системе. Непременно переговорю с начальником охраны.

— Подождите вы с охраной, — сказала Марта. — Давайте уже всё по порядку.

В этот момент на пороге снова возникли близнецы-администраторы. Судя по их растерянным лицам, нас ждали не очень хорошие новости.

— Мы не знаем… — начала первая.

— Ее нет… — почти шепотом договорила вторая.

— Я так и знала! — вспыхнула Марта. — Проходной двор. За такие деньги вы не в состоянии гарантировать клиентам безопасность?!

— Подождите, — сказала я, пытаясь хоть как-то унять головную боль. — Вы можете подробно описать эту стажерку?

— Ну… Она была очень приятная. Говорила вежливо. Мы еще подумали, что она иностранка, по обмену которые.

— Почему вы так решили?

— Она смешно разговаривала, — сообщила первая. — С акцентом. И слова путала.

— Подождите…

Иностранка с акцентом. Это было где-то совсем недавно.

— Как она выглядела? — переспросила я, уже зная, что услышу в ответ. — Какого роста, какие у нее были волосы? Какая она была?

И тут девицы переглянулись и в один голос пропели:

— Рыжая! Она была рыжая.

Райские птицы летали шелком. Касались лица, пролетая мимо, мелькали яркими пятнами, несли нежный запах на крыльях. Всегда заставляли ждать себя, долго, мучительно долго. Когда прилетали, нельзя было знать, что принесут с собой: спокойный ветер из леса или грозу…

В грозу надо было успеть спрятаться, укрыться, исчезнуть. Ничего не отвечать, потому что все ответы были неправильные. Ничего не спрашивать — райские птицы не любят вопросов. Не попадаться на пути, если райские птицы спешат. Ждать, терпеть, не плакать. Даже если они закричат, даже если ударят. Райские птицы не любят слез. Только бы они прилетели… Почему же всегда ждешь их так долго? Ведь они знают, как сильно их любят. Знают, какое счастье, когда они пролетают мимо, когда приносят свой запах, когда касаются щеки своим шелком. Только бы они прилетали, и порхали, и танцевали, и пели свои волшебные песни. Лишь бы смотреть на них. Любоваться. Любить. И быть только хорошим. Стараться. Не рассердить. Быть хорошим. Смотреть на них. Не поднимать глаз. Ждать пощечины.

Марта запретила мне ездить к Аптекарю. Она ничего не желала слушать, кричала, что я сошла с ума, и обещала следить за мной круглые сутки.

Мне пришлось рассказать ей про Нурцию, и она окончательно уверилась в том, что за всеми событиями стоит Аптекарь. Она не желала слушать никаких аргументов, тем более что у меня их осталось немного. Она кричала, что это он, что ему нужно довести меня до сумасшедшего дома, тогда никто и никогда не узнает, что за картина висит у него на стене.

— И это только начало! — грозила она мне в телефонную трубку. — Только подумай, чем это может закончиться. Ты должна понимать, что попала в лапы психически нездорового человека, связанного с криминальным миром.

— Марта, прошу тебя, при чем тут криминальный мир? — Я ходила по дому с телефоном, потому что слишком сильно нервничала и не могла усидеть на одном месте.

— А как, по-твоему, у него оказалась картина? Купил ее в музее в сувенирной лавке?

— Я не знаю, как она у него оказалась, но я общалась с ним, в отличие от тебя. Я не знаю, как это объяснить, это так странно, но… Мне кажется, он не такой, Марта. Он другой, да, он особенный, даже скорее со странностями. Но он не маньяк, он не стал бы меня преследовать и делать такие дикие вещи.

— Да ты просто ударилась головой! — снова завопила моя подруга. — Тебе мало того, что на тебя посыпалось? Птицы в окна, шрамы на всё лицо, взломанные сайты, кровища в шкафу! Что тебе еще надо?

— Марта, перестань, — выдохнула я. — Я понимаю, что всё указывает на него. И еще эта история с итальянкой. Но мы ведь не знаем, она это или похожая девушка. Поэтому я и хочу поехать к нему и всё выяснить.

— Он что-то тебе подсыпал. Иначе и быть не может. Ты просто зомби! Ты скоро станешь, как крыса, ходить кругами под его дудочку! Да ты уже ходишь!

Я и правда ходила туда-сюда по коридору.

— А если это кто-то другой? Только представь себе. Знаю, что ты ничего не хочешь слушать, что у меня нет аргументов, кроме внутреннего голоса…

— Который говорит чушь, потому что ты ударилась головой! Послушай, я на самом деле очень переживаю за твое психическое здоровье.

— Марта, я не сумасшедшая, я в себе. Но я не хочу сидеть и трястись, я хочу разобраться. Мне уже измучил этот страх, он сам меня туда гонит! Я поеду к Аптекарю и всё выясню.

— Как ты выяснишь, скажи на милость? Спросишь, не он ли подослал к тебе свою домработницу? Разумеется, он сразу во всём тебе признается, раскается, напоит чаем с печеньем и отдаст картину. Так ты это себе представляешь?

Я слушала ее и рассматривала стены, пол, ручки на шкафчиках.

— Давай подумаем, кто это может быть еще…

— Я не хочу ни о чем думать! Надо нейтрализовать этого ненормального, а ты сама рвешься к нему в логово! Ты под гипнозом!

Я вдруг остановилась. Что-то было не так. На моей стене с фотографиями что-то изменилось. Мне стало холодно.

— Марта… — попробовала я прервать ее монолог.

— Слушать ничего не хочу! Ты никуда не поедешь! Или пиши завещание, а потом катись куда хочешь. Ты, в конце концов, взрослая и дееспособная, хоть этот факт уже можно оспаривать.

— Подожди, у меня тут… Ничего не понимаю.

Одна стена у меня в коридоре была вся завешана фотографиями. Я очень их любила. В основном фотографии были старые — мои бабушки, тетушки, их друзья и подруги. Но было и что-то из настоящего, совсем немного: мы с Мартой в отпуске, я на работе, мои родители на пикнике. Я очень любила эти снимки, по вечерам иногда усаживалась с чашкой чая или с бокалом вина прямо на пол и смотрела на них. Вспоминала, придумывала истории, примеряла прошлое на сегодняшний день или думала, как бы сложилась жизнь моей бабушки, влюбись она в дедушку лет на десять пораньше или лет на двадцать попозже, или если бы они вообще никогда не встретились. Я знала эту мозаику наизусть, я знала, на каком месте висит какой снимок, я могла бы нарисовать их расположение вслепую. Сейчас они были перевешены. Он были не на своих местах. Сначала мне показалось, что я действительно сошла с ума или у меня проблемы со зрением после обморока в спортклубе. Я несколько раз закрыла и открыла глаза, потрясла головой, потрогала рамки. Всё было на самом деле. Я снова отошла на пару шагов и посмотрела. Они были не на своих местах.

— Ты можешь приехать? — попросила я Марту.

— Что случилось, опять ворона? — буркнула она.

— У меня дома перевешаны фотографии.

— Где?

— На стене в коридоре. Там, где много фотографий.

— И что?

— Они перевешены. Висят не на своих местах… Всё перепутано.

— Милая, я всё-таки боюсь, что ты сильно ударилась. Это вообще какая-то чушь. Тебе не показалось?

— Нет, мне ничего не кажется! — Я чуть было не начала кричать. — Я знаю эту стенку наизусть, я смотрю на нее по сто миллионов раз на день. Фотографии не на своих местах! Ты понимаешь, что это значит?!

— Что твоя домработница протирала пыль и сняла их с гвоздиков.

— Марта, не говори глупостей. У меня нет домработниц, и перевешивать их некому. Ты же этого не делала? А кроме тебя и Марка у меня никого не было, разве что только привозили картину от Александра.

— Так, может, это Марк их рассматривал и перевесил? Ему, поди, скучно, вы же ничем более интересным не занимаетесь.

Я пропустила ее «шпильку» мимо ушей.

— Он был у меня два дня назад, а поменялось всё сегодня. Максимум — вчера вечером. Потому что вчера днем я еще пила тут чай и смотрела на них.

— И что же тогда это значит? Знак судьбы, который говорит, чтобы ты немедленно ехала к своему фармацевту?

— Что он подбирается ближе! Тот, кто меня пугает. Он был у меня в доме! Он всё время где-то рядом! Марта, мне страшно!

— Хорошо, я приеду, — только и сказала она.

Я положила трубку и еще раз посмотрела на фотографии. И мне стало совсем плохо. Их не только поменяли местами. Среди них появилась одна новая.

Часть семнадцатая

Господину Лунцу срочно требовалась копия. Но случай был не рядовой, и риск слишком высокий. Он искал копировальщика высшего уровня, который к тому же мог бы гарантировать защиту от утечки информации. Два эти критерия поднимали цену копии до заоблачных высот. Лунцу пришлось начать активные поиски, задействовав обширные связи в самых разных сферах, и ему уже было безразлично, что это могло повредить его безупречной репутации. Оценщики, перекупщики, коллеги-музейщики и эксперты аукционных домов сходились в одном: единственным человеком, способным помочь господину Лунцу, была загадочная жена Сержа Кислого, которую никто толком не знал, но все слышали о ее невиданном таланте и еще более невиданных гонорарах.

Уже на следующий день директор музея изящных искусств снова шел по бесконечным коридорам квартиры, порог которой он когда-то поклялся не переступать. Кислый насторожился и поначалу долго упорствовал, говорил, что жена не имеет никакого отношения к занятиям живописью вообще и к копированию в частности, хотя не далее как в прошлый раз сам рекламировал ее услуги, потом стал напирать на то, что она примерно на полгода укатила заграницу, но в конце концов сдался. Он пообещал поговорить с женой, убедить ее в чрезвычайной важности заказа и перезвонить господину Лунцу, как только что-нибудь узнает. Весь день директор музея не выпускал из рук телефон, но как назло все звонки были именно от тех людей, которых Лунцу хотелось слышать меньше всего. Шклярский выдумывал всё новые способы довести его до нервного срыва и сильно преуспел в этом занятии. К своему ужасу, Лунц всё больше убеждался в том, что слежка за ним установлена давно, а информацию Шклярскому доносил кто-то из своих, из тех, кто не просто работал в музее, а был у господина Лунца на полном доверии и допускался совсем близко. От этой мысли ему становилось еще хуже. Волшебная страна мечтаний растворялась в воздухе. Вместо нее образовывались провалы и катакомбы. Он срывался на подчиненных и с трудом выдерживал важные официальные встречи. Менее официальные он отменял без объяснения причин. Прошло два дня, а директору музея изящных искусств казалось, что он провалился в какую-то временную яму, из которой нет выхода, а время тянется бесконечно и проходит впустую куда-то мимо него.

Когда Кислый, наконец, позвонил, господин Лунц был готов сорваться с места и немедленно бежать, куда ему укажут, дабы только быть спасенным его загадочной супругой. Кислый, однако, остудил его пыл и сказал, что бежать никуда не требуется, поскольку его жена как раз сейчас дожидается господина Лунца в приемной. Директор музея изящных искусств вылетел в собственную приемную стремительной молнией и обнаружил там Артемиду, монументально восседавшую на своем месте между доспехами и дикобразом.

— Где?! — рявкнул директор музея, потому что был уже не в состоянии построить более сложную фразу.

— Бумаги на подпись? — встрепенулась Артемида. — Сейчас же будут, я их вам принесу. Сварить вам кофе, господин Лунц?

— Где она?! — господин Лунц был готов взорваться. — Тут должна быть женщина! Ко мне должны были прийти! Посетительница! Тут никого не было?

Артемида опешила от такого напора.

— Простите, господин Лунц… Здесь действительно была одна…

— Где?! — завопил Лунц не своим голосом.

— Но… — Артемида совершенно не понимала, что такого срочного могло случиться. — Но она пришла не в часы приема и без предварительной записи, поэтому я сказала, что вы не примете ее, и попросила уйти. Разумеется, я сказала ей, что она может записаться на другой день, когда у вас будет прием посетителей…

— Как вы посмели? — окончательно потерял самообладание господин Лунц. — Кто дал вам право своевольничать?!

— Но в мои обязанности входит создавать для вас комфортные рабочие условия, и если бы я пускала к вам всех подряд…

— Где она?! — господин Лунц ухватился обеими руками за стол Артемиды и угрожающе склонился над своей верной секретаршей.

— Вышла пару минут назад, — выдавила перепуганная Артемида.

Господин Лунц выскочил из приемной, как теннисный мяч, и поскакал вниз по лестнице с его же прытью. Уже в самом низу, на пути к гардеробу он нагнал высокую девушку в длинной мешковатой юбке, из-под которой выглядывали грубые ботинки малинового цвета. Директор музея не знал, как обратиться к ней, поэтому выдохнул первое, что пришло в голову:

— Кислая? То есть… простите! Вы — госпожа Кислая?

Девушка обернулась и покачала головой.

— Я не Кислая, — сказала она, и у господина Лунца чуть не остановилось сердце. — Я Луговская. Кислый — это мой муж, — добавила она через пару секунд, и сердце директора музея опять заработало.

Бережно придерживая жену Сержа под локоть, он проводил ее до своей приемной, ежеминутно улыбаясь и предупредительно открывая перед ней двери. Испепелив Артемиду взглядом, он потребовал немедленно принести в кабинет два кофе и скрылся за двойными дверями со своей спутницей.

— Мне бы не очень хотелось обсуждать этот вопрос тут, на работе, — осторожно начал Лунц, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ничего страшного, — отозвалась Луговская.

Она села на самый крайний стул за большим овальным столом в директорском кабинете, говорила тихим, но уверенным голосом и почти не поднимала глаз. Она была очень красивая, и это сильно диссонировало с ее нелепой одеждой.

— Дело в том, что я очень боюсь утечки информации, — продолжил Лунц.

— Не нужно бояться. Полагаю, копия необходима музею исключительно в просветительских целях.

— Да-да, именно так… — Лунц несколько опешил: его визави, по всей видимости, не впервые вела подобные беседы.

— И для меня крайне важно качество.

— Это я поняла, иначе бы вы не стали разыскивать именно меня.

Лунц снова удивился. В ней чувствовался железный стержень.

— Но вы же знаете, о каком именно художнике идет речь? Ваш супруг рассказал вам, какую именно работу мне нужно скопировать? Этот мастер очень непрост.

— Я знаю. — Она провела пальцем по зеленому сукну на столе. — Вы можете не волноваться, я сделаю. Я его уже делала. Никто ничего не заметит. Никогда. Я лучшая. — Она говорила короткими предложениями с довольно долгими паузами. — Мне нужно знать сумму и условия.

Господин Лунц понял, что удивляться бесполезно, она была странная, но он стал привыкать к ее манере. И еще ему показалось, что он уже где-то видел эту женщину раньше.

Он оторвал от стопки маленькую желтую бумажку, написал на ней цифру, поднялся со своего кресла и отнес на другой край стола Луговской. Она посмотрела на бумажку, ничего не говоря, взяла у Лунца ручку и дорисовала еще один ноль.

— Но это невозможно! — воскликнул Лунц шепотом.

— Невозможно сделать копию так, как делаю я. — Она впервые подняла глаза и внимательно посмотрела ему в лицо.

— Это огромные деньги. — У Лунца вспотели ладони. — Боюсь, я не смогу их найти.

Луговская спокойно поднялась.

— Мне пора, — сказала она. — Мне жаль, что мы потратили время, но я не смогу вам помочь. Ищите другого. У нас полно копировальщиков.

— Постойте. — Лунц остановил ее, придержав за рукав.

Она тут же убрала его руку, взглянув на нее так, будто ей на рукав села летучая мышь.

— Я согласен, — тихо сказал Лунц, оглянувшись на дверь. — Что вам нужно еще?

— Оригинал, разумеется, и возможность работать. Полотно большое. Я постараюсь сделать как можно скорее, но это потребует времени, вы понимаете.

— Это срочно, — сказал Лунц. — Очень срочно. Но сейчас всё складывается как нельзя удачно — картина в мастерской, там легкая реставрация. Вы сможете работать после закрытия музея? А на днях мы ее снова повесим, и я обеспечу вам доступ в зал.

Луговская кивнула.

— Аванс я хотела бы получить как можно скорее, — сказала она. — Приступить смогу прямо сегодня.

— Вы меня просто спасете, — выдохнул господин Лунц. — Вы не представляете, насколько это важно… для музея. Конечно же для музея. В просветительских целях.

— Я пойду, — спокойно сказала Луговская.

— У вас очень знакомое лицо, — не выдержал Лунц. — Я не мог видеть вас где-то раньше?

— Могли, — невозмутимо кивнула знаменитая супруга Кислого. — Тут, в музее. Я тут работаю.

Господин Лунц решил, что ослышался.

— Вы работаете в нашем музее?

— Да, в отделе частных коллекций.

— Быть этого не может!

— Может. Я же работаю.

— И как давно?

— Десять лет. Младшим научным сотрудником.

— Все десять лет? — Лунц никак не мог справиться с удивлением.

— Да.

— И почему же вы до сих пор младший научный сотрудник?

— Потому что старших у нас и так достаточно. Их почтенный возраст не позволяет мне вступать с ними в конкурентную борьбу. Да я бы и не стала тратить на это время, мне есть чем себя занять.

— Это какой-то абсурд, — возмутился директор музея. — Я займусь этим вопросом. Свою компетенцию вы доказали более чем.

— Не нужно, — по-прежнему невозмутимо сказала самая талантливая копировальщица подпольного рынка искусства. — Я работаю в музее не для этого, не для карьеры.

Она оставила на столе карточку со своим телефоном и сказала, что приедет в музей к восьми часам вечера. Холст для работы у нее уже был.

Часть восемнадцатая

Я ждала Марту и смотрела в окно, потом на минуту вышла на кухню, и в этот момент раздался звонок в дверь. Я побежала открывать Марте, но на пороге оказался Марк. Он был в прекрасном настроении и держал за ручку большую плетеную корзину с фруктами и бутылку вина. У него почему-то была перевязана рука, но я даже не спросила, что случилось. Я была так рада его видеть, что тут же кинулась на шею.

— Я тоже соскучился! — воскликнул он, поставил на пол корзинку и, неловко вывернувшись, поцеловал меня в уголок губ. — Ты меня ждала?

— Вообще-то я ждала не тебя, а Марту. Ты не представляешь, что случилось. Проходи скорей.

Он прошел за мной, я остановилась у злосчастной стенки и показала ему на фотографии.

— Смотри, — сказала я. — Ты ничего не замечаешь?

— А что такое? Прекрасные фотографии, я тебе уже говорил.

Он снова поцеловал меня в щеку.

— Нет, Марк, я не об этом. Подожди. Посмотри, пожалуйста, как следует. Ты же сам хвастался, что у тебя профессиональная память.

Марк посмотрел на фотографии, пару раз повернул голову набок, как собака, потом снова повернулся ко мне.

— Третья справа в верхнем ряду висит криво, — сказал он. — А теперь пошли на кухню и откроем вино. Я принес фрукты и буду тебя баловать.

— Марк! — Я уселась на комод, на котором стояли часы, шкатулки с безделушками, флаконы с притертыми пробками и пузатый флакон с пульверизатором и резиновой грушей, который достался мне еще от бабушки. Груша, разумеется, уже рассыпалась от старости, и ее заменили новой. Я переливала в этот флакон свои духи. Марк смеялся и говорил, что это шикарно.

— Да чего ты от меня хочешь?! — возмутился он. — Объясни уже. И слезай, я хочу вина.

— Кто-то поменял фотографии местами, — сказала я и показала на стену. — Вчера или сегодня, пока меня не было дома. Кто-то зашел сюда и перевесил их. Этот кошмар продолжается! Кому-то надо, чтобы я сошла с ума, не иначе!

Марк обернулся и еще раз внимательно посмотрел на стену.

— Ну, да… — Он пожал плечами. — Что-то действительно изменилось. Ты прости меня, но я, честно, не помню, как они висели раньше. Но у тебя, наверное, тут была какая-то своя система.

— Да я прекрасно помню, что и где висело! И по поводу третьей справа в верхнем ряду — ее там вообще не было! Ее поменяли! Раньше там была я. Ты помнишь, моя фотография, черно-белая, на фоне моря? Теперь ее нет, а появилась вот эта!

Я показала пальцем. Марк опять обернулся.

— И кто это? — спросил он. — Тоже кто-то из твоих родственников? Вы немного похожи.

На черно-белой фотографии молодая женщина в длинном платье стояла в полный рост в пол-оборота к фотографу.

— Откуда мне знать, кто это? — Я была готова взорваться. — Говорю же, этой фотографии тут не было, ее кто-то принес, я не знаю, кто эта женщина, и я не знаю, кто тут был!

Я спрыгнула с комода и нечаянно задела большую стеклянную банку с бусинами, которую кто-то из моих творческих друзей подарил мне когда-то как украшение для интерьера. Когда мне было скучно или надо было отвлечься, я нанизывала бусины на нитки. Банка с грохотом разбилась, бусины брызнули в разные стороны и раскатились по коридору. Вместе с моей последней фразой это произвело театральный эффект. Мы на минуту замолчали, а потом одновременно кинулись на пол собирать разноцветные стекляшки.

— Ну ты даешь, — сказал Марк, проползая мимо меня с бусинами в ладони. — Прямо не знаешь, чего от тебя ждать.

— Я нечаянно, — буркнула я.

— Да я не про это, а про твои приключения. Может, стоит сходить в полицию? Кстати, как твоя бровь?

— Заживает. Но надо было сразу наложить швы, а теперь может остаться шрам. Я была у врача сегодня. Хожу пока с этим пластырем.

— Не пойдешь в полицию?

— Не знаю… Наверное, всё-таки надо… Но, с другой стороны, что я им предъявлю? Только сообщения по птиц? Директору спортклуба мы пообещали не писать заявлений, ворону давно похоронили, а если я пожалуюсь, что у меня в доме перевесили фотографии, то они быстро перенаправят меня к психиатру.

— А сообщения? — Марк высыпал в банку очередную пригоршню бусин. — Это же аргумент?

— А в сообщениях нет никаких прямых угроз. Марта вообще считает, что это какой-то ненормальный ошибся адресом. — Я поднялась с колен. — Марк, хватит, я потом соберу их пылесосом.

— Нет-нет, — отозвался он из дальнего угла. — Нельзя оставлять, бусины — это опасно, можно упасть, если наступишь.

— Сейчас придет Марта, пойдем на кухню. Ты столько всего привез. Я потом их соберу, оставь.

— «Потом» не бывает, — вдруг сказал он очень серьезно. — Если ты что-то начала, надо доделать.

— Ну и сиди тут со своим перфекционизмом, — сказала я и пошла на кухню.

Марк поднялся с колен, встал на стул и аккуратно поправил третью рамку справа в верхнем ряду.

В дверь позвонили.

— Я открою! — одновременно закричали мы.

Марта вошла в дом и тут же наступила на бусину.

— Показывайте, что у вас тут стряслось, — потребовала она.

— Я же говорил, их надо убрать! — набросился на меня Марк.

— Смотри, — показала я на стену. — Их все поменяли местами, и вместо моей фотографии тут появилась вот эта женщина в платье.

— Кто это? — спросила Марта.

— Откуда мне знать! Вы что, сговорились? Марк только что у меня это спрашивал! Я не знаю, откуда взялась эта фотография, я не знаю, кто их все перевесил! Я не понимаю, как это произошло! Ко мне кто-то влез! Мне страшно находиться в собственном доме!

— Ты проверила, у тебя ничего не пропало? — насторожилась Марта. — Потому что если у тебя хоть что-то стащили, мы сможем пойти в полицию и преподнести им это как кражу со взломом. Но жаловаться на то, что у тебя на стене меняются местами рамки с фотографиями, — увольте, я с вами не пойду. Нас просто выгонят.

— Я проверю, — сказала я и пошла в комнату.

— Я открою вино. — Марк отправился на кухню. — Нам надо успокоиться, все перенервничали. Это какой-то бред, в жизни бы не поверил, если бы мне рассказали…

Марта пошла за мной.

— Проверь деньги и драгоценности. И вообще все свои тайники.

— Деньги лежат в банке, драгоценности вот, — я открыла шкатулку. — Но всё на месте, и тайников у меня нет… Я вообще не понимаю, как это могло произойти, как сюда мог кто-то проникнуть? У меня же охранная система, я держу в мастерской ценные картины.

— Я тоже не понимаю, — пожала плечами Марта и направилась к шкафу. — А одежду ты проверяла? Все вещи на месте?

— Марта, кто станет красть одежду?

— А кто станет менять местами фотографии или писать про райских птиц?

— Ты сама говорила, что сообщения — это кто-то ошибся адресом.

— Я пыталась тебя успокоить. — Она открыла шкаф. — Господи! У тебя тут кто-то рылся! Всё перевернуто!

Я подошла к ней и заглянула в шкаф.

— Никто тут не рылся, у меня просто беспорядок, — сказала я. — Я в такой панике, что мне некогда раскладывать аккуратные стопочки. Руки не доходили.

— Ясно. Хотя беспорядок, конечно, знатный, вполне Можно было выдать за кражу со взломом.

Я открыла гардероб с платьями. Тут тоже всё было как обычно. Тем более что я, как и все женщины, не помнила своей одежды наизусть.

— А с фотографиями — ты точно уверена? — спросила у меня за спиной Марта.

— Что значит — точно уверена?

— Ну, я не знаю, вдруг тебе показалось? У тебя их там штук сто висит, мало ли. Как их все запомнить? Ты устала, вот тебе и померещилось, что они поменялись. А та дамочка, которая новая, так она вообще на тебя похожа. Ее точно раньше не было? Может, это дальняя родственница, ты про нее позабыла?

— Марта! — завопила я. — Мало того, что мне страшно, я начинаю бояться всего вокруг, у меня болит голова, разбита бровь, так теперь во мне сомневается даже моя лучшая подруга? Ты считаешь, что я ненормальная? Что я всё это придумала?

— Успокойся, пожалуйста. — Марта обняла меня за плечи. — Я знаю, что ты ничего не придумала, потому что я сама была с тобой в спортклубе, и я видела твою ворону и сообщения. Но просто на тебя всё это свалилось, да еще ты ударилась, плохо спишь, вот я подумала, что тебе могло показаться.

— Мне не показалось, — повторила я. — И мне нужна поддержка, а не подозрения в том, что я ненормальная.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала Марта. — Может, тебе съездить куда-нибудь с Марком? Заодно разберетесь с вашими отношениями? Куда-нибудь на белый песок, бескрайние пляжи, будешь гулять с ним вдоль прибоя в шелковых платьях…

— Было бы здорово, — вздохнула я и снова провела рукой по вешалкам. — Подожди-ка, а где, кстати, мое шелковое платье с хризантемами?

— Дорогая, ну хватит, прости меня, я действительно перегнула палку. Ты права, кто станет воровать вещи? — Марта взяла меня за руку и закрыла дверцу шкафа.

— Вы идете? — позвал из кухни Марк. — Всё готово!

— Нет, подожди, оно же висело здесь.

— Агата, оно в стирке или ты его куда-то запихнула в своем феерическом беспорядке. Пойдем, Марк зовет. Какой же он всё-таки красавчик…

Мы весь вечер просидели на кухне, и Марку даже удалось меня развеселить, но платье с хризантемами всё равно не выходило у меня из головы. Хотя, наверное, Марта была права: оно просто потерялось в моем беспорядке.

Моим первым заказчиком стал мой бывший начальник. Тот, кто когда-то прилагал все усилия, чтобы выставить меня за порог знаменитой старой лаборатории на окраине города. Тот, что завидовал мне и боялся меня. Когда я еще ходил в его подчиненных, он и все остальные постоянно меня испытывали. В меня не верили, мне не доверяли, меня опасались. Никто ни разу не порадовался моему успеху. Они пожимали мне руку, а я видел в их глазах ложь. Иногда зависть. А иногда — страх. Поначалу они сомневались и посмеивались, шептались у меня за спиной — я заставлял их замолчать от изумления. Они не верили в меня — но то, во что на самом деле невозможно было поверить, я создавал в своих пробирках. Они поручали мне самые сложные заказы, думая, что я никогда не справлюсь, — но я выполнял их, я делал даже лучше, чем от меня требовалось.

Потом они начали злиться. Сначала — вполне безобидно, говоря обо мне гадости на своих кухнях. Это не помогало, от этого они не чувствовали себя лучше, потому что я шел вперед, а они не могли до меня дотянуться. Гадости тянули их назад. Тогда мне стали вредить. Сначала по мелочи. Отправляли анонимные письма, оставляли открытым холодильник, где я хранил скоропортящиеся препараты, роняли мои реторты, переливали друг в друга содержимое склянок. Удивительно, но меня это только забавляло. Мне было не до них, мне было некогда. Я давно доказал всем и всё, но оказалось, что единственным человеком, которому мне хотелось постоянно что-то доказывать, оставался я сам. Я не выходил из лаборатории, забывал про еду и сон, настолько мне было интересно. Как будто не я, а кто-то другой брал мою руку и совершал все эти действия, иногда удивляя меня так, что руки начинали дрожать.

Иногда мне приходилось отвлекаться, всё-таки я работал на государственном предприятии, а стране нужны были сердечные капли и порошки от головной боли. Мой начальник был вечно недоволен, потому что мне было наплевать на рецептуру, а ему было наплевать, что лекарства, приготовленные по моей формуле, работали намного лучше, и в производстве обходились дешевле.

Однажды я приготовил микстуру от кашля. Простой сироп для детей. Лаборатории надо было отправить что-то на международный конкурс, и меня бы ни за что не отправили, потому что и так с трудом терпели, но мне помог случай — больше послать было нечего. Сироп занял первое место, лаборатория получила грант и продала патент на производство в восемьдесят стран за сумасшедшие деньги. Через полгода из одного маленького шведского города пришло приглашение на церемонию вручения премии за уникальную фармацевтическую инновацию. Автору средства от кашля полагалось огромное вознаграждение, а еще ему поступило приглашение поработать в одном знаменитом концерне на роскошных условиях: дом, машина, страховка, жалованье и проценты с продаж. Автор, разумеется, воспользовался приглашением и с большим удовольствием начал распоряжаться деньгами. По прошествии времени шведы немного удивились, что автор гениальной формулы не знает базовых принципов и соединяет элементы чуть ли не как попало. Еще они удивлялись его юному возрасту, полному отсутствию знания иностранных языков и столь же полному нежеланию их учить. Они списывали всё на то, что этот автор — гений с чудачествами, но разгадка была простой: это был сын моего начальника. Его назначили автором и отправили вместо меня. Он разъезжал на моей машине, жил в моих апартаментах и тратил мой миллион. А я остался в старой лаборатории на окраине города, в крошечной комнате без окон, с мизерной зарплатой, окруженный завистью и глупостью, рождавшими новую злость.

Я устал от их злости, но я не подавал вида. Почему-то боялся уйти. Я просто еще не знал себе цену. А потом меня уволили за некомпетентность, и я понял, что стою очень дорого.

Часть девятнадцатая

Несмотря на очевидный талант и завесу тайны вокруг ее персоны, Луговская оказалась крайне ответственным специалистом и обещала закончить копию точно к оговоренному сроку. Она только один раз позволила Лунцу взглянуть на полотно, и он был поражен ее навыками, мастерством и изобретательностью. Инстинктивно повинуясь своей деловой хватке, он уже принялся выстраивать в голове гениальные и сверхприбыльные схемы плотного сотрудничества с супругой господина Кислого, но вовремя остановил себя, вспомнив, в какую неприятную и запутанную ситуацию его в данный момент уже привела эта самая хватка.

Господин Лунц заставил себя прогнать тяжелые мысли и думать только о хорошем. Сказочная страна с добрым волшебником и влюбленной в него нимфой снова замаячила на горизонте, пока довольно зыбко, но уже ощутимо. Отношения с нимфой переживали не самый лучший период, поскольку покупку квартиры пришлось отложить на неопределенный срок, что сильно сказывалось на настроении нимфы и даже на ее самочувствии. Она всё чаще отказывала господину Лунцу во встречах, не говоря уже о близости, ссылаясь на мучительные приступы самых разных недугов необъяснимого происхождения.

Разумеется, как только господин Лунц обсудил сроки с копировальщицей, он тут же поставил в известность Шклярского. Однако вместо того, чтобы оставить Лунца в покое и спокойно дожидаться обещанного, Шклярский не унимался ни на день. Каждое утро начиналось с его звонка. Не брать трубку Лунц не мог, так как боялся, что Шклярский тут же начнет ему вредить.

— Привет, Лунц, — раздавалось в телефоне, и лысина господина Лунца мгновенно покрывалась бусинами пота. — Как поживаешь? Всё тянешь, Лунц, всё тянешь. Испытываешь мое терпение? Думаешь, оно резиновое, Лунц? Нет, оно не резиновое. Думаешь, я железный? А я не железный. А вот, кстати, из чего сделана кровать у тебя на даче, не подскажешь?

Несчастный господин Лунц мчался к двери кабинета, закрывал ее как можно плотнее, зажимал рукой трубку и ввязывался в бессмысленную дискуссию, хотя буквально пять минут назад категорически велел себе не делать этого.

— Как ты оказался у меня на даче? Оставь меня в покое, Шклярский, мы же договорились, ты всё получишь, но не раньше пятнадцатого числа — раньше это невозможно!

— На даче у тебя я оказался очень просто, — невозмутимо продолжал бывший директор музея изящных искусств. — Что прикажешь делать, если ты тянешь время, а мне абсолютно нечем себя занять? Я же не могу сутками просиживать в этой мерзкой гостинице на далекой окраине. А поселиться в приличном месте у меня нет возможности, я тут, знаешь ли, не совсем легально, более того — я здесь вынужденно. Я бы даже сказал, волею судеб. И всё потому, что некоторые люди хватают без спросу то…

— Я уже сто раз это слышал! Мы же договорились, ты всё получишь! Можешь ты дать мне спокойно вздохнуть? Я не могу работать!

— Так вот, о даче. Чтобы как-то занять себя, я решил съездить за город. И совершенно случайно оказался у твоей дачки. Солидная дачка, ничего не скажешь. И очень прилежный садовник. Только очень глупый. Так что попасть в твою обитель — дело пустяшное. Я сказал, что я сосед, и мне надо проверить дымоход. Мог бы сказать, что я зубная фея, — он бы всё равно меня впустил. Вообще, Лунц, я не советую тебе нанимать мигрантов, они же двух слов связать не могут.

— Это вторжение! Это же частная собственность! Я могу на тебя заявить!

— А заяви, Лунц, и правда, чего уж. Тем более что по официальным данным я сейчас нахожусь вообще в другой стране. Непонятно, правда, в какой. А может даже в нескольких. Когда ты уже прекратишь меня недооценивать? Так вот, о кровати, Лунц. Отличный вкус, за тебя можно порадоваться, но вот только до боли знакомое изголовье оказалось у этой кровати. Как думаешь, не стоит ли проверить, не пропало ли чего у нас в депозитарии помимо моих картин?

— Не пропало! — Лунц протер лысину и швырнул платок в кресло. — В депозитарии у нас всё в порядке. Можешь присылать какие угодно проверки, хоть по экспонатам, хоть по документам, всё в порядке! У меня, в отличие от тебя, нет никаких нарушений.

— То есть количество экспонатов точно соответствует количеству документов? А то, что означенное в документах ложе одного из Людовиков оказывается на деле кроватью какой-то тетки с блошиного рынка, просто очень похожей, то это всё ерунда и сопутствующие мелочи, да?

— Отстань от меня, Шклярский, я прошу тебя по-хорошему! Ты меня слышишь?

— Как интересно! — В такие моменты Шклярский радовался, как ребенок, получивший желанную игрушку. Лунц попадался на провокации, а значит, можно было продолжать развлекаться. — Просишь меня по-хорошему? А мог бы по-плохому? Ну-ка, расскажи, на что ты способен?

Так могло продолжаться часами, и заканчивались эти беседы всегда одинаково. Директор музея изящных искусств бросал трубку, отключал телефон и просил Артемиду принести ему сердечных капель. Капли никогда не помогали, и тогда он уходил прогуляться на крышу, в колоннаду среди статуй античных богов, на свежий воздух. Он смотрел сверху на город, старался глубоко дышать и заставлял себя думать, что всё наладится, всё опять будет как раньше, что он поступает правильно. Он пока не знал, как именно, но был уверен, что ему удастся всучить Шклярскому копию, и тогда всё станет на свои места. Он спасет и свою прежнюю жизнь, и свою репутацию, и доброе имя музея, а с ним — и национальное достояние.

Часть двадцатая

В тот вечер мы действительно засиделись допоздна. Вина, привезенного Марком, оказалось мало, и я принесла из кладовки свои запасы. Мы хохотали на весь дом, потому что нам очень хотелось прогнать страх. Я была напугана больше, чем Марк и Марта, поэтому веселилась больше всех. Марта рассказывала истории про своих заказчиков и про то, как ее дети завтракают на саркофаге, Марк уморительно изображал старушку секретаршу на итальянских курсах, я гладила его пальцы под столом и смеялась над каждой шуткой. Но холод у меня внутри никак не проходил. Фотография, сообщения, птица, разбитое окно, кровь в шкафчике, а теперь еще эти снимки на стене у меня дома…

Кто-то ходит вокруг и подбирается всё ближе. Что ему нужно, кого я могла обидеть так сильно? Мне не хотелось верить Марте, но, сложив всё вместе, я приходила к выводу, что единственным человеком, который мог меня опасаться и поэтому решил извести, был Аптекарь. История с таинственной рыжей стажеркой окончательно убедила в этом Марту, а я не знала, во что верить. Я хотела как можно скорее всё выяснить, решить эту загадку, любой ценой избавиться от страха, но мне не хотелось считать сумасшедшим человека, который мне нравился. Не так часто мне нравились люди и не так часто среди них попадались особенные. Меня тянуло в его дом, я успела привыкнуть к нему за пару часов, я как будто знала его уже давно. Мне нравился голос Аптекаря, мне нравилось слушать его истории, я узнавала в них многое про себя. Он умел легко говорить о сложных вещах. Он знал очень многое. Он бы не стал вести со мной такую лукавую игру, он сделал бы всё намного проще: три капли в чай — и я бы забыла всё, что увидела. Щепотку порошка в печенье — и чистый листок моей памяти был бы исписан заново, каллиграфическим почерком, и так, как было бы выгодно Аптекарю. Он не стал этого делать, значит, это была не его игра?

Исчезнувшее платье тоже никак не выходило у меня из головы, и я решила еще раз проверить шкафы в спальне. Марта, разумеется, увязалась за мной, прихватив бокал с остатками вина. Марк остался на кухне мыть посуду, несмотря на мои слова о том, что его любовь к порядку начинает меня настораживать.

У стены с фотографиями Марта остановилась и снова начала с пристрастием расспрашивать меня о том, когда я заметила, что снимки поменялись местами, и был ли хоть малейший шанс, что всё это случилось только у меня в воображении. Мне совершенно не хотелось с ней спорить и убеждать в своей нормальности, так что я схватила со стола пульверизатор с грушей и начала гоняться за Мартой по коридору. Марта вдруг стала гениально изображать панический испуг, визжать, закрываться руками и прятаться за мебелью, но я и не собиралась поливать ее духами, зная, что она не любит чужие запахи, я просто валяла дурака. Я не услышала, когда из кухни на шум вышел Марк, и когда он вдруг крикнул: «Осторожно!» — моя рука инстинктивно нажала на грушу. Марта успела увернуться, и духи брызнули на цветные шторы на окне. В следующие несколько минут мы все стояли как завороженные и наблюдали за жутковатым зрелищем. Шторы обуглились и поползли вниз черными каплями, как будто кто-то поднес к ним свечу.

— Матерь Божья, — пробормотала Марта.

— Что это? — спросила я и тут же сама ответила: — Кислота.

Дальше события понеслись так быстро, будто кто-то нажал на ускоренное воспроизведение. Марк выхватил у меня из рук флакон, а Марта почему-то начала махать на шторы руками, как будто они могли загореться. Я села на пол и не могла ни говорить, ни шевелиться. Это было для меня уже чересчур. Больше всего я испугалась того, что могла запросто брызнуть кислотой в лицо подруге или щедро подушиться сама перед уходом из дома. В том, что у меня дома в мое отсутствие кто-то хозяйничал, не оставалось никаких сомнений. И было это совсем недавно, потому что пары кислоты не успели растворить резиновую трубку на пульверизаторе.

Марк куда-то понес флакон, тут же вернулся, уселся на пол рядом со мной и обнял за плечи. Мгновенно протрезвевшая Марта стала звонить мужу, чтобы он забрал ее домой, и меня желательно тоже. Она десять раз спросила, не хочу ли я поехать ночевать к ним, но Марк сказал, что останется у меня, и я отказалась от ее помощи. Я не знала, что говорить и как реагировать. Марта сказала, что сейчас уже слишком поздно, но завтра мы обязательно должны обратиться в полицию. Марк молча целовал меня в макушку.

— Зачем ты закричал? — спросила я. — Ты меня напугал, и я брызнула.

— И чуть меня не изуродовала, — добавила Марта.

— Затем, что вы бегали по бусинам, — объяснил он. — Мы же их не собрали. Я боялся, что вы упадете и что-нибудь себе сломаете. Падений нам на эту неделю уже достаточно. Откуда мне было знать, что ты так отреагируешь? И уж тем более, что у тебя там кислота…

— Я бы на вашем месте не оставалась на ночь в этом доме, — буркнула Марта. — Неизвестно, что еще тут может оказаться. Цианид в сахаре, тротил в стиральном порошке.

— И завтра надо в полицию, — добавил Марк.

— А что я им предъявлю? — Я пожала плечами.

— Расскажешь про ворону, про кислоту, покажешь флакон. У тебя, в конце концов, есть свидетели. Сообща с ума не сходят. И сообщения, конечно. Ты же их не удаляла? Они, кстати, еще приходят?

Они приходили. Каждый день, по два или три. Одно непременно поздно вечером, примерно в одно и то же время, около одиннадцати. Всё про тех же злосчастных райских птиц. Я даже залезла в Интернет посмотреть, как они выглядят.

«Как ты глупа, райская птица, твоим танцам недолго осталось».

«Хочешь заманить в ловушку, райская птица? Ты сама в ловушке».

«Не строй из себя цветок, райская птица. Хризантема живет недолго».

«Твои перья уже летят, райская птица. Разлетаются, не соберешь. Скоро от тебя ничего не останется. Ты никто, а я Чело-век».

Я не знала, что по этому поводу мне могли сказать в полиции, но догадывалась.

Марк действительно остался на ночь, и я так удивилась, что даже как-то перестала бояться расплавленных штор. Наши отношения до сих пор оставались странными. Я привязывалась к нему всё больше и больше, я влюблялась в него всё сильней. Я знала, что ему со мной интересно, что он скучает по мне, ревнует меня, но никак не могла понять, почему он избегает близости. Он никогда не приглашал меня к себе домой и никогда не оставался у меня до этого вечера. Я хотела забыть страх, я хотела только одного — чувствовать его, быть с ним.

Марту увез муж, он заехал на пару минут, наскоро пожал руку Марку, оценил его взглядом и сказал, что они с Мартой оставляют меня под надежной защитой, но мы можем звонить им в любое время, если нам вдруг понадобится помощь. Мы остались вдвоем. Марк сделал чай и принес плед на диван в гостиную. Мы сидели в обнимку, как два медведя-коалы, я слушала его дыхание и вдыхала его запах. Мне хотелось сидеть так долго-долго. Бывают, что в твою жизнь вдруг приходят люди, которые близки тебе изначально, по своей природе, обняв которых, ты чувствуешь себя дома. Я осторожно расстегнула пуговицу у него на рубашке и поцеловала волосы у него на груди.

— Держи-ка, — сказал он и дал мне в руки теплую чашку, и мне пришлось чуть отодвинуться, чтобы не облить ни его, ни себя.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он.

— О чем?

— О себе. Какая ты была, какая ты стала… Какая ты вообще.

— Какая я была? — Я забралась с ногами на диван и устроилась поудобнее. — Я была маленькая. Маленького роста. Пигалица с косичками. Меньше всех в детском саду, меньше всех в школе. Чтобы меня не дразнили, мне пришлось научиться себя защищать. И все обидчики очень быстро отставали, когда выяснялось, что я запросто могу дать в нос или обозвать так, что эта кличка прилипнет на все школьные годы. Я дружила с мальчишками и лезла на крыши и стройки. Это уже потом, когда я стала старше, я вдруг начала бояться высоты. А тогда нет, мне было совсем не страшно забираться куда-нибудь повыше.

— А чего ты боялась тогда? — спросил Марк.

— В детстве?

— Ну да. Всякие детские страхи. Я ужасно боялся засыпать один, задыхался, когда выключали свет в спальне. И еще боялся душа.

— Душа? В смысле мыться?

— Да, вот этой самой насадки, из которой выскакивают струйки. Ужасно боялся, а почему, не могу вспомнить. Воды вроде бы не боюсь.

Это была такая удивительная близость… Не бояться показать свою слабость, быть самой собой. Я чувствовала у нас с Марком такое родство душ, которое было даже сильнее желания физической близости. Он так располагал к себе, что я даже не думала, стоит или нет скрывать от него мои секреты, о которых до сих пор не знал ни один живой человек.

— Детские страхи… Даже не знаю, наверное, как у всех — темнота, большие собаки… Хотя нет, подожди. Однажды я очень сильно испугалась, и потом это чувство так надолго засело у меня в голове. Я даже не знаю, выветрилось ли оно сейчас.

— И что это было? — Марк отпил чая и положил руку мне на колено.

— Кукла, — сказала я.

— Кукла?

— Ну да, кукла.

— Но ты же девочка, у тебя должно было быть полно кукол. С чего ты их боялась?

— Нет, та, которой я испугалась, была особенная. Необычная. Кукла-клоун. Знаешь, такие были раньше?

— Я не очень следил за куклами, сама понимаешь. Меня в основном задаривали игрушечными транспортными средствами и карандашами.

— Я тебе расскажу. К моим родителям однажды приехали гости. И привезли мне подарок. Такую большую коробку, я даже помню, в какую бумагу она была завернута. Я торопилась скорей ее развернуть, а когда развернула и открыла ее, эту злосчастную коробку, то так испугалась, что бросила всё на пол, а сама убежала в другую комнату. Там была кукла-клоун с жутким размалеванным лицом, непонятно, живым или кукольным, с ухмылкой, красным ртом… Мама не поняла, что случилось, и пошла за мной с этим клоуном, а я плакала так сильно, что не могла остановиться и не могла ничего ей объяснить. Меня успокаивали всей семьей, а когда повели спать, этот проклятый клоун сидел у меня на подушке. Кто-то его туда посадил, чтобы меня порадовать. Я потом выбросила эту подушку в окно, не хотела на ней спать, а клоуна быстро убрали. Но я до сих пор их сильно недолюбливаю. В любом виде. И в кукольные магазины тоже не захаживаю.

Я поставила чашку на столик, подвинулась ближе к Марку и обняла его. Он был намного выше меня, и моя голова оказалась как раз у него под подбородком. Я посмотрела на его губы и поняла, что в жизни еще не хотела ничего так сильно, как сейчас поцеловать его. И при этом я никак не могла решиться. Это было так странно. Я чувствовала себя подростком. Я не знала, что еще могу настолько влюбляться, чтобы позволить эмоциям буквально парализовать мои действия. Но, наверное, выпитое вино прибавило мне мужества, а может быть, стресс и адреналин, но я всё-таки коснулась пальцами его подбородка, потянулась к его губам и поцеловала. Признаюсь честно — это был самый странный поцелуй в моей жизни. Нет, Марк мне ответил, и я даже почувствовала его язык и вкус его губ, но уже через секунду я отстранилась сама. Я не поняла, что произошло. Он целовал меня механически, как будто просто выполнял действие: старательно и осторожно. Не было страсти, не было сбившегося дыхания, не было ничего. Как будто я целовала манекен.

Мне стало настолько не по себе, что я быстро встала с дивана и ушла на кухню, якобы что-то принести. Там я некоторое время постояла у окна, пытаясь объяснить себе, что же только что со мной произошло, потому что на первый долгожданный поцелуй это было похоже меньше всего. Потом, решив, что мы просто перенервничали и много выпили, и вообще, скорей всего, мне просто показалось, я достала что-то из холодильника, чтобы объяснить мое отсутствие, и вернулась в комнату. Но Марк уже спал на диване, трогательно поджав колени. Я укрыла его пледом и ушла в спальню.

Ночью у меня разболелась рассеченная бровь, видимо, туда всё-таки попала инфекция. Я встала и некоторое время бродила по дому. Марк спал очень тихо, его совсем не было слышно. Я посидела на кухне, еще раз прошлась по коридору и посмотрела на фотографии. И поняла одно: мне нужно к Аптекарю.

Райские птицы любили притворяться. Чаще всего цветком, хризантемой с чуть горьковатым запахом. В доме их всегда было много, белых и желтых, с длинными лепестками, похожими на длинные перья. Если на них дул ветер, лепестки танцевали — цветок превращался в птицу. Райские птицы знали всё обо всём, райские птицы знали, как правильно. Только они это знали. Никто никогда не смел им перечить. Разрешалось одно — подчиняться. Райские птицы зорко следили, смотрели в глаза, проверяли, не выпускали из вида. И нельзя было выйти из-под их райских крыльев, потому что дальше везде была только опасность. Райские птицы часто грустили — и в сезон дождей, и в сезон засухи. Если их грусть продолжалась долго, они начинали злиться. На дождь, на засуху, на ветер и на цветок-хризантему. Тогда лепестки разлетались повсюду, словно длинные перья. Когда райские птицы злились, это всегда было страшно, но было еще страшней их расстроить. Тогда надо было стыдиться, тогда надо было спрятать себя, потому что такой огромной была та вина перед райскими птицами. Если ты виноват — ты плохой, ты недостоин. И разве такого тебя сможет принять мир? Ты обязан быть идеальным. Ведь ты — чело-век.

Когда я проснулась, Марк уже ушел. На диване лежал аккуратно сложенный плед, а на кухне — записка. И потрясающе вкусно пахло. Оказалось, он испек блинчики с яблоком и корицей, а сам уехал на работу. Чистота на кухне была такая, что можно было подумать, будто блинчики он пек где-то в другой комнате. В записке он извинялся, что пришлось уехать так рано: боялся опоздать, а будить меня не хотелось. В уголке листка была нарисована рожица и написано «целую». Меня слегка передернуло, потому что я сразу вспомнила вчерашний странный поцелуй. Есть мне не хотелось, а оставаться дома было просто невозможно. Я обещала Марте, что обязательно съезжу в полицию, а бровь у меня разболелась так, что срочно надо было ехать к врачу. Я оделась, взяла ключи от машины и поехала к Аптекарю. Иногда от сомнений и страхов становится так невыносимо, что хочется броситься им навстречу.

Уже в дороге я вспомнила, что обещала всегда звонить ему и сообщать о своем приезде, но решила, что поеду просто так, и пусть будет как будет. Я не думала, что он оставит меня перед закрытой дверью, и оказалась права. Я только подъехала к крыльцу, как дверь его дома уже открылась.

— Как мне отучить вас от сюрпризов, милая барышня? — Сам Аптекарь стоял на пороге в своем неизменном халате. — Но так и быть, не впустить вас я не могу, я ведь дважды успел провиниться. Входите же.

Он пропустил меня в дом, запер за мной дверь и тут же спросил:

— Что у вас с бровью? Кто налепил на ваше чудесное личико этот чудовищный пластырь?

— Добрый день, Аптекарь, — только сейчас сказала я. — У меня к вам серьезный разговор. И на всякий случай — я оставила ваш адрес моей подруге.

— На какой такой случай и какой именно подруге? — Аптекарь удивленно посмотрел на меня поверх очков. — Разве мы с вами договаривались раздавать адреса друзьям и подругам? Я ведь предупреждал вас о своем затворничестве. Так что же за «случай» заставил вас это сделать?

— Я оставила ваш адрес на тот самый случай, если вдруг у вас в доме со мной что-то случится. Я знаю, что вы на меня нацелились!

По дороге я продумала весь наш разговор. Как бы мне этого ни хотелось от этого спрятаться, но на Аптекаря указывало слишком много фактов, и повод разделаться со мной у него тоже был. И я была так напугана и так устала, что приказала себе разобраться с этим в любом случае. Адреналин гнал меня вперед, обеспечивая анестезию.

— Поскольку я ничего не понимаю, но намерен разобраться с вашими обвинениями, я попрошу вас пройти в гостиную и даже приготовлю вам чай. Что-нибудь успокоительное.

— Я не стану ничего пить в вашем доме, — отрезала я и пошла в комнату.

Аптекарь пошел за мной. Я села на свое привычное место на диване. Он сел напротив, и я рассказала ему обо всём, что случилось со мной, начиная с той самой фотографии, которая закончила свое существование в камине в этой гостиной.

— И вы считаете, что за всем этим стою я? — то ли задал вопрос, то ли констатировал Аптекарь.

— Именно так. Потому что ничего другого мне не остается. И все факты указывают на вас.

— Какие же именно, если позволите? То, что та загадочная дама в вашей спортивной секции, или как это называется, была рыжеволосой? Этот цвет — не такая уж редкость.

— И она говорила с акцентом.

— Половина работников в этом городе не из местного населения. Такие уж нынче времена.

— Рыжие волосы и акцент — это уже немало.

— Я не могу ответствовать за мою домработницу, в свободное от работы время она вольна ходить, куда ей вздумается. Но зачем бы мне самому нацеливаться на вас, как вы выразились?

— Из-за картины, разумеется. Которую вы тут прячете.

— Позвольте, но я ничего не прячу.

— Может, вы боитесь, что я сдам вас полиции. Кому захочется лишиться такого?

— Еще раз позволю себе заметить: я ничего не прячу. Мой дом открыт. Вы можете присылать сюда кого угодно, хоть тысячу полицейских — у меня есть документы на эту картину, я приобрел ее на вполне законных основаниях и заплатил немалую сумму. Чему тоже имеется соответствующее подтверждение. В документах, разумеется, указан автор полотна — человек вполне современный. Не обделенный талантами и вдохновленный работами старых мастеров. Этого тоже, кажется, никто не запрещал.

— Но у вас подлинник!

— Так попробуйте, докажите это. — Аптекарь удобнее уселся в кресле и сложил на груди руки. — А лучше попросите сделать это экспертов, которые работают в нашем знаменитом музее. Что скажут они? Ведь это уважаемые люди, и они-то уж твердо знают, что подлинник висит у них. Потому что они ведь его проверяли.

Когда он сказал про музей, у меня в голове вдруг стрелой пронеслось какое-то воспоминание. В прошлый раз я вышла отсюда через черный ход, ехала медленно, а потом меня обогнала машина… Машина! Я ее вспомнила!

— Что делал у вас директор музея? — спросила я.

— Я обожаю вас, милая барышня, — сказал Аптекарь. — За то, что вы умненькая. И я всё-таки сделаю вам чай.

— Вы мне не ответили, — стояла я на своем, понимая, что сейчас всё может открыться, и все кусочки этой странной мозаики наконец-то окажутся на своих местах.

— Несмотря на то, что я к вам весьма расположен, я не обязан держать перед вами отчет. — Аптекарь улыбнулся. — Тем более что инкогнито моих клиентов — тоже мое обязательство.

— Директор музея — ваш клиент? Вы его лечите?

— Бывший клиент, — спокойно кивнул Аптекарь. — Отпираться и говорить, что его тут не было, — с вами это не пройдет. К тому же я не люблю никого водить за нос, я за честные игры. Вы проследили за моим домом в прошлый раз и видели, как он выходил?

— Я видела его машину. Да, в прошлый раз.

— Давайте договоримся, что вы ее не видели. — Аптекарь смотрел на меня очень пристально.

— Директор музея тяжело болен? Вы вылечили его, и он расплатился с вами картиной? — Я чувствовала, что вот-вот подберусь к загадке картины.

Аптекарь промолчал. Потом встал и прошелся по комнате, остановился у окна, посмотрел на темные облака, грозившие скорым дождем, и повернулся ко мне.

— Я не знаю почему, но я позволяю вам подойти на очень близкое расстояние, — сказал он. — Обычно я так не делаю. Но вы мне нравитесь, потому что напоминаете одного очень дорогого мне человека. И меня настораживает хаос у вас в голове, а я вообще — против хаоса, я всю жизнь борюсь с ним, поэтому я не хочу, чтобы хаос продолжал управлять вами и пугать вас. Если вам станет легче, то я скажу: да, директор музея был моим клиентом. И да, совсем недавно он приезжал ко мне, потому что нам надо было еще кое-что уладить.

— Вы вылечили его за такую цену?! Он умирал?

— Вы хотите чай с мятой или с корицей?

— Больше вы ничего не скажете? Он приезжал к вам за лекарством?

— Скорее на консультацию. Боялся осложнений. Но больше я вам в самом деле ничего не скажу. И так рассказал слишком много.

Аптекарь ушел заваривать чай, а я осталась сидеть в гостиной в полном замешательстве. С одной стороны, что-то прояснилось, с другой — стало ли мне от этого легче? И что делать дальше? Я не знала, кого слушать. То ли внутренний голос, который говорил, что не надо бояться Аптекаря, то ли Марту, которая запретила мне ехать в логово маньяка. То ли Марка, который так трогательно брал в ладони мое лицо, смотрел в глаза, гладил мои волосы и умолял меня держаться подальше от сумасшедших? А теперь еще оказалось, что мне вполне мог угрожать и директор музея. Если я видела его машину, то и он запросто мог видеть мою. Тем более он повел себя странно, увидев кольцо на моем пальце. Но какое отношение к этой истории имеет кольцо?

— И что мне делать? — спросила я себя вслух.

— Вы должны подумать, — отозвался Аптекарь. — Попробовать поставить себя на место человека, который вас пугает. Смотреть на ситуацию глазами другого — это вообще очень полезно. Так вот, подумайте, что ему может быть надо от вас, какой у него мотив?

— Этого я как раз и не понимаю. Получается, что никакого мотива нет.

— Такое тоже возможно. — Аптекарь поставил поднос с чашками передо мной на столик. — Берите любую, если боитесь, что я вам что-то подсыпал.

Он как будто читал мои мысли, мне стало неловко, и я покраснела. Моя решимость выяснить всё и призвать его к ответу куда-то испарилась. Теперь я хотела, чтобы он был на моей стороне, чтобы он помог мне.

— Если нет никакого мотива, то это уже мотив. Причем довольно серьезный. То, что на поверхности, снаружи, не всегда соответствует тому, что внутри. Очевидное для нас — для окружающих еще совсем не истина. Реальность у каждого своя. Но часто бывает и так, что люди не могут признаться себе в том, что их реальность на самом деле — другая.

— Почему?

— Потому что боятся. Признаваться в чем-то себе самому — страшнее всего. Страшно узнавать, кто сидит у тебя внутри. У кого-то там прячется малое дитя, у кого-то монстр. Чтобы справиться с ним там, где он прячется, глубоко, в дебрях, — для этого есть очень мало средств. Как правило, люди ищут способы из тех, что проще, хватаются за то, что лежит на поверхности. И, как правило, выдают одно за другое. Подмена. Маскировка. Называйте как хотите. Кто-то может, используя вас, сражаться с самим собой. Это тоже не исключено. Но возможно, мы с вами дали волю фантазии и сами отправились в ненужные дебри, моя милая гостья. Возможно, у этого человека есть и вполне реальный мотив.

Я подумала, что сейчас от напряжения и боли у меня разорвет не только бровь, но и голову.

— Я хочу поговорить с вашей домработницей, — с трудом выдавила я.

— Я хочу посмотреть, что у вас там под пластырем, — сказал Аптекарь. — Вы позволите?

Похоже, что он всё-таки читал мои мысли.

— Я рассекла бровь, когда упала в обморок, я вам рассказывала.

Аптекарь подошел ко мне и аккуратно отклеил пластырь. У него были очень теплые руки, и запах у них тоже был теплый — то ли имбирь, то ли гвоздика.

— Когда это случилось? Пару дней назад? У вас началось воспаление. Вас не лихорадит, милая барышня?

Меня лихорадило, но я списывала всё на страх.

— Вам не оказали медицинской помощи вовремя?

— Честно говоря, не помню, мне было не до брови. Но врач, к которому я потом всё-таки сходила, сказал, что мне надо было наложить швы, и сделать это сразу. А поскольку время потеряно, то пенять теперь не на кого — останется шрам.

— У вас ничего не останется. Подождите секунду, — сказал Аптекарь и вышел из комнаты.

«Сейчас всё и случится, — сказала я сама себе. — Чего проще — дать мне таблетку обезболивающего. Я же сама знала, на что иду…»

Аптекарь вернулся совсем скоро с маленьким пузырьком и тонкой стеклянной палочкой.

— Я капну на вашу ранку каплю этого средства. Вы ничего не почувствуете. Пластырь я выбросил, не обижайтесь. Я сделаю вам маленькую повязку, и как только вы сегодня вечером приедете домой, вы ее снимете.

«Значит, шанс уехать домой живой у меня еще есть», — подумала я про себя и действительно ничего не почувствовала, кроме холодного прикосновения стекла.

— Спасибо… И всё же — что мне делать? Как разобраться с этим кошмаром?

— Надо внимательнее смотреть, — сказал Аптекарь. — Надо искать знаки. В каждом действии этого человека кроется какое-то послание, какой-то знак. Надо понять, что именно он хочет сказать, тогда вы узнаете, чего он хочет.

— Но к тому времени он вполне может меня убить.

— Может, — вдруг сказал Аптекарь совершенно спокойно. — Но не думаю, что ему надо это уже сейчас.

Когда я приехала домой и отклеила повязку, моя бровь выглядела так, будто на ней до этого не было ни царапины.

Часть двадцать первая

Чем меньше времени оставалось до того дня, когда Луговская обещала закончить копию, тем всё более невыносимой становилась жизнь господина Лунца. Он ждал подвоха буквально отовсюду и перестал доверять даже собственной тени. Артемида сломала голову, изобретая успокоительные чаи для своего начальника, и едва удерживала себя от искушения подливать в них чего-нибудь крепкого — лишь бы хоть как-то смягчить его страдания, которые в последнее время отражались у него на лице гримасой вечно зудящей зубной боли. Она не знала, как объяснить себе эти перемены, но самое необъяснимое случилось в ту пятницу, когда Артемида собралась уйти с работы пораньше, чтобы посетить портниху и косметолога.

В половине первого она открыла дверь кабинета своего начальника, директора музея изящных искусств господина Лунца, и вежливо спросила, можно ли пригласить к нему делегацию. Господин Лунц, однако, сильно удивился, потому что не мог вспомнить, какую именно делегацию он должен был принимать. Артемида немного смутилась и сказала, что она, возможно, позволила себе некоторую вольность в составлении расписания, но такое случалось не в первый раз, и господин Лунц всегда с большой благодарностью относился к тому, как Артемида распределяла его время, учитывая его привычки и дурное настроение по утрам. Оказалось, что эта делегация обратилась по поводу встречи с господином Лунцем буквально накануне, и уже под вечер, так что на работе господин Лунц к тому времени отсутствовал. Поскольку в составе делегации были именитые эксперты и знатоки творчества великого Пикассо из города Малага, Артемида была уверена, что господин Лунц не откажется их принять и непременно поблагодарит ее за то, что не стала названивать ему по пустякам на мобильный телефон в нерабочее время. Однако реакция шефа поразила ее до глубины души и оставила глубокий след на нервной системе.

Господин Лунц стал стремительно наливаться бордовым цветом, моментально вспотел, три раза выкрикнул слово «Малага» со всё более угрожающей интонацией, выругался, почему-то упомянул фамилию бывшего директора музея и швырнул в стену массивный малахитовый стакан с карандашами и ручками, от чего сам стакан не пострадал, но на стене осталась внушительная вмятина. Артемида пулей выскочила из кабинета, плотно закрыла дверь, потом сделала глубокий вдох, одарила экспертов очаровательной улыбкой, принесла глубочайшие извинения и попросила их перенести встречу ввиду особых, даже чрезвычайных обстоятельств, неожиданно сложившихся у ее начальника.

Господин Лунц тем временем дрожащими пальцами набирал номер и ругался словами, совершенно неподобающими лексикону директора музея изящных искусств. Когда ему ответили, он не стал представляться и здороваться, что тоже было совсем не похоже на такого воспитанного человека, а крикнул в трубку грубое слово «сволочь!».

— Что такое, Лунц? — как обычно весело отозвался Шклярский. — Ты на меня сердишься? Из-за чего же, друг мой?

— Оставь меня в покое! — кричал директор музея. — Мы обо всём договорились, я держу свое слово! Прекрати меня доставать!

— А что такое? Ты сам виноват в том, что мне нечем заняться, пока я дожидаюсь моей картины.

«Ты ее не дождешься!» — прошипел про себя господин Лунц, а вслух сказал:

— Ты обложил меня со всех сторон, названиваешь мне по сто раз в день, следишь за каждым моим шагом, проникаешь в мой дом, насылаешь на меня экспертов!

— Чего ты вскипятился, Лунц? Я абсолютно никого не насылал, о чем ты? Если музей в Малаге совершенно случайно снарядил делегацию в твой музей, потому что совершенно случайно прослышал о твоих редких кентаврах, то при чем же тут я? Где связь, Лунц?

— А кто прислал внеочередную проверку из комитета по культуре? А кто отправил моей жене распечатку звонков с моего мобильного телефона?

— Но ты же выкрутился, Лунц? Ты же всегда выкручиваешься. Смотри, как я мобилизую твои внутренние резервы. Другой на твоем месте еще и поблагодарил бы.

— Чего ты добиваешься, Шклярский? Я же сказал тебе, когда картина будет готова. Я не могу ускорить процесс!

— И кто в этом виноват? Я жду справедливой компенсации. Я страдаю, Лунц, меня обокрали. Почему я должен страдать один? И, кстати, скажи мне, Лунц, разве вас, чиновников, не обязали сдавать все подарки и презенты, полученные на работе?

— О чем ты опять?

— О том гобелене, который украшает стену на твоей милой дачке. Не его ли преподнесли тебе бельгийские коллеги в прошлом году? Мне кажется, ты сдал его куда-то не туда.

— Прекрати шнырять по моим домам!

Шклярский, казалось, вообще его не слышал:

— Нет, просто мне кажется, это не совсем справедливо. Барахло в виде доспехов и дикобразов ты почему-то оставляешь в дар музею, а что получше плавно перекочевывает в личное пользование. Может быть, мне стоит уведомить об этом наше ведомство? То есть министерство. То есть одного моего знакомого, который души не чает в единственной дочери. И, кстати, очень расстроится, узнав, с кем и как она проводит свое время.

— Моя личная жизнь тебя совершенно не касается!

Господин Лунц понимал, что сейчас его либо разобьет паралич от нервного напряжения и злости, либо он расплачется.

— Но что же делать? — картинно вздохнул Шклярский. — Что же мне делать? Одинокий обворованный скиталец. Получивший пока одни только обещания.

— Через пару дней ты получишь картину.

— Ты прав, Лунц. Но, знаешь, я тут подумал — эти пару дней мне ведь тоже надо на что-то жить. Я снимаю гостиницу, и мне нужно полноценно питаться. Поэтому я, пожалуй, потребую с тебя еще и небольшую компенсацию моих непредвиденных расходов.

— Ты что, хочешь еще и денег?!

— Хочу, Лунц. И, представь себе, очень хочу!

Директор музея изящных искусств перестал ходить кругами вокруг старинного овального стола и опустился в кресло, ухватившись ладонью за свой многострадальный лоб в бусинках пота.

— Сколько? — обессилено простонал он.

— Мелочь, — хихикнул Шклярский. — Ерунду.

И назвал сумму, от которой по спине у господина Лунца побежали мурашки. Он закончил разговор так же странно для воспитанного человека, как и начал, — выкрикнув в трубку грубое слово «сволочь».

Вечером того же дня измученный директор музея изящных искусств повел в один прелестный ресторан свою жену, у которой случились именины. Эти редкие выходы в свет, как и не менее редкие, но щедрые подарки супруге помогали господину Лунцу игнорировать приступы чувства вины. Они сидели за уютным столиком у окна, прямо напротив двери. Господин Лунц подливал жене вино в надежде, что ее скоро сморит сон, и она захочет домой, не дожидаясь десерта. Но его супруга как назло была бодра и игрива, и без умолку говорила о каких-то вещах, которые страшно раздражали господина Лунца, но он был вынужден улыбаться и даже время от времени гладить жену по пухлой руке с массивными кольцами. Чтобы развлечь себя, он рассматривал новых гостей ресторана, посетителей за соседними столиками и вышколенных официанток, которых руководство ресторана, по всей видимости, в принудительном порядке обязало разговаривать с французским акцентом для придания ресторану дополнительно шарма: выглядели эти попытки на редкость смешно.

Супруга господина Лунца отправила в рот очередной кусок дорогостоящего деликатеса и принялась рассуждать о несовершенстве мироздания, которое заключалось в отсутствии у нее новой шубы на зиму. Господин Лунц болезненно поморщился, снова погладил жену по руке и отвернулся в сторону двери. Именно в этот момент дверь открылась, и в ресторан вошли новые посетители.

Солидный господин учтиво пропустил вперед свою юную спутницу, и тут сердце господина Лунца совершило неожиданный кульбит, после чего рухнуло куда-то под диафрагму. Он не мог поверить своим глазам, происходящее казалось ему странным фарсом. Дело в том, что он был совершенно уверен в том, что именно эта прекрасная белокурая особа в данный момент находится дома, у себя в квартире, и занимается изучением конспектов по истории иностранной литературы девятнадцатого века. Потому что он лично отвез ее туда пару часов назад, и она твердо пообещала ему посвятить себя именно этому занятию. Но хуже всего было не то, что она оказалась вовсе не дома, и даже не то, что откровенно кокетничала, смеялась и встряхивала своими прелестными локонами, выгнув изящную шею. Хуже всего было то, что она позволяла обнимать себя постороннему господину намного старше нее самой. И было видно, что ей это нравится. Более того, можно было подумать, что это свидание для них — вовсе не первое. Потому что господин вел себя весьма вольно. Он брал ее за руку, обнимал за плечи, а когда они прошли к столику, погладил по попке. И юная спутница не дала ему пощечины, не убрала его руку, она просто улыбнулась и засмеялась ему в ответ. Солидный господин отодвинул для нее стул, и девушка села, оказавшись к Лунцу спиной. Когда же мужчина обошел стол и сел напротив, с Лунцем что-то случилось.

Не то чтобы он сразу не смог понять, кто этот господин. Просто он запрещал себе верить тому, что видит. Но когда довольное лоснящееся лицо Шклярского оказалось прямо напротив него, в голове у директора музея изящных искусств вдруг что-то щелкнуло, и именно в этот момент он принял окончательное решение.

Часть двадцать вторая

Как делать что-то, когда за каждым твоим действием тщательно следят? Зоркий глаз, яркие перья — райским птицам всегда всё видно и всегда всё известно. И ты не понимаешь, что и зачем ты делаешь, — ты только ждешь их одобрения. В нем весь смысл, что бы ты ни делал. Оно так желанно, в нем вся сладость мира, оно — как нектар, которым питается райская птица. И много его не надо — хотя бы каплю… Но получить его почти невозможно. Райская птица прекрасна, нет никого в мире краше, нет никого совершеннее. Ты никогда не будешь достаточно хорошим для нее. Как бы ты ни старался, что бы ты ни придумывал, что бы ни делал, даже если ты заслужил ее скупую похвалу, ты чувствуешь — не получилось… И никогда не получится так, как ты хочешь, — потому что ты должен быть самым лучшим, а ты почему-то не можешь… Что бы ни сделал, что бы ты ни сказал. Но ты ведь так любишь ее, райскую птицу, ты так ждешь ее. Лишь бы она пролетала шелком, касалась лица бархатом крыльев, кружила голову цветами на платье. Ждать ее и любоваться. Вожделеть ее похвалы. Осмелиться прикоснуться. Плакать от отчаяния, потому что так хочется хоть несколько минут держать ее в руках, но она ведь так далеко, прекрасная райская птица… Бояться ее гнева. Не поднимать глаз. Ждать пощечины…

По дороге домой мне не удалось как следует подумать о нашем разговоре, потому что меня всё время отвлекали звонки Марты и сообщения от Марка.

Марк проявлял удивительную заботу, говорил нежные слова и напрашивался в гости, но я сказала, что мне нужно как следует отдохнуть, поэтому я выпью снотворное и лягу пораньше. Он не стал допытываться, куда я ездила, а я сказала только, что у меня были дела, и его вполне устроил этот ответ, видимо, он просто не хотел сердить меня расспросами. Марта, в отличие от него, вцепилась в меня как клещ, пока я не призналась, куда ездила. Сначала она так рассердилась, что бросила трубку, но потом тут же перезвонила и начала кричать. Я извинилась за то, что не сказала ей, но объяснила, что не съездить к Аптекарю не могла, и теперь даже рада, что всё-таки встретилась с ним. Марта еще раз повторила, что я не в себе, и положила трубку, предупредив, что теперь будет звонить мне каждые полчаса, чтобы проверить, всё ли со мной в порядке.

Добравшись до дома и посмотрев на бровь в зеркало, я долго не могла поверить, что такое возможно. Собственно, боль исчезла практически мгновенно, как только Аптекарь капнул своим лекарством, но я никак не ожидала, что и следа от этой раны тоже не останется. Всё-таки он был невероятный, этот странный затворник-алхимик. То, как он смотрел, как говорил, как складывал на груди руки. Каждое его слово как будто эхом уходило в глубину. Там, где другие плели бы бесконечные паутины подробностей и деталей, он мог сказать очень простую фразу, и в ней оказывалась целая история. Там где другим требовалась тысяча аргументов, он убеждал парой слов. Он бросал что-то мимоходом, а я понимала то, над чем билась много лет. Он сказал мне что-то про знаки. Про зашифрованное послание. Мне надо было подумать. Лучше всего мне думалось, когда я работала. И я пошла в мастерскую.

Странно, что я ни о чем не догадалась. Раньше мне казалось, что я всегда очень остро чувствовала присутствие чужих в доме. Даже когда в мое отсутствие приходил маляр или сборщик мебели, я потом ощущала, что в доме кто-то был. Да что там, я всегда знала, что ко мне заезжала мама, прямо с порога, даже не успев обнаружить следов ее пребывания. В этот раз я была совершенно спокойна и ничего не почувствовала. Только удивилась, что дверь в мастерскую открыта, и не успела ничего понять. А дальше у меня перед глазами как будто понеслись цветные слайды, а под ногами вдруг поплыл пол.

Никогда раньше я не встречала такой прелестной «Королевской охоты» и не получала от работы такого наслаждения. Как я радовалась, что мне достался этот заказ и что картина поселилась у меня в доме. В ней было всё: тепло и холод, характеры, интрига, безудержное движение, страсть и скорость, когда ветер свистит и холодит виски. Она спасала меня в эти дни, когда мне было так страшно. А я не смогла ее уберечь.

Я стояла на пороге и не могла дышать. Только смотрела на обрывки полотна, на сожженные кислотой цветные пятна, на вывернутые и переломанные остатки подрамника. Абсурдная мозаика, которая становилась мутной, плыла и превращалась в один сплошной дрожащий кадр. Я заплакала и не могла остановиться. Я села рядом с ней на пол и плакала по ней, по истерзанной картине, по гончим, по горностаевым мантиям, по моему убежищу. А с подставки напротив надо мной как будто надсмехался портрет надменной старухи, оставленный Марком.

Тот, кто сделал это, очень хорошо меня знал. Ударить сильнее меня не могли.

Я позвонила в полицию, в страховую компанию и Марте. Полотно не подлежало восстановлению. Потери составляли больше девяноста процентов. Собственно, от картины ничего не осталось. Ее резали, рвали, ломали и заливали кислотой. Явно орудовал сумасшедший.

Меня ждали огромные проблемы с заказчиком: ведь даже в том случае, если страховка покрыла бы стоимость картины, возместить в полном смысле этого слова — то есть вернуть ее — было уже невозможно. Это был огромный удар по моей репутации, так как слухи в нашей среде разлетались со скоростью ветра. Можно было быть тысячу раз профессионалом, но если ты не смог гарантировать клиенту сохранность его собственности, то цена тебе грош, и хвалебные рекомендации, а с ними и доступ к хорошим заказам на этом заканчивались. Владельцам было всё равно, пострадала ли их картина во время бандитского налета или наводнения, они хотели получить ее назад, и подробности их не интересовали.

Марта была в ужасе, что это может задеть и ее, ведь именно она рекомендовала меня, а хозяин «Королевской охоты» уже несколько лет был ее основным клиентом, и именно его заказы гарантировали Марте, ее супругу и отпрыскам безбедное существование. Она кричала, что это Аптекарь, и только он, и я была обязана заявить на него в полицию.

— Но я же была у него в это время, — пыталась я объяснить ей очевидное. — Как же он смог бы попасть в это время в мой дом?

— Именно поэтому — это его рук дело, потому что он знал, что тебя не будет дома! Зачем ему надо было мараться? Конечно, он просто кого-то подослал.

— Но он как раз не знал этого, Марта! Я же приехала к нему, не предупредив. Он еще сердился на меня из-за этого! Откуда он мог знать, что я к нему поеду?

— Как хочешь! — кричала Марта. — Неужели тебе этого мало?

Полицейский инспектор, прибывший на место преступления через пару часов, не проявил никакого энтузиазма. Случившееся вызвало у него, скорее, приступ скуки. Мне даже захотелось извиниться, что я не смогла порадовать его расчлененным трупом или чем-нибудь столько же занимательным. Он быстро заполнил и подписал все бумаги для страховой компании и с тоской во взгляде слушал мои показания о фотографии, разбитом окне и расплавленных шторах.

— Кислота, говорите? — спросил он, с трудом сдерживая зевок.

— Да, — кивнула я. — Причем, скорее всего, довольно концентрированная. Я работаю реставратором и знакома с этим.

— Реставратором? Знакомы? — Полицейский нахмурил брови. — Так если у вас в доме вообще водится кислота, то, может, вы ее туда и перелили по рассеянности? Люди искусства, они такие… Сами ничего не помнят, но чуть что — напрягают органы.

— Какие органы? — удивилась я, потому что эта фраза вызвала у меня только физиологические ассоциации.

— Правоохранительные, — разъяснил представитель полиции.

— У меня в доме не было кислоты. — Я изо всех сил старалась сохранять спокойствие. — И я бы ни за что не стала переливать ее во флакон для духов и ставить на самом видном месте, на туалетном столике. Какой бы рассеянной я ни была.

— Ну хорошо, — вздохнул полицейский. — Где этот ваш флакон? Он же сохранился? И вообще, у вас есть какие-то доказательства того, что вы мне сейчас рассказали? Свидетели имеются?

— Свидетели имеются! — ожесточенно закивала я. — Я могу позвонить им прямо сейчас! Они подтвердят!

— Это не к спеху. Это только если дело действительно дойдет до расследования.

— А как оно может до него не дойти? У меня же факты!

— Так нам же нужно сначала убедиться, что это действительно факты, а не расстройство вашей нервной системы. Можете предъявить флакон?

— Естественно, — возмутилась я и пошла за флаконом.

Но его нигде не было. Я точно помнила, что Марк забрал его у меня из рук и куда-то унес, и мне казалось, что он поставил его либо в ванной, либо в кладовке. Но ни там, ни там сейчас его не было. Я посмотрела под мойкой на кухне и на всякий случай в оранжерее. Потом мне пришлось вернуться в комнату, где сидел полицейский, чтобы взять телефон и позвонить Марку.

— Одну минуточку, — извинилась я.

— Угу, — кивнул полицейский, и я точно знала, что именно он обо мне думал.

Марк ответил сразу же:

— Привет, я немного занят, но я перезвоню, как только освобожусь, ладно?

— Марк, я на минуту, — быстро сказала я. — У меня неприятности. Мне пришлось вызвать полицию и рассказать всё, что со мной случилось. Мне нужно показать полицейским флакон с кислотой, потому что это практически единственная улика, которая у меня есть, но я нигде не могу его найти. Куда ты его поставил?

— Флакон? — удивился он и как-то замялся.

— Ну да, флакон, в котором была кислота. Говори скорей, у меня полиция.

— Его же забрала Марта, — сказал наконец Марк.

— Марта? И зачем он ей понадобился?

— Просто ты была так напугана, а за ней приехал муж, и Марта забрала с собой флакон, я точно это помню. Но меня это не удивило, я тоже подумал, что небезопасно оставлять в доме кислоту. Я думал, ты видела.

— Марк, мы потом поговорим об этом, а сейчас мне некогда. — Я не стала ничего комментировать. — Надо объясняться с полицией. Я потом тебе перезвоню.

— А что у тебя вообще случилось? Ты не пострадала?

— Физически нет, — сказала я. — Но морально весьма пострадала. И еще, я боюсь, очень сильно пострадала моя карьера. И репутация. Кто-то испортил «Королевскую охоту», картину. Ты помнишь? У меня был заказ на реставрацию. Ее просто уничтожили, восстановлению не подлежит. Всё остальное расскажу потом. Хотя рассказывать особо нечего.

— Картину? У тебя в мастерской? К тебе опять кто-то влез? Тебе нельзя оставаться там! Только одна картина испорчена? Всё остальное в порядке?

— Если ты о своей картине, то не волнуйся, с ней всё в полном порядке. Целехонька.

— Ты с ума сошла, я совсем не о ней, — возмутился он, но мне почему-то послышалось облегчение в его голосе. — Пропади она вообще пропадом, мне плевать на картины, главное, чтобы с тобой ничего не случилось.

— Мне нужно идти.

— Да, конечно, извини, — спохватился он и положил трубку.

В полном недоумении я набрала номер Марты, но она как назло не сняла трубку. После того как флакон с кислотой окончательно утвердился в глазах полицейского агента в статусе моего видения, рассказ про сообщения с угрозами, разумеется, тоже не мог быть принят им всерьез. Он прочитал их, скорее, с любопытством, посоветовал мне получше разбираться с кавалерами и удалился.

Часть двадцать третья

С этого момента для господина Лунца всё стало предельно ясно: теперь у него была четкая цель, и он знал, что осуществит свой план любой ценой. Он принял решение, а значит, уничтожил все преграды на своем пути. Всё остальное автоматически ушло на второй план, и, как ни странно, директору музея стало намного легче.

Он действовал последовательно и четко. Сначала продумал возможные способы и остановился на наиболее надежном, простом в исполнении и при этом наименее рискованном. Затем господину Лунцу пришлось снова обратиться к своей огромной сети полезных контактов в самых разных сферах. Он часами просиживал над телефонной книгой, но пока без результата. К сожалению, быстрой реализации плана постоянно что-то мешало, поскольку господину Лунцу всё время приходилось отвлекаться на официальные встречи, публичные выступления и прочую мелкую деятельность. К примеру, сегодня днем он был обязан присутствовать на похоронах одного из видных деятелей искусств, скоропостижно покинувшего этот мир в том возрасте, когда жизнь еще вполне может предложить человеку массу разнообразных шансов, а вовсе не отбирать их у него, заменив все перспективы маленькой куцей справкой с вердиктом «обширный инфаркт». Ввиду этого мероприятия господину Лунцу пришлось с утра облачиться в черный костюм, брюки от которого неожиданно стали ему маловаты, жали в неподходящих местах, чем дополнительно его нервировали.

Примерно за час до того, как нужно было выезжать на панихиду, ему вдруг позвонила супруга Сержа Кислого. Как всегда, она говорила спокойно и тихо, в то время как господин Лунц ерзал в кресле, пытаясь найти положение.

— У меня есть просьба, — сказала Луговская. — Собственно, даже не просьба, а условие, необходимое для того качества копии, которое требуете.

— Конечно, конечно, — закивал в трубку Лунц, надеясь, что она не станет требовать от него дополнительных денег. Это было бы сейчас весьма затруднительно, а на все остальные требования директор музея готов был пойти с легкостью.

— Мне нужны канты, — так же тихо и ровно произнесла Луговская. — Того же периода. Можно чуть старше.

— Какие канты?

— Я должна рассказать вам всю технологию? Думаю, вы с ней тоже знакомы. По телефону мне не хотелось бы этого делать. Я буду ждать вас у себя в мастерской, дома. Вы принесете картину. Любую из запасников. Не сильно востребованную. Этого же периода или чуть старше. Мне будут нужны только канты — края картины, скрытые рамой. Я не сильно их испорчу, мне нужно будет совсем немного. Мне нужна будет пыль.

Луговская положила трубку, а господин Лунц вытер лысину большим носовым платком в неизменную синюю клетку и отправился в депозитарий.

Спустя примерно час он вышел из служебного входа с прямоугольным свертком в руках, но отправился вовсе не в центр города, где проходила панихида, а в сторону жилища талантливых копировальщиков, решив, что почивший деятель искусств всё равно не заметит его опоздания.

Мастерская госпожи Луговской оказалась на удивление маленькой и сплошь заставленной. Картины, подрамники, камни, баночки и склянки всех видов, форм и расцветок, аптекарский стол, кисти и краски, пигменты и ящики с самыми разными инструментами. К большому изумлению, господин Лунц не обнаружил своего долгожданного полотна, сколько ни озирался по сторонам. Луговская заметила это и показала на стол в углу комнаты:

— Ваша картина вон там.

Только сейчас господин Лунц заметил на подставке странный цилиндр, на который было намотано полотно.

— Для чего это? — удивленно обернулся он к Луговской.

— Странно, что вы не знаете, — отозвалась она. — Это знаменитый метод. Придумал еще Ван Меегерен. Чтобы получить кракелюры. Раньше все грели полотно в печи, чтобы лак потрескался. Но если такое полотно будут смотреть на хорошей экспертизе, то можно проколоться. Кроме того, это занимает много времени, потому что делается долго и в несколько этапов. Ван Меегерен не сильно ломал себе голову с печками и прожарками, а придумал после одного нагрева наматывать полотно на толстую палку. Вот вам и кракелюры. А вот в них, в эти самые трещины, я должна забить старую пыль, чтобы сбить с толку любых экспертов. Ее надо немного, но это важно, по ней часто определяют возраст. Пустить пыль в глаза — вот что я собираюсь сделать во всех смыслах.

— И вы берете пыль с кантов?

— Да. Если не хватает, беру сами канты. С картин, подходящих по времени. Измельчаю в пыль. Никто никогда не смог доказать, что мои работы — подделки. Я лучшая.

— Разумеется, — замахал руками директор музея, немного подумал, замешкался, но потом всё-таки задал каверзный вопрос: — Скажите, а где вы обычно берете канты?

— Там, где я беру их обычно, сейчас мне их брать некогда, — сказала Луговская тоном, абсолютно исключающим все возможности дальнейшей дискуссии. — Благодарю вас, что привезли картину так быстро. Она не сильно пострадает, уверяю вас. Вы сможете забрать ее вместе с копией. В тот срок, который мы оговорили. Я всегда соблюдаю договоренности.

Когда директор музея изящных искусств добрался до ресторана, в котором проходил поминальный обед, присутствующие уже успели проститься с почившим и основательно приложиться к крепким напиткам. Господин Лунц сел на свободное место рядом с одним давним знакомым, известным искусствоведом и критиком, большим любителем сплетен и вследствие этого активным участником самых различных мероприятий светской жизни. Пока Лунц поглощал мясной салат, закусывая его блинчиком с красной икрой, искусствовед в подробностях рассказал ему, как прошла панихида, и успел вкратце охарактеризовать практически всех, сидевших за столом, причем некоторых — в таких подробностях, которые господин Лунц предпочел бы вовсе не знать. Но его собеседника было не остановить, так как он уже успел выпить за помин души усопшего значительно больше положенного в таких случаях.

— Как жаль покойного, — вздохнул Лунц. — Мы встречались с ним буквально на прошлой неделе, и он собирался играть в гольф. И еще рассказывал мне, что едет куда-то путешествовать. И на свой возраст он совершенно не выглядел. Надо же, какая трагическая нелепость.

— Почему же нелепость? — отозвался его собеседник и окинул господина Лунца мутным, но придирчивым взглядом. — С чего ты взял, что непременно нелепость? Как знать, как знать… — добавил он и потянулся за новой тарелкой.

Материализовавшийся из воздуха официант снова наполнил рюмки.

— О чем это ты?

— О том, что нужно заботиться о своей безопасности, когда оставляешь такое лакомое наследство. И когда не так уж много наследников. Бывшая жена, развод с которой только что закончен и которая теперь не может предъявить ни одной претензии. И новая жена, которой без году неделя. А его брат? То еще жулье… Поверь мне, я знаю их всех как облупленных. Между прочим, когда-то с его бывшей…

— Подожди, — остановил Лунц. — То есть ты намекаешь, что его могли…

— И могли, — так воодушевленно кивнул искусствовед, что Лунц испугался, как бы он не ударился лбом о тарелку. — И запросто могли!

— Постой, но ведь вскрытие, экспертиза… Там же инфаркт…

— Послушай, Лунц, ты что, правда такой же древний и отсталый, как картинки у тебя в музее? Сейчас уже чего только не придумали, чтоб ты знал. Пять капель — и шито-крыто, и следов нет.

Искусствовед стал говорить медленнее, и господин Лунц ужасно испугался, что тот сейчас заснет, а ему так и не удастся выяснить самою главного. Поэтому он вцепился в локоть своего соседа, надеясь, что боль его взбодрит, и заманчиво поставил перед ним еще одну рюмку, но при этом крепко удерживал ее рукой, чтобы его визави не успел опрокинуть ее до того, как выдаст заветную информацию.

— Я думаю, это невероятно. Быть такого не может, — нарочно сказал Лунц. — Если где-то такое и придумали, чтобы даже никаких следов, и врачи не могли доказать, то это явно не у нас. Разве что где-нибудь в Америке.

— Какой ты упрямый, Лунц. Как баран. Где та Америка? Да она давно уже в подметки нам дышит. Они там вообще в кризисе! Ты хоть знаешь, что у них там происходит? Да кому она сдалась, эта Америка?!

Разговор явно сворачивал не в ту сторону, но господин Лунц ловко спас ситуацию.

— Ты прав, ты прав, дорогой, — залился он соловьем, зная, что искусствовед особенно падок на лесть. — Разумеется, ты прав. Кто, как не ты, всегда и всё знает.

— Я — знаю! — провозгласил искусствовед.

— Может, ты даже знаешь, у кого достать такие капли? — господин Лунц сам не мог поверить, что всё-таки сказал это вслух.

Искусствовед снова поднял на него мутный взгляд, криво прищурился, долго молчал, глядя Лунцу в переносицу, а потом с размаху хлопнул его по плечу:

— Ха! Ты меня проверяешь! Проверяешь меня, да, Лунц? Думаешь, я выпил и плету языком? Да, я выпил, но я и пьяный знаю побольше, чем все вы тут вместе взятые. Хочешь, чтобы я доказал? А я докажу!

Он бросил вилку и нож и начал шарить по карманам. Потом достал пузатый кошелек, выложил из него на стол несколько золотых кредиток, искоса посматривая на эффект, производимый на публику, и, наконец, маленький прямоугольник, на котором было напечатано только одно слово: Аптекарь. С другой стороны прямоугольника размашистым почерком был написан адрес.

«— Вы никогда не были в этом доме.

— Разумеется.

— Вы никогда не видели меня, не знаете моего имени, у вас нет ни телефона, ни адреса…»

Часть двадцать четвертая

Райские птицы любят позировать. Красуются часами, примеряют позы, меняют наряды, могут быть такими разными. Пахнут так сладко, щебечут так нежно. Нет никого на свете, кто был бы их краше. Они знают об этом, любуются собой, завораживают сами себя. Начинают кружиться, забывают про всё, танцуют, поднимают ветер. Хотят улететь, но что-то их держит, кем ни прикидывайся, будь ты цветок или райская птица. Рвутся на небо, теряют перья, бьются и злятся. Не подходи никогда к райской птице ближе, чем свет от ее оперенья. Она не простит и ударит. Лучше начни танцевать ее танец, сделай вид, притворись, удиви ее. Чтобы она поверила, что ты на нее похож. Что и ты умеешь летать и танцевать ее танцы. Потому что так не бывает, чтобы ее птенец всегда оставался гадким…

Разумеется, я отправилась к Марте выяснять судьбу исчезнувшего флакона. Полицейскому инспектору я пообещала доставить вещественное доказательство как можно скорее прямо в участок.

— Как хорошо, что ты пришла! — обрадовалась она. — Мои старшие играют с соседской девочкой, а мы пока хоть поговорим с тобой как нормальные люди.

Соседская девочка, существо абсолютно ангельского вида, как раз выползала на четвереньках из-за саркофага, а отпрыски Марты делали вид, что охотятся на нее, стреляя из воображаемых луков и пистолетов и сопровождая свои действия жуткими воинственными криками. Младенец, как обычно, был привязан к Марте и крепко спал, не обращая ни на что внимания.

— Я на минуту, — предупредила я, когда мы добрались до кухни, но тут же поняла, что этим моим планам вряд ли суждено сбыться: Марта доставала из духовки индейку и ставила на стол тарелки. — Я только зашла за флаконом…

— За каким флаконом? — Марта аппетитно облизнула пальцы и уселась на табурет. — Хочешь вина? Я не буду, а тебе надо. Снимешь стресс.

— За флаконом, в котором была кислота. Спасибо, если только чуть-чуть.

Марта слезла с табурета и полезла в шкаф за бутылкой.

— А ты уверена, что он не у Марка? — спросила она.

— Вообще-то это он сказал, что флакон у тебя. У него его точно нет. Он сказал, что ты его забрала.

— Да? — Марта приподняла брови. — Знаешь, я, наверное, от стресса ничего не помню. Да и выпили мы тогда. В общем, в той части, которая касается флакона, у меня в голове какой-то туман.

— Подожди. Так флакон у тебя или нет? Мне нужно отдать его полиции. Они занимаются картиной и прочими моими неприятностями. То есть, я надеюсь, будут заниматься, потому что пока у них маловато доказательств.

— Может, он всё-таки у Марка?

Марта вела себя странно. Я знала ее очень хорошо и сразу поняла, что она хитрит. Но у меня не было никакого настроения играть в прятки.

— У Марка его нет, и у меня дома его тоже нет. Он может быть только у тебя. И Марк собственными глазами видел, как ты забрала его, когда за тобой приехал муж. Марта, что с тобой?

— Давай я налью тебе еще…

— Давай ты отдашь мне флакон. И вообще мне это не нравится! Он у тебя или нет?

— Можно я отнесу ребенка в детскую? А потом ты сможешь меня убить.

Мой интерес к индейке и вину окончательно улетучился. Марта знала, где флакон, в этом я не сомневалась. Но ее поведение не предвещало ничего хорошего.

— Марта, ведь ты его забрала? — тихо спросила я, попытавшись поймать ее взгляд.

— Да, — кивнула она. — Но у меня его нет.

Мне стало нехорошо. Это была единственная улика.

— Я его разбила, — тихо сказала она. — Можешь меня убить.

— Ты с ума сошла? Как это могло случиться?

— Можешь меня убить, — снова повторила она. — Имеешь полное право. Но я не нарочно, и у меня дети. Вот, целых два смягчающих обстоятельства.

— Хватит этого бреда! — Я уже сердилась. — Почему ты ничего мне не сказала?

— Не хватило смелости. Я же знаю, что, кроме него, тебе нечего предъявить в полиции. Мы тогда выходили из машины, я полезла доставать этот проклятый флакон из багажника, а мой дражайший супруг сказал, чтобы я его не трогала, а я всё равно лезла, ты же знаешь, я упрямая как баран. И, в общем, я его уронила… Агата, прости меня, пожалуйста! Я могу показать пятно на асфальте у нас перед домом! И хочешь, мы прямо сейчас поедем в полицию, и я дам показания?

Я была не в состоянии вообще ничего говорить и отвернулась к окну. Марта слезла с табуретки и обняла меня за плечи.

— Ну, прости меня! Я сейчас же позвоню няне, и мы поедем в полицию!

— Не надо, — покачала головой я. — Они всё равно не поверят. Тот полицейский, который был у меня, сразу дал понять, что очень сомневается в моей адекватности. И кислоту во флакон с духами, как он считает, налила я сама. А теперь и флакон бесследно исчез. Так что у него нет никаких причин начинать расследование.

— А сообщения ты ему показала?

— Показала.

— И что?

— И ничего. Я, пожалуй, пойду. Прости, что-то совсем нет аппетита.

— Давай мы всё-таки съездим в полицию? Они должны принять заявление, нас же несколько человек, мы свидетели! Я сама так расстроилась, не могу ни спать, ни есть. Ну, что мне сделать, чтобы хоть как-то тебя порадовать?

— Купи мне цветов и торт! — крикнула я уже от входной двери.

К счастью, вечером приехал Марк. Он был немного уставший, вскользь обмолвился о том, что на работе какие-то неприятности, но отказался сообщать хоть какие-то подробности, он очень переживал из-за меня.

— Как ты? Дай я тебя обниму.

— Я сама не понимаю, как я.

— Марта отдала тебе флакон? Вы ездили в полицию? Что сказал полицейский? Может, на нем остались какие-то отпечатки пальцев?

— Вполне возможно, что отпечатки и остались бы, — сказала я. — Загвоздка только в том, что самого флакона не осталось.

— То есть как? — удивился Марк.

— Марта его уронила. Он разбился. Улики нет.

— Как она могла его уронить?

— Взяла и уронила, не надо меня расспрашивать. В полицию теперь идти не с чем. Они считают меня чокнутой, которая сама всё придумывает.

— Это тебе сказал полицейский?

— Не открытым текстом, но ясно дал понять, как он относится к моему делу.

— А эсэмэски ты ему показала?

— Он сказал, что я должна разобраться с моими кавалерами.

— С какими кавалерами?

— Я понятия не имею! Полицейский считает, что сообщения пишут мои поклонники.

— А их у тебя много? Может, ты и правда кому-то слишком грубо отказала?

— Настолько грубо, чтобы за это доводить меня до сумасшествия? Нет, таких отвергнутых и оскорбленных у меня нет и не было.

— Мужчины ведь очень долго хранят обиду. Может, ты выкинула его из головы уже через пять минут, а он помнит твои слова всю жизнь и страдает.

— Вы что, сговорились с Мартой? Уже вдвоем во мне сомневаетесь? Особенно ты! Как ты можешь?! Я же так тебе доверяю!

Он схватил меня и прижал к себе.

— Прости меня, я не знаю, зачем я это сказал. Конечно, если бы такое случилось, ты бы наверняка вспомнила. Просто я никак не могу понять, кому это нужно и почему это всё происходит! Но я знаю не всё твое окружение, и мне известно далеко не всё о твоем прошлом, поэтому я и предположил, а вдруг…

— Поцелуй меня, — вдруг перебила я.

У меня не было ни сил, ни желания продолжать эту беседу, я просто сказала вслух то, о чем подумала.

— Что?

— Поцелуй меня. Пожалуйста.

Он внимательно посмотрел на меня, потом поправил мне волосы и коснулся губами моих губ.

— У тебя такие глаза… — сказал он. — Ты удивительная.

— Со мной что-то не так? — спросила я.

— Почему? С чего ты взяла? — Он отступил на шаг назад.

— Потому что ты меня избегаешь! — взорвалась я.

— Ты с ума сошла? Что значит избегаю? Мы не расстаемся ни на день! Я ни с кем не провожу столько времени, как с тобой. Даже если мы не вместе, я всё время думаю, как ты, что с тобой. И что ты мне сейчас говоришь? Как я могу тебя избегать?

— Как женщину! — Я оттолкнула его и пошла на кухню.

— Агата, послушай, ты просто устала, и на тебя столько свалилось, но не надо переворачивать всё с ног на голову.

— Ты что, не можешь просто меня поцеловать? Что в этом такого ужасного?

— Я не люблю целоваться. — Он пожал плечами. — Я вообще очень плохо целуюсь.

— Марк, хватит говорить ерунду. Нам не по тринадцать. Ты не хочешь допускать между нами близости и доводить дело до постели, потому что боишься серьезных отношений?

— Агата, я не хочу говорить об этом. Но ты ошибаешься.

Он сел за стол и болезненно поморщился.

— Значит, разубеди меня, чтобы я перестала ошибаться. Потому что мне уже кажется, что во мне куча проблем и я не так выгляжу.

Он вздохнул, пошарил по карманам и вытащил пачку сигарет.

— Можно я закурю? Давай выйдем в оранжерею, там большое окно.

— Ты же не куришь.

— Курю. В особых случаях. Когда выдаются на редкость «удачные» дни.

Мы вышли из кухни, он открыл окно, прикурил и посмотрел на меня, прищурившись от дыма.

— Агата, я правда очень не хочу об этом говорить. Можешь поверить мне на слово — ты очень привлекательная, очень, и я вовсе тебя не избегаю. Давай не будем лезть глубже в мои проблемы?

— У тебя проблемы? — я испугалась, что затронула слишком щекотливую тему.

— Не те, о которых ты подумала, — отмахнулся он. — По мужской части у меня всё в порядке. Но с близостью и с сексом у меня, как тебе сказать… некоторые сложности. Ну почему тебе непременно надо это знать?!

— Потому что мне кажется, у нас с тобой отношения. И я хотела бы, чтобы ты рассказывал мне всё.

— Есть некоторые вещи, которые не хочется рассказывать. Никому и никогда.

— Ты боишься показаться странным?

Он выпустил дым и отвернулся к окну.

— Не странным, а слабым. Мужчины должны быть сильными. А я стану рассказывать тебе про свои слабости и страхи. Мне стыдно.

— Да что с тобой такое?!

— Ну хорошо, — сказал он. — Только…

— Разумеется, — кивнула я. — Неужели ты до сих пор сомневаешься, что мне можно доверять?

— Мне было как раз лет тринадцать. Или четырнадцать. А это такой противный возраст. Все стараются доказывать взрослость, все занимаются сексом.

— Да? Мне казалось, это случается попозже.

— Попозже, да, — кивнул он. — Но говорят об этом именно лет в четырнадцать. Так вот, все уже всё знали и всё умели, а я ходил в отстающих. Не то чтобы на меня не обращали внимания девочки, но я просто боялся, что я не понравлюсь, надо мной будут смеяться…

— У тебя прямо комплекс отличницы, — улыбнулась я.

— Да-да… Так вот, наконец и у меня наконец-то появилась подружка. Она была очень симпатичная, старше меня, и, наверное, на это я и купился.

— Решил, что она всё сделает за тебя?

— Да, как-то так… Мы встречались, ходили в кино, целовались.

— Ух ты, значит, ты всё-таки в курсе, как это делается, — съязвила я.

— Агата! Ты не понимаешь, чего мне стоит всё это тебе рассказывать?

Он и правда очень волновался, даже побледнел, а на щеках выступили красные пятна.

— Извини.

— Однажды я провожал ее домой, мы долго стояли в подъезде, целовались. А перед этим были у друга на дне рождения и выпили немного, совсем чуть-чуть, но для храбрости хватило. Мы целовались, а потом она взяла мою руку и положила ее, нет даже не так, она взяла и просто засунула ее к себе… — Он замолчал, а я едва сдерживала смех, настолько он был милым в этот момент. Взрослый мужчина, который так аккуратно подбирал слова, рассказывая о своем первом сексе. По крайней мере такой развязки я ожидала. — К себе…

— Под блузку, — подсказала я.

Он покачал головой.

— В лифчик? — Я сделала испуганное лицо.

Он снова покачал головой.

— Ого! Неужели в трусики?!

Он кивнул и замолчал. Потом достал новую сигарету и закурил.

— Марк… — Я взяла его за локоть. — Ты что, правда нервничаешь? Ты что, прекрати! Ну, что такого могло оказаться в трусах у пятнадцатилетней девочки, о чем я не могу догадаться? Мы же взрослые люди! А это просто подростковая история, какие случаются у всех. Что там у вас произошло?

Он помолчал.

— Наверное, ты будешь смеяться. Но эта история так отпечаталась у меня в голове, что теперь мне бывает очень сложно, когда отношения только начинаются. Я всё время жду какого-то подвоха, не могу расслабиться.

— Так в чем было дело? Говори уже, наконец.

— В общем, когда моя рука оказалась там, то я… Понимаешь, я этого не ожидал. Там у нее было так… мокро… И мне вдруг стало так противно, что я рванул бегом из подъезда на улицу, и меня вырвало…

— Ты так сильно испугался?

— Я испугался, я вообще был жутко брезгливый, и мне никто не говорил про то, что там может быть так мокро. А я впечатлительный… Да еще перед этим мы выпили, а алкоголь был мне тоже в новинку. Одно к одному. Я стоял там во дворе под фонарем, и меня прямо выворачивало наизнанку, а потом я посмотрел на руку, а она была в крови… Я чуть сознание не потерял. Представляешь? Ты не смеешься? — Я думала, он заплачет, такой у него был вид. — Только не смейся, пожалуйста. Хотя, конечно, это смешно. С тех пор уже прошло почти пятнадцать лет, но эта история, этот стыд так засели у меня в голове.

— Но у тебя ведь были отношения с девушками? И секс? Секс у тебя был?

— Конечно был, — отмахнулся он. — Но просто, когда всё только начинается, и я еще волнуюсь от новизны отношений, от неуверенности, то у меня включается какой-то тормоз внутри, и я… Мне просто надо привыкнуть. Пойми меня, пожалуйста. Да, у меня такая странность.

— Тс-с-с… — Я приложила палец к его губам. — Ты можешь привыкать столько, сколько понадобится. Я всё понимаю. Я обещаю тебе, что никогда не буду совать твои руки никуда, куда бы тебе не хотелось, и всегда буду предупреждать, что у меня месячные. И прости, что я спросила. Но я всё равно рада, что ты мне об этом рассказал.

Мы вместе приготовили ужин, а потом сидели в гостиной и смотрели какой-то фильм. С ним мне было не страшно. Я забралась на диван с ногами и положила голову Марку на колени. Он стал тихо гладить мои волосы, а потом вдруг наклонился и коснулся губами моих губ. Губы у него были прохладные и очень мягкие.

— Ты же не любишь целоваться.

— Не люблю, — он покачал головой. — Но с тобой это совсем по-другому. С тобой оно того стоит. Когда я целую тебя, у тебя такие глаза. Я давно хотел тебе это сказать, какие у тебя глаза. Как у маленькой девочки… Испуганной маленькой девочки…

Часть двадцать пятая

— Вы никогда не были в этом доме.

— Разумеется.

— Вы никогда не видели меня, не знаете моего имени, у вас нет ни телефона, ни адреса.

— Конечно, конечно! Я всё сотру и выброшу. — Полный лысый мужчина вытер пот со лба большим носовым платком в синюю клетку.

— Вы хотели еще что-то спросить?

— Да-да. Это ведь правда, что в организме совсем не остается следов?

— Да, никаких.

— Надо же… Вы и правда гениальный мастер… Это такая удача!

— Погодите радоваться. Я еще не сказал да. Я должен точно знать, насколько серьезная вам грозит опасность. Что именно с вами произошло? Рассказывайте. И я очень советую вам быть убедительным.

— Я всё расскажу, я скажу вам всю правду, я не собираюсь вас обманывать!

— У вас это и не получится, — отозвался Аптекарь из своего кресла. В камине трещал огонь, и блики теплого пламени скользили по лицам. — Вы уже отпили моего чая. После него никто не врет.

— Вы подлили мне сыворотки правды?

— Сыворотка правды — довольно кустарная и грубая формула. От нее бросает в пот и темнеет в глазах, в общем, масса неприятных ощущений. Мои капли никто не чувствует. А действуют они намного надежнее.

— Как интересно, — оживился директор музея изящных искусств, который сидел на краешке кресла, нервно сжимая в потной ладони маленький прямоугольник с напечатанным словом «Аптекарь». — А нельзя ли приобрести у вас и эти капли? Иногда они могут быть крайне полезными. Я бы раздавал их перед собранием всем сотрудникам.

— Мне кажется, мы отошли от темы. — Аптекарь никак не отреагировал на шутку или не понял, что Лунц пытался шутить. — Вы здесь ради другого. Кстати, вас предупредили о цене?

Видимо, эти капли всё-таки действовали. Господин Лунц вдруг почувствовал чудовищную усталость, и ему как никогда и никому раньше захотелось рассказать этому странному человеку обо всём, что с ним случилось, и о том, что он готов был заплатить любые деньги, отдать всё, лишь бы этот кошмар закончился и всё стало как раньше. И он рассказал. Всё или почти всё. Кто их разберет, эти капли…

— То есть вы готовы были отдать этому человеку подлинник? Главную картину вашего музея?

— Да, — ответил Лунц. — Но вы не представляете, до чего он меня довел… Я не помню самого себя, я живу в каком-то кошмаре, не могу расслабиться ни на секунду. Это просто исчадие ада. И, должен признать, в шантаже ему нет равных. Ума не приложу, где он берет все эти сведения, но он знает обо мне такое…

— Похоже, вы и сами отнюдь не посланник небес, если на вас можно было собрать столько сведений и притом таких опасных. Но мы опять не об этом. Вы готовы были отдать этому человеку картину, заменив ее копией, я правильно понял?

— Да, — с готовностью кивнул директор музея. — Честно сказать, в глубине души я надеялся, что отдам ему копию, но потом понял, что с ним бесполезны любые игры. Он всё равно добьет меня. Мы дошли до последней и черты, и я понял, что выбора у меня нет — либо он меня, либо я его.

— Понятно… А не удовлетворите ли вы мое любопытство? Скажите, кто именно делал для вас эту копию?

— Одна молодая особа, — охотно начал рассказывать господин Лунц. — Молодая, но невероятно талантливая. Когда мне ее рекомендовали, то говорили, что равных ей нет, что она лучше всех. Я не поверил. Но когда я лично увидел, что она может и как работает, то понял, что ее недооценивали. Она не просто лучше всех, она гениальна. Это просто невероятно!

Господин Лунц поднял глаза на Аптекаря и увидел, что тот улыбается.

— А как ее имя, вы не подскажете?

— Ее фамилия Луговская, — сказал директор музея. — А замужем она за…

— Это мне не интересно, — перебил его Аптекарь. — Так, значит, у вас теперь есть и оригинал и копия. А отдавать их никому не потребуется.

— Я надеюсь. — Лунц снова вытер пот на лысине.

— Знаете, что, — сказал Аптекарь. — Я не стану брать с вас денег.

— Вот как?

— Да. Вы отдадите мне за него картину.

— Картину? Подлинник? — замаячившее на горизонте призрачное счастье господина Лунца снова улетучилось.

— Именно так. За мою работу — за необходимое вам средство — вы отдадите мне подлинник… — Аптекарь выдержал паузу. — …На пару недель.

Директор музея выдохнул.

— На пару недель, не более, — повторил Аптекарь. — Пусть повисит у меня немного, я хочу просто развлечь и потешить себя этим фактом. А потом я верну вам его в целости и сохранности, вы можете даже не сомневаться. Потому что на самом деле для меня намного важнее эта копия, которую для вас только что сделали. Вы отдадите мне ее.

— Простите… — Лунц даже закашлялся. — Я хочу уточнить, правильно ли вас понял. То есть в качестве оплаты вы просите у меня копию этой картины. Именно копию?

— Вы абсолютно правильно меня поняли.

— Хорошо! Конечно же! Меня это более чем устроит. Если вы так хотите. Будем считать, что мы договорились. Оригинал — на пару недель, а потом копия — в вашу полную и безраздельную собственность.

Директор музея кинулся к Аптекарю с намерением пожать ему руку, но тот не протянул руки ему в ответ, и господин Лунц вернулся на свое место.

— Средство будет готово через четыре дня, — сказал Аптекарь. — Я дам вам знать, в какое время мне будет удобнее встретиться с вами. И постарайтесь сделать так, чтобы о вашем визите сюда никто никогда не узнал.

Директор музея изящных искусств господин Лунц потом очень часто прокручивал в памяти подробности этой встречи. А спустя четыре дня после нее он получил от Аптекаря те самые одинаковые пузырьки. В одном из них было средство от потливости и одышки, а во втором скрывалась чудовищная сила. И свобода господина Лунца. Пузырьки были совершенно одинаковыми. Лунц усмехнулся, вспомнив, как Аптекарь предложил ему сыграть в «русскую рулетку», тем самым вложив в руки судьбе маленькие прямоугольники с напечатанными на них словами «Палач» и «Жертва». Но господин Лунц не стал этого делать. Он не любил игр. Аптекарь заметил верно — директор музея изящных искусств привык быть хозяином положения.

Часть двадцать шестая

«Что ты делаешь, райская птица? Не боишься попасть в свою же ловушку? Берегись! Скоро узнаешь, кто сильней».

Я проснулась от писка телефона, когда пришло сообщение. Точнее, проснулась от того, что испугалась уже во сне, потому что теперь малейший неожиданный звук или движение вызывали у меня приступ настоящей паники. Оказалось, что я уснула на диване в гостиной. На столике стояли бокалы, в одном из них были остатки белого вина, и сейчас в нем ярко отражался солнечный луч. День еще не успел начаться, а мне уже было страшно. Даже в собственном доме я больше не чувствовала себя в безопасности.

В комнату зашел Марк, он был только что из душа, в брюках, расстегнутой рубашке и с мокрыми волосами.

— Привет! — сказал он весело. — Ты чего так рано? Я не хотел тебя будить, я подумал, тебе нужно подольше спать, во сне восстанавливаются нервы. Британские ученые доказали.

В последнее время стало модным списывать всю околонаучную ерунду на британских ученых. Я молча протянула ему телефон.

— Что же это такое? — Он болезненно поморщился и сел рядом со мной. — Ты уверена, что полиция ничего не может сделать? Тут же есть слово «берегись», разве это не угроза?

— Нет. Это предупреждение. Мне так объяснил вчера господин инспектор. Угроза — это когда тебе конкретно говорят, что тебя убьют и желательно с указанием способа и в деталях. Тогда — да, это угроза. А «берегись» — это кто-то просто шутит. Так он сказал.

— Бред какой-то.

— Марк, я не хочу тут оставаться, — сказала я. — Мне кажется, что тут везде кто-то копался, во всём доме. В моих вещах! Я всего тут боюсь! Господи, это же мой собственный дом, и мне здесь страшно!

— Ну-ну, перестань, пожалуйста. — Марк обнял меня за плечи. — Успокойся. Я не думаю, что кто-то угрожает твоей жизни или прячется в подвале. У тебя стоит отличная охранная система.

— И при этом у меня постоянно кто-то шарит!

Я так надеялась, что он предложит мне пожить у него, что он прямо сейчас заберет меня к себе домой. Мне так хотелось быть в безопасности. И, да, еще больше мне хотелось быть с Марком. Но ему нужно было ехать на работу. Он быстро собирался, а я ходила за ним по пятам, потому что боялась отпускать.

— Ты такая красивая, — сказал он мне уже в дверях.

Я обняла его и спрятала лицо у него на груди.

— Можно погладить твои волосы? — спросил он.

— Ты уже их гладишь. Зачем ты спрашиваешь? — Я подняла на него взгляд.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Вдруг ты рассердишься.

— Рассержусь? — удивилась я. — За то, что ты меня погладил? Разве из-за этого сердятся?

— Я не знаю. Я раньше часто не знал, из-за чего на меня сердятся. Мне вообще было тяжело уживаться с этим миром, особенно когда я был маленьким. И тогда я стал рисовать дома. Чтобы спрятаться. Убежать и от всех спрятаться. Поселиться в них. И чтобы в них всегда было счастье, и все друг друга любили… И видишь, что из этого вышло — так до сих пор дома и рисую.

Я слушала его, затаив дыхание. Но он засмеялся, подхватил свою сумку и открыл дверь. Я смотрела, как он садится в машину, и потом долго махала ей вслед. «В конце концов, всё не так уж и страшно, — сказала я себе, — ведь он со мной».

Вернувшись в дом, я как раз собиралась насладиться кофе в оранжерее, когда в дверь кто-то позвонил. Я решила, что это вернулся Марк, он так торопился, что наверняка что-то забыл. Но, к моему удивлению, на пороге оказалась та самая малышка, которая вчера играла с детьми Марты у нее дома. Ангелочек с белокурыми кудряшками.

— Привет! — сказала я.

Она внимательно рассмотрела меня, а потом заявила:

— Для Агаты. — И протянула мне в руки большой букет белых роз.

— Спасибо, — улыбнулась я и хотела угостить ребенка конфетой или домашним печеньем, но девочка так быстро убежала, что я не успела опомниться.

— Видимо, тетя Марта заглаживает свою вину, — за неимением слушательницы сказала я сама себе и понесла цветы в дом. — Надеется, что я ее прощу? Ну уж нет, так просто она не отделается. Я ведь просила еще и торт!

Розы были прекрасны, и у меня сразу поднялось настроение. Они были завернуты в плотную синюю бумагу, я аккуратно положила их на кухонный стол, налила воды в вазу и стала разворачивать сверток. Еще только взяв цветы в руки, я подумала, что букет довольно тяжелый, но не придала этому значения. Но когда развязала тонкую ленточку и развернула бумагу, то сильно удивилась. Стебли и сочные темно-зеленые листья были густо пересыпаны землей. Не просто испачканы: было совершенно очевидно, что земли тут много. Не особенно задумываясь, я вытащила цветы из бумаги и хорошенько встряхнула их над раковиной. Лучше бы я не делала этого и вообще не открывала бы дверь этой девочке. Лучше бы я оставила цветы лежать на улице и не заносила бы их в свой дом. Я встряхнула их еще раз — и вместе с комьями земли и сломанными листьями в раковину упали две окровавленные птичьи лапки.

Часть двадцать седьмая

Артемида всегда приходила в музей первой. Она любила чувствовать себя тут хозяйкой, она знала, что нужна здесь и что музей ее тоже любит. Она твердо знала одно: чтобы быть счастливой, надо уметь искать счастье в мелочах и радоваться простым вещам. Да, она не сделала оглушительной карьеры, хотя когда-то подавала большие надежды, но она научилась любить свою работу и получать от нее удовольствие.

Она приходила раньше всех, открывала окна, варила кофе и раскладывала почту. Первую чашку кофе она выпивала сама, еще до прихода директора, пока просматривала утренние газеты. У господина Лунца не всегда хватало на это времени, поэтому Артемида сама готовила для него подборку наиболее важных новостей или статей, которые могли его заинтересовать или просто поднять ее начальнику настроение. Он всегда любил еврейские анекдоты, и сейчас Артемида аккуратно обвела маркером сообщение о том, что еврейские мамы считают зародыш жизнеспособным только после того, как он окончит аспирантуру. Артемида улыбнулась, представив себе, как директор музея станет хохотать и хлопать себя по коленке, а потом пересказывать эту шутку всем, кто позвонит ему в ближайшие часа три. Она пропустила колонку спорта, потому что страстным болельщиком ее начальник никогда не был, и перевернула еще одну страницу. Быстро пробежав глазами сообщения о происшествиях в городе, она и тут не нашла ничего интересного. Правда, ей вдруг показалось, что в какой-то статейке мелькнула знакомая фамилия, но она сначала не придала этому значения. Артемида еще раз перечитала несколько новостей и, наконец, нашла ту, что привлекла ее внимание. Зрение и реакция не подвели ее, просто здравый смысл сначала отказался верить, что эта фамилия может оказаться в таком контексте:

«На прошлой неделе в одном из номеров гостиничного комплекса “…” был найден труп неизвестного мужчины без признаков насильственной смерти. Личность потерпевшего была установлена не сразу ввиду того, что документы, обнаруженные при нем, оказались фальшивыми. При содействии спецслужб, однако, органами следствия было установлено, что труп принадлежит Иосифу Шклярскому, который, как считалось ранее, скрывался за границей после возбуждения против него уголовного дела. Шклярский долгое время возглавлял музей изящных искусств, но был вынужден покинуть пост после обвинений во взяточничестве, денежных махинациях и контрабанде. Причиной смерти Иосифа Шклярского стала острая сердечная недостаточность».

Артемида перечитала текст еще три раза, но всё равно ничего не поняла. Она ненавидела газетный язык, и в голове у нее не укладывалось, как Шклярскому вообще мог принадлежать труп. Зачем ему труп? И чей труп? Но потом ее разум перестал сопротивляться реальности, и тогда Артемида отложила газету, сделала глоток остывшего кофе, встала из-за стола, подошла к окну и заплакала.

Они с Иосифом были знакомы, они даже учились вместе. Но так горько ей было не только поэтому. Она оплакивала не только Шклярского, но и саму себя…

Часть двадцать восьмая

Я швырнула цветы в раковину, а сверху бросила первое, что попалось под руку, — стопку журналов. Не знаю, зачем я так сделала, я вообще плохо соображала. У меня подкашивались колени, дрожали пальцы, а в голове вертелась безумная карусель, которая никак не хотела ни останавливаться, ни хотя бы чуть-чуть притормозить.

Марта сразу же сняла трубку.

— Ты уже не сердишься! — радостно выпалила она, и тут моя карусель сорвалась со своего наезженного круга и помчалась вперед с жуткой скоростью.

— Как ты могла? — кричала я. — Ты взрослый человек, как ты можешь не понимать, что с такими вещами шутить нельзя! Это просто мерзко, Марта! Как такое могло прийти тебе в голову?! Тебе тоже надо, чтобы я сошла с ума? Хочешь быть моим душеприказчиком? Может, мне сходить к нотариусу и отписать тебе дом? — Я сама не знала, что говорила.

— Но я же извинилась, — сказала Марта очень тихо. Прости меня, я же не нарочно.

— Не нарочно? Купить цветы, насыпать в них земли и отрезать у птицы ноги? Где ты их взяла? В зоопарке? По дешевке? Меня сейчас вырвет! — Марта молчала. — Если ты решила, что таким образом помогаешь мне снять стресс, то это просто подло, Марта! Никогда не думала, что получу от тебя такое и в такой момент! И ведь надо было еще подговорить невинного ребенка!

Марта помолчала еще минуту, а потом сказала:

— Я сейчас приеду. Я не поняла ни слова.

Как только я положила трубку, телефон тут же зазвонил.

— Привет, волшебница, — сказал Марк. — Посмотри, не оставил я у тебя второпях блокнот. Такой квадратный, коричневый, с золотистым уголком.

— Марк! — закричала я. — Зачем ты уехал?! Ты же видишь, что на меня кто-то охотится! Зачем ты меня оставляешь! У меня опять…

И тут я не выдержала, слезы брызнули у меня из глаз, как у циркового клоуна, настолько жалко мне стало себя, мой дом, мою спокойную жизнь, мою уверенность в близких людях. Всё кругом рушилось, разлеталось, как карточный домик на ветру.

— Я вчера была у Марты и велела ей купить мне цветы за разбитый флакон, — всхлипывала я. — А сегодня их принесла ее соседка, девочка, которая приходит к ним играть. Это же Марта ее попросила!

— С чего вдруг тебе понадобились цветы за флакон?

— Да какая разница! Я принесла их домой, я их развернула, они были такие красивые, белые… А в них, в этих… этих цветах внутри, в бумаге, была земля, комья земли, какая-то мокрая грязь и две птичьи лапки в крови! Такие скрюченные, отрезанные лапки с когтями… Аа-а-а! Марк!

— Лапки? — переспросил он. — Куриные?

Не знаю почему, но его вопрос вдруг отрезвил меня и даже рассмешил.

— Почему куриные? — опешила я. — Никакие не куриные! Ты что, издеваешься?

— Прости, пожалуйста, я думал, ты не всерьез. Это же бред, какие-то птичьи лапки в цветах. У меня перед глазами почему-то сразу возникли желтые куриные лапы из набора для супа.

— Ты считаешь, что я бы испугалась куриных лап?

— Вот и умница, — сказал он. — Видишь, как просто управлять страхом. Ты уже не боишься. А лапы — они и есть лапы. Успокойся и никуда их не выбрасывай, их-то уж точно надо отдать в полицию. Сложи в мусорный пакет и выставь куда-нибудь.

— Дело не в лапах, а в том, что это опять — продолжение той же истории: вороны, сообщения, отрезанные птичьи лапы.

— И ты теперь думаешь, что это может быть Марта? — осторожно спросил он.

— Я не знаю. Но цветы были от нее. И флакон разбила она. Господи, я не хочу подозревать мою лучшую подругу!

Марта была у меня уже через полчаса. Я увернулась от ее поцелуя, пошла на кухню, вытащила из раковины журналы, сдвинула в сторону цветы и показала ей лапки, изо всех сил стараясь на них не смотреть. Она поморщилась и закрыла ладонями рот.

— Откуда это взялось?

— Не знаю, я думала, ты мне объяснишь.

— В каком смысле? Агата, ты на меня злишься, я знаю, но я не могу вернуть тебе этот флакон, так что хватит уже, пожалуйста. Если надо, я готова идти в полицию, давать какие угодно показания, но я не хочу больше никаких игр и загадок.

— А чего тут загадочного? Я вчера потребовала у тебя цветов, и сегодня мне их в лучшем виде доставила твоя соседка. Вот, полюбуйся: подарочный комплект — цветы, земля, отрезанные птичьи ноги и немножко крови.

— Какая соседка?

— Девочка, которая играла с твоими сыновьями!

— Ты что, на самом деле, считаешь, что я могла бы так с тобой пошутить?

— А как мне прикажешь считать?

Марта развернулась и пошла в коридор.

— Я сейчас же поговорю с этой девочкой и с ее родителями. Она скажет, кто дал ей эти цветы. Мы всё выясним, я уверена. И пожалуйста, не делай и не думай ничего такого, о чем ты будешь жалеть. Ты сама знаешь, что это не я.

— С флаконом ты тоже не хотела признаваться! — крикнула я ей вслед, но она уже захлопнула за собой дверь.

Вечером приехал Марк. Я весь день просидела дома с телефоном в руках и прислушивалась к каждому шороху. Потом я нашла его блокнот и, разумеется, поддалась искушению в него заглянуть. С первой же страницы для меня началось удивительное путешествие. В блокноте были только рисунки, в основном дома и улицы. Но я не знала этих городов и даже не могла представить себе такие дома. Если бы кто-то сказал мне, что они существуют на самом деле, я помчалась бы к ним не задумываясь — настолько они манили к себе. Такие правильные силуэты и линии, очаровательно кривые переулки, каждый камень брусчатки на этих нарисованных улицах, натертый до блеска множеством башмаков. Балконы под скошенными крышами, увитые виноградом, портики, витражи в окнах и двери, двери, двери… Так много, такие разные. Я могла бы придумать историю про то, что скрывалось за каждой из них, я всё про это знала. Единственная история, в которой я не понимала ровным счетом ничего, происходила именно за моей дверью.

Последняя страница блокнота была полностью разрисована буквами. Они переплетались, цеплялись одна за другую, уходили в разные стороны и снова сходились вместе. Я долго смотрела на этот орнамент, а потом увидела в нем слово. Только одно — «люблю». А потом я перевернула картинку, и буквы опять посыпались, как будто из песочных часов, и сложили еще одно слово. И это было мое имя — Агата.

Я не знаю, как это получилось у Марка, но он устроил мне чудесный вечер. Он готовил еду, без умолку рассказывал истории, рисовал к ним картинки и изображал персонажей. Я не хотела отпускать это чувство ни на минуту и боялась даже выйти из комнаты. Просто потому, что мы с Марком были как будто одним целым в этом маленьком пространстве, а не потому, что я боялась ходить по дому. Хотя, если честно, одной комнаты у себя в доме я по-прежнему боялась. После того, что случилось с «Королевской охотой», я так и не зашла больше в мастерскую. Ни разу. Как назло, Марку понадобился оттуда какой-то альбом. Я наотрез отказалась за ним идти.

— Ничего страшного, — сказал Марк. — Я сам принесу. Больше ничего захватить не надо?

Он вышел из гостиной, и в этот момент позвонила Марта.

— Я всё узнала, — сказала она. — Я целый час провела у родителей Амелины и говорила с ними и с ней самой. Они, кстати, живут совсем рядом с тобой.

— И что они сказали? — Я всё еще злилась на Марту, но уже успела по ней соскучиться.

— Если ты не веришь мне, ты можешь пойти и поговорить с девочкой. Без свидетелей. Она вполне взрослая. Ей четыре года, и она достаточно рациональный человек, уж поверь мне.

— Так она сказала, кто дал ей цветы?

— Да. Подробности я не выяснила, в деталях человек в четыре года вполне может путаться, но в одном она совершенно уверена: цветы дал ей дядя.

— Она точно это помнит?

— Абсолютно. Она может насочинять, что кто-то был в платье принцессы или воображать, что у нее на голове корона, но дядю от тети отличит наверняка. Железно. Это всё, что я хотела сказать, а дальше думай сама. Мне очень плохо из-за этой ситуации, я в жизни не думала, что ты решишь, будто я хочу причинить тебе вред. Ты просто до смерти напугана.

— Спасибо тебе, — сказала я, и мне опять захотелось плакать. — Можно я заеду к тебе завтра?

— Приезжай, — сказала она и положила трубку.

— Мне нужно к Марте, — сказала я вернувшемуся в комнату Марку. — Завтра прямо с утра.

— Вы уже помирились? — Он уселся рядом со мной на диване. — Смотри, что я нашел у тебя там на полу. Как ты можешь разбрасывать такие красивые вещи?

Он протянул мне руку, и карусель в моей голове опять начала набирать обороты. На ладони у Марка лежали четки Аптекаря.

Часть двадцать девятая

Господин Лунц появился в приемной в прекрасном настроении. Вот уже несколько дней, как он опять стал прежним, от его нервных припадков не осталось и следа, он снова шутил, работал с неуемной энергией и даже напевал оперные арии, когда ходил по коридорам музея. Сегодня он был в рубашке цвета лососины, которая по цвету практически сливалась со здоровым румянцем на его щеках. В руках он нес большой букет красных тюльпанов, и Артемида подумала, что у ее начальника снова запланирована неделовая встреча, но, к ее удивлению, он протянул цветы ей самой, а когда она робко потянулась к букету, рьяно поцеловал ей руку.

— Артемида! — пылко начал господин Лунц. — Это вам! Я прошу вас, простите меня за то, как я вел себя с вами в последнее время! Не держите на меня зла, умоляю. Вы же знаете, как я отношусь к вам, как я ценю вас, моя дорогая! Да что там, ведь вы — мой ангел!

Артемида не могла вымолвить ни слова. Господин Лунц не часто оказывал ей знаки внимания, а сейчас она к тому же не могла прийти в себя после новости из утренней газеты. Но она всё-таки собралась с силами и сказала, протянув ему газету:

— Спасибо. Вы слышали, господин Лунц?

Господин Лунц не только слышал. Он видел. Аптекарь оказался прав: Лунц не смог удержаться от соблазна наблюдать собственный триумф. Он привык быть хозяином положения и твердо знал, что поверженный им враг виноват во всём сам — потому что посмел недооценить его, посмел считать его простоватым дурачком, над которым можно безнаказанно издеваться. У господина Лунца тоже имелись связи. Самые обширные и в самых разных кругах. Ему не стоило большого труда выяснить, в какой именно гостинице поселился Иосиф Шклярский, и даже получить ключ от его номера. Если бы тот отказался впустить его добровольно, Лунц вошел бы сам, без разрешения. Но Шклярский недооценивал его и даже предположить не мог, что этот толстый, одышливый, запуганный человек сможет дать ему достойный отпор. Он не видел в нем ни малейшей опасности. Поэтому когда новый директор музея позвонил своему предшественнику и пригласил встретиться, чтобы отдать ему деньги и заключить мировую, он только развеселился. Его даже не удивило, что господин Лунц почему-то оказался в холле его гостиницы. Он сам назвал ему свой этаж и номер комнаты, он сам открыл ему дверь.

— Что же случилось, Лунц? Что это ты прискакал ко мне сам? — нараспев говорил Шклярский, усаживаясь в кривобокое гостиничное кресло за обшарпанным журнальным столиком. — Долго скакал? Вспотел, небось? Ну, ты уж прости, приходится страдать вот в такой тмутаракани. Живу как бродяга. Ты же помнишь, что я нелегал. И помнишь, по чьей вине? Так что ты собирался мне рассказать? Надеюсь, ты принес деньги?

Господин Лунц спокойно сел в кресло напротив, открыл дорогой кожаный портфель и достал пузатую бутылку коньяка.

— Я принес тебе деньги, — сказал он. — Конечно принес. Но я хочу заключить с тобой мир. Хотя бы на эти три дня, которые остались, пока доделывают картину. Ты меня просто извел, Иосиф, так больше продолжаться не может. Давай выпьем и не будем держать друг на друга зла. Давай оставим друг друга в покое?

— Какой знатный коньячок. — Шклярский покрутил в руках бутылку. — Значит, прискакал упрашивать меня оставить тебя в покое? — Он встал и принес из ванной два стеклянных стакана с полустертыми от частого использования разноцветными полосками. — А с чего бы мне оставлять тебя в покое, Лунц?

— Потому, что осталась всего пара дней. Потому, что я сдержал свое обещание, и ты получишь картину. Заберешь свою компенсацию, и, я надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Но мне не хотелось расставаться врагами. Я не люблю ненависти, Иосиф.

— А я не люблю воров, Лунц, — отрезал Шклярский, сложил на груди руки и уставился на господина Лунца надменным взглядом. — И считаю, что они должны получать по заслугам.

— А сам-то ты чистенький? — спросил Лунц и тут же пожалел об этом, потому что не хотел опускаться до уровня склоки, он и так достаточно нервничал.

— Мы сейчас говорим не обо мне, Лунц. И ты меня за руку не хватал. А у тех, кто хотел схватить меня за руку, у самих руки оказались коротки. Так что разговор сейчас не обо мне, а о тебе. Потому что ты взял мое. И я считаю, что теперь имею полное право на твое.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты слышал, Лунц. Ты что, решил, я заберу картину и исчезну? Я тоже так думал, но обстоятельства переменились. Я познакомился с одной прелестной особой. И она мне настолько понравилась, Лунц, что уезжать совсем расхотелось. Да, кстати, снова хочу похвалить тебя за отменный вкус.

— Не трогай ее, — тихо сказал директор музея изящных искусств. — Я прошу тебя. Я отдам тебе всё, что ты скажешь. Только ее не трогай. Зачем она тебе?

— Говоришь, отдашь всё, что скажу? Это уже деловое предложение, и, знаешь, оно как нельзя кстати. — Шклярский обвел глазами обшарпанный гостиничный номер. — У меня сейчас очень остро стоит квартирный вопрос, ты сам видишь. Так вот, Лунц, перепиши-ка на меня свой домик.

— И ты поселишься в нем с девушкой, которую я люблю? — Господину Лунцу стало нехорошо, он сильно покраснел, пот ручейками тек с лысины.

— Любишь? — расхохотался Шклярский. — Да ты что? Ну ты насмешил, Лунц! Влюбиться в такую дуру, у которой в голове только деньги? Да она за них готова на что угодно и с кем угодно! Непонятно, кстати, как у такого папы вообще могла получиться такая дочь. Вроде росла в приличном доме…

— Замолчи, — прошипел Лунц. — Я ее люблю.

— Раз любишь, тогда тем более поселюсь! — веселился Шклярский. — И самое интересное, что и она со мной поселится. Потому что я буду с домиком, а ты, Лунц, — без домика. Ха-ха!

— Мне что-то нехорошо, — с трудом произнес директор музея, пытаясь ослабить галстук. — Мне нужен стакан воды.

— Нужен, так пойди и налей, — фыркнул Шклярский. — И не вздумай помереть тут, у меня в ванной, а то как же я останусь без собутыльника! Или придется допивать твой коньяк с твоей же блондиночкой? Ладно, Лунц, не буду тебя больше пугать, а то ты и впрямь какой-то фиолетовый, как бы тебя паралич не разбил, герой-любовник ты наш. Романтик, поди ж ты…

Господин Лунц не слушал, что еще кричал ему Шклярский. Он взял со стола один стакан со стертыми полосками и ушел в ванную. Там он открыл кран с холодной водой, достал из кармана маленький пузырек и перелил его содержимое в стакан. Аптекарского средства было совсем немного, несколько незаметных прозрачных капель на дне — ни вкуса ни запаха. Потом Лунц закрыл кран, вернулся в комнату, поставил стаканы рядом и плеснул в каждый из них коньяка из пузатой бутылки. Шклярскому было всё равно, какой стакан брать, поэтому Лунц сам подвинул ему нужный.

— Ну что, Лунц, раз такое дело, то давай за любовь? — Шклярский размашисто чокнулся о стакан директора музея и залпом опрокинул в себя содержимое. Потом причмокнул, вкусно поморщился и хлопнул Лунца по плечу, потянувшись к нему через столик.

— А хороший какой у тебя коньячок, Лунц! Давно такого не пил. Вот спасибо, угодил, я и не ожидал, что ты прискачешь с подарками. Да, кстати, а деньги-то где? Ты мне голову не дури, ты давай деньги, а то, может, решил меня напоить до беспамятства, а потом прикинуться, что ты мне их отдал, а я позабыл? Так вот, со мной такие номера не проходят. Я, Лунц, пью как верблюд, и мне никогда ничего не бывает, я всегда всё помню.

Директор музея изящных искусств всё это время не спускал с него глаз, потом выпил до капли свой коньяк, поставил стакан на стол и налил из бутылки еще.

— Я же говорю, Лунц, ты частишь. — Шклярский погрозил ему пальцем. — Но коньяк отменный. Ради такого коньяка и умереть не жалко. — Бывший директор музея даже не подозревал, насколько близок он был в этот момент к истине. — И где же ты его взял, такой коньяк? Небось, из подношений? Это правильно, Лунц, правильно — доспехи и дикобразов — музею, а коньячок себе. Ну, и то верно, кто его там, в музее, пить будет…

Шклярский вдруг замолчал и сделал глубокий вдох. Но потом продолжил как ни в чем не бывало:

— А что еще из подношений осело у тебя в кладовых? Расскажешь под коньячок?

Он поднес к губам стакан, но вдруг остановился.

— Как-то у меня тут душно, Лунц, тебе не кажется? — сказал он.

— Да, очень душно, — кивнул директор музея, не сводя с него пронзительного взгляда. — Я тоже скверно себя почувствовал, но попил воды, и меня отпустило.

— Ну, я не такой осел, чтобы хлебать воду, — хмыкнул Шклярский. — Я не ты. Я лучше приму коньячку.

Он сделал глоток, но тут же поставил стакан на стол, встал и подошел к балконной двери.

— Может, тебе открыть дверь? — спросил господин Лунц. — Выйдешь на балкон, подышишь, раз неважно себя чувствуешь.

— Она не открывается, — выдохнул Шклярский. — Привинчена намертво. Это же не гостиница, а крысиная дыра… где я… по твоей милости…

Ему становилось всё тяжелее дышать.

— Может, тебе вызвать врача? У тебя нет проблем с сердцем?

— Да пошел ты! Со мной всё в порядке, все проблемы, Лунц, только у тебя… И с сердцем… И с давлением, и еще кое с чем… Ха! Твоя девка мне рассказывала…

Он вдруг закрыл ладонью глаза и стал опускаться на пол.

— Давай я вызову скорую, — предложил Лунц.

Конечно, ему было страшно. Но в то же время он никогда не чувствовал себя так уверенно. Он даже вызвал бы скорую, он готов был дать Шклярскому шанс, но он знал, что из этой схватки только он один выйдет победителем.

— А скорую… засунь… себе в жирную… жопу… — просипел Шклярский. — Куда мне скорая, это же одна шайка с полицией. Ты еще… в городскую больницу меня отвези.

— Как хочешь, — спокойно ответил господин Лунц. — Я просто предложил. Я же вижу, тебе нехорошо. Может, не стоило пить? Может, хорошие напитки ты пить не умеешь?

— Мне плохо, — вдруг сказал Шклярский. — Мне что-то плохо, Лунц…

— Ну, что же, прекрасно, — сказал директор музея изящных искусств. Этими словами он обычно заканчивал свои публичные лекции.

Он поднялся с кресла, закрыл пробкой коньяк и аккуратно убрал бутылку в портфель. Потом достал пачку влажных салфеток и начал старательно протирать стол и деревянные подлокотники кресла, на котором сидел.

— Что ты делаешь? — угасающим шепотом спросил Шклярский.

— Навожу порядок, — совершенно спокойно ответил директор музея.

Потом подошел ближе, наклонился к Шклярскому и посмотрел ему в лицо.

— Я навожу порядок в своей жизни, Иосиф, — сказал он. — Потому что только я в ней хозяин. И я никому не позволю топтаться по ней грязными башмаками. Смотри на меня, Шклярский, и запоминай напоследок. Это я — хозяин. Ты не на того замахнулся.

И только в этот момент на вечно довольном и надменном лице Иосифа Шклярского появилась гримаса ужаса. Он понял, что с ним происходит, но не мог в это поверить.

— Ты? — спросил он одними губами, потому что в легких у него почему-то закончился воздух, а пятно света перед глазами стремительно сужалось. — Ты?! И меня? Меня…

Свет исчез, всё пространство сжалось в точку, а потом в ушах пронзительно засвистело, и Иосиф Шклярский, не успев ухватиться хоть за что-нибудь в этой жизни, оторвался от собственного тела и с огромной скоростью полетел куда-то далеко-далеко…

Директор музея изящных искусств господин Лунц не стал пинать труп поверженного врага. Он надел тонкие резиновые перчатки и аккуратно прибрался в комнате, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания, тщательно вымыл стаканы и протер все подлокотники, выключатели и вообще все предметы, которых он мог касаться. Он делал всё не спеша, с удовольствием и даже начал напевать арию из какой-то оперы. Потом он подумал, что давно не был в опере с женой и надо бы сводить ее туда в эти выходные. Интересно, что дают нынче в опере? Наверняка что-то очень модное и прогрессивное. Скачут по сцене раздетыми и кривляются. А так хочется старой и доброй классики. Чтобы всё как раньше…

Уходя, господин Лунц аккуратно, но плотно прикрыл за собой дверь и заботливо повесил на дверную ручку гостиничного номера табличку «Не беспокоить!».

Никогда еще он не чувствовал себя так спокойно. Никогда раньше он не был таким сильным и таким уверенным. Теперь он знал, что никому и никогда в жизни он больше не позволит причинить себе даже самую маленькую обиду.

Часть тридцатая

Весь остаток вечера мне пришлось сражаться с новой волной паники. Голова просто не успевала анализировать события, с такой скоростью они на меня сыпались. Как можно призвать на помощь логику, когда тобой управляют неуправляемые эмоции, главная из которых — страх, превращающий человека в первобытное животное? Логике здесь не справиться, здесь за собой ведут только инстинкты.

Мы с Марком провели вместе ночь. Мы забрались под одеяло, он обнимал меня и слушал, давая возможность выговориться, а сам почти всё время молчал. Именно это мне и было надо. Я никак не могла перестать дрожать, и он сделал мне крепкий чай, в который, видимо, плеснул почти полстакана виски. Я согрелась, и мне наконец-то захотелось спать. Уже проваливаясь в сон, я всё-таки спросила его:

— У нас же когда-нибудь будет секс? Ты ведь уже привык, правда?

— Конечно, будет, — тихо сказал он. — Просто не сейчас.

Утром Марк сказал, что отвезет меня к Марте, а потом поедет на работу. Я быстро собралась, переоделась и в первый раз за месяц снова надела на палец мое любимое кольцо. Марк ждал меня уже у двери.

— Я тут собрал тебе кое-какие вещи, — сказал он. Мало ли, пригодится. Косметичку, она была в ванной, футболки, какие-то сладости. Ты же не можешь без сладкого.

И я снова растаяла от его внимания и заботы. Я взяла его за руку и позволила отвезти себя к Марте.

Но по дороге в машине настроение у Марка явно испортилось. Сначала он долго переключал радиостанции и отпускал едкие комментарии в адрес дикторов и музыки, потом начал ругать других водителей, погоду и городские власти. Его как будто подменили. Я решила, что он тоже устал, и замолчала, чтобы дать ему отдохнуть и лишний раз не нервировать. Некоторое время мы ехали молча.

— Откуда у тебя это кольцо? — вдруг спросил он, даже не глядя мне на руку.

— Купила.

— Где?

— В ювелирной лавке. — Меня удивили его вопросы. — Тут неподалеку. Знакомый ювелир занимается антиквариатом, и я часто к нему захожу.

— То есть так просто, пошла и купила? Случайно?

— Случайно. Я просто зашла туда, кольцо мне понравилось, и я его купила. А в чем дело? Почему ты спрашиваешь?

— Нет-нет, всё в порядке, не обращай внимания. — Он взял меня за руку и улыбнулся, правда, улыбка получилась натянутой.

К счастью, в этот момент мы подъехали к дому Марты. Марк проводил меня до ее двери и пообещал звонить при первой возможности.

Марта была в мастерской. Она уже почти закончила приводить в порядок саркофаг своего отважного Амедея и доделывала последние мелочи. Она ни словом не обмолвилась о своих обидах, за что я была ей невероятно благодарна. Старшие дети играли на полу, а младенец спал в люльке. В окна пробивалось солнце. Несмотря на эту пастораль, внутри у меня всё было как будто заморожено страхом.

Марта хотела обсуждать детективный роман, в который превратилась моя жизнь, а я хотела говорить о чем угодно, лишь бы не об этом.

— Когда у тебя его заберут? — спросила я.

— Саркофаг? В пятницу. Мне будет его не хватать.

— Ты успела привязаться к своему Амедею?

— Нет, просто теперь придется покупать обеденный стол, — абсолютно серьезно сказала Марта. — Надо же детям на чем-то есть.

Я любила ее шутки. И у нее в доме всегда было весело и спокойно. В отличие от моего.

— На чем вы всё-таки остановились с полицией? — не выдержала Марта, хотя я просила ее дать мне отдохнуть от ненавистной темы хотя бы пару часов.

— А что тут нарисовано? — с той же интонацией спросила я, изучая узор на воротнике изображенного на саркофаге рыцаря. — Чертополох и какие-то зеленые палки.

— Зеленые палки — это побеги руты. Так что с полицией? Всё нормально, это в порядке вещей? Ты показывала им сообщения? Ты сказала, что этот параноик шлет их тебе каждый день? Они могут хотя бы пробить этот номер?

— А почему именно чертополох?

— Потому что чертополох — символ мести. И ты это знаешь не хуже меня. Хватит, Агата. Тебе просто не хочется мне отвечать.

— Дай конфету, — попросил Мартин отпрыск.

— Не обращай внимания, они не голодные, — сказала Марта так, будто это были не дети, а домашние животные.

— Марта, мне правда не хочется говорить об этом, я так устала. — Я погладила малыша по голове. — Мы с Марком уже обсуждали это.

— Значит, с Марком обсуждать можно, а со мной нельзя.

— Перестань, мы же решили закрыть эту тему. Ты не нарочно.

— Хорошо, как скажешь.

— Сладкую конфету, — настаивал ребенок.

— Возьмите на кухне морковку, — сказала Марта. — Ты уверена, что нам не нужно в полицию? Ты же теперь можешь показать им этот свой букет. И сказать, что его принес какой-то мужчина? Где, кстати, этот букет с ногами?

— Я сложила его в мусорный мешок и поставила у двери… Кажется… — Из-за истории с четками я совершенно выпустила из головы этот мешок. — Я его обязательно отвезу, попрошу Марка со мной съездить. Хотя мне кажется, они мне всё равно не поверят. Видела бы ты, как на меня смотрел этот полицейский. Как на чокнутую. Подняла панику из-за какой-то испорченной картинки, сочинила историю про кислоту и вдобавок еще показала свою любовную переписку.

— Да уж, с картинкой мы круто опростоволосились, — отозвалась Марта. — Я часа полтора распиналась перед Александром. Слава Богу, он нормальный мужик. Сказал, что не особо она ему и нравилась, эта «Охота», и что он еще купит себе десяток таких. Другой бы судился с тобой до конца жизни, так и знай. А этот еще предложил, если что, охрану свою тебе прислать.

— Да что ты, какая охрана, — я замахала руками. — Мне с ним и так никогда не расплатиться… Как я могла ее не уберечь, Марта? Мне так ее жалко, эту картину, ты не представляешь! Я только ей и спасалась.

— Да, картина была прелестная, — сказала Марта. — Марк тогда еще сказал, что ты в нее просто влюбилась. Как у вас с ним, кстати? Продвинулись?

— Нет…

— Слушай, может, он всё-таки гей?

— Да нет… Он просто не может решиться. Какие-то детские комплексы. Ему надо привыкнуть.

— Может, тогда у него проблемы по этой части? Так сейчас полно таблеток! Ты спроси у него. Или проверь, в рабочем ли он состоянии.

— Марта, как я должна проверить?

— Мне что, надо тебя учить? Возьми и залезь к нему в штаны.

Я подумала и призналась.

— Я не могу, — сказала я. — Ты знаешь, я влюбилась в него как девчонка и теперь боюсь сделать ему больно. Он сам мне скажет, если это будет нужно. Он мне кое-что рассказал, и я поняла, что для него это больная тема. Не хочу его ранить.

— А на что он тогда тебе сдался с больной темой? — Марта, как всегда, была прямолинейна. — Давай уже найдем тебе кого-нибудь со здоровой!

— Я не хочу его обижать и не хочу его потерять, — твердо сказала я. — У нас особенные отношения. У меня раньше никогда такого не было.

— Ты ненормальная. Твой ушиб головы точно не прошел даром. Ты не хочешь подумать о себе? У тебя самой, между прочим, тоже есть чувства.

— Когда мы влюблены, то сами для себя мы не существуем, — изрекла я.

— Да-а-ай конфету, — снова заныл малыш.

— Эта твоя доморощенная философия! Съешь уже Морковку! — сказала Марта сразу нам всем. — А, кстати, как это ты так быстро вылечила бровь? Это тот врач, у которого ты была?

— Тот врач, у которого я была, сказал, что в ране инфекция, что мне вовремя не наложили швы и что я останусь инвалидом с кривой бровью.

— И ты намазала ее зеленкой и вылечилась ему назло? Как это у тебя получилось?

Я боялась признаться ей, но всё равно сказала.

— Это Аптекарь. Он чем-то на нее капнул, и всё прошло буквально за полчаса.

Сказала и приготовилась к скандалу. Мне не хотелось говорить Марте и про четки, потому что она бы немедленно заперла меня у себя в кладовке и отправила к Аптекарю отряд спецназа. А я хотела разобраться во всём сама, как бы глупо и опасно это ни выглядело.

— Ух ты, — сказала Марта и еще раз внимательно рассмотрела мою бровь. — Он иногда бывает и добрым волшебником?

— Я выяснила, что к Аптекарю ездил Лунц.

— Директор музея? — удивилась Марта.

— Представь себе, именно он.

— И что он там делал? Думаешь, поэтому там оказалась картина?

— Картина оказалась там не без его ведома, это точно.

— Они прокручивают какие-то темные делишки с твоим алхимиком? Так, может, это он тебе угрожает?

— Лунц?

Конечно, я уже думала об этом и всё время прокручивала в голове возможные и невозможные варианты. Может, это именно директор музея пробрался ко мне домой? Может, он нарочно хотел навести подозрение на Аптекаря и подбросил мне его четки? А может, я просто выгораживала Аптекаря?

— Ну да, — кивнула Марта. — Боится, что ты что-то узнала, и хочет тебя припугнуть.

— Я тоже об этом думала. Но Аптекарь сказал, что Лунц болел, и он его вылечил. То есть он не сказал это открытым текстом, это я уже сама догадалась. Так вот, я подумала, что он мог расплатиться за лекарство картиной.

— Мама, дай конфету! — заорали дети в один голос.

— Ой, у меня же есть шоколадка! — вспомнила я. — В сумке. Можно дать им шоколадку?

— Да, давай конечно, — махнула рукой Марта. — Всё равно они не отстанут. Но что это должно быть за лекарство, ты уж меня извини! Расплачиваться национальным достоянием? Мировым, я бы даже сказала.

— Но если он был неизлечимо болен, Марта! Ради того, чтобы спасти жизнь, можно отдать и весь музей!

Я отдала детям шоколадку, и они весело кинулись ее разворачивать.

— Эй! Поделите пополам и не кусайте, как дикие дети. Сначала поломайте ее на кусочки и громко посчитайте, сколько кусочков у вас получилось. Так, чтобы мы с тетей Агатой слышали. А потом мы поделим кусочки поровну. Ну да, я с тобой согласна. — Она снова повернулась ко мне: — Хотя я бы не исключала, что это он тебя пугал.

— Я попробую что-нибудь узнать, — решила я. — Мне нужно еще раз попытаться поговорить с Лунцем. Если он меня не выставит.

— Мама! — вдруг закричали дети.

— Господи, какие вы неугомонные! — Марта стукнула кулаком по саркофагу и сама испугалась глухого звука. — Прости, Амедейчик. Что там у вас стряслось? Посчитали?

— Тут какая-то железка! Ее тоже считать?

— Какая железка?

Мы кинулись к детям. Марта быстро выхватила у них из перепачканных ручонок кусок шоколада, в котором действительно что-то блестело. Марта попыталась вытащить этот странный предмет, но тут же ойкнула, на пальце у нее показалась кровь. Мы посмотрели друг на друга и даже не смогли ничего сказать. В шоколадке, которую я нашла у себя в сумке, оказалось тонкое острое лезвие.

Часть тридцать первая

Никогда еще Артемида не чувствовала себя такой несчастной и беспомощной. Все ее надежды погибли этим утром, как будто это о них написали тот короткий некролог. Никаких шансов теперь не осталось, и всё вернулось на круги своя.

Примерно за месяц до этого Артемида встретилась в одном маленьком кафе со своим бывшим однокурсником, с которым не виделась несколько лет, с тех пор как он был вынужден покинуть страну после одной не очень приятной истории. Она всегда гордилась им, он преуспел, сделал карьеру, в его биографии были невероятные взлеты и катастрофические падения, а она так и осталась секретаршей. Но вовсе не потому, что не была амбициозной или ей недоставало способностей. У нее имелась веская причина.

Когда они еще были студентами, Артемида влюбилась в мальчика из параллельного потока. Он был симпатичным, стройным, кудрявым, считался душой любой компании и подавал большие надежды. Она следила за каждым его шагом, она знала, что он добьется очень многого, ведь он был самым талантливым и самым перспективным. В институте между ними так ничего и не было — он попросту не обращал на нее внимания, а она при нем робела и пряталась за чужие спины. Потом их пути разошлись, но она ни на день не выпускала его из вида, тщательно отслеживала его карьеру, и как только он занял свою первую руководящую должность, Артемида набралась смелости, пришла к нему на прием и упросила взять ее на работу. Кем угодно, хоть секретаршей. Она наплела целую историю о своем бедственном положении, о скандале с родителями, о проблемах с квартирой, о том, что ей просто как воздух нужна хоть какая-нибудь работа. Она умоляла его, сказала, что очень надеется на его понимание и на их старую дружбу, ведь когда-то они вместе учились. Он так и не смог ее вспомнить, но на работу к себе взял с удовольствием. Теперь они были вместе. Нет, конечно, не вместе, но хотя бы рядом.

Дома, в профессорской семье разразился страшный скандал, но ей было всё равно, она хотела только одного — быть с ним. Хотя бы так. В силу воспитания она никогда бы не осмелилась сказать ему о своих чувствах, но свято верила, что когда-нибудь он прочтет всё в ее преданных глазах и догадается обо всём сам. Она служила ему всю жизнь верой и правдой, каждый раз, когда он получал повышение, переезжала вместе с ним на новое место работы, была ему опорой и защитой. Она составляла его расписание, варила ему кофе и иногда даже писала за него тексты его выступлений. Она знала все его привычки, слабости и особенности дурного настроения по утрам. Она знала обо всех его делах и обо всех его темных делишках, но никогда даже намеком не дала ему догадаться об этом. Она сумела найти в себе силы смириться с его женитьбой, хотя тогда ей несколько недель пришлось провести в санатории для пациентов с нервными расстройствами. Годы шли, и она смирилась и с тем, что у нее никогда не будет ребенка от ее любимого мужчины. Она посылала его жене от его имени букеты на восьмое марта, потому что он сам всегда забывал это сделать, и бронировала для них билеты и отели, когда они собирались в отпуск. Его жена потом всегда звонила ей и благодарила, потому что отели неизменно оказывались самыми лучшими, а маршруты путешествий — самыми романтичными. Если бы она только знала, что Артемида выбирала их, мечтая, что там, на ее месте, рядом с ее мужем когда-нибудь будет она сама.

Артемида смирилась со своей жизнью. Она знала, что ей нужно просто ждать. Уметь радоваться простым вещам, любить свою работу и находить счастье в мелочах. Она знала, что когда-нибудь небеса вознаградят ее за терпение и судьба повернется к ней своей самой радужной стороной. Надо только подождать, и тогда в сердце ее возлюбленного непременно найдется место для новой женщины — для нее.

Место для новой женщины в сердце любимого мужчины действительно нашлось. Но только ей оказалась отнюдь не верная и преданная Артемида, а белобрысая юная выскочка с силиконовым бюстом и надутыми губами. Она не могла связать и двух слов, а единственным ее достоинством был ее отец — чиновник высокого ранга, ведомству которого и подчинялся музей. Такого удара Артемида никак не ждала. С трудом справившись с очередным потрясением и чудом снова не оказавшись в том самом санатории, она взяла себя в руки и с тех пор бережно, день за днем, как свою несостоявшуюся беременность, вынашивала план избавления от белобрысой выскочки.

На деньги, которые она откладывала, чтобы не оказаться бесприданницей в тот момент, когда любимый всё-таки уйдет к ней от жены, брат которой был ушлым адвокатом и при разводе отсудил бы у него всё нажитое имущество, Артемида наняла частного детектива. Она не знала, для чего делает это и зачем ей сведения, из-за которых потом приходилось плакать ночи напролет, но почему-то была уверена, что когда-нибудь они непременно ей пригодятся. Так и получилось.

Итак, примерно месяц назад Артемида встретилась в захудалом кафе со своим однокурсником. Он не мог пригласить ее в роскошный ресторан в центре города, потому что находился тут не совсем легально. Но Артемида всё равно была рада видеть его, ведь когда-то они дружили, и он был, пожалуй, единственным человеком, который знал о ее сердечной тайне. Она кинулась рассказывать ему обо всех новостях, об их общих знакомых, о том, что нового происходило в музее, и о том, как она загружена работой, так сильно, что просто некогда поднять голову, и если так будет продолжаться дальше, то она просто зачахнет и засохнет.

— Да ладно тебе, — успокоил ее по-дружески бывший однокурсник. — Переходи уже к делу.

Артемида удивленно вскинула брови, и тогда он сказал:

— Насколько я помню, ты всю жизнь сохнешь только по Лунцу. Так что рассказывай, что у вас там происходит.

И тут статная и всегда уверенная в себе Артемида вдруг совершенно сникла. И даже уронила несколько слезинок в бокал с кислым вином. Ей страшно не хотелось, но она всё-таки призналась, что всё стало теперь совсем безвыходно и что у Лунца завелась девица. Шклярский, а это, конечно, был он, заказал еще вина, подвинул к ней поближе бумажные салфетки и велел рассказывать всё начистоту. И она рассказала. Всё-всё, до последних подробностей. Она ухватилась за него как за соломинку, ей больше некому было рассказать о том, что так ее мучило. Она не могла признаться родственникам, что совершила огромную ошибку, она не могла признаться своим подругам, что всю жизнь безответно влюблена в женатого мужчину. Она была сильной и самостоятельной, она всегда сама давала всем советы, и знала, что делать в любой ситуации. И ей попросту некуда было с этим пойти. Она совершенно отчаялась. И вдруг Шклярский сказал:

— Хочешь, я избавлю тебя от этой девицы?

Артемиде показалось, что она ослышалась.

— Избавишь?

— Ну да. Я могу сделать так, что она исчезнет из его жизни. Гарантированно, раз и навсегда. И он не захочет к ней возвращаться. Только ты уж тогда не теряйся и хватай своего красавчика обеими руками, чтобы другие охотницы не перехватили.

Артемида перестала всхлипывать.

— Это… правда?

— Тёма, — сказал Шклярский. — Ну когда я тебя обманывал? Я же всегда за тебя горой, ты же знаешь.

И тут она расплакалась — уже от счастья — и полезла его обнимать, и даже опрокинула вино, и стала вытирать стол оставшимися салфетками, так что к деловой части разговора они вернулись только минут через двадцать.

— Так как же ты сможешь от нее избавиться? — спросила Артемида, хотя ей было абсолютно всё равно, что именно станет делать Шклярский, лишь бы эта дрянь куда-нибудь провалилась.

— Всё очень просто. Мне нужен компромат на твоего Лунца. Но из того, что ты мне тут рассказала, я понял, что проблем у тебя с этим нет.

Артемида некоторое время сомневалась, потому что больше всего боялась причинить какой-нибудь вред мужчине своей мечты. Но Шклярский объяснил еще раз. Он станет шантажировать Лунца, предъявит ему материал и поставит ему ультиматум: либо тот бросит свою юную пассию, либо компрометирующие его весьма серьезные факты станут достоянием общественности.

— Но если он спросит, зачем это надо лично тебе, Йося?

— Тогда я скажу, что действую по поручению ее отца. И он уж точно не пикнет.

И Артемида согласилась. Это был последний шанс, и она не могла его упустить.

Порциями она поставляла Шклярскому компрометирующие факты и каждый день надеялась, что завтра белобрысая выскочка навсегда вылетит пулей из жизни ее любимого господина Лунца. Но время всё шло, а ничего не происходило. Артемида призывала Шклярского к ответу, но он только говорил об упрямстве Лунца и требовал новых фактов. Артемида почти отчаялась, но пару недель назад Шклярский позвонил ей и сказал, что у него готов новый план, по-настоящему гениальный, и что она, Артемида, может готовить свои шелковые простыни, потому что совсем скоро ее любимый поступит в ее безраздельное пользование. Так и сказал. А потом исчез. Она не понимала, что случилось, пока не открыла газету этим ужасным утром.

И теперь она печатала приказ о назначении нового руководителя отдела международных связей и не видела в нем ни одной буквы из-за слез. Предмет ее мечтаний вышел из-за двери своего кабинета и явно хотел что-то спросить. Она не успела вытереть слезы, и он застал ее врасплох, чего она ужасно не любила. Разве она могла показаться перед ним слабой?

— Артемида, дружочек, что с вами? — искренне удивился господин Лунц. — Что такое? Вы плачете? Ай-ай-ай, какую сырость развели! От этого у нас, чего доброго, заржавеют доспехи, так что прекратите сейчас же! Из-за чего вы плачете?

Артемида пожала плечами.

— Неужели из-за Иосифа?

Она непонятно покачала головой, потому что не знала, как лучше ответить.

— Ну что вы, — сказал господин Лунц и присел на край ее стола, отчего тот жалобно скрипнул. — Не стоит. Что поделать, мы все твари Божьи, уж что кому уготовано. Завтра мы закажем в нашем домовом храме по нему панихидку. Договорились?

Артемида кивнула и снова всхлипнула. Господин Лунц внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Я вижу, вы просто устали, дорогая моя. А знаете что?

Артемида опять невнятно потрясла головой.

— Думаю, надо отправить вас в отпуск! В путешествие! В Грецию! Кто, как не вы, заслуживает прекрасного полноценного отпуска? Поезжайте хоть завтра.

— Нет! — отчаянно воскликнула Артемида и сама удивилась, что к ней вдруг вернулся голос. — Мне не нужно в отпуск. У нас же сейчас отчетность, и делегации, и самое горячее время…

— Вы не хотите в отпуск? — удивился директор музея изящных искусств. — Ну, как знаете. Если передумаете, я подпишу вам заявление в тот же момент. И оплачу путевку. Вы же мой бесценный ангел!

И господин Лунц вышел из приемной, напевая что-то из «Риголетто». Артемида не хотела ехать в отпуск, потому что боялась оставить любимого даже на день. Как знать, ведь в жизни всё может измениться буквально в одну минуту. Тем более что белобрысая девица вдруг прекратила названивать господину Лунцу, и он больше никуда не срывался посреди рабочего дня. Как знать, сказала себе Артемида, а вдруг всё еще переменится, а вдруг всё еще будет хорошо. Надо только еще немного подождать.

Часть тридцать вторая

Это была последняя капля. Во мне что-то сломалось. Я плакала и не могла успокоиться, я хватала Марту за руки и умоляла простить меня. Оказалось, что опасность не только поджидала меня саму в моем доме, теперь я несла ее с собой.

Марта пыталась меня успокоить, повторяла, что ничего ужасного не случилось, что дети целы и я только пугаю их своим воем. Я не понимала, как лезвие могло попасть в плитку шоколада, мне казалось, что это было уже что-то из области колдовства и черной магии, но Марта сказала, что это проще простого, достаточно только растопить его немного и лезвие войдет в шоколад как в масло. Вот только кому это могло прийти в голову? Мы выпотрошили всю мою сумку, но больше ничего опасного не нашли. На всякий случай Марта мелко покрошила мою помаду (в ней могли оказаться иголки, сказала она) и выкинула целую пачку таблеток от головной боли (это запросто мог быть крысиный яд, решила я).

— Этот человек — кто-то из твоих близких, — заявила Марта, как только мы немного успокоились. — Он ходит по твоему дому, у него есть доступ к твоим личным вещам. Он совсем рядом! Думай, Агата. Кого ты пускаешь к себе так близко?

— Совсем не обязательно. Это может быть и тот, кто шастает у меня по дому в мое отсутствие. Перевешивает фотографии, льет кислоту во флаконы, разоряет мою мастерскую. Я не знаю, кто это, Марта, это может быть кто угодно! Из самых близких со мной рядом всё время только ты и Марк.

— Это точно не я. Надеюсь, ты перестала меня подозревать.

— И точно не Марк.

— Почему ты так решила? — спросила она.

— Потому что я его люблю!

— Прости, конечно, но это не алиби. Это ты его любишь, а он с тобой даже не хочет спать. И приводит аргументы.

И тут я взорвалась.

— Как ты можешь так говорить? Он лучший из мужчин, которые встречались мне в жизни! За эти пару месяцев он дал мне столько эмоций и столько чувств, с которыми и близко не сравнится самый лучший секс! Он искренне ко мне относится, он бережет меня, он понимает меня, он заботится обо мне! Так что не смей на него наговаривать! Тем более подозревать его! Мне кажется, ты мне просто завидуешь! И откуда мне знать в таком случае, что это не ты?! Мало ли, что сказала та девочка? И куда подевался флакон?!

Когда нам больно, мы раним самых близких. Мне некуда было деваться, мне никто не верил. Я выскочила из дома Марты, поймала такси и вдруг назвала адрес Аптекаря. Всю дорогу я проплакала, и водитель испуганно посматривал на меня в зеркале. Я чувствовала себя, как скорпион в агонии: он мечется по кругу и жалит сам себя.

Я была влюблена как никогда раньше в жизни — и у меня никогда еще не было таких странных отношений с мужчиной.

Я обидела свою самую близкую подругу, которая отдавала мне столько времени и пустила меня в свой дом, рискуя жизнью собственных детей.

Я ехала в дом к человеку, у которого было больше всего причин угрожать мне, но я искала убежища именно у него.

Я позвонила в дверь, и мне долго не открывали. Такси уже уехало, телефон я оставила у Марты, так что, даже если бы Аптекарь не открыл мне, я осталась бы ночевать у него на пороге. Но он открыл.

Он не сказал мне ни слова, сразу увидел мое заплаканное лицо и жестом пригласил в дом. Я молча сняла обувь в прихожей, прошла в гостиную и забралась с ногами на диван.

Иногда страх бывает настолько силен, что перерастает в странное отчаянное чувство — махнуть рукой, и пусть это случится… Наверное, поэтому я и поехала к нему.

— Я вас боюсь, — сказала я. — Очень сильно.

Он улыбнулся:

— И когда же я дал вам для этого повод?

Я ничего не ответила, достала из кармана четки и протянула ему. Либо Аптекарь обладал еще и недюжинным талантом, либо он действительно искренне удивился.

— Откуда они у вас? Я ищу их уже несколько дней.

— Они были у меня в мастерской. И я подозреваю, с того самого дня, когда там была уничтожена ценная картина, над которой я тогда работала, а вместе с ней — вполне возможно — и моя репутация.

— Вы считаете, что я пробрался к вам в дом, чтобы надругаться над произведением живописи?

— Я могу считать всё что угодно, но ваша личная вещь оказалась там, где всё произошло. Я предпочитаю верить фактам.

— Видите ли, в чем дело, моя милая гостья, я не выходил из этого дома уже очень давно, много лет. Я отшельник. Такова моя природа. Таковы правила моей жизни. Я очень редко пускаю в мой дом людей и никогда не выезжаю сам. Это не моя воля, более того, из-за этого мне порой бывает очень сложно, потому что я не могу отправиться в дорогу, чтобы увидеть одного очень важного и близкого мне человека. А вы не представляете, как много это для меня значит. И уж тем более я не стал бы тратить время на вандализм в чужих домах, да еще при этом разбрасывать там свои вещи.

— Вы их просто потеряли.

— Если вы еще не поняли, то два основных качества, которые меня кормят, — это точность и внимание. По части умения сосредоточиться мне нет равных. Я никогда не теряю нужные мне предметы. И согласитесь, разве это не глупость — оставить одну из самых приметных вещей?

Я вдруг почувствовала невероятную усталость.

— Можно мне остаться у вас на ночь? — спросила я.

— Я давно не получал таких заманчивых предложений, — улыбнулся Аптекарь. — Вы можете остаться у меня в доме. Приютить вас надолго я не смогу и объяснять причину не буду. Но сегодня вы можете тут остаться. Я пойду варить грог, а вы пока приходите в себя и решайте, хотите ли рассказать мне, что с вами случилось.

Он вернулся с грогом, и я обо всём ему рассказала. За ним пришла толстая рыжая кошка и бесцеремонно влезла ко мне на колени.

— Я не знаю, что делать, — заключила свой рассказ я. — Моя жизнь рушится, а то, что не успевает разрушиться, я разрушаю сама. Я совсем одна, и идти мне некуда. Я не могу доверять ни одному человеку в моем окружении. Как-то так получилось. Мой дом таит в себе смертельные опасности, я только что нагрубила лучшей подруге и не могу жить у нее, потому что несу с собой угрозу для ее безопасности, у нее маленькие дети. А мой любимый мужчина даже не предложил мне спрятаться у него. Что это за мужчина, скажите, который не хочет меня защитить?

— С чего вы взяли, что он не хочет? Почему вы думаете, что всё так однозначно? — Аптекарь сделал глоток и внимательно посмотрел на меня. — Может, он вас как раз и защищает? Держа на расстоянии. Мы часто не понимаем, что явно, а что тайно. Так устроен этот мир. Виноват не всегда тот, на кого указывают все улики. Выигрывает не всегда тот, у кого на руках все козыри. Вы думаете, что он подвергает вас опасности, а он, как знать, как раз спасает вас от нее.

— Не знаю… — Я задумалась. — У нас вообще очень странные отношения. С одной стороны, мы невероятно близки, и он столько всего рассказывает мне о себе. Но, с другой стороны, я чувствую в нем загадку, и мне начинает казаться, что я совсем его не знаю.

— С близкими людьми не всегда просто, моя милая гостья. Мы часто многое за них додумываем сами, а потом удивляемся какой-то реакции. Потому что нам это кажется само собой, мы же думаем, что они рядом с нами так долго, а значит, мы знаем, какие они, мы смело и назойливо даем советы, говорим, что для них лучше. Но на самом деле мы никогда до конца не знаем тех, кто рядом с нами. Увы, но это так.

— У вас совсем никого нет? — вдруг спросила я. — Вы совсем один?

Аптекарь поставил на стол стакан с грогом, сложил на груди руки и улыбнулся мне.

— Я опять пускаю вас на очень близкое расстояние, — сказал он. — Вы хотите послушать немножко моих историй?

— Да, — сказала я. — Вы же узнали так много моих. Давайте меняться. Мне тоже хочется знать про вас хоть кое-что.

— Ну хорошо.

Он немного помолчал, а потом начал рассказывать.

— У меня есть прекрасная дочь. Я растил ее один, так получилось. Я отдавал ей всю свою любовь, и мне хотелось дать ей все возможности. Она тоже занималась живописью, как и вы. Но сейчас она стала заниматься ей не совсем так, как мне этого хотелось. И, увы, не так, как хотелось бы ей самой. Понимаю, что во многом это случилось именно по моей вине. К сожалению, я слишком избаловал ее. Я так думаю. Я всё время твердил ей, что она самая лучшая, и она никогда не могла противостоять неудачам и поражениям. Она их не ожидала. Да, я бесконечно баловал ее. А жизнь далеко не всегда встречает наших детей с распростертыми объятиями.

Моя дочь в чем-то повторила мою судьбу. Меня тоже когда-то вынудили уйти с работы, вынудили отказаться от дела, которое я любил. Потому что испугались моего таланта. И я стал заниматься тем, чем я занимаюсь сейчас. Но мной руководила злость. И обида. Я не горжусь этим. Они стали моим вдохновением, а я понимал, что это неправильно. Но всё равно делал то, что делал. И продолжаю делать. Иногда негативные события в нашей жизни дают нам такой толчок, такой сгусток энергии, который вдруг взрывается и несет нас вперед с огромной скоростью. С моей дочерью случилось именно так. Мир искусства не встретил ее овациями и аплодисментами. Ее таланту никто не обрадовался. Ей не давали двигаться в живописи, ее не признавали как художника, ставили преграды, не разрешали расти. И она стала… мной. Но в живописи.

Видимо, на моем лице отразилось удивление, но Аптекарь не дал мне заговорить, остановил меня жестом и продолжал.

— Вы напомнили мне ее, когда пришли сюда в первый раз. Поэтому я и привязался к вам. Вы с ней чем-то похожи.

Не знаю почему, но мне было приятно это слышать.

— Вы часто с ней видитесь? — спросила я.

Аптекарь покачал головой.

— Она не общается со мной уже много лет. Потому что тоже живет с обидой в сердце. С обидой и злостью. Считает, что обязана доказать всем, что она самая лучшая. Я же когда-то ей это внушил, и, наверное, теперь она не может иначе. Но я так сильно любил ее, и мне хотелось дать ей как можно больше любви. А оказалось, я всё испортил. Я только помешал ей…

— Аптекарь, — позвала я. — Вы тут ни при чем. Вы совсем не виноваты. Любовью никого нельзя испортить. Думаю, она тоже очень любит вас, ваша дочь. Настолько, что хочет во всём быть как вы. И даже повторять ваши ошибки. И быть самой лучшей, чтобы вы за нее радовались… Но мы не понимаем, что быть для наших родителей самыми лучшими — это ведь просто быть собой.

— Вот тут вы ошибаетесь, моя милая. Родители тоже бывают разные. И их любовь может быть очень опасной. Не всем родителям достаточно, чтобы ребенок просто был таким, какой он есть, моя милая, не всем. Но я, действительно, никогда не ставил для моей дочери слишком высоких планок. Хотя, да, мне хотелось, чтобы она была успешной. Тем более что она и в самом деле талантливая девочка, очень талантливая. И очень сильная и своенравная. Она в какой-то момент стала во всём поступать наперекор мне. А потом и вовсе — бросила учебу, вышла замуж за странного человека с гадкой фамилией… Я ничего ей не говорю, я очень надеюсь, что она успокоится и поймет, что я всегда буду любить ее, чего бы она ни натворила.

— Конечно поймет, — сказала я.

— Вы простите меня, если я оставлю вас на пару часов? — вдруг спросил Аптекарь. — Мне нужно поработать. А вы можете пока развлечь себя сном. Или чтением. У меня прекрасная библиотека. Или едой? Чего вам хочется?

— Благодарю вас, но я совсем не голодна. Я и так чересчур злоупотребила вашим гостеприимством. Мне ничего не нужно, я просто тихонько посижу здесь, мне нужно обо всём подумать. Поищу знаки, как вы мне советовали.

— Как вам будет угодно. Если захочется почитать, то библиотека у меня в левом крыле дома. Свет включается немного по старинке, нужно дернуть за шнурок за большим шкафом сразу у входа, справа. Смотрите, не оторвите его, он древний и изрядно протерся. Если что, зовите меня. Хотя докричаться тут весьма непросто. Но ничего не бойтесь. Вы тут в безопасности.

— А где ваша домработница? Мне бы всё-таки хотелось с ней поговорить.

У меня из головы так и не выходил тот случай в спортивном клубе. А теперь я стала думать, что и четки в мой дом подкинула именно она.

— Вы подозреваете, что вас может пугать моя Нурция?

— Я так запуталась, Аптекарь, что уже не знаю, кого мне подозревать.

Аптекарь задумался.

— Она работает у меня уже почти год. Не думаю, что она способна на что-то подобное. Хотя, да, она импульсивна, и ей порой сложно поладить с собственным темпераментом, но она бы скорее приехала к вам и поколотила вас скалкой, нежели устраивала бы эти сцены с кровопролитием. Изобретательность ума — не ее сильная сторона. Но зато она отменно натирает полы.

— Сегодня она не придет?

— Нет, она будет теперь только послезавтра. Разумеется, я не могу препятствовать вашему с ней разговору, но не думаю, что он как-то поможет распутать вашу историю. А теперь, если позволите, я вас оставлю.

Аптекарь вышел из комнаты и, вероятно, отправился к себе в лабораторию. Кошка ушла за ним. Я некоторое время сидела на диване, потом попробовала прилечь, но круговорот мыслей у меня в голове не давал мне успокоиться ни на минуту. Марк, Марта, Аптекарь, Лунц, всё, что со мной случилось… Кто же так сильно меня ненавидит? Кому я могла причинить такую обиду? Как мне защищаться? И где спрятаться? Вопросов было так много, а ответов — ни одного. Чтобы чем-то занять себя, я всё-таки решила взглянуть на библиотеку Аптекаря, а по дороге подробнее рассмотреть его дом, ведь такой возможности у меня еще не было, я всегда очень быстро проходила путь от входной двери до гостиной. И еще, разумеется, меня очень тянуло к картине. Мы провели с ней столько времени вместе, что я чувствовала странное родство душ с этим полотном, ведь расстались мы тоже совсем недавно. Мне хотелось рассказать ей о том, что случилось с «Королевской охотой», просто постоять и подышать рядом.

Я встала с дивана и пошла в холл, где висела картина. Наверное, из-за стресса я чувствовала слабость и головокружение. Именно на них я списала то, что сначала не смогла распознать в полотне подлинник. Я почувствовала другой запах, другую энергию, но решила, что это из-за моего недомогания. Я встала от нее на небольшом расстоянии, примерно метра в два, и попыталась «прощупать» полотно взглядом, как делала обычно. От каждой картины у меня было свое ощущение, этот шедевр всегда был бархатным и глубоким «на ощупь». Но сегодня он был каким-то не таким. Я попыталась настроиться, сделала несколько глубоких вдохов, зажмурилась и снова открыла глаза. Но всё равно что-то было не так. Я быстро развернулась и буквально бегом побежала назад в гостиную, где на аптекарских полках было наставлено множество всякой всячины, среди которой я видела несколько старых больших увеличительных стекол. Я схватила первое, какое попалось мне в руку, и помчалась назад к картине. Можете мне не верить, но мне не показалось. С подписью художника всё было в порядке.

— Аптекарь! — закричала я, что было сил. — Аптекарь!

— Что случилось? — отозвался он откуда-то сверху.

— У вас копия! Здесь копия! Это не подлинник!

— Но разве не это я пытался втолковать вам столько времени?

— Но тут был подлинник! Я точно знаю!

— А я знаю точно только одно: вам необходимо отдохнуть. Угомонитесь, наконец. Ступайте в гостиную и прилягте или сходите в библиотеку и выберите там самую скучную книжку. И не маячьте тут, ко мне скоро должны прийти.

Но я никак не могла успокоиться. Что творилось в этом доме? Что происходило с несчастной картиной? Я знала совершенно точно, что еще пару дней назад подлинник был у Аптекаря. А сейчас его здесь не было! Но где же он тогда? И что висит на стене в музее? Еще одна копия? Сколько их всего может быть?

— Аптекарь! — снова закричала я. — Вы должны мне всё рассказать! Как могло получиться, что картины меняются местами? У вас же был подлинник, а теперь тут оказалась эта подделка! Что у вас тут происходит?! Я должна знать! Я голову могу дать на отсечение, что тут был подлинник!

Аптекарь ничего не ответил, спустился по широкой деревянной лестнице в холл, подошел ко мне и сказал:

— Я не стану вам ничего отсекать, мне нравится ваша прелестная голова. Если вы переживаете из-за меня, то напрасно. И эта подделка, как вы выразились, намного дороже для меня, чем оригинал. А вы очень зря ее так называете, по-моему, она прекрасна.

— Тут висел подлинник. — У меня в голове было какое-то короткое замыкание, которое заставляло меня докапываться до истины. — Я точно это знаю.

— Моя милая взбалмошная гостья, — вздохнул Аптекарь. — Вы вынуждаете меня дать вам двойную дозу снотворных капель, чтобы в моем доме хотя бы на пару дней воцарился покой. Если вы что-то вбили себе в голову, то это еще не значит, что оно так и есть. Здесь никогда не было никаких подлинников. — Я только фыркнула. — И я говорил вам, что у меня есть все документы на картину, которая сейчас висит перед вами. А сейчас я очень прошу вас пройти в библиотеку или в гостевую комнату. Хотите, я вас провожу?

Я набрала в легкие побольше воздуха и… ничего не сказала. Я уже знала характер Аптекаря. Если ему не надо было говорить о чем-то, то он ни за что бы не сказал мне ни одного лишнего слова. Упрямствовать было бесполезно.

Я ушла в библиотеку. Аптекарь как всегда оказался прав, когда отправил меня сюда. Он разгадал мою страсть к книгам. Я трогала корешки, открывала древние фолианты и гладила их. Книги — очень сильные существа. Они поняли, что меня нужно успокоить. Тут были древние справочники по медицине, атласы растений и насекомых и даже редкая книга о пигментах, которую я тоже использовала в работе. Тут были рукописные тома в кожаных переплетах и скопированные статьи на прозрачных пленках. Я вытащила с полки огромный том под названием «Трансмутации элементов и реакции организма» и уселась на пол, опершись о стену. В какой-то момент я почувствовала, что мной всё-таки стал овладевать сон, когда я пыталась вникнуть в процесс генерирования каких-то продольных волн, стимулирующих преобразование материи, но тут за стеной я услышала голоса. Оказалось, что у библиотеки и гостиной общая стена. У Аптекаря был посетитель. Голос был женский. Удивительно, что в таком доме были такие тонкие стены — мне было слышно почти каждое слово.

— Ваше средство готово, — сказал Аптекарь.

— Так скоро?! Спасибо вам, у нас на счету уже каждый день, даже каждый час, так говорят врачи… — У женщины был очень тихий и усталый голос.

— У вас на счету еще очень много дней и очень много лет, я обещаю вам. С вашим счетом теперь всё в порядке.

Женщина ничего не сказала, мне показалось, что она заплакала.

— Прошу вас, послушайте меня очень внимательно, — продолжал Аптекарь. — Прямо сейчас вы поедете в больницу к вашему ребенку. Средство здесь, его совсем немного.

— Этого точно достаточно?

— Да, уверяю вас. Понимаю, что вы удивлены. Тем более, после всего, через что вам пришлось пройти. Этих нескольких капель достаточно, слышите? У них нет ни вкуса ни запаха. После того, как вы дадите их вашему сыну, у него поднимется температура. Довольно высокая, но ровно на полчаса. Ваша задача — не подпускать к нему в это время врачей и не давать им проводить никаких манипуляций, не говоря уже о лекарствах. Никаких лекарств не нужно. Температура спадет сама, ровно через полчаса. За это время вы можете спокойно собрать вещи и вызвать такси до дома, потому что никакие больницы вам больше не понадобятся. Ваш ребенок полностью поправится. И, да, когда у него спадет температура, он наверняка очень сильно проголодается. Так что приготовьте для него побольше вкусной еды. Он заслужил.

— Он не ест уже несколько дней, — тихо сказала женщина.

— Тем более. Ему надо скорей восстанавливать силы.

— Он выздоровеет? Это правда?

— Он будет совершенно здоров.

— Разве такое возможно? И больше ничего не надо, только эти капли?

Аптекарь на несколько минут замолчал.

— Надо. Вам надо очень сильно верить, что всё будет хорошо. Всегда. И никогда не верить в злых людей. Потому что вы сильнее их.

— Не знаю, как мне благодарить вас. Ваши услуги стоят очень дорого, я сейчас пытаюсь продать украшения моей матери, больше у нас ничего не осталось. Сколько я вам должна?

— Вы не должны мне денег, — сказал Аптекарь.

— Вы согласитесь взять у меня эти украшения? Это было бы даже проще, они у меня с собой, вот, возьмите. Я так вам благодарна.

— Спрячьте их, пожалуйста. Я их не возьму, а вы когда-нибудь подарите их невесте вашего сына, потому что только так будет правильно.

— Но… Как же я могу расплатиться с вами?

Аптекарь снова замолчал, а потом неожиданно спросил:

— Вы умеете вязать?

Мне показалось, что я не расслышала его вопрос, и женщина тоже переспросила:

— Вязать? На спицах? Нитками?

— Да-да. Умеете?

— Умею…

— Вот и прекрасно. Тогда свяжите мне носки. Только шерстяные и потеплее. Потому что у меня, признаюсь вам честно, ужасно зябнут ноги.

— А как же деньги? Оплата?

— Я только что назвал вам то, что вы должны будете привезти мне за мое средство. Теплые носки. И никаких денег. И вот еще что — этот пузырек уже для вас. Видите, он зеленого стекла. Не перепутайте. Мне кажется, вы сильно постарели за эти годы, пока ваш мальчик болел.

Женщина молчала. Наверное, она снова плакала.

— Через пару дней ваш сын станет крепким и шустрым, и ему нужна будет молодая красивая мама. Примите эти капли. Не бойтесь. Вы сами увидите, какая вы на самом деле красавица.

Когда Аптекарь проводил свою гостью, я вышла из библиотеки, ни слова не говоря, подошла к нему и обняла.

— Перестаньте, — сказал он. — И не думайте, что я такой добрый волшебник. Мне слишком часто приходится быть крысоловом…

С людьми надо быть осторожнее. Так всегда говорила она, райская птица. Особенно с женщинами. Они ничего не делают просто так. Они всегда притворяются. Не попадись в ловушку, говорила райская птица. Но как было не попасться? Она казалась искренней, честной и как будто не притворялась. И всё могло получиться. Карие глаза, тонкие пальцы и платья. И мелкие морщинки в уголках глаз, всегда, когда она смеялась. Казалось, такая — она настоящая. Она другая, не как остальные. Ее хотелось пустить ближе. У нее мягкие волосы, их можно гладить. И нежная кожа, на нее приятно смотреть. Так красиво, что можно даже не трогать. Прикосновения могут всё разрушить. Может, всё-таки стоит попробовать? Обмануть райскую птицу? Попробовать? И вдруг на этот раз выйдет? Райская птица кричала, что ничего никогда не получится. Что без нее ты не сможешь справиться, ты запутаешься, заблудишься и пропадешь. Она же так любит тебя, райская птица, только она так тебя любит. Она так прекрасна, она так мудра. Она так жестока! Безжалостна и жестока!

Наверное, Аптекарь всё-таки добавил мне в чай своих снотворных капель, потому что я прекрасно спала, и в моем сне не было никаких тревог. Мне снились старинные фолианты, руки Аптекаря, которые что-то готовили в разноцветных склянках, и его рыжая кошка. Гостевая спальня оказалась под самой крышей, почти на чердаке, там была просторная кровать под лоскутным одеялом, старинный шкаф и кресло-качалка с вышитой подушкой. Когда я проснулась, в окно стучал дождь, и в комнате тоже пахло дождем и скошенной травой. Странно, но мне стало намного спокойнее. Я знала, что мне нужно делать. Просто идти дальше маленькими осторожными шагами. Мне непременно надо было поехать к Марте, чтобы попросить у нее прощения за то, как я себя вела. Мне было ужасно стыдно за вчерашнее, да и вообще, я знала, что она волнуется, а я ей даже не позвонила. К тому же и мой телефон тоже остался у нее.

Но сначала я хотела заехать к Марку. Я так скучала по нему, я хотела сказать ему, что мне его не хватает и я хочу всегда чувствовать его рядом. Я хотела, чтобы у нас всё было спокойно и ровно, чтобы мы не мучили друг друга выяснением отношений. И если ему нужно было время, чтобы справиться со своими страхами, то я готова была ждать его сколько угодно.

На кухне были оладьи и варенье, в кофейнике заварен ароматный кофе, а на столе записка от Аптекаря. Он желал мне доброго дня и просил его извинить — должен работать. Уходя, я могла просто захлопнуть дверь. Я приписала к этой записке слово «спасибо» огромными буквами.

Я вышла на улицу и поймала попутную машину до города. Раньше я никогда так не делала, потому что боялась, но сейчас мои прежние страхи казались мне просто смешными. Адрес Марка я знала, однажды мы заезжали к нему домой за бумагами, которые срочно понадобились кому-то из его начальства. Тогда он тоже не пригласил меня войти, я сидела в машине у дома, но номер дома запомнила.

Водитель смог довезти меня только до начала улицы, потому что торопился, но я с удовольствием прошлась пешком. Марк должен был быть дома, потому что была суббота, и он, насколько я знала, никуда не собирался. Я шла и радовалась тому, что сейчас брошусь к нему на шею, он поцелует меня и будет сердиться, что я не звонила ему вчера почти целый день, да еще и оставила телефон у Марты. С ней они уже наверняка созвонились. Было еще очень рано, и я представляла, как застану Марка спросонья, небритым, и как он будет рад меня видеть. Мы сядем пить чай у него на кухне или в гостиной или станем просто долго целоваться в прихожей. В общем, я рассчитывала на что угодно, но только не на такое.

Я подошла к дому, повернула за угол и тут же остановилась, потому что на крыльце у него кто-то стоял. Молодой человек и девушка. Он обнимал ее одной рукой за талию, она, встав на цыпочки, тянулась к нему, чтобы поцеловать, а он игриво уворачивался. Она смеялась, пыталась схватить его за подбородок, и солнце ослепительно отражалось в копне ее огненно-рыжих волос. Это была Нурция. И она была с Марком. Мне как будто перекрыли кислород и при этом еще и обдали кипятком с головы до ног. Я быстро отскочила на несколько шагов назад и спряталась за кустами. К счастью, эти брачные игры продолжались недолго: к дому подкатило такси, Нурция уселась в машину и уехала, а Марк помахал ей вслед и хотел уйти в дом, но тут из кустов появилась я.

Он даже не испугался, он просто остолбенел.

— Ты разве не получила мое сообщение? — спросил он, а я замахнулась и ударила его.

Мы смогли нормально поговорить только спустя полчаса, когда я уже чувствовала себя намного лучше. Видимо, мне было полезно выплеснуть физическую энергию. Я колотила его из-за всех сил, сопротивлялась и вопила на весь двор, пока Марк пытался втащить меня в дом.

Ему с трудом удалось угомонить меня уже в гостиной, которая своей чистотой напоминала операционную. Белые стены, блестящие диваны из темно-коричневой кожи, стеклянный стол на металлических ножках и стулья тоже из сверкающего металла. Гостиная выглядела так, будто сюда никогда не ступала нога человека — ни разбросанной одежды, ни одного журнала, оставленной чашки или одинокого холостяцкого носка.

Я повторяла одно и то же:

— Ненавижу! Ты всё это время мне врал!

Марк пытался меня обнять, потом просто усадить на диван, но я носилась по комнате как заведенная, и он в конце концов сам уселся на свой хромированный стул и обхватил голову руками.

— Ты меня совершенно не слушаешь, — глухо сказал он.

— И я не желаю ничего слушать! Зачем мне слушать какие-то слова, когда я сама всё видела! Как же я тебя ненавижу! Ты всё это время мне врал!

— Ты не даешь мне сказать ни слова, я всё могу объяснить.

— Разумеется! Ты вообще можешь объяснить всё что угодно! Даже почему людям не нужен секс. И даже на научной основе.

— С этой девушкой у меня нет никакого секса. Это просто моя знакомая.

— Разве? А может, сестра-близнец? Я именно так и поняла, как только увидела вас вместе.

— Агата, прошу тебя. Ты можешь просто сесть и выслушать меня? И где ты вообще была? Ты не отвечала на мои сообщения. Вы рано легли спать у Марты?

— Я ночевала не у Марты! — Мне хотелось уколоть его побольнее.

— Понятно, — просто кивнул Марк. — Послушай. Эта девушка — моя знакомая. Она итальянка. Ее зовут Нурция. Мы познакомились, когда я был там на курсах, помнишь, вместе с твоей Мартой.

— Ненавижу тебя, — снова сказала я на всякий случай.

Марк никак не реагировал, пересел на диван и продолжал.

— Мы случайно познакомились с ней в кафе, и она влюбилась в меня как безумная. Ты же знаешь, итальянцы — они ненормальные, у них бешеный темперамент, их не остановить.

— Ты всё это время мне врал?! Сочинял истории о детских травмах и прочие проблемы?!

— Пока я был там, она не давала мне проходу, повсюду меня преследовала, — спокойно продолжал он.

— Ах, надо же, какая драма! Какой ужас, наверное, когда тебя преследует такая красотка?! И ты, конечно, боялся и прятался? Что она зашибет тебя своим потрясающим бюстом?! Или шикарной задницей?! Как вообще в природе могут существовать такие задницы? Черт возьми, и что ж они такие все красивые, а, эти итальянки?!

— Я не боялся и не прятался. Но я не хотел с ней никаких отношений. Она совершенно не в моем вкусе, у меня не вызывают никаких чувств такие назойливые женщины. Скорее они меня пугают.

— Такой шедевр — и не в твоем вкусе? Но, тем не менее, как-то она тут всё-таки оказалась? Забралась тайком к тебе в ручную кладь?

— Давай я налью тебе чего-нибудь выпить? — Марк поднял на меня умоляющий взгляд.

— Меня не мучит жажда. Я скорее жажду продолжения этой драмы.

— Перестань, пожалуйста, ерничать, я ни в чем перед тобой не виноват, — вдруг сказал он очень серьезно, так, что я даже опешила. — Когда я вернулся, она продолжала звонить мне и присылала любовные письма почти каждый день и чуть ли не на пяти страницах. А потом приехала сюда. Нашла меня, но я сказал, что не готов к отношениям. Тогда она сказала, что будет ждать, пока я не буду готов, сняла тут жилье, стала учить язык на курсах и даже устроилась на работу к какому-то странному типу.

— У вас с ней всё-таки что-то было?

Про странного типа, у которого работала Нурция, я и сама всё знала.

Марк замолчал. То ли не хотел меня ранить, то ли думал, как лучше ответить, учитывая наши странные взаимоотношения.

— Было, — признался он. — Пару раз, но потом всё закончилось.

— Любовная лодка разбилась о секс, — торжественно провозгласила я.

— Нет, — спокойно ответил он, не реагируя на мои выпады. — Просто я встретил тебя. И влюбился. Я рассказал ей про тебя и сказал, что отношения с двумя женщинами одновременно — это для меня невозможно. Что я больше не могу ничего предложить ей, потому что выбираю тебя.

— Ну, по тому, как вы нежничали тут только что, и не скажешь, что ее сильно обидел ваш разрыв.

— Она попросила у меня хотя бы дружбу. И я согласился. Мы иногда встречаемся где-нибудь в кафе. Она забавная и веселая. Но очень взрывная. Это меня тоже тогда насторожило. Неизвестно, что ей вообще может прийти в голову, если она рассердится или ей просто что-то вдруг не понравится. Спасайся кто может.

Я присела на диван рядом с ним.

— А что ты рассказал ей про меня?

— Ничего особенного. Всю правду. Что я влюбился, что мы встречаемся и у нас всё хорошо.

— Она знает, как я выгляжу, и вообще, кто я?

— Да, — кивнул он. — Она видела у меня твои фотографии. И у меня есть журнал с твоим интервью.

Мозаика начинала складываться.

— А как давно ты ей про меня рассказал?

— Как только мы с тобой стали встречаться. Сразу же. У меня не получается врать, и я не хотел морочить никому голову. Я встретил тебя и сразу ей об этом сказал.

Мои неприятности начались примерно в это же время. Когда мы только начали встречаться с Марком. И то, что Нурция была в спортивном клубе в тот день, когда мой шкаф залили кровью, — это было самым весомым аргументом. Всё сошлось!

— Марк, это она, — сказала я.

— О чем ты?

— Это она меня преследует. Всё оказалось проще, чем мы думали. Ревнивая бывшая подружка. С разрушительным итальянским норовом. Она приревновала и решила меня извести. Теперь всё понятно!

Марк смотрел на меня недоверчиво.

— Ты правда так думаешь? — Он нахмурил брови. — Я даже не знаю. Не могу себе представить. Фотографии, вороны…

— Но она была в тот день в спортклубе! Я же тебе рассказывала!

— Да, точно. Я совсем забыл.

— Ничего себе! Как ты мог вообще забыть? Как ты мог сразу мне не сказать, что у тебя есть чокнутая рыжая поклонница? Марк, я тебя просто ненавижу!

— Но я не мог подумать такое, Агата! Она не мстительная, она может покричать, даже подраться, но чтобы лить кровь в ящики…

— Ты сам только что сказал, что она непредсказуема и от нее можно ждать чего угодно. И поливать одежду кровью — это, по-моему, очень в стиле их итальянской мафии!

— Агата, прости. Я правда не подумал.

— Я чувствую себя в мексиканском сериале. Она могла стащить у тебя ключи от моего дома? Они же у тебя есть? Я недавно давала тебе дубликат. Конечно она могла! Рыжая дрянь!

— Она не шарит у меня по карманам…

— Всё понятно. Теперь всё понятно. — Я вскочила с дивана и снова начала ходить по комнате. — Это всё вписывается в безумный южный темперамент. Раздирать на клочки картины, наливать кислоты во флаконы, наводить подозрение на других, совать в шоколад лезвия.

— Что еще за лезвия? — не понял Марк.

— Ты же не знаешь! У меня в сумке лежала шоколадка. И в ней оказалось лезвие. А я дала ее детям Марты.

— Господи, какой ужас… — Марк даже побледнел. — Оно было в обертке, это лезвие? Кто-нибудь порезался?

— Нет, дети чудом не пострадали. Но, ты можешь себе представить, оно было в самой в шоколадке!

— Как оно могло там оказаться? Вы посмотрели, кто производитель?

— Марк, о чем ты? Ты еще узнай, кто производитель флакона из-под духов моей бабушки, в котором оказалась кислота! При чем тут производитель! Понятно же, что это дело рук одного и того же психа. То есть твоей психованной подружки!

— Как она могла засунуть лезвие в шоколад? Это же бред.

— Марк, я понятия не имею, я сама никогда не занималась ничем подобным, так что не в курсе технологии! Но Марта сказала, что если плитку чуть подогреть, чтобы шоколад стал мягким, то туда запросто можно засунуть лезвие.

— Боже! — Марка передернуло. — Так же можно отрезать себе язык!

— Вот и я тебе говорю именно это! Ты можешь разобраться с этой своей итальянкой? Или мне заявлять на нее в полицию?

— Конечно я с ней поговорю! — Марк схватил меня за руку и усадил рядом с собой. — Похоже, это действительно она. Действительно, очень похоже. И по времени совпадает. Прости меня, ради Бога! Я просто не смогу себя простить, если и в самом деле окажется, что это из-за меня тебе пришлось пройти через весь этот ужас. Прости меня, я всё улажу! Она больше ничего не посмеет тебе сделать! Я обещаю!

Он прижал меня к себе и стал целовать мои волосы. Это было такое удивительное чувство. Как будто меня выпустили из какой-то жуткой тюрьмы. Я не могла поверить, что все кошмары остались в прошлом и мне больше не надо бояться. Я снова была свободной!

Часть тридцать третья

Дни стали как будто резиновыми, а ночи — такими темными. Она не могла дождаться звонка будильника и вставала намного раньше, сидела на кухне, пила ромашковый чай и листала журналы, не видя картинок и заголовков. Просто так, чтобы чем-то себя занять. Она смотрела на иллюстрации чьей-то жизни и думала, как там он. Как он спит, во что он оденется, когда встанет, что ему приготовят на завтрак и кто будет гладить его рубашки. Уже много лет она мысленно проживала с ним каждое утро.

Она перевернула страницу. Мир шоу-бизнеса был верен себе — кто-то с кем-то опять разводился и делил детей и имущество. Если бы она и мужчина ее грез были вместе, то они никогда бы не развелись, потому что она никогда бы этого не допустила. Она бы заботилась о нем, нежила, берегла, готовила самое вкусное, хвалила бы его за его успехи и поддерживала во всём. Она бы смогла сделать его очень счастливым. Но годы проходили мимо, и ничего не менялось. Она проживала с ним мысленно каждое утро, а он проживал свою жизнь без нее. И даже не выглядел несчастным.

Артемида вздохнула и вспомнила слова Иосифа Шклярского, который обещал ей помочь. Он сказал ей, чтобы она хватала своего любимого. И что она всю жизнь сохнет. Так и сказал. И он ведь был прав. В качестве способа добиться своего счастья она когда-то выбрала терпение и ожидание. Но этот способ оказался абсолютно провальным. И в это утро, в тот момент, когда над городом поднялся рассвет, Артемида поняла, что ждать она больше не может. Она должна была действовать, более того, она чувствовала в себе силы и готова была сражаться за свою любовь, и ей вдруг стало абсолютно всё равно, что скажут о ней ее родственники, подруги и сотрудники. Только любовь имела значение в этой жизни, а не чьи-то слова за спиной.

Но как действовать? Прийти и признаться во всём она не могла. У нее не хватило бы решимости, а кроме того, объект ее страсти был постоянно занят, и для долгого обстоятельного разговора у него вряд ли нашлось бы время. Позвонить и рассказать всё по телефону тоже было бы как-то странно. Тем более когда вы весь день сидите буквально через стенку друг от друга. И тогда Артемида решила написать письмо. Способ был проверен классикой и не должен был ее подвести. Но и из этой затеи у нее тоже ничего не вышло. Оказалось, что описывать чувства на бумаге еще сложнее, чем говорить о них вслух. Все слова вдруг становились какими-то неполноценными и корявыми, а смысл то и дело норовил уйти куда-то не туда. В конце концов, Артемида решила ограничиться запиской. Сказать всё коротко и ясно.

Но написать банальное «Я люблю вас» она тоже не могла. Это было бы как-то совсем по-детски. Артемида перепортила полпачки писчей бумаги и в результате остановилась на простой фразе, которая, как ей казалось, отражала ее отчаяние и всю полноту чувств. Она взяла карточку с логотипом музея и написала на ней большими печатными буквами: «Ты еще можешь всё исправить». Она сомневалась, не будет ли лучше сказать «всё спасти», но потом решила, что это будет чересчур пафосно, и оставила слово «исправить». Она не стала подписываться, потому что подумала, что, увидев карточку собственного музея, господин Лунц сразу догадается, кто написал ему эту записку. Артемида вложила карточку в белый конверт, потом еще несколько раз доставала ее и снова вкладывала обратно. После того как записка была готова, Артемида вдруг почувствовала себя намного лучше. У нее опять появилась надежда, она снова поверила, что всё непременно наладится. Она настолько взбодрилась, что даже сделала утреннюю гимнастику и успела положить на лицо питательную маску. Сегодня она должна была выглядеть безупречно.

Наконец-то в жизни директора музея изящных искусств всё снова встало на свои места. Дни стали яркими, а ночи наконец-то заполнил долгожданный спокойный сон. Господин Лунц обрел внутренний покой и свое прежнее внешнее обаяние. Он щедро одаривал окружающих своим шармом, искрил талантами дипломатии, проявлял удивительную заинтересованность во всех делах музея и фонтанировал безудержной энергией. Странно, но, сделавшись убийцей, он вдруг стал очень приятным и уверенным человеком. К своему собственному удивлению, он вдруг стал проявлять недюжинную волю и железный характер и даже нашел в себе силы порвать с нежной нимфой. Не то чтобы его чувства к ней исчезли или хотя бы стали меньше, просто их заглушали слова Шклярского, которые до сих пор назойливым колоколом отзывались у него в голове. О том, что за деньги она готова с любым. И на что угодно. Лунц ужасно злился на Шклярского — до сих пор, — потому что понимал, что тот был прав. Болезненным волевым решением он сказал себе строгое нет и уже несколько недель не отвечал на звонки нимфы, более того, он отдал Артемиде распоряжение не впускать ее к нему и не соединять с ней. Господину Лунцу было от этого ужасно скверно, но он не переставал хвалить себя за выдержку и стойкость.

В то утро он появился у себя в приемной, сияя лучезарной улыбкой, и даже наградил Артемиду порцией внеочередных комплиментов. Она, как обычно, вся зарделась, как старшеклассница, а господин Лунц про себя посмеялся над ее милой реакцией. Разумеется, он с первого дня ее работы знал о том, что она влюблена в него по уши, а сейчас он даже подумал, что тогда, давным-давно, она ведь была прехорошенькой и можно было бы вполне закрутить с ней ни к чему не обязывающий романчик. Но только тогда ему больше нравились длинноногие глупенькие блондинки. А сейчас… Да и сейчас они нравились ему по-прежнему и ничуть не меньше, чем тогда.

Директор музея изящных искусств уселся в свое любимое кресло и с удовольствием потер руки, предвкушая рабочий день. С тех пор как он стал свободным, он получал необыкновенное наслаждение от работы. Ему теперь всё было под силу. Он стал уверенным, сильным и спокойным, и ничто больше не могло выбить его из колеи.

В кабинет вошла Артемида, она несла на подносе чашку ароматного кофе с двумя неизменными шоколадными печеньицами, утреннюю почту и документы на подпись. Она аккуратно поставила кофе на белоснежную льняную салфетку, почту положила слева, а стопку самых важных документов справа. Так господину Лунцу было удобнее. Его верная секретарша, как обычно, делала всё ловкими отточенными движениями, но сегодня директору музея вдруг показалось, что у нее немного дрожат руки.

— Артемида, — сказал он, осторожно взяв ее за локоть. — Хорошо ли вы себя чувствуете сегодня, мой ангел? Мне почему-то кажется, что вы немного не выспались. Хотя можете не рассказывать мне подробности, я всё понимаю. — Он игриво подмигнул ей. — На улице весна, и вас, разумеется, одолевают кавалеры.

— Вы опять шутите, господин Лунц, — снова зарделась Артемида и быстро выскочила из кабинета.

Директор музея изящных искусств остался крайне доволен своей шуткой, сделал глоток крепкого кофе и взялся за почту. Сверху на правой стопке лежал белый конверт без подписи. Господин Лунц повертел его в руках, потом открыл и достал карточку с логотипом музея, на которой крупными печатными буквами было написано: «Ты еще можешь всё исправить».

Всего минуту назад господин Лунц был уверенным, спокойным и нерушимым, как скала. Ничто не могло выбить его из колеи. Всего пять слов, написанные на белой карточке крупными печатными буквами, за секунду стерли его уверенность в порошок и разметали его спокойствие по ветру. От скалы не осталось и следа. Он так и знал! Он боялся именно этого — даже мертвый Шклярский не оставит его в покое! Он схватил со стола увесистое бронзовое пресс-папье в виде головы слона, но оно оказалось слишком тяжелым для броска об стену. Тогда он придвинул к себе машинку для заточки карандашей, похожую на миниатюрную мясорубку, сунул в нее карандаш и начал яростно крутить ручку, превращая карандаш в опилки и грифельную крошку.

Разумеется, Шклярский действовал не один. Конечно, за ним стояла целая шайка. И самое ужасное — карточка была своя, музейная, с логотипом, значит, и предателем был кто-то из своих. Но кто? Лунц схватил еще один карандаш и тоже измолол его в труху. Он мысленно перебирал всех сотрудников, коллег и визитеров. Всё ведь было так хорошо, всё шло просто отлично. Кто же прислал эту мерзкую открытку? «Всё исправить…» То есть они всё-таки хотят получить свое, опять начнут тянуть деньги и опять будут его шантажировать. Но кто это?! Кто?! И тут господин Лунц вспомнил. Да-да, всё шло просто прекрасно, но потом к нему вдруг заявилась та девица-реставратор, и на руке у нее было кольцо. Кольцо из тайника Шклярского! Которое господин Лунц лично отнес господину Львовичу и взял с него клятвенное обещание, что тот не станет его продавать по крайней мере в течение полугода. Сразу после визита назойливой девицы, которая и сама толком не знала, зачем приходила, — и это уже было весьма подозрительным, — директор музея, разумеется, позвонил старому перекупщику, но тот клялся и божился, что колечко «целехонько и вот оно, тут у меня в шкатулочке в полной сохранности, как мы и договаривались».

Лунц схватил новый карандаш. Разумеется, нельзя было исключать и тот вариант, что старик уже начал впадать в маразм и вообще не помнил, о каком именно кольце шла речь, но Лунц по-прежнему доверял Львовичу и не думал, что тот стал бы так откровенно его обманывать. Значит, было еще одно кольцо?! На кольце имелась монограмма, оно могло принадлежать какому-нибудь старинному роду, а значит, их наверняка было несколько. Одно из них Шклярский припрятал, а другое отдал этой девице. Как ее звали? Агата! Точно! Отдал за услуги? Она могла следить за Лунцем и поставлять Шклярскому сведения. Директор музея похолодел. Это точно она. Она постоянно болталась в музее и как раз заканчивала реставрацию той самой картины, когда Луговская начала делать копию. Ну конечно! Эта пронырливая дрянь всё время что-то вынюхивала.

Господин Лунц с размаху хлопнул ладонью по столу. Мысли скакали, как шарики от пинг-понга, и ему было всё равно, что в его рассуждениях не так много логики. Ему было плевать на любой здравый смысл, сейчас им руководил только страх.

В кабинет неслышно вошла Артемида. Никак не показав своего удивления, она ловко отобрала у побагровевшего Лунца машинку, смела со стола в корзинку гору опилок, забрала кофейную чашку и так же тихо пошла к двери.

— Простите, Артемида, — тихо пробормотал Лунц, — я тут намусорил… Что-то слишком увлекся.

Артемида выскользнула за дверь, села на свой стул и спрятала лицо в ладонях.

— Он всё понял, — почти неслышно сказала она сама себе. — Он догадался и теперь так страшно переживает. Конечно, ему придется бросить жену, и это будет непросто. Но он всё понял! И он переживает! Значит, ему не всё равно, значит, он всё-таки неравнодушен ко мне. Бедный, он мучается. Какой же он всё-таки ранимый. Милый, любимый, нежный…

— Я убью эту сволочь, — повторял в это время директор музея изящных искусств, сжав кулаки и глядя перед собой в одну точку. — Я найду и придушу эту гниду!

Часть тридцать четвертая

Марк пообещал мне немедленно поговорить с Нурцией, и я поехала к Марте. Мы так долго висели друг на друге, как будто обе только что вернулись с полей военных действий. Я просила у нее прощения, она ругала меня за то, что я потерялась.

Потом она потащила меня в комнату, которая выглядела очень странно, и я не сразу поняла, что в ней больше нет саркофага с рыцарем. Мы с Мартой проговорили несколько часов, мне казалось, мы не виделись как минимум месяц. Конечно же, первым делом я рассказала ей про Нурцию.

— Господи, какое счастье! — завопила она и снова кинулась меня обнимать. — То есть, конечно, какой ужас, но ты понимаешь, о чем я говорю. Наконец-то всё выяснилось! Можно пойти и заявить в полицию!

— Ты даже не представляешь, какое это чувство, — выдохнула я. — Это как будто мне опять открыли кран с кислородом. Я больше не боюсь, Марта! Я могу теперь спокойно идти к себе домой, могу спать, есть, работать, мне больше не надо пугаться каждого шороха и проверять, не насыпали ли мне битого стекла в молоко и не натыкали ли иголок в одежду. Всё закончилось!

— Ты уверена, что на этом она остановится?

— Думаю, да. Марк обещал с ней поговорить.

— И ты думаешь, она сразу его послушает? Ты же сама сказала, что она срывается с катушек, если что-то идет не так, как ей хочется. А тут у нее уводят любимого мужчину.

— Но если сам любимый мужчина запретит ей приближаться ко мне?

— И что ей с того, если она втемяшила себе в голову, что ей надо тебя извести? Ей же надо заполучить Марка любой ценой, а тут ты заняла ее место и отняла у нее все шансы.

— Но Марк сказал, что пригрозит ей прекратить с ней всякие контакты вообще, если она еще хоть что-то посмеет мне сделать. А этого она боится больше всего. Она целый месяц выпрашивала у него хотя бы дружеские отношения.

— То есть ты надеешься, что она послушается его и оставит тебя в покое, — поэтому ты перестала бояться?

Я немного задумалась.

— Знаешь, наверное, не только поэтому. Просто когда опасность подстерегает тебя из неизвестности — это намного страшнее, чем когда ты ждешь удара от кого-то конкретного. Тогда ты готов к этому удару. Я ее не боюсь.

— Ну, тогда хорошо, — улыбнулась Марта и погладила меня по руке. — Будем надеяться, что Марк отобьет у нее охоту пакостить, а то это уже просто перешло все границы. Мне вчера пришлось отключить твой телефон, потому что эти сообщения про райских птиц сыпались одно за другим. Поначалу я даже их читала, ты уж прости, но на десятом меня затошнило.

— А их что, было больше десяти? — удивилась я, потому что обычно их приходило два или три в день.

— Двадцать одно. Хочешь, принесу твой телефон, сама посмотришь?

Она слезла с высокой табуретки и вышла из комнаты.

— И про что они были? — крикнула я ей вслед.

— Всё про то же! Какой-то бред сумасшедшего. Про то, что ты недосчитаешься перьев, что тебя заманили в ловушку и скоро набьют твое чучело.

— Какая прелесть. И как ей только приходит такое в голову? Вообще, знаешь, это всё-таки странно. Как она их пишет? Она же иностранка, говорит с жуткими ошибками и с акцентом, как же она строит эти фразы? Понятно, что смысла в них никакого, но слова все на своем месте и падежи ни разу не перепутаны.

— Да кто ее знает. — Марта снова появилась в комнате с моим телефоном. — Может, просит кого-нибудь проверить. Наверняка она тут не одна, уже обзавелась друзьями и подружками. Вот. — Она протянула мне телефон. — Включай и разбирайся сама, что там тебе понаписали.

— Может, не надо? — поморщилась я. — Совсем нет желания ни с кем разговаривать. Мне нужно хотя бы несколько дней, чтобы прийти в себя.

— Но ты же не можешь сейчас уйти в подполье. Вдруг позвонит кто-то из заказчиков? После истории с «Охотой» я бы, на твоем месте, клиентами не разбрасывалась.

— Ты права, — вздохнула я и включила телефон. — Но разговаривать я всё равно не в состоянии.

— Давай я пока побуду твоей секретаршей. Могу отвечать на звонки и очаровывать потенциальных клиентов, — сказала Марта, и именно в этот момент мой телефон оглушительно зазвонил.

На дисплее высветился незнакомый номер, и я тут же решительно подсунула трубку Марте. Она скорчила гримасу, но всё-таки нажала на «ответить».

— Да-да, — сказала она. — Да, я ее подруга. Что, простите? Какие еще соболезнования? Да нет. Нет. Нет! Нет, я уверяю вас, что вы ошибаетесь. Потому что она жива и здорова и сидит сейчас передо мной. Ни в каком я не в шоке! Когда? Как вы сказали?.. Какая церемония? Послушайте, если вы немедленно не прекратите ваши дурацкие шутки, я сейчас же позвоню в полицию, потому что это какое-то злостное хулиганство! И не смейте сюда больше звонить!

Марта так яростно нажала на кнопку отбоя, что я подумала, она проткнет телефон пальцем. Она была явно напугана и даже побледнела.

— В чем дело? — спросила я.

— Ты уверена, что Марк поговорил со своей подружкой? Потому что, мне кажется, она не очень его поняла.

— В каком смысле?

— В таком, что на твой телефон только что позвонили из крематория, поинтересовались, кем я тебе прихожусь, принесли свои глубокие соболезнования и сообщили, что твоя кремация назначена на послезавтра.

— Моя что?

— Кремация. Сжигание в печке.

— Я в курсе.

Марта кивнула.

— Но есть и хорошая новость. Церемония прощания пройдет в вип-зале. Он уже оплачен.

Я всегда очень ценила Марту за неизменное чувство юмора.

— Немедленно звоню Марку! — Я схватила телефон.

Но Марк оказался недоступен. Видимо, он до сих пор выяснял отношения с Нурцией, а может быть, уехал за город на свой очередной объект, а там плохо работала связь.

— Вне зоны действия сети, — повторила я слова автоответчика.

— И что теперь делать?

— Теперь я пойду домой и буду работать, — сказала я. — Эти психи мне надоели, и я не собираюсь тратить на них столько времени.

— Ты не хочешь сначала съездить со мной домой к Амедею? — вдруг предложила Марта.

— Куда? — удивилась я. — В хранилище саркофагов?

— Да нет, домой к его хозяину. Они забыли забрать реставрационный паспорт, надо отвезти. Тут недалеко, у них новый дом за городом. Говорят, роскошный. Поедем, развеемся?

Дом действительно оказался роскошным. Пока Марта отдавала документы хозяевам, я бродила вокруг него кругами. Во-первых, я никогда не видела подобных сооружений, а во-вторых, мне не очень хотелось сталкиваться с хозяином «Королевской охоты» после того, что с ней приключилось. Дом был похож на огромный свадебный торт, правда, голубого цвета, с пристройками, круглыми балконами и вынесенными наружу винтовыми лестницами. Во внутреннем дворе били фонтаны и бродили павлины.

Я сделала еще один круг и подошла к крыльцу. И тут я увидела ее. Прямо у двери, рядом с массивной медной кнопкой звонка на стене была приклеена яркая плитка, а на ней нарисована дивной красоты райская птица. Я хотела подойти ближе, чтобы как следует ее рассмотреть, но в этот момент на улицу вышла Марта в сопровождении хозяйки дома. Та очень мило поздоровалась со мной, поскольку, вероятно, не знала, что это именно по моей вине погибло их семейное живописное достояние. Я сделала ей несколько комплиментов по поводу дома, а она на все лады принялась расхваливать его достоинства и удобство расположения. Мы попрощались, и напоследок я сказала, показав на плитку у двери:

— Какая красивая райская птица. Это придумал ваш дизайнер?

— Нет-нет, — сказала хозяйка дворца. — Это фирменный знак архитектора, который строил наш дом. Он на всех своих творениях прилепляет такую плитку. Такая у него фишка. — Она засмеялась. — Не всем хозяевам нравится, кто-то ее снимает, а мы оставили — это же такая красота, правда?

Вечером я сидела у себя в мастерской. Я решила, что мне пора взяться за портрет, привезенный Марком, а еще нам с ним срочно надо было поговорить. Но дозвониться никак не получалось. Наконец, через два часа моих пустых попыток он перезвонил мне сам.

— Я соскучился, — сразу сказал он. — Даже не представляешь, как много ты стала для меня значить. Я всё время думаю только о тебе.

— Я тоже очень много о тебе думала. Ты поговорил с Нурцией?

— Да-да. Сразу же, как только мы с тобой расстались.

— И что она?

— Она изо всех сил отпиралась и уверяла, что совершенно тут ни при чем.

— Разумеется, — холодно сказала я. — А чего ты хотел? Чтобы она немедленно призналась и прилюдно покаялась? Конечно, она будет всё отрицать.

— Агата, она поклялась мне, что не имела и не будет иметь к тебе никаких претензий и ни в коем случае не причинит тебе зла. Потому что иначе она больше никогда меня не увидит — так я ей сказал.

— В таком случае она не очень хорошо тебя поняла.

— Что ты имеешь в виду?

— Она продолжает угрожать мне.

— Что случилось? Ты не пострадала?

— Нет, я не пострадала. Но выяснилось, что есть люди, которые так не считают, а наоборот, думают, что дела мои как нельзя хуже, и именно поэтому на послезавтра в одном прелестном месте они назначили торжественное проведение моей кремации. Вип-зал. Как тебе такое?

Марк молчал.

— Это какой-то кошмар, — наконец сказал он вполголоса.

— Не могу с тобой не согласиться. Но я уже так устала от этих кошмаров, что мне надоело бояться. Поэтому я вернулась к себе домой и намерена хорошенько поработать. А тебя я очень прошу еще раз и как следует поговорить с этой рыжей дурой. Потому что если со мной случится хоть что-то еще, ей будет несдобровать.

— Она так искренне клялась…

— Марк, я больше не хочу обсуждать этот вопрос, мне правда надоело. Скажи мне лучше, что делать с руками твоей порезанной тетки?

— Подожди, с какими руками? Какой тетки?

— У меня твой портрет, — терпеливо напомнила я. — То есть не твой, а какой-то строгой мадам. Вы с ней якобы упали с перил, и ты принес мне ее реставрировать. Вспомнил?

— Конечно, прости, не мог сразу переключиться. Ты меня выбила из колеи этой кремацией.

— Да? А я, представь, отменно себя чувствую, — едко сказала я. Я так устала, что с трудом сдерживалась. — Так вот, при падении, или что у вас там с ней было, ей практически оторвало одну кисть. По остаткам живописного слоя видно, что на пальце у нее было что-то надето, какой-то крупный перстень. Либо она держала что-то в руках. Ты не подскажешь мне, что там было?

— Я не помню, — глухо сказал он. — Я не слишком подробно ее рассматривал.

— Так что мне с ней делать? Просто восстановить пальцы?

— Да пририсуй ей что угодно, хоть варежки! — вдруг взорвался он. — Мне всё равно.

— Но как же твои друзья, ее хозяева? Что они скажут?

Он вдруг замялся.

— Друзья… Ну, да… Так я же с ними говорил, буквально совсем недавно. И оказалось, что это не такая уж и реликвия. Они вообще сказали, что я могу оставить ее себе. Так что, прости, я, наверное, зря тебя напрягал.

— Да ладно, ничего страшного, — медленно сказала я. — Тогда я сделаю так, как посчитаю нужным. У тебя не будет претензий?

— Не будет. Ни в коем случае. Я обещаю. Делай как хочешь. Тебе видней, ты профессионал. У тебя прекрасный вкус.

— Почему ты не хочешь со мной спать?

Я была так напугана, я так устала и так запуталась, я ничего не понимала и чувствовала угрозу со всех сторон. В моей крови был сплошной адреналин, сердце каждую минуту готово было выскочить у меня из груди и разорваться на кусочки. И я задала ему этот вопрос. Именно сейчас. В другое время я бы на него не решилась.

Марк молчал.

— Почему ты опять спрашиваешь? — сказал он.

— Давай по-честному. Тебя ко мне не тянет?

— Хочешь, я скажу тебе честно?

— Да, очень хочу, — сказала я. — Это было бы просто прекрасно. Будь так любезен.

— Меня еще ни к кому никогда не тянуло так сильно, как к тебе. Я не знаю, как это произошло, но ты стала для меня совершенно особенной. Но наши отношения… Я так боюсь их разрушить…

— Но я не прошу тебя ничего разрушать. Наоборот, я как раз хочу, чтобы мы стали еще ближе.

— А разве секс сближает? — Он сказал это совершенно серьезно.

— Марк, что с тобой? Вообще-то секс иногда называют близостью.

— Кто называет?

— Марк, ты что? — Я не понимала, что происходит. — Когда ты влюблен, тебе хочется быть как можно ближе, тебе всё время мало твоего любимого человека, ты хочешь еще и еще, больше и больше.

— Конечно, — сказал Марк. — Но поэтому мы с тобой и проводим столько времени вместе. Разве мы недостаточно близки?

— Но разве тебе не хочется быть еще ближе? Разве тебе не хочется не только гулять и разговаривать? Тебе не хочется гладить, целовать, чувствовать, ласкать, прикасаться, трогать?!

Это был какой-то абсурд.

— Я не люблю, когда меня трогают, — сказал он после паузы, очень тихо, но очень уверенно. — И сам не люблю никого трогать.

В такой странной ситуации я еще никогда не оказывалась.

— Марк, ты заставляешь меня чувствовать себя какой-то ненормальной озабоченной нимфоманкой. Как будто я тебя домогаюсь, а ты мне отказываешь. Разве мне должно быть стыдно за то, что я хочу близости с мужчиной, в которого я так сильно влюблена?

— Но разве мы не близки? Разве мы недостаточно близки?! — он почти кричал. — Что вы все так помешались на этом сексе? Какого секса ты хочешь? Давай сделаем это, раз тебе так нужно! Тебе надо этих физических упражнений?

— По-твоему, секс — это физические упражнения?

— Да! Именно так. Физические упражнения с целью примитивной выработки гормонов для получения сомнительного удовольствия.

Я попала на спектакль в театр абсурда. В первый ряд. В ложу. Так странно и дурно я себя никогда еще не чувствовала. Я уговаривала мужчину заняться со мной сексом, а он убеждал меня в бессмысленности этого занятия. Мне хотелось провалиться. Долгое время мы оба молчали.

— Я просто еще не готов, — вдруг тихо сказал он. — Я боюсь, что не смогу тебе соответствовать, что я тебе не понравлюсь в постели. Это не значит, что я не хочу секса, я очень хочу его. Ты мне очень нравишься, ты очень привлекательна и очень притягиваешь меня как женщина. И я говорю тебе честно, я никогда еще никого так не хотел.

— Так в чем же тогда дело?

— Я боюсь. И мне страшно в этом признаться.

— Чего ты боишься, Марк? Я ничего не понимаю.

— Боюсь всё испортить! И потерять тебя. Я не могу так рисковать, ты слишком дорога для меня. Наши отношения для меня слишком дороги! А секс может их разрушить!

Я поняла, что если он скажет еще хоть слово, моя голова просто лопнет.

— Хорошо, — сказала я, — давай закроем эту тему.

— Агата, — позвал он. — Только не клади трубку. Не обижайся. Я очень боюсь тебя потерять. Поговори со мной.

— Ладно. — Я помолчала немного и наконец заставила себя спросить: — Марк, скажи, а у тебя нет никакого фирменного знака?

— Ты о чем? — не понял он.

— Просто мы с Мартой сегодня были в одном необычном доме, и мне показалось, что именно ты его придумал… Там у двери была…

— Ах, это, — сказал он. — Да, у меня есть такая причуда. Я клею в облицовку, или в мозаику, или просто у двери керамическую плитку с птицей. Если кому-то не нравится, они могут ее оторвать. Но большинство оставляет. Из уважения ко мне. — Я услышала, как он улыбнулся. — Но и просто, потому что плитка красивая. Я заказывал их в Италии. Ручная работа.

— А что это за птица? — спросила я.

— Плащеносный удод, — сказал он, не раздумывая ни секунды. — А что?

— А… разве это не райская птица?

— Агата, я же архитектор, — сказал он устало. — Я не охотник на птиц и весьма далек от орнитологии. Откуда я знаю, к какому виду или классу, как у них там, она относится.

— Однако такое сложное название ты всё-таки выучил, — заметила я.

— Потому что я помню его с детства.

— Выписывал журнал «Птицы — наши друзья»?

— Нет, — спокойно ответил он. — Когда я был маленьким, мама подарила мне атлас. Очень красивый, что-то про тропики или про дикую природу, я точно уже не помню. Но зато помню, какие красивые там были картинки, и как вкусно пахла эта книга. Так вот, там была эта птица. Такая красивая, и название у нее было такое сказочное — плащеносный удод. В слове «удод», конечно, красоты не много, но зато «плащеносный» прямо застрял у меня в голове. Представляешь, такая волшебная птица, которая носит плащ. А почему ты спросила?

— Потому что это как раз и есть райская птица.

— Агата, я, честно, не в курсе. Если хочешь, мы посмотрим в справочник или позвоним в зоопарк. Для меня это просто птица из детства. Из книжки, которую купила мне мама. А зачем тебе именно райская птица?

— Марк, ты что? Мне же каждый день приходят сообщения про райских птиц. С них же всё и началось.

— И что?

Он замолчал, а потом почти заорал в трубку:

— Ты что, решила, что это я? Ты с ума сошла?!

— Марк, прости, но я уже не знаю, кого мне бояться. Я подозреваю всех кругом, даже собственную маму и местного дворника.

— Ты думаешь, что я мог тебе угрожать? Что я ненормальный? Агата, как ты можешь? Ты понимаешь, что ты со мной делаешь? Разве ты мне не доверяешь? Я до сих пор не заслужил твоего доверия? Как ты можешь?!

— Марк, прости! — Я поняла, что перегнула палку. — Прости, пожалуйста, но я ужасно измучилась. Я просто спросила, потому что жду подвоха со всех сторон.

— И с моей стороны? Подвоха? Ты правда подозревала меня? Меня никогда еще так сильно не обижали, — сказал он и отключился.

Я пыталась дозвониться до него весь вечер и половину ночи, но он отключил телефон. Я решила, что заеду к нему после обеда и еще раз попрошу прощения.

Райская птица говорила, что делать. Только она это знала. Только она знала, как правильно. Но что бы ты ни делал — она никогда не бывала довольна. Ты всегда мог еще постараться, ты всегда мог быть чуточку лучше. Ты должен был понять ее: быть райской птицей — непростая задача. Вспышки хорошего настроения — взмахи крыльями, танцы на тонких ветвях, позы ранимого диковинного цветка, которые она так любила принимать, — случались всё реже. Всё чаще райская птица злилась, всё чаще она кричала. И насколько прекрасной была ее внешность, насколько нежным был шелк ее перьев — настолько резким и страшным был ее клекот. Когда она срывалась со своих ветвей и камнем бросалась вниз, когда ей надо было только ранить, только ударить, и ей было всё равно, насколько сильную боль она причинит. Это ей было неважно, важным было только одно — всё и всегда должно было быть в ее власти. Ускользнуть от ее зоркого взгляда, убежать в сумерки дикого леса, спрятаться где-нибудь было нельзя. Ведь если даже тебя не могла там найти райская птица, ты всегда находил себя сам. Ничтожный, поверженный и виноватый. Ты не заслуживал ничего хорошего, как бы ты ни старался. Чувство вины вырастало, как ненасытный червь, и съедало тебя. Оно было сильнее, чем твоя гордость, чем твоя любовь, чем все твои обиды. Ничтожество, смевшее разочаровать райскую птицу, — ты не заслуживал ничего.

Часть тридцать пятая

Кто сказал, что счастье — удел молодых? Что время открытий любви — это юность? Настоящая любовь — великий дар, и его надо заслужить. Только тогда она раскроется всеми своими красками и подарит новую жизнь, новое счастье, новые мечты, которые непременно будут сбываться.

Артемида примеряла платье. Это стало традицией. Каждую субботу она покупала себе пирожное или кусок шоколадного торта во французской кондитерской, придя с работы домой, открывала бутылку вина, позволяла себе посмотреть какой-нибудь милый фильм, но потом наступал долгожданный момент: она примеряла платье. Разумеется, подвенечное. Собственно, это платье было уже шестым, правда, ни одно из них до сих пор так и не смогло сыграть своей главной роли — Артемида так и не сходила к алтарю со своим возлюбленным. Первое платье она купила, когда только начала работать у господина Лунца и получила свою первую зарплату. Кто-то из подруг сказал ей, что это плохая примета: примерять, а уж тем более покупать заранее свадебное платье, но в приметы Артемида не верила. Ей казалось, что всё вот-вот случится, надо просто немного подождать. Годы шли, платья сменяли друг друга, выходили из моды и становились слишком тесными или слишком смелыми. Тогда Артемида прощалась с ними, убирала на антресоль или передаривала подросшим племянницам и покупала новые. Но на это платье Артемида возлагала особые надежды. Она знала, что именно оно станет счастливым.

Потому что теперь всё было по-другому, потому что ее ожидание закончилось. Она собралась с силами и совершила невероятно смелый поступок, она написала записку любимому, самому лучшему мужчине, и он прочел ее, и он, конечно, всё понял. А теперь ему просто надо было дать пару дней, чтобы решить ситуацию в семье, ведь не мог же он, честный и порядочный человек, сделать предложение Артемиде раньше, чем уйдет от жены. Значит, надо было еще подождать. Совсем немного. Она точно это знала.

Уверенности ей придавал и тот факт, что белобрысая выскочка совершенно исчезла из жизни господина Лунца. Сначала он перестал срываться на встречи с ней посреди рабочего дня и надолго задерживался на работе по вечерам. Потом сам попросил Артемиду не соединять его с ней, если она будет пытаться звонить ему в приемную, и после этой его просьбы Артемида еще два дня летала как на крыльях, а уж выполняла ее с особенным рвением. А потом эта малолетняя дрянь и вовсе перестала звонить, и Артемида возликовала.

Платье было фиалковым, нежным, летящим. Ничего лишнего, никаких рюшей, оборок и фривольных деталей. Разумеется, никакого декольте и открытых коленей. И брошь в виде букетика ландышей. Артемида кружилась перед зеркалом с бокалом вина, и все прошедшие впустую годы улетали куда-то далеко-далеко, возвращая ей ушедшую юность, и всё становилось таким неважным. Ну и пусть столько времени было потеряно, зато она научилась терпению и понимаю, зато она стала мудрой и научилась ценить каждую минуту с любимым. А теперь они всё наверстают, ведь они будут вместе. Совсем скоро! И уже навсегда.

Часть тридцать шестая

На следующее утро я отправилась в музей. Телефон у Марка по-прежнему был выключен, не отправлялись даже сообщения. Я решила, что найду его после обеда, и поехала разбираться с картиной. В кабинет директора я подниматься не стала, а сразу пошла в главный зал, где висела картина. Тут, как всегда, было полно народу: группы с гидами, влюбленные парочки и отдельно гуляющие любители искусства.

Решила не торопиться, я сначала села на скамейку посередине зала. Но я могла и не делать этого, мне всё стало ясно в ту же минуту, как только я взглянула на картину. Бархатное спокойное ощущение, темные краски, блики лака. И тишина, и свобода… Это был подлинник. Я забыла, что собиралась проверять его и даже взяла с собой лупу. Я просто сидела и любовалась. Как будто я вернулась в то время, когда всё в моей жизни было тихо и плавно и не было никаких сообщений про райских птиц и никаких кошмаров. Мы встречались с этой картиной в мастерской, оставались вдвоем и чудесно проводили время. А потом началось время страха, и всё встало с ног на голову, но мы, как ни странно, опять встретились в удивительном доме Аптекаря. Как мы оказались в одно и то же время в одном и том же месте? Это было невероятно, я сама не могла в это поверить, но я доверяла своим глазам и профессиональному нюху больше, чем своему воображению. Тогда подлинник был у Аптекаря, а сейчас он снова висел передо мной.

В этот момент к скамейке, на которой я сидела, подошла шумная толпа испанцев, и рядом со мной попытались разместиться сразу человек десять. Я уступила им место, встала и пошла к картине. Проверять было незачем, но я всё равно достала из сумки лупу, переступила через красную бархатную веревку заграждения и приблизилась к нижнему правому углу, где была подпись художника. Никто из смотрительниц не обратил на меня внимания, потому что меня здесь все знали.

В этот момент через служебный вход в здание музея изящных искусств зашел его директор, господин Лунц. Сегодня он был не просто уверенным, сильным и спокойным — он был решительным, отчаянным и неудержимым. Он точно знал, что будет делать, и ничто не могло ему помешать. Он не собирался терять ни минуты. Прямо сейчас он отдаст распоряжение Артемиде отыскать телефон и адрес той самой назойливой реставраторши, приспешницы Шклярского, и отправится к ней домой. А там уже… Впрочем, ехать к ней домой было совершенно не обязательно, он вполне мог назначить ей деловую встречу у себя в кабинете. Запереть дверь на ключ и поговорить с ней так, чтобы у нее не осталось и мысли хоть что-то скрыть от него и навсегда отпала охота заниматься гнусными делишками.

Господин Лунц был уверенным и решительным, но он немного злился на себя за то, что позволил панике подкараулить его и напасть в неожиданный момент. Как он мог? Тот, который доказал, что именно он — хозяин жизни и хозяин в любой ситуации. Тот, который проучил злодея и при этом сохранил национальное достояние. Тот, который проявил железную волю и даже жестокость по отношению к самому себе и разорвал порочные отношения, которые всё равно не привели бы его ни к чему хорошему… И вдруг от этой мысли у господина Лунца заныло в груди. Конечно, они ни к чему бы не привели. Разумеется, именно из-за этих отношений он чуть было не лишился всего, что имел. И, в конце концов, из-за них ему прошлось пойти на убийство. Всё было кончено, всё осталось в прошлом. Она никогда больше не посмеет тянуть из него деньги, изворачиваться и обманывать. Она больше не сможет выставить его на посмешище. Ему больше не надо будет панически бояться за свою репутацию и карьеру и вздрагивать от каждого звонка ее отца. Он всё сделал правильно, он принял единственно верное решение. Он стал уверенным, сильным и спокойным. Но вот только… Он перестал быть кудрявым, пылким и бесконечно влюбленным. Он снова сделался толстым одышливым человеком. «Нет!» — строго сказал себе господин Лунц, отдал свой породистый английский плащ гардеробщику и отправился в кабинет.

Неизвестно, что именно в тот момент руководило его передвижениями, но он вдруг почему-то решил не идти сегодня в свой кабинет привычным путем по мраморной лестнице, а пройти через главный зал музея, где висела та самая картина, которую, как искренне считал господин Лунц, ему удалось спасти и уберечь от лап негодяя.

В зале, как обычно, толпились посетители, что всегда радовало господина Лунца, поскольку их количество напрямую отражалось на доходах музея. Правда, среди них было довольно много пенсионеров, что было не очень радостно, потому что они имели право прохода в музей бесплатно и охотно им пользовались. Господин Лунц решил описать небольшую петлю по залу, чтобы пройти мимо спасенной им главной гордости музея, но оказалось, что тут его поджидал неожиданный сюрприз. Возле картины крутилась та самая девица, которая смела продолжить гнусное дело Шклярского. Более того, вооружившись лупой, она что-то выискивала на картине.

Не раздумывая ни секунды, директор музея изящных искусств с несвойственной ему прытью перемахнул через заграждение прямо на глазах изумленных смотрительниц и гостей музея и вцепился в воротник своей обидчицы.

— Слушай внимательно, дрянь, — прошипел он ей, низко склонившись к самому ее уху. — Я не стану предупреждать тебя несколько раз, с меня уже хватит. Я не люблю объяснять долго, ты и так уже всё поняла, как мне кажется. Если ты только посмеешь вякнуть еще, я не оставлю от тебя и мокрого места, так и знай. Держись от меня подальше, иначе я тебя уничтожу.

После этого он выпустил воротник, ловко придержал девчонку, которая, похоже, готова была свалиться в обморок, потом лучезарно улыбнулся подоспевшей смотрительнице и неторопливой походкой вышел из зала. Он поднялся по мраморной лестнице к себе в приемную и попросил у Артемиды кофе покрепче.

Он чувствовал себя победителем. Мерзкая шантажистка явно замахнулась не на того. Теперь она в этом убедилась. Лунц с удовольствием вспомнил, как она задергалась у него в руке, когда почувствовала железную хватку. Директор музея изящных искусств остался очень доволен собой, он был уверен, что больше она не посмеет и близко подойти к нему, не говоря уже о каких-то нелепых угрозах. Все враги были повержены, можно было дышать спокойно.

Артемида с самого утра чувствовала, что сегодняшний день будет особенным. Она надела лучший костюм, с особой тщательностью взбила высокую прическу, накрасила ресницы, подобрала помаду. Предчувствие не обмануло ее. Как только господин Лунц появился в приемной, она сразу заметила, что он сильно взволнован. Ей даже показалось, что у ее начальника немного дрожали руки. Сегодня был понедельник. И, видимо, на выходных у господина Лунца всё-таки состоялся разговор с женой. Сейчас он был сам не свой и сразу ушел в кабинет. Артемида едва сдержалась от того, чтобы наплевать на гордость, сделать первый шаг и сказать, что ему не стоит так сильно переживать, что она понимает серьезность его положения, но будет поддерживать его во всём и ждать сколько потребуется, ведь главное — что они, наконец, открыли друг другу свои чувства. Она готовила кофе и улыбалась своему будущему счастью. Она знала, что сейчас войдет в его кабинет, и он встретит ее улыбкой, и попросит прикрыть поплотнее дверь, а потом он всё скажет, он всё непременно скажет. О том, как он любит ее, о том, что только она — его счастье, его воздух, его солнце и вся его жизнь. Потому что он любит ее, он так ее любит…

Директор музея чувствовал себя спокойным, уверенным и счастливым. Почти счастливым. Потому что обманывать себя дальше было глупо. Без этого человека счастье было невозможным. Всего полчаса назад господин Лунц хвалил себя за то, что сумел разорвать эту порочную связь, но сейчас, когда он одержал очередную победу, то вдруг понял, что ничего в его жизни не имеет смысла, если он не слышит ее звонкого смеха, не чувствует запаха ее волос, не целует ее маленькие ладошки. Он взял телефон и набрал ее номер. Она ответила сразу же, после первого же гудка:

— Мой помидорчик!

— Здравствуй, — сказал господин Лунц, с трудом сдерживая эмоции.

Ему хотелось кричать ей о том, как сильно он соскучился и как сильно он ее любит, но он изо всех сил поддерживал свой имидж раненого в самое сердце. Всё-таки обида, которую она посмела ему причинить, была нешуточной.

— Помидорчик, прости меня! — захныкала нимфа. — Прости, пожалуйста, я не знаю, как это получилось!

— Как ты вообще могла? — спросил обиженный директор музея.

— Я не знаю, как это могло случиться! Просто ты отказался покупать ту квартирку, и я так расстроилась.

— Ты так расстроилась из-за квартиры, что кинулась на шею этому престарелому бабнику?

— Ну, он же не очень престарелый… — протянула нимфа, но тут же сообразила, что говорит что-то не то. — То есть, конечно, ты прав, помидорчик, он просто ужасный! Но просто ты отказался покупать ту квартирку, а он пообещал. Он сказал, что скоро он будет очень богатым.

В голове у Лунца снова загудели колоколом слова Шклярского. Он готов был отравить его еще раз. Она действительно во всём видела только деньги, а он везде видел только ее. Господи, ну почему он влюбился в такую дурочку? Как можно было быть такой глупой и так любить деньги? Она же никогда ни в чем не нуждалась и росла в приличной семье. Откуда в ней оказалась эта материальная страсть?

— Помидорчик? — нимфа заволновалась, потому что он неожиданно замолчал.

— А как ты его называла? — вдруг спросил господин Лунц. — Он тоже был «помидорчик»?

— Нет, — бойко ответила нимфа с присущей ей наивной честностью. — Перчик.

«Господи, — простонал про себя господин Лунц. — Как я мог оказаться в этом салате?»

Но какие бы глупости она ни говорила, как бы гадко себя ни вела и как сильно бы ни обижала его, она делала с ним что-то такое, от чего расправлялись плечи, отрастали кудри, которые тут же начинал развевать налетевший весенний ветер, и господин Лунц снова чувствовал себя молодым, стремительным и влюбленным. От трогательных ноток ее голоса становилось легче дышать, и исчезали лишние килограммы, и сил становилось столько, что можно было сворачивать любые горы. И снова открывались двери в волшебную страну, а оттуда опять веяло долгожданным счастьем.

— Ты хотя бы скучала по мне? — спросил директор музея.

— Конечно! И сильно-пресильно!

— А почему ты по мне скучала? — спросил он снова.

— Потому что ты мой сладкий помидорчик! — замурлыкала нимфа, и господин Лунц растаял.

И перестал себя сдерживать, и начал рассказывать ей, как сильно он скучал, и как ему не хватало ее, и как ему снились ее глаза, ее светлые волосы и маленькие ладошки. Он говорил и говорил о том, как мечтал поскорей с ней увидеться и увезти ее туда, где их никто не найдет, и что он сделает для нее всё, что она пожелает. Потому что она — его счастье, его воздух, его солнце и вся его жизнь. Потому что он любит ее, он так ее любит…

Он говорил и говорил и не мог остановиться, потому что так долго заставлял себя молчать, и копил все слова и все чувства. А сейчас они хлынули наружу, и господин Лунц никак не мог с ними справиться. Он так увлекся, что не заметил, как в кабинет вошла Артемида с подносом. Она подошла ближе и остановилась. А директор музея изящных искусств всё говорил и говорил и ничего не видел и не слышал. Никогда он не чувствовал себя таким счастливым! Артемида постояла так несколько минут, потом аккуратно поставила поднос на старинный овальный стол и взяла в руки тяжелое бронзовое пресс-папье в виде головы слона. Впоследствии она так и не смогла вспомнить, что случилось с ней в тот момент. Но вся ее любовь, все нерастраченные силы, которые она копила в своем долгом ожидании, вдруг превратились в огненный шар, который взорвался внутри нее, ослепил и лишил ее слуха и разума. Высокая статная Артемида размахнулась всей своей мощью и обрушила бронзовую голову слона прямо на лысину господина Лунца.

Часть тридцать седьмая

После внезапного нападения на меня музейного директора я долго приходила в себя на скамейке в центре главного зала, потому что попросту не могла идти. Это было так неожиданно и страшно, что у меня сбилось дыхание, а в глазах троилось. Как только директор отпустил меня, ко мне тут же подбежала смотрительница, которая решила, что мне стало плохо, а заботливый начальник просто вовремя подоспел мне на помощь.

— Что с вами, милочка? — застрекотала она. — Вам нехорошо? Ой, какая вы бледная. Хорошо еще, что господин Лунц оказался рядом и поддержал вас, я видела, схватил, за что успел, — за воротник вас удержал. Ну, хоть так, главное — не расшиблись. Вам лучше?

Я кое-как кивнула.

— Пойдемте, отведу вас на лавочку, — бойко предложила она и вцепилась мне в локоть костлявыми пальцами. — Вот директор у нас — золотой человек всё-таки. Надо же, увидел вас, сразу понял, что помощь нужна, и прямо помчался к вам, и через веревки перепрыгнул даже. Никогда не видела, чтобы он так мчался. Вы что, в обморок хотели падать?

— Не хотела, — просипела я и стала лихорадочно расстегивать пуговицы, потому что мне казалось, что воротник продолжает меня душить.

— Что это с вами? — не унималась смотрительница. — Вы не в положении? А господин Лунц молодец, как он к вам подоспел. Какой хороший человек, и премию нам всем в прошлом месяце выдал, и отпуск у меня в этом году летом будет, на дачу поеду. У вас есть дача-то?

Она усадила меня на скамейку, а сама пристроилась рядом. Я покачала головой.

— Вот от этого у вас и бледность, и обмороки, — резюмировала смотрительница. — Вам бы на воздухе чаще бывать, особенно если вы в положении, а вы всё тут краской дышите в вашей реставраторской.

Я не слышала почти ничего из того, что она говорила, и была не в состоянии хоть как-то реагировать на ее реплики. На мое счастье, в зале появилась ее напарница, и она поспешила к ней делиться новостями, разумеется, о том, как меня на глазах у публики спасал благородный и отзывчивый господин Лунц. Напарница явно впечатлилась — она закрывала рот ладошкой и старательно качала головой то ли с осуждением, то ли с сочувствием.

Я отвернулась от них, достала из сумки телефон и отправила сообщение Марку. Но оно так и не дошло до адресата, видимо, телефон у него по-прежнему был выключен. Тогда я всё-таки заставила себя подняться со скамейки, вышла из здания музея, села во дворе на лавочку под разлапистой елью и набрала номер Марты:

— Всё в порядке? — сказала она вместо «привет».

Видимо, мои злоключения уже приучили моих друзей к тому, что я могу звонить им только с плохими новостями.

— На меня напал Лунц, — сказала я.

— Ты серьезно? Или с тобой опять что-то стряслось, а ты думаешь на него?

— Я не думаю, — сказала я. — Он действительно на меня напал. Сам. И в прямом смысле.

— В темном переулке? Ночью?

— Среди бела дня. В музее.

— Подожди, — сказала Марта. — Как он мог на тебя напасть? Тем более в музее? Мы вообще говорим об одном и том же человеке? Толстый, лысый, милый Лунц?

— Толстый, лысый — да, — сказала я. — А по поводу милого мы сильно заблуждались.

— Давай подробности, — потребовала Марта.

— Я пришла посмотреть на картину. Я же рассказывала тебе, что когда в последний раз ездила к Аптекарю, у него уже оказалась копия. Так вот, я пришла посмотреть, что же теперь висит в музее.

— И что?

— В музее висит подлинник.

— Мир таков, каким он должен быть, — сделала вывод Марта. — И что было дальше?

— Я была в зале и подошла посмотреть полотно поближе. У меня была лупа, я спокойно смотрела всё, что мне было нужно, и не ожидала никакого подвоха…

— Что вообще-то удивительно, с учетом последних событий…

— Ты дашь мне договорить?

— Я просто пытаюсь тебя отвлечь и развлечь. Потому что голос у тебя такой, будто тебя только что душили.

— Ты угадала.

— В каком смысле? — растерялась Марта.

— Меня схватили сзади за шиворот и чуть не впечатали лицом прямо в живописный слой. Если бы я стояла у стены, то он бы меня по ней точно размазал. — Я опять начала дрожать от этих подробностей.

— Лунц?!

— Представь себе. Собственной персоной. Он так сильно меня схватил, что я подумала, он меня задушит. Воротник так врезался в горло, на шее до сих пор красные следы.

— И он тебе что-то сказал? Или просто душил?

— Он сказал, что с него хватит, и что я должна была всё понять, и что если я не прекращу, то он меня уничтожит. Слово в слово я не вспомню, но смысл был такой.

— А что ты должна прекратить? — удивилась Марта.

— Не знаю! Я думала, что он может запугивать меня из-за картины, но я ведь ничего не делала!

Я чуть не плакала.

— И он напал на тебя в зале? Там же всегда люди.

— Там и сегодня были люди. Но всё произошло так быстро, что никто ничего не понял. А смотрительница вообще решила, что мне стало плохо и наш милосердный господин директор заметил это и кинулся ко мне на помощь.

— Ловко, — оценила Марта. — И как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно, — призналась я. — Но у меня появился еще один кандидат на роль сумасшедшего маньяка. Судя по всему, наш директор музея боится меня не на шутку. Иначе он бы не бросился душить меня прямо на своем рабочем месте при большом скоплении народа. И, учитывая его сегодняшнюю прыть, он вполне мог пакостить мне всё это время. Марта! Это какой-то ужас. Я жила себе припеваючи, не делала никому зла, ни с кем не ссорилась, ничего ни с кем не делила, но вдруг оказалось, что сразу несколько человек меня, мягко говоря, ненавидят. Да так ненавидят, что пытаются прямо-таки сжить со света!

— Думаешь, и с кремацией — это он?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Или он, или Нурция. Количество вариантов увеличивается прямо-таки с каждым днем.

— И что ты теперь станешь делать?

— Теперь я пойду домой, запру все двери, включу сигнализацию и лягу спать. А потом сяду работать. Мне нужно доделать тот портрет для Марка, и мне уже надоело бояться.

— А я за тебя боюсь… Вдруг Лунц пролезет к тебе в дом и еще что-нибудь устроит? Если он оказался таким скрытым агрессором.

— Но я ничего ему не делала!

— Это ты так считаешь. Чем-то ведь ты довела его до такого бешенства.

И я тут же вспомнила слова Аптекаря о том, что если мотива нет — это тоже мотив. А правда — не всегда то, что лежит на поверхности.

— И что ты мне предлагаешь? Идти сейчас к нему в кабинет и выяснять, чем же я провинилась? Чтобы он наверняка меня задушил?

— Да нет… Конечно, ты права. На рожон лезть не надо, особенно сейчас. Я думаю, надо подождать пару дней, и если он сам появится с новыми угрозами и предупреждениями, — то разобраться с ним и объяснить, что ты ничего не делала и не собираешься. Тем более картина на месте, и, значит, инцидент исчерпан. А если он не появится, то и Бог с ним.

Когда ты делаешь доброе дело, сначала убедись, не причиняешь ли ты этим гораздо большее зло. Когда ты творишь зло, оно тоже не всегда однозначно.

Я понимал, что мной руководили обида и злость, я знал, что люди всего-навсего несовершенны, но не мог им этого простить. Когда меня унизили, растоптали и выгнали, я почувствовал свою силу. Сила, управляемая смертельной обидой, может стать неуправляемой, может дать невиданный результат, и однажды ты почувствуешь, что это уже не просто сила, это уже — власть.

Власть может делать с людьми страшные вещи. Она позволяет человеческим поступкам быть непредсказуемыми или, наоборот, выстраивает их в последовательные ряды и автоматически возводит в разряд однозначных и оправданных. Она дает возможность смотреть на мир совсем с другого ракурса, из другой перспективы.

И что бы ни происходило — всё поправимо и всё управляемо. Потому что тебе решать. Тебе лучше знать — гибель это или спасение, ловушка или бегство, зависимость или единственный способ быть свободным.

Неправильно, что есть люди, наделяющие нас властью своими дурными поступками, жестокостью и своеволием. Я боролся с ними как мог. Это было в моей власти…

Райская птица стала коршуном и змеей-питоном. Она забыла, что она птица, забыла, как она прекрасна, она уже не помнила про шелк и танцы. Диковинные цветы засохли. Теперь она выслеживала и душила, объясняя и оправдывая всё только одним — любовью.

Она сливалась с листвой, пряталась в ущельях, делала вид, что отпустила, что ей нет до тебя никакого дела, но снова и снова сжимала хватку. Она не давала спать ночами, не давала летать днем, даже если ее не было рядом, — она была повсюду. Она пропитала всё своим запахом, своими мыслями, она привязала капканы к ногам, она надломила каждое перо в твоих крыльях и лишила тебя голоса. Но самое страшное — однажды ты поверил, что так — лучше, что так и надо. Зачем пытаться, если знаешь, что всё равно ничего не получится? Зачем улетать далеко от дома, если здесь есть всё, пусть не совсем настоящее, но очень похожее? Зачем стремиться к высотам, когда проще сложить крылья? Зачем сражаться, когда можно со всем согласиться? Страдать — чтобы она утешала. Быть беспомощным — чтобы уверить ее в могуществе. Стать зависимым — чтобы снова сияло ее оперение, чтобы она царствовала в этом лесу.

Но только волшебные песни, которые пела когда-то райская птица и давно уже их позабыла сама, — те песни стали вдруг прорастать в тебе. Ее сила и коварство тоже успели попасть в твою кровь. Ты тайно мечтал о свободе от нее, ты мечтал перехитрить, ослабить хватку и вырваться, но она была намного сильнее, чем ты думал, она была глубже, она была в тебе и была тобой! Смей ты ранить ее — ты ранил себя. Смей ты улететь от нее — ты улетал от себя. Ты запутался, тебе было страшно! Ты боялся узнать себя, ты боялся зеркал и глади озер. Ты не знал, от кого теперь прятаться.

Но однажды на лес обрушился дождь. И никто не думал, что ты это сможешь, но ты вырвался и улетел. Далеко-далеко, насколько хватило сил. Ты сказал себе, что теперь можно дышать. И тогда ты встретил ее, не такую, как все остальные, не ту, о которой предостерегала всегда райская птица. Ты сказал себе, что ничего не получится, ты по-прежнему остерегался птицы в себе. Но та, что была не такая, как все остальные, показала тебе, что мир устроен иначе. Она ничего не говорила, ты просто смотрел на нее, и все сломанные перья заживали, и капканы падали наземь, и голос вернулся. И ты вдруг поверил, что всё получится, что ты это смог, ты стал свободным — от райской птицы и от себя.

Я всегда убегала от проблем в работу. И от лишних эмоций тоже. Там я пряталась, притворялась, защищалась, заменяла одно другим, создавала то, что мне требовалось, разбиралась в запутанных историях, находила в картинах союзников, собеседников, а иногда и советчиков, а с некоторыми у меня возникали конфликты, когда мы недооценивали друг друга или разочаровывались в выборе. Я знала, что я прекрасный профессионал, я работала с лучшими музеями, меня ценили, и я позволяла себе выбирать только те заказы, с которыми у меня возникала симпатия с первого взгляда. Мне нравилось, что я могу доверять себе и получать удовольствие от процесса, от каждого, даже механического действия, от того, как менялось полотно, от ощущений, от запахов.

С портретом, который принес Марк, отношения у меня не заладились с самого начала. Тогда я рассердилась и на сам портрет, и на женщину, изображенную на нем, потому что, на самом деле, я была обижена на Марка. А теперь был обижен он, я уже два дня безуспешно пыталась дозвониться до него, параллельно пытаясь «помириться» с портретом. В конце концов мне стало казаться, что властная дама перестала смотреть на меня холодно и сурово и даже прониклась сочувствием. Я успела рассказать ей всю нашу историю с Марком, поведать ей о моих кошмарах, и именно она стала свидетелем моего испуга, когда мне позвонила Марта и сообщила о нелепой трагической гибели директора музея изящных искусств. Разумеется, Марта не могла не вспомнить о том, что еще пару недель назад она предупреждала меня, что у Артемиды от сидения в духоте с дикобразами началось помутнение. Мне было жалко и Артемиду, и Лунца, и об этом я тоже рассказала моей визави на портрете. И еще — я не могла не поделиться с ней подозрениями о том, что мне угрожал почивший директор музея, потому что сообщения с райскими птицами перестали приходить мне именно с того дня, когда он, как теперь выяснилось, покинул этот мир.

Получив карт-бланш на реставрацию пострадавших рук, я сильно усложнила себе задачу и долго ломала голову, как же с ними поступить. Сильно вдаваться в символизм и изображать цветы или животных мне не хотелось. Мысль посадить даме на руку птицу отпала в тот же момент, как только возникла, учитывая мои нынешние крайне напряженные отношения с птицами вообще. Я ходила по мастерской кругами, слушала музыку, листала какие-то старые книги в надежде, что смогу поймать вдохновение и найти что-то неожиданное и оригинальное. А потом посмотрела на собственные руки, и разгадка пришла сама собой.

Марк перезвонил мне только следующим утром. Он всё еще был немного обижен, но быстро оттаял, начал шутить и подтрунивать над моей маниакальной подозрительностью. Я рассказала ему про Лунца, и он кинулся заверять меня, что теперь все мои кошмары закончатся, он был абсолютно в этом уверен. Нурция клятвенно пообещала ему не приближаться ко мне на выстрел, а директор музея уже никак не смог бы мне навредить.

— Вот, увидишь, теперь всё будет хорошо. Я так горжусь тобой, у тебя хватило сил, ты справилась. Даже не знаю, что бы стало с другим человеком на твоем месте. Ты такая сильная. Главное — ничего не бояться! Обещаю тебе, что никто больше не посмеет тебя пугать.

— Ты прав, — сказала я. — Я знаю, кто мне угрожал, и причины бояться больше нет. И, если честно, я просто устала бояться, я больше не могу жить в панике. Но самое ужасное, что даже сейчас страх меня не отпускает. Хотя я понимаю, что я сама себе его придумываю. Но ведь самый сильный страх и есть — не реальный, а тот, что мы себе воображаем…

— И чем богаче фантазия, тем сильнее страхи, — хмыкнул в трубку Марк. — Ладно, моя фантазерка, мне пора на работу. Я рад, что мы помирились.

— Я тоже, — улыбнулась я и хотела обрадовать Марка тем, что его картина уже готова.

— Можно я заеду к тебе вечером? — опередил он меня.

— Конечно! Только предупреждаю сразу: о кошмарах и потенциальных маньяках мы больше не разговариваем. Эта тема закрыта. Ужасы отменяются, теперь всё будет по-другому.

— Всё будет хорошо, я тебе обещаю, — сказал он, и я сразу ему поверила.

Власть наделяет могуществом. Она почему-то редко делает талантливых людей добрыми волшебниками, чаще они становятся злыми гениями. Зло притягивает сильнее, потому что оно сложнее добра, оно хитрее, умнее и изобретательнее, — зло ставит своим последователям более высокую планку.

Я всегда тянулся к вершинам, пытался изменить мир и бесконечно злился на него за причиненные мне обиды. Я знал, насколько я талантлив, и покорял одну высоту за другой. У меня в руках происходили чудеса, в которые не верил я сам, но я не давал себе ни минуты на гордыню и похвалы в собственный адрес, я фанатично шел дальше, доводя свой талант до безупречного мастерства, до уверенной блестящей перфекции.

Я мог приготовить что угодно. За секунду я мысленно выстраивал идеальную формулу, выводил единственно верный баланс элементов, сочетал несочетаемое и получал результат, каждый раз удивляя себя. Оставалось только пойти в лабораторию и спокойно, не торопясь, повторить всё в пробирке.

Очень скоро обо мне заговорили. Шепотом, с оглядкой. Я стал странным фантомом, о котором знал каждый, но никто никогда не называл моего имени и не говорил обо мне в открытую. Я думал, они будут восхищаться моим талантом и восхвалять меня за то, что я излечу их неизлечимые недуги и смогу спасти от неизбежного, но оказалось, им было нужно совсем другое. Я долго не знал, как с этим смириться, но потом принял правила их игры.

Я ушел от них, я стал жить отшельником. Но в своей маленькой лаборатории я чувствовал себя властелином мира на берегу бескрайнего океана. Я властвовал над этим миром, в моих пробирках таилось великое могущество, равное по силе нескольким атомным реакторам.

Мой мир пошатнулся, когда я недосчитался всего одной из них этим утром.

Марк пришел почти на час раньше, и сюрпризы на этом не закончились. Я открыла дверь и не смогла разглядеть его за горой темно-красных пионов. Он положил цветы прямо на пол, не говоря ни слова, взял в ладони мое лицо и поцеловал меня.

Этот поцелуй уже не был настолько странным, как тот, первый. Сейчас мы по-настоящему целовались, но я всё равно не чувствовала себя свободно: Марк целовал меня так старательно, как будто сдавал спортивный норматив по поцелуям.

Потом он вдруг остановился и сказал:

— Что такое? У тебя глаза открыты, ты подглядываешь? Что-то не так?

Я покачала головой, всё еще зажатой между его теплыми ладонями:

— Нет, всё так. Я просто не ожидала.

— Я сам не ожидал, — сказал он и снова коснулся моих губ. — Я вообще ничего этого не ожидал. Откуда ты взялась…

Я засмеялась, встала на цыпочки и потянулась к нему.

— Спасибо за цветы, — сказала я и тихонько поцеловала его возле уха.

— Пожалуйста, — ответил он шепотом и поцеловал меня в висок, потом провел губами по щеке и коснулся шеи.

Я почувствовала, как он провел одной рукой у меня по спине и прижал меня к себе сильнее, я сама стала целовать его, и не верила, что перестала бояться. Мне хотелось, чтобы он тоже стал свободнее и оттаял по-настоящему. И он старался, он очень старался.

— Марк, — позвала я, оторвавшись от него. — Подожди, надо хотя бы закрыть дверь, и я поставлю цветы в воду.

— Замолчи. Я так скучал по тебе.

И снова стал целовать меня, как будто торопился, что нам кто-то помешает, и всё закончится. Я с трудом вырвалась из его объятий, быстро закрыла дверь и подняла пионы, но тут же снова их уронила, потому что опять оказалась в руках у Марка. Он целовал мне шею, пытался одной рукой расстегнуть пуговицы, осторожно дотрагивался до ключицы, касался плеча. Я не понимала, что происходит, но я не хотела, чтобы это заканчивалось. Когда ждешь чего-то так долго, то хочется ухватиться за этот момент времени и остаться в нем если не навсегда, то хотя бы на чуть подольше, чтобы запомнить ощущения, цвета, запахи и каждое слово, каждый звук. Я целовала его руки, и они пахли чем-то пряным и немного пионами, я заглядывала в его глаза и жадно запоминала этот синий с прожилками серого, и черную глубину зрачка, в которой отражалась я сама, я стягивала с него рубашку, и голубой тонкий хлопок как будто хрустел у меня под пальцами, а на спине ткань была влажной. Он прижимался ко мне и царапал мою кожу отросшими светлыми щетинками, он сжимал меня сильно-сильно, но мне не было больно, мне хотелось еще и еще, сильней и сильней, чтобы почувствовать, чтобы запомнить. Я так хотела задержаться здесь и сейчас.

— Марк, — выдохнула я. — Подожди, я хочу тебе кое-что показать.

— Да-да. — Он поднял взлохмаченную голову, продолжая стягивать у меня с плеча бретельку. — Я как раз собираюсь кое на что посмотреть.

— Да нет, — засмеялась я. — Пойдем в ателье. — И потащила его за собой наверх по лестнице.

Мне хотелось потянуть время, не потерять ни одного поцелуя, ни одного прикосновения. Я вела его в ателье, чтобы он увидел картину и обрадовался, и стал целовать меня, и мы бы упали на маленький диван, и не ушли бы оттуда до самого утра.

Мы застревали на каждой ступеньке, стаскивали одежду, не могли оторваться друг от друга. На улице шумел ветер, шелестели листья на деревьях за моими окнами, я с самого утра ждала дождь. Наконец, я распахнула дверь мастерской и привела Марка к картине.

Мне самой очень нравилось, как я всё сделала. Это был тот редкий случай, когда я с такой неохотой взялась за работу, а всё получилось так прекрасно, что мне самой хотелось любоваться на нее и гордиться. Я немного обновила лак и подчистила некоторые потемневшие кусочки полотна. Картина оказалась не настолько старой, как мне показалось сначала, но, судя по всему, долгое время провисела не в самых лучших условиях. Но больше всего я, конечно, гордилась тем, что я сделала с руками моей властной дамы. Идея казалась мне гениальной.

— Смотри, — сказала я Марку, который никак не мог перестать меня целовать. — Ну, смотри же!

Он, наконец, повернулся к картине, всё еще тяжело дыша и не выпуская меня из рук, несколько минут смотрел на полотно, как будто не узнавая его, и всё еще продолжал улыбаться. А потом его взгляд вдруг остановился на одной точке, он резко переменился, выпустил меня и подошел к картине ближе. Я осталась на месте, ожидая, что сейчас он повернется ко мне и подхватит на руки, осыпая комплиментами.

— Что это? — глухо спросил он и показал на картину.

— Тебе нравится?

— Что это такое? Вот это.

Я подошла к нему и обняла за плечо, но он мягко отстранил меня.

— Но ты же сам дал мне полную свободу. И сказал, что я могу делать так, как мне захочется. Вот я и подумала…

— Зачем оно там оказалось? — Я не понимала, говорил он со мной или с картиной. Он выглядел очень странно.

— Марк… — Я снова попыталась его обнять. — Ты же сказал, что оставишь картину себе и что тебе всё равно, что я сделаю с ее руками. А я подумала, что тебе будет приятно, если на ней будет что-то от меня. И я…

— Кольцо, — сказал он. — Значит, кольцо…

— Ну, да… Я надела ей на палец мое любимое кольцо. Тебе не нравится?

Я попыталась повернуть к себе его лицо, но он опять мягко убрал мои руки.

— Понятно, — сказал он. — Значит, кольцо. Всё-таки кольцо…

— Марк! Перестань, ты меня пугаешь. Если тебе не нравится, то я переделаю. Посмотри на меня!

Но он не отрывал взгляда от картины и повторил еще несколько раз:

— Кольцо… Кольцо вернулось.

Я чувствовала себя очень странно, и мне стало холодно, потому что платье осталось на лестнице. Я притянула к себе его лицо и стала целовать. Он сначала не отвечал на мои поцелуи и продолжал, не отрываясь, смотреть на картину, но потом всё-таки обнял меня и поцеловал в ответ, но, правда, уже как-то не так.

— Прости меня, — выдохнула я, не отрываясь от его мягких губ. — Если оно тебе не нравится, то я немедленно нарисую ей букет ландышей. Или кошку. Хочешь, у нее на коленях будет кошка?

Но он ничего не отвечал, он схватил меня и отнес на маленький диван, о котором я мечтала только что на лестнице. Он целовал меня жадно и как-то резко, короткими поцелуями, я пыталась заглянуть ему в глаза, но он не смотрел на меня, а на лбу у него была какая-то болезненная складка. В конце концов я закрыла глаза и позволила ему делать всё, что он хочет. Оказалось, что не только я так долго ждала этого момента. От былой холодности Марка не осталось и следа, он вдруг набросился на меня с такой страстью, с такой жадностью, в нем оказалось столько силы, столько мужского, столько звериного. Он сжимал меня, хватал и царапал, он причинял мне боль, но мне даже хотелось этого, мне хотелось как можно больше его, этой любви, этой лихорадки. Одной рукой он схватил меня за шею, целовал мне висок, глаза, подбородок, я испугалась, что сейчас он меня укусит, он сжимал мне шею всё сильнее, и тут я услышала, что он что-то шепчет.

— Что? — выдохнула я. — Что ты сказал?

Но разобрать его слова было невозможно, а его рука давила мне на шею так сильно, что я вцепилась в нее и попыталась убрать, но вдруг он схватил обе мои руки и крепко стиснул их у меня над головой. Навалившись на меня всем весом, другой рукой он продолжал сжимать мою шею.

— Всё вернулось, — сказал он. — Вот что случилось. Всё вернулось!

Мне стало по-настоящему больно, и было трудно дышать. Я испугалась.

— Марк, — едва выдохнула я. — Пожалуйста. Перестань. Мне больно.

Но он сдавил меня еще сильнее и приблизился к моему лицу вплотную, так, что смотрел мне прямо в глаза близко-близко.

— Всё вернулось! — повторял он, как будто в наваждении. — Ты не понимаешь! Всё вернулось!

— Мне больно, — просипела я.

Я уже ничего не видела, потому что от ужаса и отчаяния у меня покатились слезы. Он приподнялся на руке, опираясь на мою шею, и крикнул:

— Она победила!

— Марк, — умоляла я, почти задыхаясь, но он не слышал меня.

А потом он меня ударил. Резко и больно. То, что мне было больно, я поняла не сразу, потому что эта боль сначала ослепила меня. Так сильно, что я ничего не видела и почти перестала дышать, а удары следовали один за другим. Ломали меня и крушили мой мир. Я пыталась вырваться, колотила ногами, но это только злило его. Через некоторое время он всё-таки выпустил мои руки, и я попыталась вывернуться, но он был намного сильнее меня, и всё было бесполезно. Я кричала и старалась хоть как-то защитить лицо. Я кричала его имя, я просила перестать, кричала, что мне больно, но он как будто ничего не слышал, как будто это был совсем не он. Нежный, заботливый, проницательный, понимающий Марк избивал меня, как хладнокровный убийца. Я не понимала, где я, не могла разобрать, где потолок, а где пол, и почему на меня вдруг стали бросаться стены, он швырял меня, он громил мастерскую. В какой-то момент я быстро забралась под широкий низкий стол, и это дало мне несколько секунд. И тут, не знаю почему, я вдруг крикнула:

— Ты же человек!

И всё прекратилось.

Он как будто забыл про меня, подошел к картине и застыл перед ней. Я вытирала кровь и лихорадочно соображала, как мне дотянуться до ведерка с инструментами, которое стояло в двух шагах от стола. Там была острая стамеска, которая сейчас могла спасти мне жизнь. Успеть размахнуться, вонзить в шею… Я вытянула дрожащую руку и почти дотянулась до ведерка, но тут поняла, что не смогу его ударить. И эта мысль парализовала меня. Мой инстинкт самосохранения оказался слабее любви?

Марк постоял перед картиной еще минуту, потом огляделся, подошел к тому самому ведерку, заставив меня буквально вжаться в стену под столом. Он молча достал широкий нож, которым я почти никогда не пользовалась, а купила, чтобы выдирать гвозди из старых подрамников, вернулся к картине и сильно и уверенно ударил ее ножом — так, как будто уже делал это раньше. У него на лице не было злости или садизма, а было, скорее, отчаяние. Я подумала, что сейчас он заплачет.

— Отстань от меня, — сказал он изрезанному полотну, а потом закричал во весь голос: — Слышишь? Отстань от меня!!! Убирайся!!! Оставь же меня в покое!!! Я тебя ненавижу!!!

Он кричал так громко, что я зажала уши руками и сжалась в комок, а когда открыла глаза, в комнате никого не было. Через некоторое время я услышала, как внизу хлопнула входная дверь.

Я просидела под столом, наверное, еще час, потому что боялась, что он вернется. Потом вылезла из-под стола и медленно пошла вниз. В голове было только одно — запереть все двери.

На нижней ступеньке лежал мобильный телефон. Я никогда не видела его у Марка. У него всегда был другой, белый, модный, последней модели. Я села на ступеньку и подняла его. Нажала пальцем на клавишу, и экран засветился голубоватым светом. Телефон был с кодом, я могла видеть только заставку. На ней была та самая фотография, которая загадочным образом появилась на моей стене несколько дней назад. Женщина, чем-то похожая на меня. Я положила телефон на ступеньку, встала, сделала несколько шагов, заперла дверь на все замки, а потом упала прямо на гору пионов.

Несколько дней я не выходила из дома, хотя Марта кричала, что мне срочно надо ложиться в больницу и записываться в пластическую клинику, потому что неизвестно, каким станет мое лицо после того, как сойдут эти жуткие синяки и отеки. Мне было абсолютно всё равно, как я выгляжу сейчас и что со мной будет потом. Я была уничтожена изнутри. Мой мир рухнул. Потому что оказалось, он был неправильным. Не всегда правда то, что на поверхности, говорил мне Аптекарь, и опять оказался прав. Я боялась думать о том, что произошло, мне хотелось убежать от самой себя.

Мой мир был разрушен. Тем, кто и был для меня целым миром всё это время. Я была почти уверена, что сообщения про райских птиц уходили мне именно с того телефона, который он выронил у меня на лестнице, хотя где-то в глубине души сочиняла для себя историю про то, что это был телефон Нурции, попавший к нему случайно. Но обманывать себя после того, что случилось, не получалось. Никогда еще мне не было так больно — ни морально ни физически. Я буквально перетаскивала себя из комнаты в комнату, я сидела в оранжерее и смотрела через окно на небо, приходила в ванную и смотрела на воду, заходила на кухню и смотрела на пар из кипящего чайника, пока вся вода не выкипала и вместо пара не начинал идти дым. Я цеплялась за простые вещи и простые занятия, но думала только о Марке. О том, как мне было страшно, о том, как он вдруг превратился в чудовище, о том, какое прекрасное время мы с ним провели вместе и какую цену мне пришлось заплатить. Я не знала причин и мало что понимала, но спусковым крючком для него стало то самое злосчастное кольцо. Что в нем перевернулось? И хотела ли я знать ответы на все эти вопросы?..

Разумеется, всё это время Марк молчал. Я и не ждала, что он появится, и вообще не думала, что мы с ним еще когда-то увидимся. Марта настаивала, чтобы я немедленно написала на него заявление в полицию. Я всё время ждала от него звонка. Мой телефон молчал. Телефон, который я нашла на лестнице, тоже не издавал ни звука. Звонок раздался только спустя неделю. Мне позвонил Аптекарь.

— Милая барышня, — раздался в трубке его бархатный голос, и у меня потекли слезы. — Я знаю, что у вас не всё в порядке, и звоню предупредить вас, хотя, на самом деле, я предпочел бы сделать это не по телефону. Вы не могли бы ко мне приехать?

— Я не могу, Аптекарь, сейчас совсем не могу. Простите. А о чем речь?

— Значит, приехать никак не сможете… Ну, тогда ладно. Дело не терпит отлагательств, поэтому слушайте.

Я готова была не просто слушать, я ухватилась за его голос.

— Я должен рассказать вам одну вещь. Возможно, она окажется для вас неожиданной, нежеланной и слишком тяжелой, но как бы ни оказалось, я попрошу вас об одном. Вы должны меня выслушать, что бы я вам ни сказал. Не кладите трубку. И слушайте очень внимательно. Я должен предупредить вас, моя дорогая, потому что вам грозит большая опасность.

Я едва не уронила телефон, потому что думала, что все большие опасности уже миновали.

— Да, — сказала я. — Хорошо, Аптекарь, я всё поняла, и я буду очень внимательно слушать. Что бы вы ни сказали.

— Начну с того, что не все средства, которые я готовлю, спасают людей от болезней и продлевают их жизнь. И не все из них безобидны.

— То есть у них всё-таки есть побочные эффекты?

— Нет, у средств, о которых я говорю сейчас, есть только один эффект. И он будет посильнее любых побочных. Дело в том, что, помимо идеальных лекарств, я готовлю идеальные яды. Ничего не говорите мне сейчас, поберегите время.

У меня в голове вспыхнуло сразу столько вопросов, что я бы и не смогла задать их все. Но, честно говоря, я и не хотела ни о чем его спрашивать, у меня не было сил.

— У меня, разумеется, нет запаса подобных средств в промышленном количестве. Я делаю их на заказ, и не просто так. Я не беру клиентов с улицы, и меня нужно убедить в необходимости средства. Но сейчас речь не об этом. Третьего дня я приготовил пробирку. Она хранилась в лаборатории, куда не заходят случайные люди. То есть туда не заходит вообще никто, вы же сами знаете, что я не очень жалую гостей в моем доме, что уж говорить о лаборатории, — никто и никогда. И потом, даже отыскать лабораторию тут у меня непросто. Но пробирка исчезла. В доме, кроме меня, был только один человек.

— Ваша домработница.

— Да, это так. Кроме нее зайти в лабораторию никто не мог.

— Вы призвали ее к ответу?

— Можно сказать и так. Я некоторым образом посодействовал ее откровенности, у меня и для этого тоже имеются средства.

— И она призналась, что украла ваш яд? Чтобы отравить меня?

— Да и нет. Не совсем. Она призналась, что украла его. Но сказала, что сделала это не для себя, а ради близкого человека.

Я похолодела.

— Я дал ей довольно простое средство, действия которого человек не ощущает, но не может говорить неправду. Поэтому всё, что она рассказала, — это так и есть, можно даже не проверять. Она сказала, что действительно украла у меня яд. Она понимала тяжесть своего проступка и осознавала его последствия. Пойти на этот шаг заставила ее одна душевная привязанность, которая когда-то и привела ее в эту страну. Но давайте обойдемся без лирических отступлений: они сейчас не ко времени. Она украла яд для своего друга. Потому что он очень просил ее об этом. И она не смогла отказать. Он сказал ей, что яд нужен ему для того, чтобы… — Аптекарь вдруг замялся. — Понимаете, дорогая, моя итальянская домработница не так чтобы идеально говорит на нашем языке, а под действием моих капель она вообще без умолку галдела на итальянском. Так что я не смог разобрать всё до деталей. Но я понял, что у ее друга есть подруга, девушка, и эту девушку он должен то ли убедить, то ли победить, то ли…

— То ли отравить… — сказала я.

— Как я понимаю, у вас и у Нурции есть один общий друг, — продолжал Аптекарь. — Она ясно дала понять мне, что речь идет именно о вас, она же видела вас у меня в доме. Так вот, я, разумеется, не хочу делать поспешных выводов и ни в коем случае не хочу вас пугать. Прошу вас только об одном: пожалуйста, будьте осторожнее. Вы не представляете, насколько опасно это средство, насколько оно совершенно. Никто и никогда потом не сможет найти никаких следов и уличить преступника, случись что с вами. И я не смогу простить себе этого.

— Я поняла, Аптекарь, — тихо сказала я. — Спасибо, что предупредили.

— Возможно, я не прав, и я хотел бы, чтобы это было так. Но всё равно — на всякий случай — держитесь как можно дальше от этого друга. Им сейчас движет дикая энергия саморазрушения. А в такие моменты люди наносят удары по самым близким. Такова наша природа.

— Я поняла. Еще раз спасибо.

— Мне очень жаль, что так вышло, и обещаю вам, что Нурция ответит за свой поступок. Но обещайте мне, прошу вас: что бы он вам ни говорил — не впускайте его в дом и не ходите с ним никуда. Эго опасно! Это чудовищно опасно.

— Не переживайте обо мне. Вы меня предупредили. Я уже не дам себя в обиду.

— Вы не наделаете глупостей? — встревожено спросил Аптекарь.

— Ни в коем случае, — заверила его я.

Как только я положила трубку, телефон зазвонил снова.

— Я болен, — сказал Марк. — Нам срочно надо увидеться.

— Хорошо, — сказала я. — Я приеду.

Если бы меня встретил кто-то из моих знакомых, меня бы не узнали. Дело было не в темных очках и куртке с капюшоном, за которыми я пряталась. Я сама не знала себя в тот момент.

Это была не я, это была другая женщина, и я не могла быть ей. Я всегда была трусихой, берегла себя от малейшего риска, не любила адреналин. Я с опаской относилась к новым людям, я боялась заблудиться, я никогда не заходила в лифт с незнакомцами. Меня пугали дальние путешествия, я делала прививки от гриппа, гепатита и даже от детских болезней. Я не гладила чужих собак, держалась подальше от лошадей и за десять метров обходила зимой дома с отвесными крышами, чтобы меня не стукнуло сосулькой. Я любила комфорт и безопасность. Эта женщина шла домой к человеку, который всего несколько дней назад пытался ее убить. Она не просто шла, она торопилась, она почти бежала. Зная, что обратно она может и не вернуться. Это был билет только в одну сторону, лотерея с неминуемым проигрышем. Но она согласилась сыграть в эту игру.

Я была в ужасе. Потому что понимала: вариантов немного, и останется только один из нас — я или он. У сумасшедшей, которая бежала к нему под проливным дождем в темных очках, в куртке с надвинутым на лицо капюшоном, был только один ответ: она не могла его не увидеть. Хотя бы еще один раз. Потому что хотела услышать всё от него самого, даже если этот рассказ будет стоить ей жизни.

Он открыл мне дверь, и я не сразу поняла, что это он. За эти дни он страшно похудел и осунулся. Я привыкла, что Марк всегда выглядел безупречно, он очень следил за собой, стильно одевался и даже в деталях был безукоризнен. Сейчас передо мной стоял незнакомец, заросший щетиной, с темными кругами под глазами и всклокоченными волосами. На нем были потертые джинсы и старый вытянутый свитер. Он ежился, как будто от холода, и прятал в рукава руки.

— Не бойся, — сразу сказал он мне. — Если хочешь, оставь открытой входную дверь или можешь сразу вызвать полицию. Но я ничего тебе не сделаю. Скорее себе. Я должен объяснить тебе. Многое.

Я кивнула и прошла в дом. Дом тоже было невозможно узнать. От стерильной чистоты и порядка операционной не осталось и следа. Как будто здесь орудовала шайка мошенников, и они что-то искали, выворачивали содержимое шкафов, рвали бумагу, швыряли одежду, резали фотографии. Посередине комнаты валялась большая коробка, завернутая в яркую розовую бумагу. Почему-то я пошла прямо к ней.

— Не трогай, — глухо сказал Марк у меня за спиной. — Тебе не нужно это видеть.

Я пошла еще ближе и присела. На коробке был написан мой адрес. Я обернулась и посмотрела на Марка. Он был ужасно бледный, и на лице у него была болезненная гримаса, как будто от ноющего зуба.

— Открой, — вдруг сказал он. — Всё равно мне надо с чего-то начать. Только не бойся. Это просто игрушка.

Я не поняла, о чем он говорит, и стала разворачивать бумагу дрожащими — то ли от холода, то ли от страха — негнущимися пальцами. Потом приоткрыла крышку и тут же закрыла ее. Там была кукла-клоун с жутким размалеванным лицом и гадкой ухмылкой. Я встала и ткнула ее носком туфли.

— Что это? Откуда это у тебя? И… — Я даже не могла этого произнести. — Это для меня? Ты хотел отправить его мне?

— Сядь, — тихо сказал он и кивнул на диван.

Сам он присел на край блестящего стула и снова стал кутаться в рукава.

— Я должен всё объяснить, — сказал он после долгой паузы.

— Ты хотел прислать эту куклу мне? Ты хотел меня напугать? Кроме тебя, про нее никто не знал.

Он остановил меня жестом, снова поежился, как будто его знобило, и сказал:

— Я очень болен. Не бойся меня, пожалуйста. То, что случилось… — Он замолчал и покачал головой. — Я не знаю, как это могло случиться. И я не знаю, что мне теперь делать, потому что я никогда не смогу найти возможности извиниться перед тобой и всё уладить. Это был не я. И я почти ничего не помню. Со мной что-то случилось тогда.

— Ты увидел кольцо на картине, — напомнила я. — И после этого стал сам не свой.

— Кольцо, — кивнул он. — Это кольцо моей матери.

— Как это? — не поняла я.

Он поднял на меня глаза, и мне стало больно, потому что они перестали быть синими с прожилками серого, они почернели и смотрели на меня как будто через дымку тумана. Я всё еще боялась Марка, у него был яд, я знала, что он планировал на самом деле, я понимала, что я в опасности, я до сих пор чувствовала боль от его ударов, но оказалось, что мне было намного больнее видеть, как ему сейчас плохо. Он не обманывал, он и в самом деле был нездоров.

— Я расскажу тебе всё, — сказал он. — Мне придется начать очень издалека, из моего детства, — он остановился. — Если ты хочешь, я сделаю чай.

— Нет, спасибо. — Я покачала головой и отодвинулась на диване подальше.

Ни пить ни есть в этом доме я категорически не собиралась. Марк молча кивнул.

— Это кольцо принадлежало моей матери, — сказал он. — Она была актрисой. Не слишком выдающейся. Зато она была выдающимся манипулятором. На сцене она блистала не часто, зато дома у нас с лихвой хватало сцен. — Он приподнялся со стула и поднял с пола кусок большой фотографии. — Вот.

С фотографии на меня смотрела та самая женщина, что невероятным образом оказалась на стене в моем доме.

— Красивая, — тихо сказала я.

Я не знала, как лучше себя вести, потому что боялась новых вспышек внезапной ярости. Марк снова кивнул.

— Да, у нее была прекрасная внешность, но для карьеры в театре или кино этого оказалось мало. Сколько я помню, она всё время ходила на просмотры, прослушивания, и однажды ей даже дали роль в фильме. Крошечную, на пять минут. Но это был ее персональный «Оскар». Она играла… — Он сделал глубокий вдох. — Птицу. Райскую птицу. Я тогда был совсем маленьким, но хорошо запомнил, как она выглядела, какой у нее был грим. Я знал, что моя мама волшебница, потому что умеет превращаться. И еще я всё время ее ждал. Ее почти никогда не было дома, а я всё время ждал. Я смотрел на картинку в книжке, на ту птицу в плаще, помнишь, я тебе рассказывал, так вот, мне казалось, что это моя мама, что сейчас она превратилась в птицу и улетела, но совсем скоро она ко мне вернется, она прилетит. Часами я просиживал у окна, прижавшись лбом к стеклу, и мне становилось так холодно, что начинала болеть голова. А потом мама наконец-то возвращалась. Она редко возвращалась в хорошем настроении. В основном она злилась. Она раздражалась из-за того, что ее не брали на роли, злилась на более успешных актрис, на никчемные сценарии, на бездарных режиссеров — и искала виноватых. Виноватым всегда оказывался я. Она никогда не была довольна мной, ей всегда было мало. У меня никогда не было достаточно высоких для нее оценок, даже если я заканчивал четверть на все пятерки, я умудрялся разочаровывать ее на каждом шагу — я не так ходил, ел, пил, говорил… Она повторяла, что я ее наказание, что из меня ничего не выйдет, что меня никто не полюбит. Что мне вообще не нужна любовь, ведь я ее недостоин, и любить меня может только она одна, потому что она моя мать, и я ее крест. Что я не смогу быть с кем-то вместе, этот мир никогда не примет меня, я тут никому не нужен. Разве я человек?

У меня по спине побежали мурашки.

— Когда я был совсем маленьким, она просто кричала на меня, я очень хорошо помню, как я боялся. Я так сильно ее любил, мою маму, просто невозможно так сильно кого-то любить, и одновременно ужасно боялся ее голоса, когда она кричала. А потом я чуть-чуть подрос, и она стала меня бить, она давала мне пощечины. Она всё время давала мне пощечины. Видимо, натренировалась в своем театре. Ей, наверное, казалось, что это красиво. Она замахивалась, высоко, ее ладонь взлетала, и она била меня. Всегда дважды. Вот так, один раз. И потом тыльной стороной… — Он показал и замолчал. — На руке было кольцо. Да, то самое, которое у тебя. Я его ненавидел. У него очень острый край там, где монограмма, где буквы, ты знаешь…

Я старалась не заплакать и почти не дышала.

— И когда она била, это было очень больно, потому что кольцо впивалось в меня. У меня даже остался шрам вот тут. — Он показал на щеку у виска. — Иногда даже до крови, но мама этого как будто не замечала. А после этих приступов ярости на нее находила какая-то безумная волна любви, когда она бесконечно причитала, что я ее любимый мальчик. Но это была неправильная любовь, это была такая снисходительная любовь, как будто к больному, убогому… От которой чувствуешь себя только несчастным… У нее никогда не было родительской гордости, она никогда не радовалась за меня, а только жалела, так свысока, и в этом было столько жалости к себе самой, что я готов был разорваться, настолько виноватым перед ней я себя чувствовал.

Он встал и прошелся по комнате, наступая на обрывки бумаги и разбросанные вещи, как будто не замечая их.

— Чем больше она понимала, что из ее блистательной карьеры ничего не выйдет, тем злее она становилась. Ей уже не нужны были поводы, чтобы сорваться на меня и ударить. Она говорила жуткие вещи, а я ей верил.

— Марк, — тихо сказала я. — Как это может быть? Ты же такой красивый, такой талантливый…

Он улыбнулся одним уголком рта.

— Об этом я не знал, — сказал он. — Она говорила, что я ни на что не гожусь и что только она знает, как правильно. Что я ничего не смогу без нее. Но однажды я вдруг понял, что я сильный. Что-то во мне оборвалось или, наоборот, взорвалось после ее очередной сцены, и я почувствовал, что могу с ней справиться. Что я смогу без нее. Хотя нет, той мысли я тогда почти не допускал. Мне было тогда лет пятнадцать.

— Ты ударил ее в ответ?

— Нет, что ты. Разве я мог бы. Хотя, прости, после того, что случилось, ты теперь вряд ли мне поверишь… Нет, я отомстил по-другому. Это кольцо. Она обожала его, она никогда его не снимала. Ей подарила его какая-то знаменитая актриса, она приезжала в наш театр с гастролями. После спектакля был банкет, на котором моя мама пела и танцевала, а та актриса, она была уже в возрасте и играла в основном графинь, королев, хозяек вишневого сада, так вот, она почему-то так сильно прониклась к моей маме, что подарила ей это кольцо, прямо там, сняла с руки и отдала. Она сказала, что у мамы талант, и объявила ее своей преемницей. В общем, какая-то запутанная история. Я думаю, она просто выпила лишнего. Но через некоторое время после этих гастролей нам прислали картину. Мама на нее молилась. По-настоящему. Это был главный член семьи. Мама любила эту картину больше, чем кого-то, больше, чем всех своих мужей, больше, чем меня. Ей казалось, что это она сама. В своей главной роли. И кольцо она никогда не снимала. А я его ненавидел.

Он снова сел на стул и обхватил себя руками.

— Я украл у нее это кольцо. Несколько месяцев я ждал и выслеживал, чтобы она сняла его хоть на минуту. Я украл его и отнес в скупку. Она была в бешенстве, а я почувствовал свободу. Не то чтобы почувствовал, я просто узнал, что она есть. И что я могу совершать поступки без моей матери, без ее вечного контроля, и чувствовать себя превосходно. Она хотела отвести меня к психиатру, а я сбежал из дома. Тогда у нас началась война, которая не прекращалась ни на один день, до сих пор, всю мою жизнь.

— Она продолжает на тебя давить? Она тебя не отпускает? До сих пор?

— Да, — кивнул он. — Она умерла двенадцать лет назад. Но она продолжает это делать. Хотя мне казалось, что я почти с ней справился.

Мне хотелось взять его за руку, но я боялась. И я не знала, что сказать.

— Она внушала мне, что у меня никогда ничего не получится с женщинами. Потому что мне это не нужно. Потому что единственная женщина в моей жизни — это она. И никто никогда не полюбит меня так, как она. И я никому не буду нужен, обо мне никто не захочет заботиться, не захочет меня любить. По крайней мере искренне. Она всё время повторяла мне, что женщинам нельзя доверять, что они всё время врут. Они не такие, какими хотят казаться. Им всем чего-то нужно — денег, секса, удовольствий. Они могут причинять только боль. И я ей верил, потому что знал о боли не понаслышке. У меня никогда и ни с кем не было отношений, настолько я их боялся, настолько она меня запугала. Я никогда никому об этом не рассказывал, Агата. Я говорю только тебе, потому что… Потому что ты первая, кому я захотел доверять. И от тебя я не ждал подвоха. И я влюбился. И перестал бояться. Мне захотелось… Мне захотелось жить как все. Но моя мать не простила мне того, что я стал любить тебя сильнее, чем ее. Она почувствовала, что я смогу вырваться.

— Марк… Ты же сказал, что она умерла.

— Да, — кивнул он. — Двенадцать лет назад. Она покончила с собой. Она всегда любила производить впечатление.

Он засмеялся, а мне стало жутко.

— Когда кто-то ее слишком расстраивал или ей казалось, что она перестала быть центром внимания, она бежала к себе в гардеробную и вешалась. Это был коронный номер, отработанный годами. Там был крюк от старой люстры и лесенка, чтобы доставать туфли с верхних полок. И шелковые пояса в большом количестве. Самых разных цветов, она выбирала по настроению. Полный набор декораций. При этом она всегда точно рассчитывала реакцию зрителей, хлипкость замка и двери. Но эффект всегда был достаточно сильный. Мои многочисленные отчимы систематически вынимали из шелковой петли ее прекрасное тело, осыпали его поцелуями и были готовы и дальше исполнять бесконечные капризы и причуды. Но мой последний отчим был довольно простым человеком, надежным нормальным мужиком. Даже не знаю, как он попался на ее удочку. Придя в наш дом, он прибил все гвозди, починил все замки и отвез на дачу рухлядь. И замок в гардеробной, у которого моя мама заблаговременно откручивала шурупчики, он тоже починил. На совесть. В общем, он не успел вовремя. Замок был крепкий, дверь сразу не поддалась. А иногда я думаю, что он нарочно не успел вовремя, настолько она его замучила. И его, и меня. На похоронах я рыдал так, что меня успокаивали все родственники и знакомые. Они не понимали, что я рыдал от счастья. Я освободился. Тогда мне так показалось. Но она и не думала меня отпускать. За двенадцать лет не было ни одного дня, чтобы я не слышал ее голоса. Каждый день я продолжал с ней сражаться. Я продолжал от нее зависеть. В тот день, когда я понял, что я люблю тебя, она поклялась тебя извести.

— Марк, пожалуйста, что ты говоришь? — Я протянула к нему руку, но он меня остановил.

— Не перебивай меня, ты должна обо всём знать. Всё, что произошло с тобой, — это было из-за меня.

— Я знаю, но ведь это Нурция.

Он покачал головой:

— Это был я. То есть она во мне. Моя мать. Не знаю, может, она возненавидела тебя за то, что ты немного похожа на нее, а может, просто не стерпела, что я смог вырваться из ее лап. Почти смог.

— Сообщения тоже писал ты?

Он кивнул.

— Это всё был я. Только кровь в шкафчике разлила Нурция. Я попросил. Для меня она готова была сделать что угодно. Я знал, что ты боишься крови. И четки тоже принесла она. А всё остальное — я один.

— И разбитое стекло, и фотография, и кислота, и… — Я была в ужасе. — И картина?

— Это сделал я, — сказал он вдруг очень громко и во второй раз за всё время поднял на меня взгляд. — Кислота обожгла мне руку, я приходил к тебе с повязкой, ты даже не обратила внимание. И соседскую девочку уговорил я. Это всё, всё сделал я!

— Марк, этого не может быть. Но за что?

— Я тебе объяснил. Причину ты знаешь. Если говорить другими словами, то я очень болен. Я думал, что справлюсь. Но она победила.

— Марк, это неправда. — Я встала с дивана и опустилась перед ним на пол, чтобы заглянуть в глаза. — Это неправда. Если ты говоришь об этом, то ты уже сильнее, ты понимаешь, что происходит. Ты справишься. Хочешь, я помогу тебе? Я знаю, какой ты на самом деле. Ты сильный, ты талантливый, понимающий и добрый. Мне ни с кем и никогда не было так хорошо, как с тобой.

— Ты ошибаешься.

— Нет, Марк, не говори так. Я взрослый человек, и мы провели вместе столько времени. Ты хочешь сказать, что я не видела очевидного, что я всё себе придумала?

— Боюсь, это именно так, — отозвался он. — Ты меня придумала. Но знаешь, наверное, лучше быть такой хорошей выдумкой, чем никем в действительности. Или что еще хуже — монстром.

— Ты — не никто. И ты не монстр.

Он устало покачал головой.

— Я проиграл, Агата. Я проиграл, а она победила. Я никогда не смогу от нее вырваться.

Я встала на колени и потянулась к нему, но он встал и ушел от меня к окну с другой стороны комнаты.

— Тебе нужно идти, Агата, — сказал он. — Я очень устал.

— Я не могу тебя оставить.

— Уходи. Пожалуйста, уходи.

Я поднялась, подошла к нему и попыталась обнять.

— Можно мне просто побыть с тобой? Ты поспишь, а я посижу рядом. Или приготовлю тебе что-нибудь, ты так похудел. Ты что-нибудь ешь?

Он даже не повернулся ко мне.

— Уходи, пожалуйста, — сказал он. — Я очень тебя прошу. Тебе нужно идти, правда. Пожалуйста. Мне нужно побыть одному. Всё будет хорошо, не волнуйся за меня. И прости меня.

— Хорошо, — ответила я. — Конечно.

Я обняла его, прижалась и вдохнула его запах. Я чувствовала, что он дрожит.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Да, — сказал он. — Я знаю.

Я вышла на улицу и пошла куда-то, не разбирая дороги. За темными очками было не видно солнца. А может быть, тогда всё еще шел дождь, но я его не заметила. Я просто куда-то шла. Я думала только о маленьком мальчике, который так сильно любил свою маму, так ждал ее любви и так боялся ее, что стал рисовать домики, чтобы в них прятаться. Потом он вырос и стал талантливым архитектором, к которому выстраивались очереди, люди готовы были платить ему сумасшедшие гонорары за его дома, в которых им жилось как в сказке. А он, оказывается, так и остался маленьким мальчиком, которому по-прежнему хотелось спрятаться. Я шла и думала о том, как сильно я успела в него влюбиться, и эта любовь оказалась сильнее страха. Я переходила улицы, долго шла вдоль набережной, по которой мы с Марком когда-то гуляли, и он держал меня за руку, когда я балансировала на парапете. У него всегда были теплые руки. Они пахли чем-то терпким и немножко пионами.

И вдруг я остановилась. А потом развернулась и побежала, что было сил, как только могла. Как я могла это забыть?!

Из-за этой его истории я забыла про всё на свете, но как я могла забыть о том, что у него был яд?! И почему я решила, что он собирался убить меня?! Как я могла ничего не понять?

Я неслась по улицам, я кричала его имя и не слышала ничего, кроме собственного дыхания. На углу я упала и разбила ладони и коленки, но даже не почувствовала этого. Я бежала и бежала, я так боялась, что не успею. Я умоляла небеса остановить время, я молила всех богов всеми молитвами, которые только знала. Я бежала и бежала, а город вдруг стал таким огромным, с бесконечными улицами, переулками, скверами…

Входная дверь так и осталась открытой после моего ухода. Я ворвалась в дом и уже на пороге поняла, что опоздала.

Я нашла его в дальней комнате. Он лежал на полу, а в руках у него было мое шелковое платье. С хризантемами.

Собираться было недолго. Я не знала, сколько времени пробуду там, но взяла с собой лишь самое необходимое. Мне не нужно было ничего от этого внешнего мира, я не выпускала из рук только одну вещь, которую забрала с собой, когда навсегда уходила из дома Марка. Его блокнот.

Когда Аптекарь увидел меня у себя на пороге, он не задал мне ни одного вопроса, просто впустил в дом и позволил стать в нем неслышной тенью. Не знаю, как долго я просидела в гостевой комнате, наверное, не одну неделю, а может и месяц. Аптекарь по-прежнему ни о чем не спрашивал, только изредка приносил мне чай и какую-то простую еду. В чай он наверняка что-то добавлял, потому что после него я некоторое время снова могла дышать, а по ночам мне снился Марк. Я просыпалась с улыбкой, боли в этих снах не было. Я изо всех сил пыталась стирать разницу между сном и реальностью, уговаривала себя, что всё придумала и Марк вернется. Эти мысли и успокаивали, и пугали меня. Я всегда боялась перестать чувствовать эту разницу, лишиться рассудка, стать сумасшедшей, сдаться моим страхам и позволить им утащить меня в темноту собственных подземелий. Я знала, что страх побеждает даже самых сильных, — только что он забрал у меня Марка. Но мне стало всё равно — я как будто чувствовала руки Марка и его губы, когда закрывала глаза и закрывала двери реальности. Я уводила себя от нее, чтобы Марк вернулся, и начал бы смеяться над моим горем, и даже сказал бы, что я ненормальная, а Аптекаря просто придумала, чтобы спастись от своих нездоровых видений. Если бы это было так… Я не понимала, где моя настоящая жизнь, где моя душа и кому и когда я успела ее продать. Разве продать душу — не стереть грань между фантазией и реальностью?

Потом я всё-таки вышла из комнаты и с тех пор начала ходить по дому. Поскольку Нурция бесследно исчезла, я сама натирала аптекарские полы, мыла пробирки и даже пекла имбирное печенье. Аптекарь ни о чем не спрашивал, потому что и так всегда обо всём знал, и я была ему благодарна. Сам он всё время что-то говорил, рассказывал какие-то удивительные истории и часто вспоминал свою дочь. Однажды он даже назвал ее имя, и мне показалось, что я где-то его слышала.

Однажды Аптекарь впустил меня в лабораторию. Это было удивительно. Как будто я улетела куда-то далеко, на несколько веков назад, и попала к настоящему волшебнику. Он не превращал ртуть в золото, но делал настоящие чудеса. День за днем он рассказывал мне, как взаимодействуют элементы, что происходит с энергией, и о том, что ничто не возникает из ничего и ничего не исчезает просто так, в никуда. Мне стало легче. Он разрешил мне толочь в ступке порошки, разжигать спиртовку и капать реактивы в разноцветные жидкости. И всё время говорил, говорил, говорил… Я впитывала каждое из его слов, потому что они отвлекали меня, помогали и объясняли мне мою жизнь. Аптекарь не давал никаких советов, я сама постепенно начинала чувствовать, как должна жить дальше.

Несмотря на жару и лето, по вечерам он всегда топил камин. Перед ним непременно укладывалась кошка, Аптекарь варил грог, я смотрела, как горели поленья и как уходило время. Я знала, что ничто не уходит в никуда. Мы сидели так долго-долго, а потом расходились по бесконечным коридорам дома в разные стороны.

Той реальностью, где мне хотелось жить, был блокнот Марка. У меня теперь был только дом Аптекаря и этот блокнот. Не было ни того, что случилось со мной там, в реальном мире, ни того, что произошло внутри, в моем сердце. Я открывала блокнот и отправлялась в путешествие. По городам и улицам, которых не было ни на одной карте, в которых я никогда не была, но прекрасно их знала. Это были самые красивые города на свете…

Я задала Аптекарю только один вопрос. Я знала ответ, но я не могла не спросить. Я спросила, могла ли я остановить Марка и почему он это сделал.

— Потому что так было нужно, — тихо сказал Аптекарь. — Потому что только так он мог спастись. Другого выхода у него не было. Он спасал себя и вас. Было возможно только такое бегство. Нам с вами сложно представить, но нет пытки страшнее плена, когда внутри вас сидит монстр. Он управляет вами, он говорит вам, что делать, он угрожает тем, кого вы любите. И самое страшное, когда вы понимаете, что он всё равно победит, как бы вы с ним ни бились. Потому что он сильнее. Какие еще были варианты у вашего друга? Убивать себя медленно таблетками в лечебнице? Да, человек от этого делается тише и безопаснее, но он перестает быть собой, и его съедают другие монстры.

— Вы поэтому готовите яды? Вы считаете, что спасаете людей?

Я долго ждала ответа. Аптекарь ничего не сказал.

Он был прав. Всё было внутри нас, наша свобода, наши монстры, наше спасение. Даже свои страхи создавали мы сами. О страхах мы тоже говорили много.

— Мы с вами имеем на это право, моя милая барышня, — улыбался в усы Аптекарь. — Страх — самое сильное чувство, каждый считает, что знает его, но нет. Его не узнаешь, пока не пройдешь через испытание — страх перед самим собой. Или страх, рожденный самим тобой… Или страх, который обрушивается лавиной вслед за каким-то событием. — Он внимательно посмотрел на меня. — Да, это так. Иногда в жизни случается то, что случается, скала, которая падает на наши плечи, и нам надо ее нести. Ее уже никуда не денешь, жизнь не станет прежней, но это не значит, что она закончится. От вас ушел ваш Марк…

— От вас ушла ваша дочь, — тихо сказала я.

Аптекарь долго молчал.

— Как же вас угораздило забрести в мой дом тогда, под таким дождем, — вдруг сказал он. — Я всегда считал, что мне никто не нужен, но я был не прав — жизнь дает нам правильных собеседников, чтобы мы ответили на свои же вопросы. Одной кошки мне было мало… Да, вы правы, я не избежал этого испытания, смалодушничал и спрятался тут со своими страхами. До сих пор не знаю, пройду я его или нет. Но иногда случается то, что случается, и мы уже не в силах ничего изменить… А может быть, в силах…

Мы опять замолчали. В камине трещали поленья.

— Вы сказали это самому себе, — произнесла я. — Вам не нужны собеседники. По крайней мере сегодня вечером.

Я поднялась с дивана и ушла в свою комнату под крышей. В ту ночь мне приснился мой дом. Он был рад, что я к нему вернулась, и обещал мне новую жизнь. Жизнь без страха. Я ходила по комнатам и гладила мои любимые вещи, по которым успела соскучиться. Мой стол, моя чашка с райскими птицами, платье, брошенное второпях на спинку стула. Моя мастерская… Я почувствовала запах новых картин, и мне захотелось снова придумывать истории. Я чувствовала себя сильной. За время, прожитое в доме Аптекаря, я стала другим человеком. Я подошла к окну и открыла шторы. В комнату брызнул солнечный свет, я распахнула окно настежь и улыбнулась ветру и летнему солнцу. Мне хотелось достать из шкафа летние платья, а потом красиво одеться, позвонить Марте и позвать ее в наше кафе. Чтобы всё было как раньше, в счастливое беззаботное время. И тут я услышала, что внизу как будто хлопнула входная дверь. Я знала, что это вернулся Марк, и побежала по лестнице к нему навстречу, но на последней ступеньке вдруг споткнулась и тут же проснулась. Сон кончился. Но это волшебное легкое ощущение осталось со мной.

Я продолжала улыбаться, подставляя лицо струйкам воды под душем, а потом наспех оделась и пошла босиком вниз по теплым доскам аптекарской лестницы. С кухни пахло оладьями и свежим кофе, который я нашла в серебряном кофейнике. Я уселась на высокий стул, поджала под себя ноги, сделала глоток и опять улыбнулась. Я ждала, когда же придет Аптекарь, чтобы рассказать ему сон, но его всё не было, хотя он никогда не опаздывал к завтраку, а если работал, то всегда об этом предупреждал. Я подождала еще немного, потом поднялась со стула, вышла из гостиной и позвала его несколько раз, но мне ответило только эхо. Я походила по дому, зашла в библиотеку, постучала в запертую дверь лаборатории. Аптекаря нигде не было. Я как раз в очередной раз спустилась вниз, и тут заметила, что входная дверь не заперта. И я всё поняла. Он уехал. Я знала, куда и к кому. Он справился. Сказав мне этим, что и мне пора прекратить прятаться здесь в своих страхах и идти дальше. Мне нужно было идти.

В машине было пыльно и душно. Я не садилась за руль пару месяцев, и на заднем стекле уже была паутинка. Я открыла все окна, и еще некоторое время просидела вот так, дыша теплым летним ветром и смотря на дом Аптекаря.

Как бы сложилось всё, если бы тогда я не боялась заблудиться и со страха не повернула бы не туда?

Как бы сложилось всё, если бы я не искала страхи там, где их не было, если бы я сразу включила здравый смысл и увидела то, на что закрывала глаза? Я уберегла бы себя от опасности, от кошмаров, от долгих месяцев постоянного страха. Но я лишила бы себя любви. А она того стоила. Я заплатила бы и большую цену.

Как бы я прожила это время? Тихо и спокойно? В обыденной пустоте? Или случилось бы что-то еще? Кто может решать это, кроме нас самих?

Я завела машину, нажала на газ и полетела вперед, в никуда. Я смогла разобраться с собой, с моими чувствами, и увозила с собой только одно — благодарность.

Я была благодарна Аптекарю за то, что он помог мне понять и увидеть так многое. Этот странный отшельник сумел помочь мне и спасти меня.

Я была благодарна судьбе за встречу с Марком, за каждый день, который я провела с ним, за то, что я успела запомнить его глаза и его запах, и я ни на что не променяла бы эти воспоминания, пусть кроме них ничего не осталось.

Я была благодарна Марку за то, что он научил меня выбирать свободу.

Я ехала в свой новый день. Я ничего не боялась.

…Входная дверь так и осталась открытой после моего ухода. Я ворвалась в дом и уже на пороге поняла, что опоздала.

Я нашла его в дальней комнате. Он лежал на полу, а в руках у него было мое шелковое платье. С хризантемами.

Не чувствуя боли, я упала перед ним на разбитые колени и стала звать его так громко, как только могла. Там, на небесах, не могли не услышать моих криков. Так и оказалось — он пошевелился. У меня из глаз брызнули слезы, и все, что я могла, — только целовать его лицо, его глаза, его руки, не слушая, что он пытается мне сказать.

— Агата, перестань. Зачем ты вернулась? Зачем?!

— Я так тебя люблю, — повторяла я. — Я так тебя люблю. Мне было так страшно…

— Страшно? — Он попытался высвободиться из моих рук и неловко сел, прислонившись к стене. Платье по-прежнему было у него на коленях. — Что я опять начну тебя пугать?

— Нет! Что с тобой что-то случилось. Что ты мог что-то сделать с собой…

— Я не настолько похож на мою мать.

— Марк, милый, послушай. Я хочу только одного. И я совершенно точно знаю это, я уверена — я хочу быть с тобой, больше мне ничего не надо. Я обещаю тебе, что вместе мы справимся, и всё будет хорошо.

— Долго и счастливо… — грустно усмехнулся он.

— Как ты захочешь. — Я снова поцеловала его сухие губы. — Я обещаю тебе, что никогда не буду тебя упрекать за то, что случилось. И пожалуйста, давай забудем об этом. Давай сегодня начнется наша новая жизнь. Вместе.

Он поднялся с пола и бросил на спинку кресла мое платье.

— Ты как будто не слышала всего, о чем я тебе рассказал. Со мной опасно, Агата. И ты сама убедилась, что я не шутил.

Он развернулся и вышел из комнаты. Я пошла за ним.

— Марк, всё будет хорошо, — уговаривала я на ходу. — Ты ведь тоже любишь меня. Пожалуйста, прошу тебя. Я всё время буду рядом, мы справимся. Ты уже победил. У тебя получилось. Ты такой сильный!

— Я слабый, Агата, — обернулся он ко мне. — Ты не представляешь, насколько я слаб и как мне плохо. Я же просил тебя уйти. Дай мне возможность прийти в себя.

— Да-да, конечно. Но давай я хотя бы приготовлю тебе что-нибудь. Тебе надо поесть.

Я была так рада, что с ним ничего не случилось, что он жив, что готова была обнять целый мир и от счастья плохо соображала, что же мне придумать, чтобы задержаться у него в доме хоть на немного. Странно, как за пару часов может измениться всё в нашем сознании. Когда я шла сюда, я и представить себе не могла, как всё обернется.

— Поесть… — повторил он. — Да, пойдем на кухню.

На кухне он устало сел на стул у окна, а я как заведенная носилась от стола к холодильнику, говорила без умолку и пыталась что-то делать, пока он не схватил меня за локоть и притянул к себе на колени.

— Ты правда думаешь, что у нас всё может быть хорошо?

Я кивнула.

— И что… она от нас отстанет? — спросил он совсем тихо.

Я крепко прижалась к нему и сказала:

— Я ни за что тебя ей не отдам.

Мы просидели так несколько минут, и это были, наверное, самые счастливые минуты моей жизни. Мне казалось, я спасла мое счастье.

Потом он поднялся, я снова кинулась к холодильнику, а Марк сказал:

— Ты права. — И вышел из кухни.

Через некоторое время он вернулся с двумя широкими стаканами.

— Тут немного виски, — сказал он, сел за стол и протянул один стакан мне. — Чтобы согреться. Меня знобит.

Я села напротив, обхватила стакан ладонями и заглянула ему в глаза. Он на самом деле выглядел ужасно уставшим и больным.

— Мы сильнее, чем она, Марк. — Я погладила его по руке. — И у нас всё будет хорошо. Она уже не вернется.

Он улыбнулся одним уголком рта.

— Ты всё-таки пришла.

— Да, меня не так-то просто прогнать, — засмеялась я.

— Всё должно быть так, как должно быть, — вдруг резко сказал он, отпил виски и взглянул на меня, прищурившись. — А ты бесстрашная…

Я тоже поднесла стакан к губам, но тут Марк переменился в лице. Взгляд стал холодным, а губы сжались,

— Что-то случилось? — спросила я и поставила стакан.

— Нет, — выдохнул он. — Просто неважно себя чувствую.

Мне вдруг тоже стало не по себе.

— Тебе надо прилечь, — сказала я. — Нужно много спать, и организм восстановится.

— Ты же знаешь, я не могу спать днем.

— Да уж. Придется отучать тебя от твоих бесконечных правил и привычек. Ночью только спать, днем только работать, опаздывать на свидания…

— Но всё всегда доводить до конца, — сказал он, и у меня по спине пробежала новая волна холода.

Я снова взяла в руки стакан, заглянула Марку в глаза, и мне стало страшно. Так страшно, что всё вокруг как-то потемнело и нечем стало дышать. В голове вспыхнула только одна мысль, которую я помнила всё это время, пока не помчалась назад по бульварам сюда, к Марку, в его дом, который вполне мог оказаться смертельной ловушкой. Ведь это была лотерея с неминуемым проигрышем. И должен был остаться только один из нас — он или я. Я знала об этом, меня предупреждал Аптекарь. Я протягивала пулю человеку, который однажды уже промахнулся, стреляя в меня. Я запуталась. Я потерялась. Я испугалась. Я никого никогда не любила так сильно, как Марка, и никого никогда так сильно не боялась. Страх парализовал меня, казалось, сердце сейчас остановится. Всё сошлось. Я держала в руках стакан, в котором было то самое средство Аптекаря, — способное избавить человека от любых страданий или лишить его жизни. Я знала это почти наверняка.

— Что с тобой? — спросил Марк, но я ничего не сказала, а только покачала головой.

Я заглянула в его глаза, и мне захотелось утонуть в них. Там была моя жизнь. Без него ничего не имело бы смысла. Внутри меня бушевали два урагана — смертельный ужас и любовь, настолько отчаянная, что ужас растворялся перед ее силой. Решение пришло в одну секунду. Я знала, что оно было правильным. Если кто-то и мог распоряжаться моей жизнью, то это был он. У меня закружилась голова, я почти ничего не видела, но я сделала глоток. Марк кинулся ко мне, но я уже допила все остальное. До капли.

Последнее, что я запомнила, было тепло его рук и его голос. Мне показалось, что громко хлопнула дверь, и еще застучали чьи-то шаги, а потом все стихло.

Я очнулась от запаха грога и треска поленьев в камине. И то и другое ощущение были такими сильными, что оглушили меня. Я открыла глаза и жадно глотнула воздуха, как человек, вынырнувший с глубины.

— Неужели, — раздался откуда-то издалека голос Аптекаря. — Я уже не надеялся, что ваше пробуждение случится в ближайшие сутки.

Я попыталась что-то ответить, но во рту пересохло, и я закашлялась.

— Помолчите и выпейте. — У меня перед лицом появился стакан с мутной теплой жидкостью.

Я с опаской отпила глоток, но не почувствовала никакого неприятного вкуса. За моей спиной громко тикали часы. Вдруг стало очень холодно, я ощущала всё так остро, как будто ко мне постепенно возвращались все чувства и проверяли меня на прочность.

— Почему я здесь? — спросила я.

— Я не обязан вам ничего отвечать, — отрезал Аптекарь. — Я вам вообще ничем не обязан.

— Это вы меня? Вытащили. Оттуда…

Я не знала, что сказать и как мне узнать у него обо всем. С каждой минутой мне становилось и лучше и хуже одновременно, потому что вместе со счастливым осознанием того, что я жива, ко мне возвращался и страх.

Я помнила — должен был остаться только один из нас, Марк или я, но мысли о том, что осталась я, а его больше нет, невозможно было даже допустить, она перекрывала мне кислород.

— Я ниоткуда вас не тащил. — Аптекарь явно злился. — И главное, что я никуда вас не тащил, более того, я даже настоятельно предупреждал вас о последствиях. Но вы ведь сами всегда всё знаете и не потрудились ко мне прислушаться.

— Простите…

— Поэтому наш дальнейший разговор с вами не имеет смысла. Да и вообще все наши разговоры в будущем. Вы больше не нуждаетесь в моих советах.

— Простите меня, Аптекарь, — тихо сказала я. — Вы спасли мне жизнь. Ведь это вы… Ваши шаги я слышала? Но как… Ведь вы никогда не выходите из дома и поехали ради меня к Марку? — О том, что случилось с самим Марком, я не спрашивала. Я бы этого не выдержала.

Аптекарь вздохнул.

— Давайте оставим все подробности для глубин памяти. Когда-нибудь вы сами всё вспомните. — Он на некоторое время замолчал. — Я очень привязался к вам… И только это позволило мне не оставить вас лежать вот тут, у меня на мокром крыльце, когда вы снова ко мне заявились, точнее, вас сюда притащили. Хотя мне и хотелось это сделать, вы вполне заслужили! — Он опять напустил в голос строгости. — Я скажу вам только одно. Всё, что я мог сделать для вас, я сделал. А теперь вам нужно идти. Вам нужно к нему. К вашему Марку. Ступайте, а то он совсем извелся без вас в неведении.

Я не поверила своим ушам.

— К Марку? Он жив? Но как… Он же хотел убить меня! Как вы можете меня к нему отправлять?

— Секундочку, — остановил меня Аптекарь. — Нам следует внести полную ясность, она наверняка пригодится вам на будущее. Это не он хотел убить вас, это вы сами захотели убить себя. Собственноручно.

— Но яд? Он налил его себе? Или нам обоим?

Аптекарь вздохнул.

— Никакого яда он вам не наливал. Ни вам ни себе. Так что романтическая версия про Ромео и Джульетту исключается, уж простите, если разочаровал вас. Никакого яда там не было!

— Но я ведь чуть не умерла!

— С вами, моя дорогая, на почве ваших вечных страхов приключилась банальная паника и не менее банальный обморок. Они вас сожрали, ваши страхи. Потому что вы им сдались!

— Постойте, но Марк вел себя так странно. Он так на меня смотрел, эта его внезапная холодность…

— Вашему Марку сильно нездоровилось. И ничего более. Он хворал. Он только что выиграл сражение со своим монстром. А вы изо всех сил пытались создать своего.

— Но я же всё видела! Я выпила то, что он мне дал, и я чуть не умерла.

— Вы и раньше видели много всего, и очень часто то, чего на самом деле не было. Дайте себе немного времени, сделайте вдох. Я думаю, вы не дадите больше никакого шанса даже самому ничтожному страху. А по большому счету и думать тут не о чем. Вы теперь знаете всё друг о друге и о себе. Счастье — это иногда тоже очень страшно, но оно того стоит.

В тот вечер мы еще долго говорили с Аптекарем. Хотя, может быть, это было утро. Окна в его доме и днем и ночью занавешены темными шторами, а в камине трещат правильно подобранные дрова, независимо от того, жара на улице или холод. Этот странный отшельник, в чьем доме я оказалась случайно, сделал для меня так много — и остался волшебной историей. Я помню вкус его грога и часто, засыпая, слышу его шаги в коридорах его странного дома, где может произойти что угодно.

Я неожиданно проснулась, как будто очнулась из обморока. Я села на кровати и посмотрела вокруг. Из-за штор пробивался мягкий свет раннего утра, это была моя спальня, все было как обычно, но мне было не по себе.

— Ты чего? — тихо спросил Марк.

Он тоже проснулся. Я улыбнулась.

— Ничего, просто сон.

Марк обнял меня и тут же снова заснул. Он мог спать где угодно и когда угодно — удобная привычка в наше сумасшедшее время — и уж конечно не мог лишить себя удовольствия поспать лишний час в такую рань. А я лежала, уткнувшись в его плечо, и улыбалась своему сну. Я поняла, что Аптекарь приходил попрощаться.

Вы спросите, что же случилось со мной и с Марком дальше, и я могу ответить вам только двумя словами: «долго и счастливо». А вообще, признаюсь вам по секрету, счастье — это, на самом деле, довольно скучно. Так что иногда мне ужасно хочется снова взять с собой шоколада и яблок, бросить в сумку маленькую фляжку с коньяком, дождаться самого темного дождливого вечера и взять напрокат машину…

…Входная дверь так и осталась открытой после моего ухода. Я ворвалась в дом и уже на пороге поняла, что опоздала.

Я нашла его в дальней комнате. Он лежал на полу, а в руках у него было мое шелковое платье. С хризантемами.

Я прожила почти месяц в доме Аптекаря. Всё это время я почти не разговаривала и никуда не выходила, за исключением одного раза, когда мне надо было съездить в музей.

Я не помню, что было со мной, я просто спряталась от всех. Но самое главное — мне надо было спрятаться от самой себя.

Когда Аптекарь увидел меня у себя на пороге, он ничего не спросил, просто впустил меня в дом и позволил стать в нем неслышной тенью. Сначала я несколько дней просидела в гостевой комнате, а он изредка приносил мне чай и какую-то простую еду. В чай он наверняка что-то добавлял, потому что после него я некоторое время могла дышать, а по ночам мне снился Марк. Я просыпалась с улыбкой, боли в этих снах не было.

Аптекарь не давал мне никаких советов, я сама постепенно начинала чувствовать, как должна была жить дальше.

Вечерами я садилась на пол напротив картины. Всё-таки это была необычная копия, по силе не уступавшая оригиналу. Я пряталась там, в ней, в каждом миллиметре, который я так хорошо знала. Эта картина и Аптекарь — они спасли меня.

Однажды я позвонила Марте и назвала ей имя, которое показалось мне знакомым. Она пообещала мне всё узнать. И конечно узнала. На следующий день я ненадолго съездила в музей, чтобы встретиться там с одним человеком. Поначалу наш разговор никак не ладился, и я подумала, что ничего не выйдет, но я надеялась. Потом я вернулась к Аптекарю.

Как-то вечером я сидела на полу в гостевой комнате, обложившись старинными фолиантами. Листала пожелтевшие атласы, перебирала страницы, путешествовала в мыслях где-то далеко-далеко, в странах, которые мне никогда даже не снились. И тут я услышала внизу голоса. Я отложила книги, приоткрыла дверь и увидела у входной двери Аптекаря. Он обнимал ту самую девушку, к которой я ездила в музей, чтобы поговорить. Она ничего не говорила и стояла, спрятав лицо у него на плече. Я слышала только голос Аптекаря:

— Ты самая лучшая. Моя девочка, ты самая лучшая.

Они ушли в гостиную, а я тихо собрала свои вещи и незаметно ушла. Мне нужно было идти.

Мой дом был рад, что я к нему вернулась. И я была рада вернуться. В старый любимый дом, который обещал мне новую жизнь. Жизнь без страха. Я ходила по комнатам и гладила мои любимые вещи, по которым успела соскучиться. Мой стол, моя чашка с райскими птицами, платье, брошенное второпях на спинку стула. Моя мастерская… Я предвкушала новые картины и новые истории, которые так любила придумывать. Я чувствовала себя сильной. За месяц, прожитый в доме Аптекаря, я стала другим человеком.

Я подошла к окну и открыла шторы. В комнату брызнул солнечный свет, я распахнула окно настежь и улыбнулась ветру и летнему солнцу. И тут я услышала, что внизу как будто хлопнула входная дверь. Я вышла в коридор, но в квартире было тихо, я решила, что мне просто послышалось, и отправилась к себе в спальню. Мне хотелось достать из шкафа летние платья, а потом красиво одеться, позвонить Марте и позвать ее в наше кафе. Чтобы всё было как раньше, в счастливое беззаботное время.

Я встала на стремянку, потянулась к верхней полке, и тут в комнату вошел Марк.

— Ты здесь? — сказал он. — А я искал тебя внизу, думал, ты на кухне.

Я вцепилась в холодный металл так сильно, что у меня побелели пальцы. Но испуг прошел очень быстро. Я знала, что Марка больше нет, но догадалась, что это был последний подарок Аптекаря, что он дал мне какое-то средство, чтобы мы с Марком еще раз увиделись, хотя бы в моей фантазии. Хотя я не чувствовала, что сплю, всё происходило абсолютно реально, на самом деле. Я даже чувствовала его запах, я могла протянуть к нему руку и дотронуться. На самом деле, мне было всё равно, как действует это аптекарское средство, но оно действовало, оно работало! Я была так счастлива, что смогу напоследок прикоснуться к человеку, которого я очень любила, и который дал мне так много. Я хотела столько всего сказать ему и столько всего спросить.

Я осторожно слезла со ступеньки, подошла к нему и погладила по лицу, по отросшим щетинкам.

— Марк, — сказала я. — Я так по тебе скучала…

— Привет, — сказал он и поцеловал меня в щеку. — Как у тебя дела, рассказывай, чем занималась? Как ты?

— Нет, — я покачала головой. — Это ты расскажи мне, как ты там. Тебе не было больно? Ты теперь счастлив?

— Где там? — почему-то спросил он.

— Марк, милый, — вздохнула я. — Я знаю, что ты умер. Не бойся меня напугать. Я так рада, что нам дали возможность увидеться. Судьба дала нам шанс попрощаться?

— Агата, родная, — сказал Марк устало. — Мы оба с тобой знаем, что у тебя в голове я умираю по два раза в месяц. И ты обещала мне в следующий раз придумать про меня что-нибудь менее трагичное.

Он сел на кровать и стал расстегивать пуговицы на рубашке.

— Марк, — повторила я. — Ты умер.

— Ну разумеется, — сказал он. — И что же со мной случилось на этот раз? Опять утонул или автокатастрофа? Солнышко, я прошу тебя, не надо бояться за меня так сильно. От этого ты болеешь. Поверь мне, люди умирают не так уж часто.

— Ты покончил с собой, — тихо сказала я. — Отравился. Ты принял яд, который сделал Аптекарь.

— У-у, Аптекарь, — протянул Марк. — Давно его не было. А зачем я его принял, ты не знаешь?

Он встал и направился к шкафу. Странно, но он вел себя в моем доме так, как будто был здесь хозяином. Он бесцеремонно открыл дверцу моего шкафа, но оказалось, что в нем висят его пиджаки и рубашки. Я не понимала, что происходит.

— Ты принял его из-за твоей матери, Марк, — я старалась объяснить ему всё как можно спокойнее. — Она тиранила тебя всю жизнь, она не давала тебе ни глотка воздуха, она не отпускала тебя ни на минуту даже после своей смерти.

— Ясно, — кивнул он. — Ну конечно. Надо, кстати, ей позвонить, она звала нас в субботу на обед.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Это, наверное, Марта, — сказал Марк. — Я открою.

Я страшно обрадовалась приходу Марты. Сейчас всё должно было выясниться. Марк открыл дверь, Марта зашла в дом, как-то искоса взглянула на меня и спросила у него тихим голосом:

— Как она?

— Опять за свое. — Марк покачал головой.

У меня по спине побежали мурашки. Я ничего не понимала, это был какой-то заговор. Я быстро взяла свою сумку и прошла мимо них к двери.

— Ты куда, моя волшебница? — спросил Марк, и его тон мне совершенно не понравился.

— Я поеду к Аптекарю, — твердо сказала я.

— Ну вот, начинается. Любимая тема, — вздохнул Марк. — Поговори хоть ты с ней, пожалуйста, я уже не могу. Не знаю, что с ней делать. Так не хочется опять доводить всё до лечебницы.

Он развернулся и ушел на кухню, а Марта взяла меня за руку, как маленького ребенка, и повела на диван в гостиную.

— Агата, дорогая, я очень тебя прошу, — сказала она. — Мы же договаривались, что ты станешь пить лекарства. Мы тебя очень любим и понимаем, что тебе сложно, но в этот раз всё зашло совсем далеко. Бить стекла, тащить в дом дохлых птиц. Куда это годится? Ты помнишь, что устроила погром на старой квартире у Марка? А что ты сделала с картиной? Я с таким трудом достала для тебя этот заказ, чтобы ты могла хоть немного работать! Ты ведь прекрасный профессионал. А что теперь будет, я даже не знаю. Прошу тебя, прими таблетки.

Я не хотела ее слушать. Она говорила какие-то страшные вещи. Я не понимала ни слова.

— Я поеду к Аптекарю, — сказала я. — Мне нужно к нему.

— Выпей таблетки, и всё будет хорошо, и у тебя в голове не будет никаких Аптекарей.

— Он мне поможет! — крикнула я. — Только он меня понимает. Он всё может объяснить, всегда. Он мне поможет!

— Ты и сама можешь себе помочь. — Марта опять взяла меня за руку. — И себе и нам. Просто начни принимать таблетки.

Я вспомнила. Я ненавидела таблетки. Когда меня заставляли их принимать, мир становился пустым и серым, они отключали во мне любые эмоции — я не могла радоваться, удивляться, грустить. Я не могла бояться! Они перекрывали мне воздух, они лишали меня возможности сочинять истории, летать и путешествовать, они лишали меня свободы и выбора.

— Мне и так хорошо, — сказала я. — Я прекрасно чувствую себя без таблеток. У меня счастливая полноценная жизнь.

— Тогда сделай это ради нас. Ради меня, ради Марка. Только подумай, каково ему. Тебе так повезло с ним, он заботится о тебе, он делает всё, чтобы ты по-прежнему могла жить в своем доме, быть счастливой. Он так сильно тебя любит и всё терпит. Но ведь любое терпение когда-то заканчивается. Пожалуйста, подумай о нем. Ты должна постараться. Прими лекарства, Агата, милая. Ну, что в этом сложного?

Тут прямо передо мной появился стакан воды и ладонь Марка, на которой лежали несколько разноцветных пилюль.

— И мы же договорились, что ты не будешь бояться, — сказал он. — Бояться нечего и пугать себя незачем. Я всегда рядом. Ты же знаешь.

Я хотела только одного — чтобы они замолчали. Я отодвинула руку с таблетками, встала с дивана, взяла со стола блокнот Марка и пошла в мастерскую. Там я плотно прикрыла за собой дверь, забралась с ногами на старое кресло, открыла блокнот и отправилась в путешествие. По городам и улицам, которых не было ни на одной карте, в которых я никогда не была, но прекрасно их знала. Это были самые красивые города на свете. Со старинными узкими улочками, заросшими платанами, с вечерним светом фонарей и теплым летним ветром. Я бежала по брусчатке, останавливалась и заглядывала в окна. За каждым окном жили люди, такие разные, такие интересные. Со своими историями и своими страхами, о которых могла узнать только я. Я поднимала голову, и из окон на меня сыпались буквы. Разлетались, снова соединялись, цеплялись друга за друга, сплетались в новые фразы, рассказывали мне чьи-то тайны, мечты и надежды, я даже могла прочитать, какие из них сбудутся, а какие так и останутся надеждами и мечтами. Я ловила буквы в ладони, смотрела, как они сыпались у меня сквозь пальцы, похожие на сверкающий золотой песок, я бросала их вверх, как осенние листья, и читала, читала новые истории. С жадностью, с жаждой, боясь потерять любую маленькую подробность, крошечную деталь. В них была моя свобода и мое сказочное богатство, мое убежище и спасение от мира с этой стороны.

Я знала, что они будут настаивать, открывать мою дверь, разговаривать со мной, упрашивать, объяснять, умолять и угрожать, пока я, наконец, не сдамся и не выпью их пустые и злые лекарства. И тогда мои города потихоньку затянет туманом, пока они совсем не исчезнут. Улицы зальет бесконечным дождем, а платаны растеряют листья. А я буду стоять совсем одна на холодном ветру под чьими-то окнами и ловить последние буквы по капле. Пока они совсем не иссякнут, и на прощание на мои ладони не упадут только — «эль»… «эм»… «эн»… А потом будет «т». И точка.

Аптекарь

Мой дом стоит далеко от людей. Я Аптекарь. Не надо называть меня фармацевтом. Фармацевты готовят лекарства — я давал людям спасение. Ко мне шли, когда другого спасения уже не было. В меня верили, потому что ничего больше не оставалось. И я оправдывал ожидания, я давал людям чудодейственные средства, я заставлял их недоумевать, но восхищаться, решая неразрешимые задачи, оставляя боль и неприятности в прошлом. Объединяя несовместимые элементы, используя разные силы, а иногда полагаясь на чудо, я создавал мои идеальные средства. Мои чудеса были настолько невероятны, что в них часто и не верили, как не верили в меня самого. Но даже тем, кто в меня не верил, приходилось меня придумывать. Потому что я был единственным средством спасения. И не было никакой разницы, где стоял мой дом, на заброшенной окраине реального города или в чьем-то воображении, — раз только такой ценой я мог спасти человека от его страха и хаоса. Я обязан был существовать, когда другого спасения уже не было.

Моя жизнь проходила в моей лаборатории. Я жил моей работой, уходил в нее от внешнего мира, потому что только это было средством от моей собственной боли.

Я любил ее больше жизни, хотя когда-то не мог бы себе такого даже представить. Когда-то я взял ее на руки крошечным ярким комочком и отдал ей свое сердце. Дети не спасают от одиночества, дети усугубляют его. Но я никогда не боялся одиночества, потому что научился его понимать — нежную, хрупкую субстанцию, в которой мне было комфортно. Но я боялся, что моему одиночеству будет мало меня одного, и оно посмеет тронуть ее — моего ангела, мою девочку. Я защищал ее что было сил, закрывая всей своей любовью. Я старался сделать ее сильной, но в этом оказалась ее слабость. Она ушла из моего дома к людям, хотя там ей делали больно. Но она предпочла тот мир. Я всё время ждал ее. Я ждал ее, любил ее, скучал по ней и выпрашивал у судьбы хоть какого-то знака, но больше я ничего не мог поделать. Я, который мог подчинить себе любые силы, и сам оказался бессилен…

А потом в моем доме появилась та, которой нужна была моя помощь. Я увидел это в ней сразу. Всю жизнь я боролся с хаосом. Это было гораздо сложнее любых совершенных средств, сложнее спасительных эликсиров и бесследных ядов. Нет ничего сильнее хаоса, рожденного страхом, способного поработить даже самого сильного человека. Хаос может заставить забыть, кто ты на самом деле, лишить человеческого облика и населить внутри монстров или наоборот — разместить в далеких глубинах нашего сознания волшебные райские острова, заставляя стремиться к ним каждую минуту и уничтожать реальность. Мы с хаосом были вечными соперниками. Я искал лекарство от безумия, рискуя собственным разумом. Когда в моем доме появилась та, которая была так похожа на мою девочку, я утроил усилия, и мне каждый день казалось, что у меня вот-вот уже всё получится, я почти у цели, я всё смогу, ведь раньше для меня не было неразрешимых задач. Я знал, что должен помочь ей, я видел, как сильно я был ей нужен. Я должен был спасти ее. Но я никак не думал, что она сможет спасти меня. Она дала мне то, о чем я так просил небеса. Я был счастлив, что всё вернулось. Не раздумывая, я позволил разрушить мое одиночество.

Мой дом стоит далеко от людей. Каждый день я благодарю небо. Я перестал жить обидой и злостью, но в мое сердце иногда по-прежнему стучится тревога. Вдруг хаос снова почувствует свою силу…

Я по-прежнему помогаю людям, но теперь я впускаю к себе не только тех, кого гонит ко мне страх. Я впускаю разных людей. Они несут мне разные эмоции — те, что сильнее человека и которыми нельзя управлять: любовь, желание, страсть, алчность… Они приходят и уходят, получив свои идеальные средства. Я даю им спасение, удивляю и заставляю восхищаться. Я радуюсь, когда они уходят. Мне до сих пор бывает больно, что я не стал удерживать тут ее, ту, которая ждала от меня помощи, но я должен был дать ей уйти. Она должна была стать сильной, сделать всё сама, и так было правильно. Но я не перестаю думать о ней ни на минуту. Каждый вечер я прислушиваюсь к шуму за окнами, хотя знаю: с каждым днем она уходит всё дальше.

Я много размышляю. О том времени, которое я стал ценить и не позволять ему пройти мимо. О том, на что мне действительно нужно расходовать силы.

О той, что заглянула в мой дом так ненадолго.

Агата

Насколько реален твой страх, ты никогда не узнаешь. Так было и с Аптекарем, удивительным и странным затворником, в чьем доме я однажды оказалась, чтобы найти там свое спасение. Я всегда была трусихой. Смеяться над страхом может лишь тот, кто никогда его по-настоящему не испытывал. Самое сильное чувство, зависимость, рабство. Мы можем позволить ему стать реальным ровно настолько, насколько захотим этого сами или насколько у нас хватит сил. Часто мы ищем помощи, но боимся о ней просить. Иногда надо отдать себя в руки Провидения, чтобы оказаться на пороге дома Аптекаря. Я до сих пор помню каждый уголок этого дома, его запахи, лабиринты коридоров, его тепло, скрипы и шорохи. Сначала он пугал меня, а потом я уже не могла дождаться, когда снова там окажусь. Однажды утром я уехала, оставив его позади, и даже не обернулась ни разу на прощание, потому что знала, что непременно вернусь, ведь там остался Аптекарь, там осталась удивительная история из моей жизни, а еще я оставила там второпях очень важную для меня вещь — блокнот Марка. Когда я хватилась его в машине, уже в дороге, то не стала разворачиваться и даже не расстроилась, потому что знала: я еще вернусь.

С тех пор прошло уже несколько лет. Моя жизнь бывает очень разной, в ней происходят разные истории, и каждый день я открываю новые двери и пускаюсь в отчаянные приключения. У меня есть друзья, работа и иногда случается счастье. Я принимаю его взахлеб и с благодарностью.

Но я всегда помню о нем.

Я никогда не звоню ему заранее, потому что Аптекарь этого не любит, и, наверное, поэтому уже давно отключил телефон. Я собираюсь, беру в дорогу шоколада и яблок и еду. По дороге я думаю о том, что я стану рассказывать ему и что он скажет мне в ответ, как снисходительно будет ухмыляться в усы и подтрунивать. Он даст мне ответы на все вопросы и приготовит мне самый вкусный грог.

Я точно знаю, где находится дом Аптекаря, но с тех пор мне больше так и не удалось его найти. Наверное, я просто каждый раз проезжаю тот самый, правильный поворот…

Content

Трофимова Ирина Две тайны Аптекаря

Ирина Трофимова Две тайны Аптекаря

***

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Часть десятая

Часть одиннадцатая

Часть двенадцатая

Часть тринадцатая

Часть четырнадцатая

Часть пятнадцатая

Часть шестнадцатая

Часть семнадцатая

Часть восемнадцатая

Часть девятнадцатая

Часть двадцатая

Часть двадцать первая

Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья

Часть двадцать четвертая

Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая

Часть двадцать седьмая

Часть двадцать восьмая

Часть двадцать девятая

Часть тридцатая

Часть тридцать первая

Часть тридцать вторая

Часть тридцать третья

Часть тридцать четвертая

Часть тридцать пятая

Часть тридцать шестая

Часть тридцать седьмая

Аптекарь

Агата