Игорь Александрович Журавель

Психушка (сборник малой прозы)

Бомжи

Был теплый весенний вечер, Виталик спешил к метро. Он успевал впритык на последний поезд, в кармане было ровно две гривны на проезд. Настроение было приподнятое. Он ходил с друзьями на концерт любимой группы, оторвались по полной, музыканты были в ударе. После концерта была пьянка, и Виталик был порядочно навеселе.

Купив в автомате билет, наш герой миновал турникет и совсем уж было собрался спуститься на платформу, как вдруг путь ему преградил кто-то в синей фуражке и в такого же цвета кителе.

— Это куда Вы, позвольте поинтересоваться, молодой человек, собрались? В таком-то состоянии.

— Да домой вот еду. А что не так? Да, выпил, но ведь не дебоширю, к прохожим не пристаю. Алкоголь у нас в стране легален.

— Ааа, молодой человек. Законы надо читать. Да будет Вам известно — теперь домой являться в пьяном виде нельзя. Так что возвращайтесь туда, откуда шли, где пили.

— Да с какой такой…

— И не надо со мной спорить. Возвращайтесь и пейте дальше. Вот Вам деньги на алкоголь, — милиционер протянул Виталику пачку купюр. И не пытайтесь вызвать такси. Ведь не будете? — работник милиции посмотрел не него строгим взглядом учителя младших классов.

Опешивший Виталик сунул деньги в карман и поднялся на поверхность. Он купил портвейна, колы и настойки боярышника и отправился обратно к своей компании. Но ребят на месте не оказалось — видно их шугнули сотрудники МВД, и те ушли пьянствовать в другое место. Телефон у Виталика как назло сел. Он устало опустился на скамейку, открыл бутылку и приложился к горлышку. Голова была пуста, ни единой мысли. Так он и сидел, периодически киряя, пока не провалился в сон.

* * *

Виталик долго лежал с закрытыми глазами после того как проснулся. Похмелье было тяжким, пошевелиться было сложно. Скамейка была далеко не лучшим местом для отдыха, но сменить положение — это было выше его сил.

Неподалеку от Виталика, на соседней скамейке, расположились двое студентов мехмата, Толян и Вася. Они в этот день не пошли на пары, предпочтя провести время на свежем воздухе. Студенты цедили разливное пиво из двушек, временами осматриваясь — нет ли поблизости ментов. Они разговаривали о птицах.

— Когда я был малой, — говорил Толян, — на районе была куча разных птиц. Множество воробьев и ворон, сойки, сороки, синицы, снегири… Я уже несколько лет синицу не видел. Теперь, сука, в зоопарк ходить надо смотреть на них. Остались одни, блядь, ебаные голуби.

— Вообще обнаглели, паразиты, — согласился Вася, — настолько, что уже в окна залетают. Как к себе домой прям. Недавно одного гада еле выгнал. Я его пизжу веником — а ему похуй. Мерзость.

Некоторое время они молчат. Потом Толян говорит:

— А я недавно понял, откуда у семитских народов пошел обычай делать обрезание. Ты ж знаешь, в глубокой древности был матриархат, потом приблизительное равноправие полов. И наконец — патриархат. Так вот, с приходом патриархата мужики, чтоб не подпускать женщин к сакральным святыням, изобрели своеобразное приветствие. Они при встрече друг другу хуй показывали. Это как сейчас типа руки жмут, показывая, что нет оружия, сечешь? Соответственно, семиты затем и начали крайнюю плоть обрезать, чтоб своих от иностранцев четко отличать.

— Ага, точно! А знаешь, почему патриархату пиздец настал? Это все потому, что штаны изобрели. Их заебешься каждый раз расстегивать-застегивать, вот на это приветствие болт и положили. И так бабы потихоньку во власть пролазить и начали. Шотландия вот до сих пор страна относительно патриархальных нравов. А все потому, что они в килтах ходят. Без труселей, заметь…

— Гляди, а это че за пиздец?! — Воскликнул вдруг Толян.

Он, его товарищ, и от любопытства все же приоткрывший глаза Виталик увидели неловко бегущее по аллее существо. Оно напоминало женщину, только какую-то сплющенную. Как будто бы вылепленную из пластилина, а затем сжатую сверху и снизу. За ней гнались две пожилых женщины интеллигентного вида. В руках у них были зонтики. Бежали дамы, несмотря на длинные юбки и туфли на высоких каблуках, быстрее преследуемой. Вскоре сплющенная женщина была повалена наземь, и на нее посыпались удары ног и зонтиков. Жертва издавала непонятные животные звуки, видимо от боли.

— Молодые люди, — голос милиционера из проходившего мимо наряда отвлек мехматовцев от созерцания побоища, — кроме пива что-либо запрещенное при себе есть? Предъявите, пожалуйста, содержание карманов.

— А документы Ваши можно посмотреть? — Осведомился Вася.

— Да, разумеется, — милиционер, лейтенант Погорельцев из ОБНОНа, показал удостоверение, — а теперь содержимое карманов, пожалуйста.

— Смотрите, — сказал Толян, — человека бьют!.. Э, ну вроде бы человека. Вы разве не должны вмешаться?

— Всему свое время.

Сотрудники ОБНОНа досмотрели студентов, наркотиков у тех при себе не было. Затем переключились на Виталика, с тем же результатом. Лишь после этого они подошли к женщинам. Провели досмотр, ничего не нашли. Лейтенант Погорельцев задумчиво посмотрел на распластавшееся на земле сплющенное существо, пнул его разок, извинился перед всеми остальными за беспокойство, и наряд удалился восвояси. Женщины вернулись к прерванному занятию.

— Ух, пронесло, — сказал Толян, — хорошо, что не патруль. Я уж думал — часа два мозгоебки в мусарне.

— Ага, пошли в общагу бухать. И тебе рекомендую, — обратился к Виталику Вася, — здоровье тебе явно поправить не мешало бы.

По пути ребята рассказали Виталику о себе и своих взглядах на жизнь.

— Мы, Ветал, студенты, — сообщил ему Вася, — а студент — очень удобный социальный статус. По большому счету с утра и до вечера нихера делать не надо, можно просто тусить как захочется. Ну, разве что иногда можно подумать о перспективах. То есть что делать, чтоб не работать и по окончании универа.

— Ага, — продолжил Толян, — человек, знаешь ли, животное социальное. Соответственно, наряду с обычными инстинктами, есть у него и социальные. К примеру, инстинкт общественной полезности. Непреодолимая потребность делать что-то на благо общества, быть признанным его полезным членом. Так вот, у нас этот инстинкт отсутствует напрочь.

* * *

Виталик весело провел время со студентами в общаге. Остаться там, впрочем, не удалось. Общежитие закрывалось в 23–00, и после этого времени посторонним там находиться было не положено. Договориться с вахтером не вышло, что и не удивительно — Виталик был очень пьян и без гроша в кармане. Попытка уехать на метро оказалась также неудачной — его не пустили по той же причине, что и днем ранее.

Взвесив все за и против, Виталик решил отправиться на располагавшийся неподалеку источник. Там можно было выкупаться, чтоб совсем уж не походить на бомжа, и вздремнуть на скамеечке. Дорога до него заняла около двадцати минут. Шел Виталик изрядно шатаясь и по пути два раза сворачивал блевать в кусты. К счастью для него, патрули там ночью не ходили. Добравшись наконец до места, Виталик с наслаждением, прямо в одежде и обуви, погрузился в холодную воду. Вдоволь поплескавшись, освежившись и несколько протрезвев, он вылез и жадно присосался к установленному возле ручья фонтанчику. Вода была холодной, только из-под земли. Виталику, впрочем, она не очень понравилась. Он соскучился к такому родному вкусу водопроводной, очищенной хлоркой. Напившись, Виталик выпрямился и увидел приближающуюся массивную пошатывающуюся фигуру. Это был его знакомый по прозвищу Голиаф, еврей, пьяница и культуролог.

По виду Голиафа сразу же было видно, что недавно он развелся с очередной женой. В периоды, приходящиеся на семейную жизнь, он предпочитал выходить в свет в дорогом элегантном костюме, коих в его обширном гардеробе было сотни. В первый же день вольной жизни Голиаф открывал шифоньер и отодвигал в сторону вешалки с костюмами пока не натыкался на более уютную одежду, служащую необходимым атрибутом его сформировавшегося еще в юности имиджа — семейные трусы и пуховик. Надев их, Голиаф босиком, прихватив из бара початую бутылку водки и консервированные шпроты, отправлялся бродяжничать.

— Вторые сутки не могу домой попасть, — пожаловался Виталик, — менты не пускают. У тебя та же проблема?

— Да нет у меня никаких проблем. — Ответил Голиаф.

— А у тебя по деньгам что-то есть? На такси не займешь?

— Та ну какое такси, давай лучше водки купим. А потом без проблем отправишься домой, если захочешь…

* * *

Они посидели на скамейке у круглосуточного магазина, распили бутылку. Виталик вновь опьянел, и ему захотелось домой как-то особенно остро. Его товарищ не преминул это заметить и сказал:

— Ну ладно, пойдем. Тебе, похоже, пора.

Они прошли через несколько дворов и подошли к двери в какой-то подвал. Голиаф открыл, изнутри повеяло жуткой вонью. Виталик отбежал, его вывернуло.

— Нам обязательно туда идти?

— Ну, если хочешь домой, то таки да.

Едва сдерживая рвотные позывы и стараясь дышать ртом, Виталик спустился вниз и оказался в просторном подвальном помещении. Оно было залито мягким зеленоватым свечением, источник которого определить было трудно. Оно как будто бы исходило прямо из стен, обшарпанных, заблеванных и исписанных матюгами. По полу были разбросаны картонки и тряпки, на них лежали бомжи. Некоторые спали, некоторые пили дешевый портвейн из картонных пакетов и переговаривались. Взгляд Виталика остановился на одной из бомжих. Та как раз опустошила пакет с портвейном и отбросила пустую коробку в сторону. Затем она залезла рукой под юбку, вырвала несколько лобковых волос, подула на них и что-то прошептала. Непочатый пакет портвейна “777” материализовался перед ней словно бы ниоткуда. Голиаф прокомментировал это явление:

— А ты думал — за счет чего бомжи живут, что они едят, почему всегда есть, что выпить. Копаются в мусорках? Да что там найдешь, да и часто ли ты подобное наблюдаешь? Это так, для отвода глаз. И милостыню иногда просят для отвода глаз. Бутылки собирать — тоже бизнес невыгодный. Бутылок сейчас, после принятия антипивного закона, меньше стало. Да и в старые добрые времена разве б они угнались за более молодыми, здоровыми и расторопными боттлхантерами-профессионалами? Это на самом деле магический орден. Специально отобранные аскетичные адепты проходят посвящение, принимают определенные обеты. Они отрекаются от личных жилищ, клянутся до скончания веков не мыться и носить лохмотья. В обмен же получают доступ к источнику небывалой волшебной силы.

— А домой они меня смогут отправить?

— А ты спроси.

Виталик подошел к одному пожилому бомжу и сказал:

— Извините, а Вы не могли бы отправить меня домой поскорее? Очень хочется.

— Да нехуй срать, — растянулся в редкозубой улыбке старик, — пиздуй, коль так хочешь.

Он вырвал из бороды клок волос и что-то прошептал. В глазах у Виталика помутнело, и он решил, что теряет сознание с перепою.

Очнулся Виталик у себя дома, в коридоре. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить родителей и не выслушивать их упреки, он прокрался в свою комнату, стащил обувь и с наслаждением растянулся на постели. Вскоре он погрузился в глубокий сон.

Муза потребления

Этим тихим вечером Алексей был свободен от забот. Он с комфортом устроился на мягком диване перед монитором, и читал сборник рассказов Буковски, время от времени прихлебывая из баклажки пива. Но вскоре его настроение было испорчено. Рядом на диване неведомо откуда материализовалась девица в обтягивающей тунике с огромной явно силиконовой грудью и сказала:

— Леша, почему ты не смотришь телевизор. У тебя ведь великолепный кабельный пакет с почти сотней каналов.

— Ебать, это опять ты, — с усталой злобой проговорил Алексей. — Мне нахер не нужно твое кабельное, оно просто в нагрузку к интернету идет. Убирайся отсюда, пожалуйста, мне прошлого раза хватило.

А в прошлый раз было вот что. Алексей подошел в супермаркете к прилавку с молочными продуктами, и тут рядом с ним непонятно откуда возникла упомянутая выше барышня. Она оказалась музой потребления. “Алешенька, — соблазнительно зашептала она ему на ухо, — ты только посмотри, какой замечательный выбор сыров. Еще недавно, при Советском Союзе, простым людям такое и не снилось”. И тут у парня помутился рассудок, и он намел невероятное количество сыров всех имеющихся в наличие сортов, спустив на это всю свою зарплату.

— Понимаешь, блядь, всю зарплату! — Алексей злобно посмотрел на гостью. — Всю ёбаную зарплату. Коммунальные платежи не погашены, жрать нечего, кроме этого сыра сраного, даже на бухло бабок нет. Зато весь холодильник и полбалкона сыром забиты. Я уже по квартирам ходил с сумкой сыра, пытался на алкоголь выменять. На меня как на последнего долбоёба смотрели.

В один прекрасный день Алексей вконец обезумел, вышел на балкон и принялся бросать кусками сыра в ворон. Пожилые соседки хотели сначала вызвать милицию, но быстро смекнули, что сыр — штука в хозяйстве полезная, и забегали по двору наперегонки, подбирая куски. От виновника торжества во дворе впоследствии шарахались, считая буйнопомешанным.

От неприятных воспоминаний Алексея оторвал звонок в дверь.

— Открой, — проворковала муза потребления, — возможно, там тебя ждут товары со скидкой.

Алексей повиновался.

* * *

К Двери Алексей шел с едва сдерживаемой ненавистью, он хотел убить, или, как минимум, избить незваного гостя. Кому взбрело в голову портить ему концовку дня? Это полнейшее святотатство.

Алексей считал, что любой день — миниатюрная модель всей жизни. Человек просыпается утром и не может понять, где он. Затем понимание постепенно приходит, наступает день, развивается наиболее бурная деятельность. Вечером человек неспешно довершает свои дела, и ближе к ночи приходит к отдыху. Когда он засыпает, случается маленькая смерть. Поэтому считается, что лучше всего умереть во сне: маленькая смерть переходит в большую.

Алексей не стал смотреть в глазок — все равно в него почти ничего не видно. Он просто открыл дверь.

Представительного вида мужчина в котелке и длинном плаще стоял на пороге. Лицо визитёра было апатичным. Андрей заглянул ему в глаза и увидел в них прах.

— Сударь, я уполномочен предать Вам дарственную на лучший супермаркет Вашего района. Лучший и единственный, остальные сегодня же будут снесены, а Ваш — расширен. Можете придумать ему любое название.

— А от кого дарственная?

— Пусть Вас это не волнует. — Прах исчез из глаз и превратился в огонь. Посетитель улыбнулся, приподнял шляпу в знак прощания и удалился.

Алексей вернулся в комнату, муза потребления бросилась ему на шею. “Теперь ты мой господин, — прошептала она ему на ушко, — как ты назовешь наш новый дом?”

— Я назову его “Приют”, — ответил Алексей и устремил свое внимание на тело музы.

Учительница

Мария выключила настольную лампу, и классная комната погрузилась в полумрак. Лучи садящегося солнца почти не пробивались сквозь шторы. Девушка заложила руки за голову и, вытянувшись, откинулась на спинку стула, закрыла глаза и расслабилась. Проверка тетрадей утомила ее. В этот день Мария задала ученикам сочинение на тему “Каким вы видите Дьявола”. Результаты были удручающими. Стереотипы поп-культуры формировали в голове детей совершенно неправдоподобный образ. Эдакий благородный рыцарь, едва ли не святой. Где же похоть, чревоугодие, жадность, зависть? Складывалось впечатление, что этот парень сам не верит в идеалы, которые он пропагандирует. Самой Марии Князь Тьмы всегда представлялся лежащим на диване в окружении шлюх с огромным жареным окороком в одной руке и бутылью ликера в другой, созерцающим, как его слуги причиняют друг другу боль посредством золотых пыточных инструментов. Впрочем, обилие грамматических ошибок в сочинениях удручало учительницу еще сильнее, нежели искаженный взгляд учеников на религию. Тотальная безграмотность прибирала мир в свои липкие лапы, и учителя выглядели шутами на этом празднике убожества.

Мария посидела немного с закрытыми глазами и немного успокоилась. Она спрятала тетради в стол, взяла сумочку и вышла из класса. Пришло время посетить храм.

* * *

Около двух пополудни Илья поднялся с постели и быстрым шагом направился в туалет. Там он уперся руками в стену и пару минут тупо смотрел не унитаз. “Интересно, что бы агент Купер сделал на моем месте? Наверное, он бы посрал”. Илья опростался, вытер зад и принялся приводить себя в порядок. Он умылся, почистил зубы, затем нанес на лицо пену для бритья. Выбрив левую часть лица, на некоторое время замер, глядя на свое отражение. “Чем не Харви Двуликий?”

Илья относился к жизни как к детской игре. Он считал детьми все земное население: “Сборище маленьких мальчиков и девочек, несмотря на то, что многие из них с бородами и сиськами. Какие же они взрослые? Не стоит мнить себя таковыми, только лишь потому, что ваши игры становятся опаснее и нелепее. Вам никогда не повзрослеть. Пока не умрете, по крайней мере”.

Илья не знал, чем ему заняться в это день, поэтому решил положиться на случай и просто пойти, куда глаза глядят. Спустя минут двадцать он вышел из квартиры, спустился на один пролет по лестнице и выбил кулаком окно. “Хорошо”, — подумал Илья. Он спустился, вышел во двор и зашагал вдоль дома, попутно поздоровавшись с обустроившейся на лавочке старухой бабой Верой.

— Что ж за дела-то, Илюша, стекла бьют средь бела дня, — запричитала пожилая соседка.

— Да я вроде никого не видел. Наверное, расшаталось от старости, и ветром его вынесло. — Баба Вера была напрочь спятившей, и ей можно было впарить любую чушь.

— Ой, беда, беда. Так как сам-то? Работаешь?

— Да нормально, работаю, — ответил Илья и поспешил убраться с глаз долой.

Старуха вызывала особое отторжение после недавнего эпизода в районной поликлинике, где Илья проходил медосмотр. Он открыл дверь кабинета очередного врача и опешил. Баба Вера стояла перед медиком на коленях и слизывала у него с ладони таблетки, в то время как он расчесывал гребнем ее поредевшие волосы. Этот ритуал производил тошнотворное впечатление.

Миновав странную соседку, Илья направился прямиком в располагавшуюся неподалеку пивную и купил литр свежего пива. Затем он пошел в соседний двор к футбольному полю. Там молодой человек вылил пиво себе на голову и подумал: “Хорошо”. И тут его взгляд нашел Марию. Илья замер.

* * *

Мария стояла за воротами и в ужасе глядела на игравших детей. Вот левый полузащитник атакующей команды аккуратно принимает… нет, не мяч, а буханку хлеба! Набивает пару раз, стягивает защитников и элегантно набрасывает в район одиннадцатиметровой отметки. Такой технике позавидовал бы сам Марадона, учитывая специфику снаряда-заменителя мяча. Но не будем отвлекаться от игры. Центральный нападающий пробивает. Без шансов для вратаря поймать хлеб. Зато его ловит Мария.

Дети некоторое время смотрели на учительницу с туповатым недоумением. Затем они поняли: возвращать буханку так просто девушка не собирается. В глазах футболистов блеснула ненависть, лица их исказились, и толпа с ревом бросилась на Марию, готовая ее растерзать. Но мгновение — и какая-то неведомая сила заставила их застыть на месте.

— Спокойно, дети, — со спокойной улыбкой обратилась к ним Мария, — слушайте меня внимательно. Пинать хлеб грешно, это священная пища. И знания об этом передавались от родителей к детям на протяжении тысячелетий. Но, похоже, это знание утеряно. Что ж, время вернуть все на свои места, идемте со мной.

И толпа детей смиренно зашагала за Марией, словно стадо за пастушкой. А вслед за ними двинул и Илья. Они подошли к построенному недавно зданию с небольшой колокольней и двустворчатой дверью с вывеской “Храм” над ней. Молодая учительница достала ключи и впустила детей внутрь. “А ты стой у входа и охраняй”, — велела она Илье.

В центре храмового зала располагался алтарь с золотой чашей на нем. Мария приказала детям стать на колени вокруг алтаря, взяла чашу и положила на его месте хлеб. Затем она принялась обходить учеников, останавливаясь перед каждым из них, окуная в чашу указательный палец и рисуя на лбу ребенка крест вязкой красной жидкостью.

Илья чувствовал нисходящую на него благодать. Он не отрываясь глядел на освещаемое пробивающимися сквозь окошко под крышей лучами лицо Марии. Она была прекрасна.

Старьевщик

Башка трещит, ночь была бурной. Лежал бы сейчас и спал сутки напролет, периодически нащупывая рукой возле кровати водичку со льдом и припиваясь. Но назначена встреча, которую так просто не отменить. Пунктуальность важна для моего авторитета в бизнесе.

Иду неспешно, времени еще предостаточно. На стене вижу странную надпись. То ли на иврите, то ли там просто написано “блядь”, но каким-то странным шрифтом, стилизованным не пойми подо что. Дешевый выпендреж одной из многочисленных субкультур или зашифрованное конспирологическое послание? Да какая, в сущности, разница? Сворачиваю за угол, иду по направлению к центру города.

Шагаю по асфальту, лавируя между хмурыми целеустремленными горожанами и щурясь от утреннего солнца. Вдруг слышу со стороны: “Здорово, старый!” Это мой кореш Колян. Пожимаю протянутую руку. Колян идет на работу, он повар в супермаркете. Служащие супермаркета всегда приходят вовремя, боясь пропустить фирменный Коляновский завтрак — гречку с сахаром и кетчупом или овсянку со сгущенкой

— Слышь, время-то до до начала рабочего дня имеется. Может по сто? — Предлагаю.

— Ну, давай. Мне самому здоровье после вчерашнего надо б поправить.

Заходим в ближайшее питейное заведение, берем графинчик и тарелку пельменей. Наливаю по первой. Выпиваем, закусываем. Сразу повторяем. Организм потихоньку начинает приходить в норму. Я достаю сигарету, закуриваю и сообщаю:

— Прикинь, мы теперь звезды австрийского ТВ и лицо Украины на Евро.

— Не понял.

Рассказываю о событиях прошедшей ночи.

Мы (наша рок-группа) как обычно остались после репетиции выпить водки с тортиком. После чего все, кроме меня и нашего соло-гитариста Паши разъехались. Мы же решили — ебись оно конем — надо еще догнаться, а домой можно и пешком дойти. Деньги, благо, у нас были, мы взяли водки без дозатора (чтобы удобнее было пить из горла) и ведерко фисташкового мороженого и отправились на набережную. Сидели, общались, прикладываясь к горлышку, дальше воспоминания все больше и больше погружаются в туман. Вывели нас из забытья какие-то типы с камерой наперевес, нечто оживленно и не по-русски между собой обсуждающие. Впрочем, девушка, которая была с ними, обратилась к нам на нашем родном языке и сообщила, что эти вот уважаемые господа — журналисты из Австрии, и они хотели бы узнать побольше об украинских традициях. Тут Паша и поведал им об основных традициях украинского народа, и теперь Австрия, а за ней и вся Европа узнают, что у нас принято в два часа ночи выходить на набережную и пить водку с фисташковым мороженым. Причем, если мороженое не фисташковое, это уже традиции какого-то другого народа.

— Да, Пашок отжег так отжег, — посмеивается Колян, — Но давай допивать и расходиться, а то начальство за жопу хватает.

Так мы и поступили, и я поспешил на встречу с поставщиками.

* * *

У меня широкая сеть поставщиков по всему городу. Это нищие старики, алкоголики, наркоманы, юные разгильдяи, бомжи. Я работаю старьевщиком, скупаю у людей старинные вещи. Антиквариат, советское и немецкое снаряжение времен Великой отечественной, семейные реликвии, а чаще — всякий хлам. Затем перепродаю все это на барахолке. Доход невелик, но работа спокойная, позволяющая поразмыслить, без напрягов, без начальства. Как раз по мне.

Рабочий день начался. Вот какая-то старушка притащила мне старинный сервиз. Думаю, какие-нибудь неформалы сегодня же его у меня выкупят и понесут с собой в лес пить из фарфоровых чашечек водку или глинтвейн. Затем, возможно, и даже наверняка, побьют всё к ебеной матери. Но это их личное дело. Так, гильзы, каски, как обычно. И это ж надо было лазить все выходные с лопатами и металлоискателями, чтоб толкнуть мне все это барахло за гроши. Бомжиха Верка пыталась впарить что-то бесформенное, непонятное и вонючее. Матом здесь не отделаешься, не отстанет. Дал из жалости пятерку на опохмел. А вот это интересно. Какая-то вполне приличного вида дама средних лет. Впервые ее вижу. Принесла вазу. Похоже, действительно ценная и старинная. Можно посоветоваться с искусствоведом и продать ее какому-нибудь коллекционеру. Дорого. Но это не по мне. Я подчиняюсь кодексу чести старьевщиков, для меня все товары равны, выложу их перед собой, и сколько дадут, столько дадут.

Торговля идет своим чередом, изредка подходят люди, рассматривают товар. Пока никто ничего не купил. Жарко, как в Африке. Впрочем, один мой знакомый из Уганды говорил, что у нас летом намного жарче. Между рядов уже полчаса ходит юная мулатка, останавливается возле каждой раскладки, пока вроде ничего не купила. Наконец добирается до меня. Горящий взгляд ее темных глаз мигом останавливается на вазе.

— За сколько уступите?

— Штука, леди, и она ваша, — называю от балды сумму. Девушка не торгуясь расплачивается, достает из дамской сумочки рулон оберточной бумаги, аккуратненько вазу оборачивает. И уходит со свертком под мышкой сражая окресный сброд своей кошачьей грацией.

Дальше день тянется вполне рутинно. Через пару часов я решаю сворачиваться. Хочется куда-нибудь в тень, выпить холодного пива. Половина нереализованного товара уже запакована, и вдруг ко мне подходит колоритная троица. Они как будто перенеслись сюда из 90-х. В центре — невысокий средних лет мужик в очках с золотой оправой, малиновом пиджаке, с огромной золотой цепью на шее. На лице отражается брезгливое презрение к окружающим. По бокам — двое здоровенных жлобов в спортивных костюмах, кожаных куртках (это в такую-то жару!) и с золотыми цепями размером поменьше. Тип в малиновом пиджаке говорит.

— У нас спиздили вазу. По нашим сведениям она у тебя.

— Меня не ебет, господа. Лично я ни у кого ничего не крал. А ваза продана. За штуку. Гривен.

— За штуку? Гривен?! — Глаза под очками округляются. — Ты что нас совсем за лохов держишь? Возвращай вазу, сроку тебе три дня. Иначе пиздец. — Тип поворачивается кругом и в сопровождении своих мордоворотов удаляется.

Вот ведь клоун. Впрочем, надо на всякий случай договорится с пацанами насчет силовой поддержки. Эти двое-то довольно здоровые. Впрочем, об этом можно подумать и через пару дней.

* * *

На следующий день я снова на месте, торгую старьем. На рынке вновь появляется мулатка, ходит между рядами, изучает ассортимент, иногда что-то покупает. В конце концов отправляется к выходу с рынка. Влекомый любопытством я обращаюсь к соседствующему торговцу присмотреть за моим барахлом и отправляюсь вслед девушке. Мулатка входит в подъезд, я — за ней. Успеваю заметить дверь ее квартиры, звоню. Она открывает.

— Здравствуйте. Меня зовут Игорь.

— Я — Жозефина. Мы где-то виделись?

— Да. Я вчера продал Вам вазу. Нельзя ли выкупить ее обратно? Понимаете, ее ищут, кажется, вещь краденная.

— Знаете, никак нельзя. Пройдемте на кухню. Давайте выпьем, я разъясню подробнее.

Мы направляемся в кухню, там за столом нас поджидает уже хорошенько подвыпивший молодой человек. Это Тьерри, брат Жозефины. Он достает еще два бокала, наполняет их вином. Мы выпиваем за знакомство. Тьерри, осушив свой бокал, откусывает от него кусочек и задумчиво жует.

— Э, приятель, — вмешиваюсь я, — может, не стоит? Как бы не порезал себе все к чертям.

— Не стоит беспокоится, — говорит Жозефина, это для него нормальный рацион. У моего брата странное отклонение — полнейшая невосприимчивость органической пищи. Он питается стеклом, пластиком, перемолотым металлом… Поэтому-то мы и не можем вернуть вазу. Тьерри ее съел.

Я не успеваю ничего сказать по этому поводу. Нас прерывает звук дверного звонка, сопровождаемый стуком собственно в дверь. Причем, похоже, ногами. Кому-то не терпится видимо прервать наши посиделки. Мы с хозяйкой выходим в прихожую, она открывает. На пороге обнаруживается тот самый тип в малиновом пиджаке со своими громилами. Он стоит чуть позади них, пристально глядя на Жозефину. Говорит ей:

— Ваза. Она у тебя, и тебе придется ее вернуть.

Ответа он получить не успевает. К дверному проему выходит пошатывается Тьерри, и, держась рукой за косяк. Обводит гостей мутным взглядом. Его выворачивает. Рвотные массы в вперемешку с не переварившимися осколками летят на мордоворотов. Осколки вонзаются в их тела, в том числе и в горло. Похоже, Тьерри по неосторожности убил этих людей. Не получивший повреждений мужик в малиновом пиджаке кулем опускается на ступеньки, на глазах у него блестят слезы.

— Как же так, — причитает он, — что же я теперь без этих недоумков делать буду? Кто же теперь будет выбивать для меня деньги?

Поделом этому шуту. Глупо строить бизнес, основываясь на человеческом факторе. Все люди смертны. Вот мой бизнес, к примеру, основывается на хламе. Хлам будет существовать еще долго после смерти последнего из землян.

Охотники

Самое обычное утро, я еду на метро к себе в контору. Удобно устроился на диване, потягиваю только что принесенное официантом вино. VIP-поезд, разумеется. Едет неспешно, давая возможность насладиться вывешенными по бокам тоннеля картинами. Вот наконец станция метро Детородный музей, мне выходить.

Под потолком станции подвешен огромный монитор, показывают рекламу. Крупным планом показывают недавно построенный костёл. Затем костёл отодвигается на периферию, на экране появляется Римский Папа и машет рукой. Возникает надпись: “Только отличное качество. Только католичество”.

Поднимаюсь на эскалаторе и выхожу на проспект. Неспешно шагаю в сторону конторы, подкованные сапоги оповещают представителей низших сословий, что пора бы убраться с дороги. Спешить некуда, за опоздания меня не штрафуют.

Миную дешевый кабак, в нем шумно уже поутру. Получившие редкий выходной рабы стремятся сполна насладиться каждой минутой свободного времени. Вот один из них хвастает перед другим своим новым рубищем. За соседним столиком двое набравшихся в стельку распевают песню ”Ой, вериги, верижечки”. Что ж, пусть расслабляются.

Контора находится недалеко от метро, так что при всей неспешности на дорогу у меня уходит от силы минут семь. Салютую дежурному на входе, тот салютует в ответ. Поднимаюсь к себе на третий этаж, входу в комнату, приветствую Николая.

Николай — мой коллега, он всегда приходит раньше. И только придя, садится за стол, достает из ящика антикварный дырокол и бумагу, приступает к любимому занятию. Он делает при помощи дырокола конфетти, это его хобби.

Подхожу к бару, наливаю себе стаканчик скотча, добавляю льда. Возвращаюсь к себе за стол, просматриваю свежую прессу. На первых полосах всех газет недавно открытый в центре города мавзолей. Мавзолей каким-то мудакам. Это не удивительно: раньше у власти были вожди, и мавзолеи строили вождям, а затем власть по очереди стали захватывать какие-то мудаки. Прогрессивные свободные граждане предпочитают не заморачиваться на том, кто стоит во главе государства. Их просто игнорируют. Конечно, у нас еще все еще есть пережитки либерально-демократического режима начала XXI века. Например, парламент. Правда, теперь парламентская система голосования несколько усовершенствована. Официально узаконены драки, и теперь недостаточно взять просто большинство мест. Можно успешно работать и меньшинством, главное — иметь крепкие кулаки. Одну из парламентских драк как раз показывают по телевизору. Я отхлебываю скотча, и некоторое время пялюсь в экран. Затем интересуюсь у коллеги:

— Слышь, Колян, а ты чем занимался на работе до революции?

— Читал, пил чай, дрочил иногда… Как и все толковые люди того времени. Все, у кого было достаточно ума, чтобы не работать втюхивателем. А ты разве чем-то другим занимался?

— Тем же, понятно. Скукотища была. Вот сейчас у нас наконец-то настоящая работа, достойное занятие для благородных мужчин.

Впрочем, на работу идти пока рано, еще слишком светло. Поэтому я пью и смотрю телевизор, Николай делает конфетти.

* * *

Сумерки сгущаются, мы в парке на задании. Днем работать сложно, свет обманчив. Лишь в сумерках можно разглядеть истинный облик окружающих. Вот она, обитель зла. Ничем не примечательный парк, пронизанный потоком инфернальных энергий. Угроза для простых горожан может таиться за каждым кустом.

Николай замирает. Мой взгляд устремляется за взглядом напарника, я вижу объект. Похоже, наша клиентка. Сгорбленная старуха с крючковатым носом ковыляет, опираясь на клюку. Вылитая ведьма. Конечно, стопроцентной уверенности в этом пока нет, но я редко ошибаюсь. Времени терять не стоит, надо на всякий случай её сжечь. Нет, возможно, она и не ведьма, а вдруг?

Николай бросается к старухе, заламывает ей руки за спину. Подоспеваю я с канистрой, окатываю нашу дичь бензином с ног до головы. Затем достаю веревку, совместными усилиями привязываем пленницу к дереву. Всё, можно дать ей “прикурить”. Достаю бензиновую “Зиппо”, поджигаю, бросаю старухе под ноги. “Расточительство”, — скажете вы? Вовсе нет. По зажигалке на каждую сожженную. Почетная профессия охотника на ведьм побуждает действовать с размахом, вырабатывает необходимые эстетичные принципы.

Старуха хохочет. На этот раз мы угадали — ведьма. Надо не забыть окропить ее пепел святой водой. Ошибки у нас иногда случаются. Но мы помним главный принцип охотника на ведьм: если не уверен, на всякий случай — сжечь!

Дорога из желтого кирпича

Лет пять назад некому чудаку, представителю городской власти, взбрела в голову мысль выложить центральную улицу города желтым кирпичом. Сказано — сделано. Но на этом он не остановился. Следующим распоряжением было продлить улицу в обе стороны, да так, чтобы пересекала она весь город. Деньги на строительство дороги выделены были немалые, городским бюджетом здесь не обошлось. Власть имущий чудак человеком был небедным, а идея в голову ему засела крепко. И пошло строительство форсированными темпами в несколько смен. Дома на намеченном пути сносились, что естественно вызывало протесты. Но длились они недолго, домовладельцам быстро разъясняли, что командуют парадом здесь вовсе не они, и легко от них откупались. Так дорога пресекла весь город, и продолжала, согласно планам по будущему смещению городской черты, становиться все длиннее и длиннее и за его пределами. Пока в один прекрасный весенний день полоумного организатора строительства не приложили в подворотне по голове кирпичом. Не желтым, обычным. И насмерть.

И вот однажды весной, ровно в полдень, я вышел на дорогу из желтого кирпича и уверенно зашагал на восток. Где-то там, в конце недостроенной дороги, недавно построили воскресную школу, и я был переполнен решимости туда попасть.

И я медленно, но уверенно, шагал своей цели, ничто и никто не могло меня остановить. Даже сумасшедшая баба из секты христопродавцев. Кто не знает — это такая секта, члены которой делают статуэтки, изображающие Иисуса Христа, и живут за счет торговле оными. Так вот, эта сектантка едва не проломила мне череп чугунной статуэткой Господа нашего, на редкость неудачно выполненной, стоит сказать. Но у меня всегда была хорошая реакция, так что все обошлось.

В основном же приключений не было. Я шел неспешно, вертя головой по сторонам. Пейзаж по мере отдаления от центра и приближения к окраине менялся. Золотые купола церквей и стоэтажные башни торговых центров сменялись неказистыми домиками с соломенными крышами. Попадалось все меньше “кадиллаков” и “роллс-ройсов”, они сменялись запряженными лошадьми каретами, а затем и повозками на воловьей тяге. В конце концов, я достиг окраины города и вошел в лес. Кроме того складывалось впечатление, что я вхожу в другой климатический пояс. Становилось все теплее и теплее, в конце концов я сбросил большую часть тяжелой верхней одежды и почувствовал себя с непривычки просто таки раком, сбросившим панцирь. Но в любом случае, это было значительно лучше, чем мерзнуть.

Последним, встреченным мной оплотом урбанистической цивилизации был киоск на опушке. Впрочем, в нем ничего не продавалось. Я сначала не поверил: казалось бы, зачем нужен вообще киоск, в котором ничего не продается? Но после того, как я спросил у продавца “что у Вас есть?”, а тот ответил “ничего”, я в этом окончательно убедился.

* * *

Минуя леса и поля, три дня шагал я по дороге, ночуя на обочине и питаясь плодами периодически попадающихся на пути фруктовых деревьев. На четвертый день я подошел к воротам, ведущим на территорию воскресной школы. В нескольких метрах от ограждающего школьные земли забора я обнаружил придорожную закусочную. Это было весьма кстати — мне изрядно хотелось выпить.

Я вошел, приметил единственное свободное место у стойки и, заняв его, заказал стаканчик рома.

— Как идут дела у школы? — Поинтересовался я у бармена, принимая из его рук стакан и делая добрый глоток.

— Учащихся все больше, — с довольной улыбкой ответил бармен. — А, соответственно, растет и моя клиентура.

Спокойно допить не удалось. Пришлось уступить место типу, передвигающемуся при помощи костылей. Хорошо, что я вовремя его заметил. Здесь на этот счет строгие правила. Если не уступаешь место человеку, у которого проблемы с ногами, тебя отправляют в школу хороших манер. Прослушав там курс лекций, ты впредь всегда уступаешь место хромым. Кроме того, если рядом оказываются слепые, ты вынужден уступить им свои глаза.

Я допиваю стоя, расплачиваюсь с барменом и покидаю помещение. Я продолжаю свой путь, минуя толпу, собравшуюся вокруг холма.

На холме стоит человек с пистолетом в руке, почитающийся местными за пророка. Он хочет застрелиться, а его почитатели протестуют. Много лет этот человек смиренно терпел поклонение своей персоне. Ему не давали покоя, падали перед ним на колени, хватали руками, молили о спасении души. И вот, однажды кто-то из фанатиков в порыве религиозного экстаза оторвал ему ухо. Это переполнило чашу терпения.

— Ну, как же я буду жить без уха?!! — Кричит несчастный.

— Не покидай нас, мессия! — Ревет толпа.

Но у меня нет времени наблюдать это безумие. Не за горами то время, когда я буду мирно засыпать под шум дождя, а утром обнаружу, что начался новый Всемирный Потоп. И пока этого не произошло, я должен успеть добраться до воскресной школы. Там учат воскресать.

Старость

Полина Ивановна проснулась от холода, как обычно. С годами ноги из-за ухудшенного кровообращения мерзли все больше и больше. Семьдесят шесть лет — возраст весьма немалый. А ведь она и в молодости-то была теплолюбивой. Полина Ивановна медленно, покряхтывая, приняла положение сидя. Затем, сделав над собой усилие, поднялась на ноги и натянула халат. “Эх, затопить бы печь”, — мечтательно подумала старуха. Печь у нее в доме вот уж лет тридцать как заложили, так с ходу даже и не вспомнишь, где именно она была. Полина Ивановна вышла в смежную комнату, служившую также и столовой, взяла со стола графин с самогоном и плеснула себе в стакан. Выпив залпом, она содрогнулась, шумно выдохнула и замерла с закрытыми глазами, наслаждаясь полученным зарядом бодрости. Сонливость как рукой сняло. Большинство стариков по тем или иным причинам встает рано. Полина Ивановна вот, к примеру, исключительно из-за холода. Налив себе еще полстакана, она щелкнула пультом, включая телевизор, присела на кровать и, периодически прихлебывая и глядя вполглаза мультфильм про покемонов, принялась прикидывать планы на текущий день. “Хрена делать, — думала Полина Ивановна, — в поликлинику надо идти, как старикам и положено. Можно, конечно, в брачное агентство, хохмы ради. Но вот чутье стариковское подсказывает — сегодня в поликлинику”. Расправившись с самогоном, старуха оделась, выключила телевизор и вышла во двор.

— Здорово, Ивановна, — жизнерадостно приветствовал ее из-за забора сосед Никита, — а я вот плазму себе прикупил.

— Хуязму, блядь, — злобно прошипела Полина Ивановна, — семьдесят лет уж скоро, а все шило в жопе!

— Э, нет, не права ты. Полина! У меня ж теперь экран на всю стену! И в кино ходить не надо.

— Поставь унитаз еще в комнате! И в сортир ходить не надо будет!

Полина Ивановна сплюнула и заковыляла к калитке. Ее путь по двору наблюдали из окна соседи с другой стороны, студенты-панки Максим и Паша. Если у Никиты теперь было подобие домашнего кинотеатра, то молодым людям телевизором служило окно во двор.

— Чувак, да это ж настоящая ведьма, — прихлебывая пива, изрек Максим, — так и просится на костер.

— Та не, ты на дом ее посмотри. У ведьм дома пряничные, как в сказке братьев Гримм. Эта их ведьма, она ведь совсем не такая как обычные люди, она живет в своем особенном мире. Представьте себе, сидит эта старушка у камина, ужинает. На ужин у нее песочное пюре и котлетки из цемента. Запивает она это все щебневой настойкой. И тут — какой-то шум во дворе — она выходит и замирает от удивления. Ганс и Гретель поедают ее домик. Пряники, мармелад, шоколад — в ее глазах это все стройматериалы, а незваные малолетние гости вконец ебанулись.

Полина Ивановна речь соседей не слышала, она миновала двор, вышла за калитку и медленно побрела в направлении поликлиники.

* * *

На пустыре неподалеку от поликлиники был большой колодец, в котором зимой и летом проживал отшельник Виктор Ильич. Он предавался медитациям и проводил день ото дня все больше времени под водой. Ел отшельник мало, пищу ему приносило на плотах, изредка приплывавших по подземному ручью.

— Здорово, Ильич, — поприветствовала старого знакомца Полина Ивановна.

— Здорово, Ивановна!

— Чуйка есть такая — в последний раз видимся.

— Да может и так статься. У меня ж вот-вот жабры наконец-то вырастут. Уплыву тогда в подземную страну Агхарти, буду там водяным у них.

— Хорошее дело, Ильич. А я вот в поликлинику решила сходить.

— Ну, иди с богом, Ивановна.

И старуха продолжила путь к поликлинике, всю оставшуюся дорогу думая, какого именно бога имел в виду будущий подземный водяной.

* * *

В конце концов Полина Ивановна добрела до поликлиники. Это было семиэтажное здание, украшенное горгульями. По бокам от крыльца высились каменные фигуры врачей в птичьих масках. Старуха кряхтя поднялась по ступенькам и вошла в вестибюль, подошла к расписанию.

“Так, а кто, собственно, мне нужен”, — задумалась Полина Ивановна. Она долго изучала стенд, вчитываясь в фамилии врачей. “Так-так-так, кто тут у нас?” — пожилая женщина прыснула, — “Пиджонский! Это ж надо! Пиджонский, блядь! И кто он у нас там? Ага, врач-орнитолог, кабинет № 27”.

Полина Ивановна поднялась на второй этаж и нашла дверь 27-го кабинета. Очереди не было, она постучалась в дверь и вошла. Сразу было видно, что врач этот диплом не купил, он действительно орнитолог по призванию. Хозяин просторного кабинета сидел за столом, вокруг повсюду, на жердочках и прямо на полу, были птицы, самые разнообразные. Даже в наши времена достаточно редко встречающиеся, вроде стервятников. Полина Ивановна заметила, что в дальнем углу две мифические птицы, Гамаюн и Сирин, пьют кагор, зажав бокалы в одной из лап и стоя на второй, и о чем-то тихо перешептываются.

— Присаживайтесь. — Пригласил врач.

Пациентка, опасливо поглядывая вверх (не нагадили бы на голову), устроилась на стуле.

— А теперь смотрите! — рука хозяина кабинета указала на дальний верхний угол комнаты, где висел телевизор.

Там показывали жизнь Полины Ивановны. Детский садик. Туалет с нелепой перегородкой между женской и мужской частью. Видимо, чтобы дети не воровали друг у друга туалетную бумагу. Затем школа. Мальчишки в дурацких костюмах, девчонки в не менее нелепой сине-белой униформе, которую теперь носят только героини порнофильмов, и с белыми бантами. Выпускные ленточки, на которых почему-то написано “For sale”. Рутинная работа. Бесконечные чертежи и бланки. Коллега за соседним столом, в обед поедающий ложкой из чашки нечто внешне и по запаху напоминающее блевотину. Поездки в отпуск в Крым и в Грузию. Муж, который однажды улетел на воздушном шаре и пропал без вести. Сыновья-уголовники, одного из которых убили подельники, а второго надолго закрыли в так называемом “исправительном” учреждение. Пенсия. Смерть подруг, скучные соседки, пытающиеся обсуждать дебильные сериалы.

— Вот так и жизнь наша пролетает, будто птица. — Подытожил орнитолог.

* * *

Покинув кабинет, Полина Ивановна вызвала лифт и, войдя в него, некоторое время задумчиво разглядывала панель с кнопками. В конце концов нажала “0”, и старенький, пожалуй не моложе самой Полины Ивановны, лифт со скрипом поехал вниз. Когда он остановился, старуха открыла дверь и увидела красноречивую вывеску “Морг”. “С каких таких пор в районных поликлиниках оборудуют морги”, — подумала Полина Ивановна, — “впрочем, сюда-то мне и надо”. Она решительно прошла через двустворчатую дверь и оказалась внутри. В коридоре.

К жуткой вони мертвой плоти примешивался едва заметный запах крови. Проходя по коридору, можно было заглянуть в каждое из боковых помещений — все двери были сняты с петель. В большей части помещений на столах лежали трупы, а вокруг сгрудился медперсонал. Они отрывали от мертвецов куски плоти и жадно пожирали их, капая кровью на некогда белые халаты. В рамках государственной программы по утилизации отходов на работу в морги набирались исключительно вурдалаки.

Полина Ивановна прошла по коридору. В конце его была единственная уцелевшая дверь. Она вела в кабинет заведующего моргом, о чем и сообщала вывеска. Войдя в кабинет, старуха узрела самого заведующего — упитанного и относительно аккуратного по сравнению с остальными вурдалака. Он с умиротворенным видом развалился в кресле, положив ноги на стол.

— Чем могу служить? — Не вставая осведомился заведующий.

— Местечка для меня не найдется? В смысле, в качестве клиента.

— Без проблем. Только ведь Вы уведомлены, что Ваше тело после смерти будет съедено?

— Да мне-то что, хоть выебите, — весело улыбнулась Полина Ивановна.

Дом

Меня зовут Джим Слэйд, я — анархист, режиссер-любитель и исследователь жизни. А еще я люблю рассказывать истории. Начнем с начала. А так как начало у столь эфемерной вещи как чья-либо история может быть где угодно, выберем его произвольно.

Это был туалет административного здания. Я сидел в кабинке, запершись на ручку. Оная была вставлена в разъем, предназначенный для несуществующей защелки. Я вообще умею закрываться где угодно: на ручку, на веник, на карандаш… Была бы дверь.

В административных зданиях существуют “WC” двух видов: чисто выбеленные и с надписями. Я предпочитаю вторые, и в этом плане мне повезло. Но сполна насладиться народным творчеством мешал шум. Не знаю точно, в чем было дело, но складывалось впечатление, что уборщица, громко матерясь, раз за разом бросает ведро в стену. Увы, выйдя из кабинки, я ее не застал.

Поднявшись по лестнице из подвала на первый этаж, я стал у окна и долго смотрел на унылый осенний урбанистический пейзаж. Надо было переждать дождь: не люблю дождь, он слишком мокрый. Я смотрел в окно и думал о первых людях на земле. Адам и Ева, в различных изданиях изображают их почти одинаково, как будто всеобщих добрых знакомых. А между тем, откуда знать, как они выглядели взаправду? Возможно, это были уроды?

По аллее шел высокий человек в шляпе и сером плаще. У него были выбивающиеся из-под шляпы беспорядочно клочковатые волосы, шатающаяся походка и длинный нос. Вероятно, он глубоко ушел в себя и не замечал ничего вокруг, в том числе и дерева перед собой. Мужчина с размаху налетел на каштан и упал без сознания, на его лицо падали капли и листья. Затем дождь усилился, земля размягчилась, и неудачливый прохожий погрузился в жидкую грязь.

* * *

Когда дождь закончился, я отправился ловить извозчика. У меня на этот день намечалось начало стажировки у известного режиссера по имени Петр.

Многие из нас некогда смотрели в будущее с пессимизмом. Думали, что понастроят стен, чтобы люди гуляли, где надо, а не где хочется. Тем не менее, все ездят на ослах, и это, черт подери, вносит много позитива в городские будни.

У моего извозчика был старый, еще советской эпохи, радиоприемник. Из него звучал хит далеких девяностых: “Полюби меня железную, отошли меня куда-нибудь”… Была тряска на брусчатке.

Так я добирался до места, далее понял, что это было лишь интро. Мой наставник удивил меня сразу:

— Знаешь, дружище, — сказал он, — Однажды ночью я хотел попить воды. Я взял стакан и случайно съел вставную челюсть.

Хотя даже более чем он сам меня поразил его дом. Это было огромное здание, напоминающее многоквартирник с какими-то пустотами посреди стен. Причем это были не обычные дыры — складывалось впечатление, что там жила пустота.

Так и начался новый этап в моей жизни — я несколько месяцев проживал в этом странном доме вместе с учителем Николаем и его внучатой племянницей Айрин. Это была очень странная девчушка. Я не люблю детей, но с Айрин было не скучно, она видела мир, как видят лишь боги.

Петр же был человечен, но очень эксцентричен. Он имел маниакальную страсть к мясу. Временами выглядел совершенно сумасшедшим — пока не доберется до мяса, о какой бы то ни было адекватности не могло быть и речи. Еще он ходил постоянно в ночном колпаке. Я терпел его причуды: было желание освоить некоторые премудрости, я сам прочувствовал много приемов, но учиться всегда полезно.

И, тем не менее, я ушел рано. Николай сказал мне, что мечтает снять фильм о старости, с чем и работает. Меня же он видит как потенциального автора сиквела.

— Я никогда не постарею, — ответил я.

Так и ушел жить в город, и даже не попрощался с маленькой Айрин.

* * *

Следующие три года прошли вполне обычно, даже скучно. Работа, изредка концерты нашей группы, совсем изредка какие-либо сюрпризы, когда приятные, когда нет…

Так бежала жизнь, пока однажды я не поехал на огород. Около трех часов просидел я неподвижно среди листьев хрена. Захотелось есть, и я нашел овощ.

— Извините, — сказал овощ, — я думаю, вам не стоит меня есть.

Но его голос не затронул моего сердца. Овощ был вкусный, с кровью. И после трапезы я сразу же поймал ваньку и поехал к Петру.

Дом вновь поразил меня. Глядя на это неровное перекошенное строение, я понял, что могу лететь. Я оторвался от земли. Было не так как во сне, я не управлял полетом. Казалось уже, что разобьюсь о стену в лепешку, и это неизбежно. Но, к счастью, я остановился в паре сантиметров от опасности, скакнуло давление, и закружилась голова.

Присев на землю, я долго отходил от шока и боролся с тошнотой. Наконец чей-то пытливый взгляд заставил меня обернуться. Это была Айрин, она сидела на яблоне и выглядела почему-то ничуть не старше, чем три года назад.

— Привет. — Сказал я.

— Здравствуй, Джим. Если бы ты только знал, как мне надоело выражать себя через дом.

Психушка

Сидя перед камином, я наслаждаюсь теплом и слушаю тихий шепот своих хаотичных мыслей, взгляд беспорядочно блуждает по залу. Перевожу глаза с огня на свои порезанные руки, с рук на каменные стены, со стен на девушку со странным взглядом на медвежьей шкуре. Это, пожалуй, самое уютное помещение в нашей обители.

Если сложить руки вместе, сочетание порезов образует узор, похожий на ласточку. "Интересно, что бы это значило", — думаю я, поглаживая бороду. В этой частной психиатрической лечебнице индивидуальный подход к каждому пациенту. Мне, к примеру, почему-то не дают бриться. Никогда раньше не любил растительность на лице, теперь же я похож на Томаса Чонга.

Девушка бросает на меня взгляд, и лицо ее на мгновение озаряет улыбка. Лишь на миг, вот она уже вновь отрешенна и бесстрастна. Никто здесь не знает, как ее зовут, она не сказала ни слова за все время пребывания в этом месте. Эта девчонка самая ненормальная даже среди нашего сборища психов, ее поступки непредсказуемы, вспышки насилия перемежаются с апатичностью. Все пациенты ее боятся, кроме меня. Мне очень симпатична эта хаотичная представительница прекрасного пола, она одна из немногих таких в месте моего нынешнего заключения.

Воспоминания волнами окатывают меня.

Сначала о детстве. В детстве все воспринималось по иному, к примеру, навозные мухи в моих глазах были прекрасными созданиями. Их тельца казались позолоченными, я тогда мог бы их даже принять за Божьих вестников при иных обстоятельствах. Но тогда я еще не верил в Бога. В возрасте двадцати лет, отойдя в кусты помочиться и увидев навозную муху, я понял, что все изменилось. Пришла вера в Господа, но ушла, увы, вера в навозных мух, теперь они были лишь мерзкими насекомыми.

Затем наиболее яркие картины из юности. Как-то раз я сидел посреди огромного поля на бревне и смотрел на волшебного вида одинокое дерево, обгоревшее снизу и сломанное сверху. У меня было странное состояние, казалось, что я прорвался сквозь время, пройдя через непонятного назначения дверь на берегу располагающегося неподалеку озера, и попал в древний мир. Было ожидание чего-то вроде выезжающего из-за кустов конного отряда скифских воинов, и лишь самолет в небе портил впечатление. Мир был прекрасен. Было лишь немного жаль, что ожидавшая меня на поле пещерная кошка не захотела общаться и покинула меня

Удивительные существа эти пещерные кошки. Они были изначально, подобно богам. Задолго до создания людей и животных и до появления упорядоченного мира. Пещерные кошки внешне напоминают обычных, но значительно больше размером и умеют разговаривать, голоса их очень красивые, звонкие и переливистые. Эти обитатели вселенной грациозны, мудры и невыносимо прекрасны. Однажды мне довелось побывать на одном из их собраний. Я отдыхал за городом, была Вальпургиева ночь. Я пошел погулять, осторожно ступая меж ветвями, тусклого света пробивающихся сквозь кроны деревьев лучей полной луны не хватало, чтобы чувствовать себя уверенно. Выйдя на огромную поляну, я обнаружил там десятки пещерных кошек. Они тоже заметили меня. Кошки Пещеры Призраков хотели разорвать меня своими крепкими когтями, но они были в меньшинстве, и остальные не дали им этого сделать. В большинстве своем пещерные кошки не убивают без веских оснований. Они сказали мне лечь в образованный выжженной травой круг и лежать там до конца ночи. Я подчинился, глядел на звезды и слушал их тихий говор. Но когда настало утро и кошки разошлись, я не мог припомнить ни слова из услышанного. Осталось лишь впечатление прикосновения к неведомому, одно из сильнейших в моей жизни.

Наконец воспоминания о последних днях перед заключением в клинику. В один из вечеров я лежал на диване и смотрел телевизор. Это было до крайности увлекательное шоу. Оно носило название "Теряй голову". В студию приносили отрубленные головы, и участники по очереди с ними разговаривали. Побеждал тот, чья беседа была наиболее долгой и увлекательной. Когда передача закончилась, я выпил вечернюю кружку пива и уснул. Проснувшись ночью, я понял, что нахожусь в том странном состоянии, когда сон еще не ушел до конца и логика искажена. Такие моменты благоприятны для погружения в неведомое. Я закрывал глаза и открывал их в совсем другом мире. Возможно, было и возвращение тем же путем. Сначала я просто созерцал. Затем попытался вступить в контакт с местными, они выглядели подобно людям. Аборигены не приняли чудака, попытались меня пленить. Но не тут-то было. Я принялся перетягивать их в свой мир, просто хватал, а затем закрывал глаза и открывал у себя в комнате. Так я перетащил двоих в образе людей — мужчину и женщину — и одного в образе собаки. Здесь они превращались в какие-то сгустки энергии, я пожирал их, высасывал души этих существ. С мужчиной было тяжело, он отчаянно сопротивлялся. В конце концов, я решил прерваться и поспать. Утром я открыл глаза и осознал, что нет на самом деле никакого города. Все, что нас окружает — иллюзия. Все эти здания, скамейки, тротуары. Есть лишь лес, и что может быть реальным так это деревья. Затем случился провал в памяти. Очнулся я уже в психушке.

Девушка поднимается на ноги, подходит к камину и вытаскивает один из камней. Я вижу тайник, из тайника немедленно извлекается мелок, камень встает на место. Ненормальная юная особа подходит к стене и рисует вертикальный прямоугольник в человеческий рост высотой. В прямоугольнике дорисовывает сбоку кружочек. Осознаю, что это дверь. Она пытается открыть ее. Нарисованные двери почти никогда не открываются, этот случай не исключение.

Девушка кладет мелок на место, закрывает тайничок, затем поворачивается ко мне.

— Снова ничего не вышло, — грустно говорит она.

— Не знал, что ты разговариваешь, — удивляюсь я.

— Только с теми, кому доверяю, — отвечает девчонка, — тебе вот доверяю. Сама не знаю почему. А еще я знаю, почему идет дождь, это птицы, стараясь не намочить крылья, купаются в море, а затем прилетают сюда и расправляют перья.

— Да, точно. Кстати, ты замечала, что если подморозить воду так, чтобы часть превратилась в снег, а затем открутить крышку бутылки и протолкнуть снег внутрь, это напоминает прикосновение к мертвецу?

— Пожалуй, так и есть.

Она подмигивает, прикладывает палец к губам и выходит из комнаты, оставляя меня в одиночестве. Черт, я же не узнал ее имени! Ладно, успеется. Оно и к лучшему. Ведь если забыть свое имя и возраст, можно достигнуть бессмертия. Я твердо убежден в этом. Вдруг ей удалось осуществить эту мечту?

Пожалуй, не мешало бы стереть со стены дверь. Не стоит давать врачам лишних поводов для беспокойства. Я подхожу и начинаю настойчиво работать рукавом, стирая следы этой странной попытки вырваться на свободу. Впрочем, что в ней странного? Это же дурка, здесь такое в порядке вещей.

Справившись, я сажусь перед камином, смотрю в огонь и слушаю потрескивание сучьев. Некоторое время никакие другие звуки не нарушают тишину. Затем раздаются крики толстого дурачка Вальки. Это самое глупое, зато самое безобидно существо среди нас. Обычно он просто сидит, задумавшись о чем-то своем и периодически облизывая губы. Или играет в телевизор, сводя руки впереди себя в форме круга, изображает то прогноз погоды, то новости, то комментарий футбольного матча между командами "Манчестер Юнайтед" и "Ноттингем Форрест". Не знаю, почему ему так полюбились именно эти две команды. Рассказы, кстати, завлекательны, часть пациентов даже с увлечением слушают его комментарий, сопереживая одной из команд. Доходит даже до драк между фанатами. Причиной крика служит то, что Валя панически боится уколов. Врачи же в рамках курса лечения регулярно колют этому дебилу какую-то гадость, преимущественно в задницу. Вскоре визгливые вопли прекращаются, вновь лишь треск поленьев и мои мысли об освобождении, воспоминания, меланхолия, мысли о странной пациентке… В конце концов я встаю и иду в палату спать.

* * *

Душная майская ночь, заснуть невозможно. Лежу на кровати, прикрыв ноги ватным одеялом, я всегда прикрываю ноги, даже в такую ужасную жару.

Помнится, когда-то я так же лежал еще в жизни до психушки, а ведь тогда мне надо было рано утром идти по делам. Тогда мне мешала не только жара, но и почему-то очень громкое щебетание птиц, а также другие странные звуки с улицы, если б не шум автомобилей, могло создаться впечатление, что я в деревне.

Мне жутковато от мысли, что палата — иллюзия, плод воображения, есть только лес. Что вот-вот я не выдержу осознания этого и упаду вниз, на деревья, помимо которых ничего нет и быть не может.

В моей палате есть компьютер, но из программного обеспечения на нем только проигрыватель. Музыки, к счастью, достаточно. Ставлю "Сакмаров бэнд", поднимаюсь с постели и принимаюсь хаотично бродить по помещению. Здесь не выпускают ночью на прогулку и не дают выпить — идеальные условия, чтобы окончательно свихнуться. В городе нельзя не пить.

Я подхожу к зарешеченному окну и выглядываю во двор.

Я вижу во дворе несколько человек в странных кольчугах и шлемах с огромными беспорядочно торчащими в стороны металлическими колючками. Они пытаются прикоснуться друг к другу, и в то же время боятся этих прикосновений. Это чем — то напоминает в метафорическом смысле обычные взаимоотношения между людьми.

Таких людей с колючками я когда-то видел во сне. Там еще была медная статуя свободы в человеческий рост, с громыханием расхаживавшая по улицам. Я наблюдал за ней и силился понять, живая она или нет?

Плохо помню сюжет, лишь вспоминается, что главный герой домогался пышнотелой девки. Та протестовала, пришлось отступить. Когда парень уже почти зашел за угол, барышня опомнилась и стала просить того вернуться, что она, мол, на все готова. Молодой человек же лишь посмеивался и периодически выглядывал из-за угла. Дай им Боже счастья и любви, даже если их на самом деле не существует.

Отхожу от окна и ложусь в постель. В какой-то момент долгожданное забытье все же настигает меня.

Проснувшись, сразу же поднимаюсь с постели. Раннее утро. С детских лет добровольно не вставал так рано. Утреннее солнце не такое, как всегда, разъедающее, словно серная кислота, оно доброе и ласковое, будто в детстве. Выйдя на балкон и закурив, я понимаю: вот оно, Солнце Нового Дня.

Гляжу вниз и вместо двора психиатрической лечебницы вижу бескрайние водные просторы. Неподалеку расположился парусник, там ждут меня. Я прыгаю, погружаюсь на мгновение с головой в теплую соленую воду. Выныриваю и плыву к судну.

Дно (в соавторстве с Николаем Луговским)

Кухня моего поместья довольно велика. Вероятно, это дань традициям конца двадцатого века, тогда посиделки на кухне пользовались большой популярностью в рок-н-ролльных кругах. У слуг выходные, я на кухне, готовлю самостоятельно. Я люблю готовить. Только что я сварил заварной крем, зачем — непонятно. Он напоминает мне сладкое картофельное пюре. Я совсем не люблю сладкого, предпочитаю пиво и мясо. Изредка — фрукты. Еще я ценю сказки и превозношу женщин. Сижу на кухне, уставившись на кастрюлю с кремом, затем — на луковицу. Лук занимал особое место для моего народа. Возможно, потому что это заменитель водки, ведь его тоже надо закусывать или запивать.

“Да, к черту крем”, — думаю я, покидаю поместье через черный ход и иду в последнее место, куда бы только могло бы занести человека моего положения — к огромному эскалатору, ведущему на дно общества. Спуск длиться долго, лишь через минут десять я могу более-менее отчетливо разглядеть обитателей дна, передвигающихся по улицам с тележками из супермаркетов (почти поголовно).

* * *

Путь мой лежит вдоль центральной улицы дна — дороги, мощенной желтым кирпичом. Я бодро шагаю к дому местного бредовщика, в голове звучат обрывки композиций The Kinks, в глаза светят лучи далекого-далекого солнца.

По пути я подхожу к торговцу цветочными горшками с землей, перекидываюсь с ним парой фраз о футболе и покупаю горшок. Где-то там, в земле, закопана птица, скорее всего воробей.

Я давно знаю этого торговца и его изделия. Ровно в полночь птицы вырываются из купленных горшков, отряхиваются и летят к луне. Машут крыльями в удивительном ритме, развивают невообразимую скорость. Так и летят, пока не умирают, затем падают. Обратно на дно общества. В удачные для торговца цветочными горшками с землей периоды по ночам регулярно идут дожди из птичьих трупов.

Дальше я ускоряю шаг, не люблю опаздывать.

Бредовщик живет в хибаре из досок. Жилище все время разваливается, доски гниют от сырости. Его приходится перестраивать минимум раз в год.

Над дверью висит колокольчик. Я звоню.

Хозяин очень не любит, когда к нему заходят без звонка. Чтоб подобного не случалось, бредовщик сделал перед дверью люк, блокируемый движением колокольчика. Так что предпринимающие попытку совершить наглое вторжение мигом проваливаются. Под люком находится огромная яма с картошкой, залитая водой. Эта яма населена ядовитыми змеями — шансов выжить там для простого смертного немного, согласитесь.

— Входи, — приглашает бредовщик.

Я перепрыгиваю через люк — никогда не доверял технике — и принимаю приглашение. Сейчас мы выпьем, поиграем в воображаемые шахматы и посмотрим видения о судьбах мира.

Мне нравится дно, здесь нет людей, которые боятся начальства и хранят чеки из супермаркетов и пунктов обмена валют.

В то время как местные обитатели наблюдают красоты природы, жители верха сидят в ресторанах. Им приносят блюда с листьями. Эти люди ворочают листья вилками, будто хотят отыскать среди них ответы на гложущие их вопросы. Но находят лишь гусеницу. Они тыкают в нее вилками и, в конце концов, затыкивают до смерти.

Официант удивленно взирает на эту картину. Лишь ему здесь известно, что съедобной частью это гусеницы является ее дерьмо.

Время денег

День был, как обычно, пасмурным, ясных из года в год становилось все меньше и меньше. Пожухлые листья единственного оставшегося на территории института дерева опадали размеренно, по одному в десять минут. По этому необычному листопаду можно было отсчитывать время. В потоках разлившихся по улицам нечистот копошились водоплавающие голуби.

Роман отвел взгляд от окна и, тяжело вздохнув, придвинул к себе ведро. Сквозь сетчатую крышку было отчетливо видно последнюю оставшуюся там лягушку. Земноводное выглядело обреченным. Мужчина сдавил лягушку в руках, та вяло квакнула. Воспользовавшись моментом, он с размаху прилепил несчастную на образец и засек время. “Что ж, неплохо”, — пробормотал исследователь, когда лягушка отвалилась.

В лаборатории, в которой работал наш герой, занимались изучением сквакности — способностью лягушки держаться на определенном материале. Эта лаборатория была на первых ролях, ведь с точки зрения современной науки сквакность — основное свойство материалов, определяющее другие свойства.

Впрочем, особой гордости за свою почетную профессию Роман не испытывал, он просто ходил на работу, дожидался очередной партии лягушек и нашлепывал их на все подряд с перерывами на чай с орехами и просмотр новостей и рекламных роликов по телевизору.

В этот день у вышеупомянутого исследователя возникла возможность уйти пораньше. Он зашел в кабинет заведующего лабораторией и сказал:

— Андрей Борисович, лягушки закончились. Я иду домой..

Тот, к кому он обращался, пожилой невзрачный мужчина в костюме, поднял глаза от бумаг, приспустил очки и рассеянно посмотрел сначала на вошедшего, затем на стену слева от себя. Его взгляд поочередно остановился на двух картинах, висящих в метре друг от друга. На первой был изображен полоумный Иммануил, прославившийся тем, что образовал вольное селение и в краткие сроки превратил его в процветающий торговый центр. Затем же, отравив воду, отправил всех граждан к праотцам и город сжег. Цель, преследуемая им, была такова: основать город и войти в историю как единственный его градоначальник. Вторая картина была портретом Сатаны в деловом костюме. На ней взгляд Андрея Борисовича задержался несколько дольше. Наконец завлабораторией ответил:

— Лады, закажем новых лягушек. Иди домой, Рома, жена-то, небось, заждалась. — Он хитро подмигнул и вернулся к прерванному занятию, а именно — расчету сквакности сверхтонких иридиевых пластин.

* * *

По пути домой Роман заглянул в супермаркет, надо было пополнить запас денег. Деньги давным-давно превратились из косвенного в прямое средство существования. Постепенно организм людей перестроился так, что деньги стали основным продуктом питания.

В древние времена, как вы помните, некоторые безумцы продавали свои души. Это, как правило, осуществлялось посредством заключения соответствующих сделок с Дьяволом. Но человечество развивалось и, в конце концов, достигла идеального порядка, простоты и гармонии. Теперь они обменивали на деньги маленькие частички своей души, такой способ расчета прост, удобен, все, что есть всегда у людей при себе, и этого не отнять насильственным путем. Таким образом, практически исключены такие преступления, как воровство, грабеж, это ли не прекрасно? А когда душевные запасы окончательно иссякают, тело просто утилизируется, все элементарно.

Кассирша одарила покупателя обворожительной улыбкой и пожелала ему удачного вечера. Она была молода, и большая часть души еще не покинула тела. Она еще могла улыбаться.

Дома Романа ждала следующая картина, он узрел жену, изо всей силы колошматящей по стенке ванной комнаты. Так она выпускала пар после тяжелого дня.

— Ааа, милый, вот и ты! — Воскликнула она, заметив супруга. — Я сегодня приготовила твой любимый денежный супчик с потрохами и тыквенными семечками!

Даже домашний уют не мог отвлечь от мрачных мыслей о водоплавающих голубях и бесполезном существовании. Поужинав и поцеловав жену, Роман отправился на традиционную прогулку.

* * *

Вечер не задался. Все друзья и приятели героя нашего повествования поддались веяниям моды и вот уже недели две ежевечерне проводили время в Клубе Любителей Вульгарных Толстых Пьяных Женщин.

Одиночество захлестнуло Романа. Он сидел на промокшей лавочке под мелким подленьким дождиком и, прикрывая горлышко от грязных капель, время от времени прихлебывал из бутылки дешевую настойку. “Хорошо ведь было когда-то: кошки, собаки, бродяги. Теперь же кругом одни лишь водоплавающие голуби”, — ностальгировал он.

Тучи в небе сгустились, резко стемнело, грянул гром, сверкнули молнии. Ливень накрыл город, и длилось это минут десять. Небо внезапно прояснилось, и раздался странный шум, в котором можно было выделить визг, рев, лай и топот. Роман бы очень удивился, будь у него немного больше души. С учетом обстоятельств на его лице возникло лишь легкое оживление.

И тут случилось — животные заполонили город. Слоны вломились в супермаркеты, волки, кровожадно, оскалив клыки, обратили в клочья прохожих, улицы окрасились алым. Кошки расположились на возвышенностях и мудрыми взглядами глядели на это хаотическое действо. Роман так бы остолбенело и наблюдал за происходящим, но обстоятельства распорядились иначе — лев откусил ему голову.

Явление Корнея в “ Дохлый койот ”

Уверен, многие из вас мечтают или, по крайней мере, когда-то мечтали научиться летать. Кто-то хотел отрастить себе крылья и, усердно помахивая ими, коряво порхать, теряясь в догадках, куда пристроить мешающие руки. Иные ничего не усложняли и были согласны на обычную левитацию. Ладно. Допустим, ваша мечта осуществилась, и вы воспарили над городом. Вот вы висите под облаками и, блаженно щурясь, глядите вниз. Вы видите заполненные автомобилями и пешеходами улицы, дома, парки, фонтаны… Ничего нового, разве что вид с высоты птичьего полета. И на что вы надеялись? Все чудеса, что можно было рассмотреть сверху, давно выявлены системами спутникового наблюдения и взяты под контроль спецслужб. Так что предлагаю послать ко всем чертям эту вульгарщину, опустить стопы на грешную землю и смело шагать навстречу приключениям.

Итак, наш взгляд падает на непримечательную вывеску с надписью: бар "Дохлый койот", и рука сама тянется к дверце. Открыв ее, входим и наблюдаем перед собой коридорчик длиной метра два, далее — створки с явным закосом под салуны Дикого Запада. Что ж — вперед.

Внутри мы созерцаем барную стойку, столики, освещающие все это великолепие люстры, в которых горят максимум по одной лампочке, остальные же, похоже, разбиты пулями. Ну и, разумеется, наличествуют клиенты и бармен, а помимо них — потасканные шлюхи у стойки. Последние находятся здесь на ставке, они скорее для антуража, нежели для выполнения прямых обязанностей. Клиентов в заведении мало, и народ это небогатый. Не у всех у них есть деньги даже на дешевых шлюх, а у кого и есть, скорее потратит их на выпивку.

Бармена зовут Николай. Он сосредоточенно протирает бокалы и размышляет. Вот взгляд его меланхоличен. Бармен вспоминает свою бывшую жену, он до сих пор ее любит. Суженая бросила Николая три года назад, ей надоело его постоянное скучающее состояние. "Если тебе скучно жить, пойди и повесься", — в сердцах бросила она, прежде чем хлопнуть дверью и навсегда исчезнуть из жизни Николая.

Через некоторое время глаза обретают мечтательный блеск. Ставя очередной протертый бокал на место, работник бара вспоминает, как видел в метро женщину, на ногах которой было по четыре пальца. Не вследствие травмы, от природы. И это не выглядело вовсе каким-нибудь уродством, все было вполне гармонично. Возможно, поэтому больше никто не обратил на ту женщину внимания.

Николай, покончив с бокалами, опускает взгляд на полированную поверхность стойки. Он пытается смотреть в глаза своему отражению. Это очень сложно, требует сосредоточенности. Вы, вероятно, замечали, что, глядя в глаза отражению, в какой-то момент осознаешь, что на деле смотришь в пустоту?

От этого занятия его отрывают слова сидящей напротив шлюхи:

— Коль, плесни виски.

Проститутки здесь получают в день определенное количество еды и выпивки за счет заведения. Николай наливает на пару пальцев, протягивает стакан и задает давно интересующий его вопрос:

— Слышь, Катерина, что ты здесь вообще забыла? Платят мало, клиентов практически нет.

— Понимаешь, Коля, — не задумываясь, отвечает Катя, — такой уж я человек. Лучше все ж сидеть день-деньской в теплом баре, чем торговать собой на морозе. Что мне до тех денег?

Створки распахиваются, и появляется новый посетитель. Он одет в элегантный костюм, шея обмотана шарфом. На голове красуется широкополая ковбойская шляпа. Вид у новоприбывшего чересчур импозантный для этого дешевого кабака. Неспешно подходит он к стойке, присаживается, снимает головной убор, резко бросает:

— Дабл виски!

Бармен неспешно достает початую бутылку и, тщательно отмеряя дозу, наливает напиток в стакан. Посетитель с полминуты разглядывает полученное пойло, затем берет себя левой рукой за волосы и… отделяет голову от тела. Проститутка Катя испуганно глядит на него широко раскрытыми глазами. Она удостаивается заговорщицкого подмигивания. Только что обезглавивший себя человек поднимает правой рукой свой стакан с двойным виски, заливает напиток себе в рот. Струйка выливается снизу и льется в пространство, прикрытое шарфом, то есть по логике (если уместно о ней говорить) в глотку. Допив, мужчина ставит стакан, эффектным жестом возвращает голову на положенное место и обращается к окружающим:

— Ну не надо так на меня таращиться. Меня зовут Корней. И я вообще-то довольно неплохой парень.

Николай задумчиво смотрит на удивительного посетителя, достает сигарету, закуривает. Между тем Корней продолжает:

— Некогда я был хранителем края Мира. Я сидел под яблоней, что произрастает перед краем, в позе лотоса и следил, чтобы никто не прошел. Учитывая, что мало путников достигают столь дальних земель, работа моя была несложна. Но однажды нашлось несколько смельчаков, решившихся бросить мне вызов. Увы, я ничего не смог им противопоставить, за что и был впоследствии обезглавлен и отправлен в изгнание.

— Край Мира, — Катя восхищенно глядит на рассказчика, — я всегда мечтала там побывать. Какой он?

— Там вечные сумерки. А еще снег, очень много снега. Он все падает и падает. И фонари, все разной формы. Они постоянно растут, поэтому снегом их не заваливает.

— Сложно представить. Возьми меня с собой, Корней. Мы пройдем далеко-далеко за край. — Умоляющим тоном произносит Екатерина.

— Там холодно, барышня.

— А мы тепло оденемся. И хорошо подготовимся… — В этот момент становится ясно, что Катя забросит ремесло шлюхи и, скорее всего, никогда не вернется в этот бар.

Корнею надоело скитаться. Он поднимается на ноги, надевает шляпу и подает руку Кате. Ему легко на душе, ведь терять уже нечего, зато есть что обретать. Они уходят навстречу чудесам: обезглавленный скиталец, лишенный своей крайне нелепой профессии, и бывшая проститутка из самого дешевого питейного заведения в городе.

Николай тушит сигарету и возвращается к своим обязанностям. Он не знает, но, впрочем, догадывается, что завтра опять проснется рано, буркнет себе под нос что-то вроде: "Будь моя воля, утро было бы навеки вырезано цензурой из картины реальности", и вновь забудется беспокойным сном. А во второй половине дня он пойдет на работу, мечтая о прекрасной даме с крепкой плеткой. Крепкой — чтоб не рвалась — ведь порванная плетка это все равно, что разбитое сердце.

Улей страха

Его звали Артур. С ударением на первый слог, в честь знаменитого короля бриттов. На протяжении всего жизненного пути многие говорили ему, что он убогий, Артур не отрицал этого. Он пробавлялся случайными заработками и жил в коммуналке. Соседи по квартире убогим его не называли, вероятно, потому, что были куда более асоциальными и опустившимися людьми, чем наш герой.

Артур любил играть на гитаре. Часто он просто садился где-нибудь на улице в центре города и играл, в основном свои песни, а также "Гражданскую оборону", "Buzzcocks" и "Sex Pistols". Однажды какой-то мажористого вида гражданин остановился и бросил ему рублевый. Это очень оскорбило музыканта, он вскочил на ноги и разбил гитару об голову этого человека.

— Не для тебя играю, мразь! — Кричал Артур.

В тот день пришлось побегать от милиции.

Еще Артур очень боялся пчел, иррациональный страх перед полосатыми труженицами пришел еще в детстве. Естественно, как и многие люди, он не в состоянии помнить былое отчетливо и во всех подробностях, но наиболее яркие эпизоды детских лет вспоминаются легко.

Однажды в пятилетнем возрасте Артур полночи читал под одеялом с фонариком книгу "Урфин Джюс и его деревянные солдаты" и ужасно не выспался. Не удивительно, что на следующий день в детском саду во время завтрака мальчик выключился. И приснился ему кошмар — нянечка, с доброй улыбкой пытающаяся накормить подопечного кашей из пчел. Промасленные тельца насекомых на ложке — пусть и всего лишь кошмар, но Артур этого никогда не забудет.

Проснувшись и увидев нянечку, паренек мигом вскочил из-за стола и побежал. Он выбежал во двор и припустил по асфальтированной дорожке. Чувствуя погоню за спиной, вслушиваясь в приближающиеся шаги, думал: лучше умереть, чем дать накормить себя пчелиной кашей.

Он бежал по асфальтовой дорожке и слышал лишь два звука: стук собственных каблуков и стук каблуков преследователя. В жизни нередко случается заподло, и это был как раз такой случай — Артур подвернул ногу, упал и потерял сознание. Позднее врачи вынесли вердикт: мальчик лишился чувств от боли. Но истину знал лишь сам потерпевший — он хорошо переносил боль, причиной послужил страх.

В ту ночь из-за боли в ноге Артур не мог долгое время уснуть, пришлось даже сделать укол. Но лучше б он и вовсе не засыпал, сон обернулся кошмаром. Мальчик увидел себя глядящим в зеркало, он был в той же одежде, что обычно надевал в детский сад. Но ужасно было иное — его тело было телом гигантской пчелы. Проснувшись в холодном поту, Артур впервые в жизни перекрестился по требованию сердца, а не по указу набожной матери. До утра он лежал, завернувшись в одеяло, его била дрожь, да еще и болела нога. Забывшись под утро, Артур вновь увидел сон о каше из пчел. Мигом проснувшись, он побежал к окну, распахнул его настежь и высунулся наружу. Мальчишку вывернуло.

На следующий день он встретил на улице сумасшедшую цыганку. Она выкрикивала что-то про пчел и дико хохотала. Следующие несколько лет жизни Артур до сих пор не помнит.

* * *

Однажды в один из совершенно непримечательных осенних дней Артур присел у окна без цели, без идей, просто глядеть в окно. Он часто включал музыку и просто сидел, его могли сторонние наблюдатели принять за мыслителя, но это было бы ошибкой, мыслей у него было мало, все малоинтересны. Лишь отрешение, непонимание.

И ведь случилось нечто, заставившее взгляд молодого человека приобрести осмысленность, а сердце забиться часто и с чувством — он увидел даму своей мечты. Она грациозной походкой шагала по мостовой, и он видел, как ее светлые волосы темнеют под струями дождя. Свет ее глаз, глядящих вокруг с очаровывающим любопытством, пронзил Артура насквозь. "Ну, черт возьми", — подумал он и бросил взгляд на ее руки. Глаза и руки — главное в особи женского пола. И надежды не обманули — это были лучшие руки из созданных Богом на протяжении долгих веков.

Артур вскочил на ноги и стремглав бросился к выходу. Но в двери путь ему преградил сосед Николай, мужчина средних лет, законченный торчок. Он стоял руки по швам и остекленевшим взглядом смотрел пред собой.

— Отойди, Коля! — Отчаянно воскликнул Артур.

— Типа, — не двигаясь с места, пробормотал Николай, — ширнуться бы. Ширка есть, Артурчик?

— Сукин ты сын! — Молодой человек со всей силы толкнул соседа, перескочил через упавшее тело и кинулся к входной двери. Впопыхах открыв замок, он сбежал по лестнице и выскочил из подъезда. Оказалось слишком поздно — на улице не было ни души. Никакого движения, кроме покачивания деревьев, да еще уносимого ветром комка газеты.

Пришлось несолоно хлебавши вернуться в квартиру. Николай так и лежал на полу, глядя в потолок бессмысленными пустыми глазами. Артур взял соседа за ворот, оттащил его в комнату и положил на диван. Затем вернулся к себе и сел у окна, понурив голову. Другого такого шанса судьба могла и не предоставить.

* * *

Долгое время Артур был сам не свой. Он бродил по городу, отчасти его вела надежда на чудо — он жаждал встретить прекрасную незнакомку, ту самую. По большей части он хаотично шатался по улицам благодаря смутному осознанию, что движение это жизнь — Артур видел в себе признаки старения, его это пугало. Глупо все это — совершенно чужой человек вроде бы — но бывает достаточно одного взгляда, достаточно одного мига.

Все остальное время он сидел у окна и ждал повторного шанса. Странно, что его не постигла голодная смерть, ведь Артур, пребывая в полной апатии, забросил всяческую деятельность и не зарабатывал себе на еду. Сердобольные соседи иногда чего-нибудь приносили, но такое бывало редко. И их не в чем обвинить, эти представители дна общества зачастую забывали о себе самих, стоит ли уж говорить об их свихнувшемся соседе — о нем и вовсе сложно вспомнить.

И все же судьба дала второй шанс. Однажды Артур вновь увидел свою ясноглазую избранницу — она грациозно шагала по тротуару, размахивая старомодным чемоданчиком. Влюбленный мигом выбежал — благо на сей раз сторчавшиеся соседи не преграждали ему путь. Не определившись до конца с дальнейшим планом действий, Артур пошел за незнакомкой вслед. Он любил импровизировать, но решил несколько повременить с этим.

* * *

Туфельки девушки стучали по мостовой, словно хрустальные башмачки Элли по дороге из желтого кирпича. Она легко перепрыгивала через лужи и загадочно улыбалась, размышляя о чем-то своем.

Путь был довольно неблизким. Было очевидно, что незнакомка пренебрегает услугами транспорта, любит ходить пешком. Но, как и многое в этом мире, их странствие, в конце концов, было окончено. Конечной точкой был вокзал.

Девушка купила билет на электричку. Стоявший за ней в очереди Артур, впервые услышал голос своей избранницы. И не был разочарован, надо сказать. Было в нем что-то и от маленькой невинной девочки, и от матери богов одновременно.

В электричке он сидел и украдкой поглядывал на предмет воздыханий. Так, казалось, совершенно ушла в себя. "Хорошо, что я так и не спрыгнул на асфальт с крыши высотки. А ведь были позывы. Пожалуй, это неприятно, когда проламывается череп, но все же есть в этом что-то сладкое", — так думал Артур в пути.

В конце концов, они сошли на одной из ничем не примечательных станций и пошли проселочной дорогой — девушка и влюбленный в нее молодой человек, последний несколькими метрами позади. Она шла, ни разу не оглянувшись, то ли погрузилась в свои фантазии, то ли просто не подавала виду, что заметила кого бы то ни было. Путь был не долог, минут двадцать от силы.

И когда Артур увидел конечную точку путешествия, он пережил самое горькое разочарование в своей жизни. Прекрасная незнакомка подошла к своему участку, в центре его располагался уютный домик, большую же часть остального места занимали ульи. Пчелы! Любовь или страх? Последний оказался сильнее, и неудачник Артур бросился наутек в лес.

* * *

Он блуждал меж деревьев весь день, был весь боль. В конце концов, когда стемнело, плохо видящий в темноте несчастный странник все же развел костер и присел на землю, уставившись бездумно на огонь.

Было не холодно, да и темнота не пугала. Но костер — важный аспект странствий, создающий уют. Любому, даже самому убежденному бродяге, иногда хочется посидеть у камина. Развалиться в кресле, смотреть на потрескивающие сучья, ждать момента, когда подойдет человек-животное и обольет его горячим кофе.

В одиночестве он пребывал недолго. Что-то хрустнуло за спиной, Артур обернулся и узрел довольно молодого человека с нехарактерной для его возраста длинной бородой.

— Пахнет костром и жареной дичью. Падай. — Пригласил Артур.

— Благодарю, — молвил новоприбывший и уселся у огня.

Бородач погрел руки, посидел некоторое время, молча глядя на огонь. Главный герой нашей истории также не нарушал тишину — его не интересовал пришелец. Так прошло минут пятнадцать. Наконец парень с бородой прервал молчание, он не выразил желание продолжить знакомство, просто поведал свою историю:

— Сейчас я чувствую себя, как чувствовала бы девочка Дороти, оказавшись в маленькой избушке, за стеклами окон которой видны войны и страдания, силящаяся вскрыть бесчисленное множество замков на двери, ведущей в волшебную страну Оз. Все начиналось настолько странно, что я не могу это выразить словами. Скажу лишь, что переломным моментом послужило увиденное мной на одном из городских мостов — башенные краны в форме скособоченных крестов над индустриальными зданиями — церкви мира, сдвинувшегося с места. Я понял, что нечего мне здесь делать, теперь хожу и ищу уцелевшие порталы. Знаешь, есть такая легенда. Когда-то давным-давно то ли Бог, то ли какие-то еще сверхсущества нарисовали мелом двери в другие миры. Со временем большая часть этих дверей затерлась. Если кто-то проходит сквозь подобную затертую дверь, это порождает некий сбой, этим и обусловлено все чудесное, не поддающееся научному объяснению. Как правило, обычные люди не подходят к таким дверям, это подвластно лишь избранным. Кроме того подобных порталов не так уж много. И это хорошо, иначе наш мир еще много веков назад захлестнули бы безумие и хаос.

* * *

На следующее утро Артур проснулся один у догоревшего костра. Он поднялся и побрел, куда ноги несут. Шел долго. Наконец на лесной тропинке он встретил старуху, она хохотала будто безумная.

— Что стряслось, бабушка? — Удивленно спросил путник.

Вместо ответа старуха достала из котомки банку и открыла ее, из банки прямо на Артура ринулся рой пчел. И не было более ничего, кроме страха.

Еврей

Преображение произошло внезапно. Как будто в один миг нутро очистилось от робости, и в пустующее пространство влетел новый свободолюбивый дух. Якову было тогда четырнадцать. Первые месяцы он помнил себя как бы со стороны. Дитя, которому вечно меняют пеленки, кормят грудью либо из бутылочки при помощи соски, прижимают к объемной груди. Это как будто бы и не он вовсе был, а какая-то сторонняя оболочка. Затем Яков внезапно оказался в этой оболочке, стесненный несовершенным детским телом. Пошли полуосознанные философские причитания “как долго мы живем”, сидя на горшке, еврейский детский сад, фирменный форшмак тети Ривы, обрезание, поучения, зубрежка Талмуда, учеба в общеобразовательной школе (“Яша таки на своей шкуре должен прочувствовать, кто такие гои”)… Также насильственное обучение скрипке, которое, к счастью, не породило ненависти к музыке в целом, а только лишь к конкретному инструменту. Трусливый, забитый ребенок, люто возненавидевший зубрежку священных текстов, совсем уж в глубине души мечтающий об убийстве скучного раввина. Внезапное откровение, не имеющее ничего общего с мифическими ангелами, мессиями и Гласом Божьим, оно пришло внезапно и осталось с ним навсегда.

В этот день Яков гостил у тети Ривы. На всю жизнь в его сознание впечаталась кухня тетушки. Горы немытой посуды, тараканы, занавески в цветочек и портрет Карла Маркса на спине. Яков называл его про себя за неприветливую внешность “Карл Мракс”. Картина эта висела в назидание, Рива любила рассуждать о Марксе.

— Яшенька, — говорила она, — так никогда нельзя поступать. Вот свершилась революция, и шо таки дальше? Да, была революция, наши пришли к власти, а потом таки настал 37-й. И я уже не говорю о холокосте. Не надо соваться во власть, это сложно. Надо торговать себе тихонечко и умело разорять глупых гоев. Ну ты же со мной согласен?

Яков благоразумно молчал и макал мацу в форшмак. Карл Мракс ему не нравился, но и перспектива всю жизнь быть торгашом как-то тоже не прельщала. Впрочем, альтернативы в мозгу пока не возникало, а спорить с тетушкой как-то уж совсем не хотелось.

По дороге домой Яков встретил на безлюдной улочке неподалеку от Центрального Рынка двух одноклассников. У них был раздолбанный кассетный плеер со слабеньким динамиком, из которого прорывались искаженные почти до неузнаваемости тяжелые риффы. А еще бутылка дешевой водки и полпалки Краковской.

— Бухнуть хошь, Яшка? — Спросил один из них.

Как ни странно, из глотки добропорядочного еврейского мальчика вырвалось:

— Да хуле, давай.

Воспоминания о следующем часе или несколько более у Якова сохранились смутные. Поговорили о музыке, затем он жаловался на жизнь, на необходимость зубрить Талмуд и ходить в синагогу. Затем взяли пива вдогон. Совсем окосевший Яша лез к товарищам обниматься и орал шуточную еврейскую песню “Некошерный обед приготовила Роза”. Затем провал в памяти, и вдруг — вспышка среди тумана.

Яков увидел юную черную девушку, она менялась на глазах. Внезапно превратившись в подобие совершенства, святую Бригитт, она поманила его пальцем и убежала в джунгли…

* * *

Яков внезапно оказался на площади Конго. Он увидел женщину. Она мерцала, и Яков в один момент видел юную черную девочку-подростка, а затем — святую Бригитт. Она бежала, толпа расступалась перед ней. Яков пытался поспеть, проталкиваясь через черную толпу. Звук барабанов будоражил кровь, это было нечто мистическое. Яков понял, что-то из того, что понимали его родственники в синагоге. И нечто куда большее. Впрочем, он это забыл сразу же и переключился на новые впечатления.

Продираясь через толпу, Яков побежал к центру площади. Он ждал откровения, ждал мессии. Еврейское воспитание не могло не сказываться. Он видел множество восторженных черных лиц, звук барабанов вызывал мурашки по коже. Вот — на пути появились змеи. Яков, словно школьницы, играющие в классики, начал прыгать между ними. Он искал дорогу к центру, к черным юным девушкам, пляшущим в религиозном экстазе, одержимым лоа. Уже подобравшись к центру, он увидел тетю Риву. Она согнулась, протягивая ему блюдо:

— Покушай, Яшенька, — это был салат из мацы вперемешку с крайней плотью. — Кушай, Яшенька, кушай — настаивала тетя Рива.

* * *

Проснувшись, Яков осмотрелся. К счастью — никаких признаков тетушки. Зря он считал, что она ведьма. Похоже — обычная еврейская женщина, замороченная на традициях.

Все хорошо. Можно выйти на улицу и забыть о своем происхождении. Не завидовать солнцепоклонникам, не завидовать огнепоклонникам. Просто быть счастливым. Тетя Рива, к счастью, эмигрировала в Израиль. Родители уехали в Германию. Яков также собирался уехать — в Новый Орлеан. Или на Гаити, он еще не решил.

Яков ходил по городу, опустив взгляд вот уже два года. Знакомым евреям он говорил, что ищет деньги. Те считали, что он несколько не в себе, но Якову было наплевать на это. Иногда Якову казалось, что он встретил лоа. Но на самом деле это оказывались либо городские сумасшедшие, либо вусмерть обдолбанные трамадолом гопники.

И внезапно он увидел змею. Змея в городе попалась ему на глаза впервые. Даже ежа Яков видел лишь единожды. Он тогда пил с русскими на беседке. Даже ящериц он видел лишь в детстве. Сейчас в городе из фауны — лишь шавки, белки да кошки.

Он пошел за змеей. Путь привел к Площади Свободы. И там вместо памятника Ленину стояла Мари Лаво, легендарная королева вуду. Площадь была заполнена. Темнокожих, впрочем, было мало. Лишь по краям они били в свои барабаны. Мари Лаво сошла с постамента, беря Якова за руку. Вся многотысячная площадь расступилась пред ним. И Яков увидел огонь, исходящий из подземного туннеля.

— Не бойся, — сказала Лаво. — Тебя там ждет Новый Орлеан. Площадь Конго и черные жрицы.

Яков поправил на груди мешочек с золотом и решительно отправился в путь.

Дорога в ночь (в соавторстве с Алексеем Киселевым)

Всю ночь я маялся болью в мозгу, она была подобна залитому в голову расплавленному железу. Впрочем, предпочитаю думать, что у меня в голове не какая-либо нелепая невзрачная штука вроде мозгов, а бескрайние просторы с чистыми реками, зелеными лугами, дивным зверьем. Идиллия, которую в наше постиндустриальное время можно разве что создать при помощи компьютерной графики. Заснул я только под утро и, проспав часа три, был разбужен будильником.

Выйдя на кухню, я трясущейся с недосыпа рукой включил радиоприемник. С утреца полезно взбодрить себя небольшой порцией тяжелой музыки. Но, увы, в эфире были помехи. Выругавшись, я потянулся к телевизору и нажал на пыльную кнопку ”вкл”. Там как раз шла реклама какой-то фирмы по производству маринованных овощей. Развеселый дедок выходил из сельской хаты, приседал, разведя руки в стороны, и задорно восклицал: ”А у меня есть огород!”. После чего вприпрыжку удалялся под песню про колодец.

Лучи утреннего солнца нещадно светили мне в лицо сквозь незашторенное окно, напоминая о том, что предстоит очередной выход в мир, под завязку забитый типажами, этими потомками людей, мутировавшими до полного отсутствия души. Большая часть мира населена ими, и они — начало новой эпохи. Государство — следующий этап эволюции, совершенно автономный, непостижимый для нас разум. Оно не способно идти на диалог с нами, ведь кто мы? Всего лишь клетки этого организма. Разве клетки должны мыслить?

Когда я выйду из дому, я увижу их всюду. Они будут идти навстречу. Я шагну в сторону и поверну голову. Вот, казалось бы, довольно обычная девушка, среднего роста, темноволосая. Даже улыбка у нее довольно милая. Она подносит ко рту фаст-фуд, откусывает кусочек, запивает глотком кофе из одноразового стаканчика. По мере наполнения желудка лицо становится все более умиротворенным. Кажется, что от нее даже исходит какое-то тепло. И ведь сложно предположить, что это и не совсем человек-то, а всего лишь типаж. Могли бы меня посетить подобные мысли, коли не видел бы я реальность столь отчетливо?

* * *

Вечером мы по обыкновению собрались вместе, люди, не принявшие участия в жутком механизме эволюции, люди-животные. На драмера моей группы Леху снизошло откровение. Началось все со следующего потока сознания, который я едва успевал записывать.

Ночью надо бежать. На следующее утро ты находишь себя в совершенно новом мире. Ты у океана, а вечером собрал палатку — и похуй океан, хотя он был всего в метре от тебя.

Бежишь в неизвестность и не знаешь, куда движется твои ноги. Под ногами асфальт, а потом — алмазная крошка. Но ты не чувствовал под своей палаткой алмазной крошки! Просто бежишь и бежишь. И плевать на судьбу, ты бежишь куда нужно! Тебе нужно! Понятно, кому это нужно.

— Побежали! — Воскликнул Алексей. И мы побежали, не ведая куда, ни о чем не думая. Своеобразная медитация в стиле Форреста Гампа. Но, в конце концов, ноги привели нас обратно, и Леха продолжил говорить.

Все сидят ночью или даже спят в своих квартирах. Спроси у человека: “Вам хотелось бы побежать?”. И никто не ответит положительно. Но каждый ночью может выглянуть и увидеть дорогу. Но так Бог положил, что человек не видит дороги. Сам Бог положил! Райский сад десять на десять метров, ибо все тропинки, указанные Богом, замкнуты в себе.

Адам и Ева однажды стали на тропинку, и куда-то она их привела. Люди живут, как в раю, ну не как в раю, а как в мире созданном Господом Богом. Замкнутая тропа: дом-работа. Никто не знает, что ночью можно выйти на дорогу, что существует дорога в ночь.

В чем суть Библии? Все прочитали и не грешат, никто никуда не бежит. Самому не хочется: вроде, почему б и не побежать, но куда я побегу? Просто зачем бежать, даже когда все это знаешь? Шаг вправо, шаг влево — все время ты на новом месте. А это даже не вояж к новым мирам или планетам.

С детства нас учили не верить в сказку. Сказки нет, это очевидно? Нихуя это не очевидно. Так и с ночной дорогой. Скажете — глупо — один шанс на миллион, что найдете ее? Это не так, и мы это знаем. Дорога приведет к чему-то, пусть даже и не к тому, что тебе бы хотелось, просто надо ни о чем не думать. Дорога откроется тому, кто просто бежит.

Мы снова побежали, на сей раз прочь из города. Ветер дул нам в лицо, все усиливаясь с приближением выхода. В конце концов, пришлось остановиться. Мы медленно пошли обратно, и ветер мгновенно стих. Навстречу неслись машины. Были ли в салонах люди? Не знаю, я не видел.

Алиса в зеркале

Я лежал в холодной каменной ванной, камни кололи мне дрожащие бока. “Блядь, — думал я, — эта распроклятущая холодная вода, неровные стенки, зачем мне это нахрен надо? Неужели нельзя было выдумать чего получше?”

Все дело в том, что у меня специфическая профессия, я работаю мыслителем. И традиции данного ремесла требуют некоторой эксцентричности. Работа в настоящее время как раз по мне, так как одолевает меня такая лень, что любая деятельность выглядит пугающе. Что-что, а деятельность мне противопоказано. Узнает ведь начальство о чем-то подобном, лишат жалованья к чертям собачьим. А коль настроение у них плохое будет, так и головы не сносить. Системы слежения-то на наивысшем уровне. Даже простые обыватели могут посмотреть в Интернете то, что им хотят показать.

Размышления мои в тот вечер касались одного знакомого старика. Жил тот в сельской местности и личностью был неординарной. Было у него стадо козлов. И ни одной козы. Сложно найти более бесполезных животных. Старик с этим не спорил, но дела своего не бросал. Всяко лучше, нежели сидеть где-нибудь на лавочке и обсуждать соседей. И не менее полезно, чем быть мыслителем.

Размышления длились недолго, я, наконец, не выдержал, выскочил из ванной, растерся, оделся и отправился в располагающийся неподалеку неформальный клуб выпить чего-нибудь горячительного.

* * *

В клубе как всегда было накурено. Музыканты наигрывали какие-то испанские мотивчики, звуки, искаженные плохой аппаратурой, создавали вполне подходящий фон для заведения подобного рода. Влюбленные пары были поглощены друг другом. Остальные посетители играли в кости, пили, курили кальян.

Я занял место за стойкой и заказал вискаря со льдом и пива. В ожидании заказа лениво окинул взглядом зал. Вроде все как обычно. Или не совсем? Вот какая-то готка подошла к музыкальному автомату и принялась щелкать кнопками в поисках нужной песни. И вот — я увидел, что какие-то тонкие белые нити вылезают из автомата и опутывают ее. Не прошло и полминуты, как девушка уже была опутана чем-то белым и липки. На лице у нее отражался ужас, похоже, несчастная жертва утратила дар речи. Из автомата вылез огромный, с полметра в диаметре, паук и принялся сосредоточенно высасывать из готки кровь. Еще секунд двадцать, и все было кончено. Никто из посетителей на происшедшее не реагировал.

— Что за ебена мать?! — В ужасе воскликнул я.

Бармен поставил на стойку бокал пива и заплакал.

* * *

У меня в квартире две ванных комнаты. Сегодня я дерзаю влезть в обычную. Хватит с меня этих камней и холода. Пока. Горячие струи воды из душа умиротворяют. Я расслабляюсь и с грустью думаю о том, что волшебство, оно ведь совсем рядом. Кажется — только руку протяни, и коснешься его. И, тем не менее, не получается. Жизнь ассоциируется у меня с Алисой в зеркале. Смысл этого словосочетания неоднозначен. То ли она просто смотрит на свое отражение, то ли уже почти проникла в удивительный мир Зазеркалья, но застряла на полпути.

Внезапно я осознаю, что в воздухе пахнет дымом. Заворачиваюсь в полотенце и выскакиваю, вся квартира объята огнем. Я опрометью выбегаю на лестничную клетку. К счастью, вроде обошлось без ожогов.

Пожарные прибывают исключительно быстро. Я сижу на лестничной клетке и флегматично наблюдаю за их работой. Внезапно я понимаю, что больше не буду мыслителем. Настало время побеспокоиться о еще не улетучившихся остатках души, а по возможности и вернуть утраченное. Решено, сегодня же я создам рок-группу.

Content

Игорь Александрович Журавель
Психушка (сборник малой прозы)

Бомжи

Муза потребления

Учительница

Старьевщик

Охотники

Дорога из желтого кирпича

Старость

Дом

Психушка

Дно (в соавторстве с Николаем Луговским)

Время денег

Улей страха

Еврей

Дорога в ночь (в соавторстве с Алексеем Киселевым)

Алиса в зеркале