Кристофер Прист

Груда камней

Copyright © 1999 by Christopher Priest

© М. Казанская, М. Клеветенко, М. Павлова, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Как и все мечтатели, я путаю разочарование с истиной.

Жан-Поль Сартр

Прибрежный остров Сивл, словно мрачная тень сожаления, лежит на воспоминаниях моего детства.

Остров, лежавший чуть в отдалении от побережья Джетры, был виден всегда. Порой очертания его размывали низкие штормовые облака, а иногда казалось, что он так близко, что можно добросить мяч; темный, неровный контур четко вырисовывался на фоне южного неба. Поскольку под водой остров составлял единое целое с материком, ландшафт Сивла не сильно отличался от гористой местности вокруг Джетры, но объединяло их не только это. Словно члены одной большой семьи, жители города и жители острова постоянно рассказывали друг о друге разные истории. Мы, например, говорили, что наши предки сбрасывали ненужные им камни в море, и вскоре их набралось так много, что образовался остров.

Близость Сивла и Джетры неминуемо привела к созданию между ними прочных связей – настоящих семейных уз, торговых соглашений и многолетних союзов. Однако, хотя Сивл был прибрежным островом Джетры, формально он являлся частью Архипелага Грез. С началом войны сообщение между островом и материком было запрещено и допускалось только по особому решению Сеньории. Тем не менее, в нарушение всех запретов, между ними каждый день курсировал паром, открыто и не без выгоды. Чиновники смотрели на это сквозь пальцы, ведь торговля была полезна Джетре, а Сивлу так просто необходима.

В детстве мне приходилось бывать на Сивле много раз. Три, а то и четыре раза в год мы отправлялись в короткие поездки, чтобы навестить моего дядю и тетю.

Прошло двадцать лет с моего последнего посещения Сивла и шестнадцать – с момента отъезда из Джетры. Меня тогда ждал университет Старого Хэйдла, и мне больше незачем было возвращаться в родной город.

Все эти годы заняло скольжение по поверхности жизни среди маленьких удач и скромных достижений. Однако у меня было хорошее образование, а преподавание оказалось весьма интересным занятием. К тому же так мне удалось избежать военной службы; сейчас, в возрасте тридцати восьми лет, призыв мне уже не грозил. По нынешним законам учителя освобождались от армии, и меня, невзирая на угрызения совести, не покидала уверенность, что в области образования я приношу гораздо больше пользы, чем на военной службе.

Так что профессиональная моя жизнь более или менее состоялась. В личной жизни определенности было гораздо меньше. Возвращение в Джетру с маячившим среди вод островом Сивл вновь всколыхнуло во мне воспоминания.

Когда-то Джетра была столицей нашей страны, но из-за войны правительство и большинство учреждений разъехались по более новым и менее уязвимым городам в глубине материка. Какие-то признаки государственной власти в Джетре еще оставались, хотя дворец Монсеньора давно опустел, а здание сената, как и многие другие, серьезно пострадало от вражеских бомбежек в самом начале войны. Тут по-прежнему занимались рыболовством, работали железнодорожная станция, кой-какая легкая промышленность, больницы, военные органы и международные организации, но большая часть горожан, не имеющих отношения к военной промышленности, уехала. Джетра превратилась в огромный полуразрушенный город-призрак.

Возвращение в место, где прошло детство, всегда навевает воспоминания, и здесь, в Джетре, мне сразу вспомнились отец с матерью, наш дом, школа, давно потерянные друзья… и регулярные поездки на остров Сивл.

Сознание воскресило образы прошлого, неизбежно напомнив о том, как сильно время меняет человека. Стоило лишь сесть в поезд до Джетры и окунуться в воспоминания. Мне не терпелось снова увидеть старый город, хотя предстоящая поездка на остров немного пугала. Однако сомнений не было: раз повод для нее появился спустя два десятка лет – значит, у меня есть отличная возможность вернуться и встретиться со своим прошлым лицом к лицу.

В детстве Сивл казался всем, особенно школьникам, зловещим. Не было угрозы страшней «Смотри, отправлю тебя на Сивл». В нашем детском воображении остров населяли жуткие чудища и ползучие твари, земля пестрила глубокими расщелинами и вулканическими озерами, повсюду грозили ядовитые туманы, дымящиеся кратеры и осыпающиеся скалы. Богатое воображение рисовало мне эту картину ничуть не менее красочно, чем другим детям, но, в отличие от них, мне дарована была редкая для того возраста способность видеть мир одновременно с разных точек зрения.

Сивл был знаком мне не понаслышке, и реальность пугала не меньше воображения, однако страхи эти не имели ничего общего с детскими страшилками.

Мои отец и мать – оба уроженцы Джетры. Других детей у них не было, если не считать сестры, умершей за год до моего рождения, посему мое появление на свет было исключительно желанным, а вся жизнь окружена любовью и заботой, порой доходящими до фанатизма, причины которых долго оставались загадкой. Теперь, когда пришло понимание, сочувствие к родителям наполняло мое сердце, но не умаляло того факта, что вплоть до совершеннолетия ко мне относились будто к какой-то драгоценности, которая может быть похищена, разбита или испорчена, стоит лишь на миг потерять бдительность. Пока мои ровесники шлялись после школы на улице, влипали в разные истории, экспериментировали с алкоголем, наркотиками и сексом или просто хулиганили, мне приходилось сидеть дома, довольствуясь друзьями родителей и их интересами. Бунт был чужд мне, возможно, из-за нехватки знаний и опыта. Однако случалось и так, что немая покорность воле родителей давалась через силу, лишь из чувства долга. Первенство в тяготивших меня обязанностях занимали регулярные поездки к брату отца на Сивл.

Дядя Торм был на несколько лет младше отца, но женились они примерно в одно и то же время – в нашей гостиной стояла фотография двух братьев со своими невестами. Узнать на этом фото отца, мать и дядю в молодости не составляло труда, однако потребовались годы, чтобы понять, что молодая симпатичная женщина, держащая Торма под руку, – моя тетя Алви.

На фотографии она улыбалась, чего никогда не случалось в жизни, а одета была в веселое платье в цветочек, а не в обычную для нее старую ночную сорочку и залатанный кардиган. Раньше ее короткие волосы вились, приятно обрамляя лицо, а теперь висели жирными седыми паклями. Девушка на фото стояла рядом со своим новоиспеченным мужем, кокетливо приоткрыв одну коленку, а моя тетя Алви была прикованной к кровати калекой.

Вскоре после свадьбы Торм и Алви переехали на Сивл. Торм получил место в духовной семинарии, расположенной в самом отдаленном уголке острова. Полагаю, тамошним священникам долго не удавалось нанять хоть кого-то, ведь иначе было совершенно непонятно, почему Торму предложили эту работу и почему он – человек, имеющий весьма смутные представления о вере, сразу согласился за нее взяться. И я доподлинно знаю, что известие об этом послужило поводом для пусть и короткой, но сильной ссоры между ним и моим отцом.

Торм и Алви уже обзавелись на Сивле ребенком, когда война неожиданно стала принимать куда более серьезный оборот и сделала невозможным их возвращение в Джетру. К тому времени, как боевые действия вновь стихли, сменившись изнуряющими мелкими стычками, и возобновилось сообщение между островом и материком, тетя Алви заболела и не могла передвигаться.

Как раз тогда, во время ее долгой болезни, и начались наши двухдневные поездки на остров.

Мне они всегда казались невероятно мрачными и унылыми – что может быть хуже холодного, продуваемого всеми ветрами острова и долгого пути на машине к маленькому темному дому на краю болота, дому, в котором вся жизнь крутилась вокруг постели больной тети и где все разговоры сводились в лучшем случае к обсуждению других наших родственников, а в худшем к болезни, боли и напрасным надеждам на чудесное выздоровление.

Единственным, что должно было облегчать эти поездки и служило родителям предлогом брать меня с собой, была дочь Торма и Алви – моя кузина Серафина. Предполагалось, что мы должны сдружиться. Серафина, старше меня на год с хвостиком, оказалась упитанной девочкой, лишенной всякого воображения и не видящей дальше своего носа. Нам было совершенно неинтересно вместе, хоть нас и вынуждали постоянно проводить время в компании друг друга. Перспектива вновь встретиться с ней ничуть не облегчала мне те поездки, скорее наоборот – при воспоминании о проведенных вместе бесконечно скучных часах ехать туда хотелось еще меньше.

…У поезда меня встречала женщина-полицейский в знакомой униформе Сеньории. Вид у нее был самый недружелюбный. Во время разговора она едва удостоила меня взглядом.

– Вы Ленден Крос?

– Да.

– Я сержант Рит. – Она показала мне удостоверение личности в кожаной обложке: цветная фотография, государственная печать, имя, номер и неразборчивая подпись. – Я буду вас сопровождать.

– Меня предупредили, что придется отметиться в полиции. Я сделаю это завтра, перед тем как покинуть Джетру.

– Вы уезжаете из страны.

– Лишь временно.

– Путешествовать без сопровождения запрещено.

– Всего лишь небольшое семейное дело. Едва ли есть нужда…

Она взглянула на меня с нескрываемым безразличием. Полагаю, у нее имелся приказ и никакие возражения не могли ничего изменить.

– Так с чего мы начнем? – Такое развитие событий сбило меня с толку. Планы мои до сего момента заключались в том, чтобы прогуляться до доков и посмотреть, не удастся ли найти там недорогое жилье на одну ночь. Мой коллега по школе назвал мне улицу, где, по его словам, располагались дешевые отели. Затем можно было бы поискать пару-тройку старых друзей из тех, кто, насколько мне известно, еще не покинул город.

– Для вас все подготовлено, – сказала сержант Рит. – Джетра является военной зоной.

– Разумеется, я знаю. Как это повлияет на мою короткую поездку на остров Сивл?

– Гражданским лицам подобные поездки запрещены.

– У меня другие сведения. Мне выдали выездную визу. В соответствии с ней я могу покинуть Джетру и въехать обратно в течение семи дней. На самом деле я планирую провести на острове не более двух дней…

И снова в ее глазах не зажглось и искры интереса.

– Пожалуйста, садитесь в машину, – сказала она.

Сержант Рит открыла заднюю дверцу и бросила на сиденье мою сумку. В голове пронеслось: интересно, от меня тоже требуется сесть назад, будто я под арестом?.. Она села за руль, я – рядом на пассажирское сиденье.

– Куда поедем?

– Паром отправится на остров лишь завтра утром. Мы переночуем в отеле «Гранд Шор», – ответила она.

– В мои планы входило что-то подешевле.

– Номер уже забронирован. Решение принимала не я.

Она выехала с привокзальной площади и свернула на главную дорогу, ведущую к центру города. За окном проплывали здания.

Моя семья жила в пригороде, в местечке под названием Энтаун, раскинувшемся вдоль побережья к востоку от города, поэтому центр Джетры всплывал в моей памяти лишь частично: знакомые дома, названия улиц, парки и скверы. Порой они пробуждали во мне смутные и невнятные, но тревожные ассоциации. В детстве центр города воспринимался мной как место, где работал отец и куда порой выбиралась мать за покупками. Эти улицы были их стихией, не моей. Сейчас город выглядел заброшенным, всеми забытым: многие дома так и не восстановили после бомбежек и взрывов, многие стояли заколоченными. Некоторые районы враг целиком сровнял с землей. Транспорт почти не ездил: лишь грузовики, автобусы, несколько машин – все старых моделей, неухоженные и залатанные. На удивление много конных повозок.

На перекрестке мы ненадолго остановились.

– Вы живете в Джетре? – Мой голос нарушил воцарившееся между нами молчание.

– Нет, – сказала сержант Рит.

– Вы отлично знаете дорогу.

– Я приехала утром, хватило времени осмотреться. В полиции учат ориентироваться на местности.

Мне показалось, что ее обучение было совсем недолгим и в полиции она недавно – слишком молодая.

Машины впереди тронулись, Рит выжала сцепление, и мы поехали дальше. Наш короткий разговор закончился.

Раньше мне не доводилось не то что останавливаться, даже просто заходить в «Гранд Шор» – самый большой и дорогой отель города. Когда-то тут устраивали свадьбы и деловые встречи, отмечали значимые городские события. Все это прекратилось еще до начала эвакуации.

Мы заехали на парковку возле главного входа внушительного здания из покрытого сажей красного кирпича.

Пока нас регистрировали, сержант Рит тихонько стояла у меня за спиной. Администратор дал мне подписать две белые карточки – одну на мой номер, а другую на смежный для моей сопровождающей. Портье взял чемодан и повел нас на второй этаж по широкой извилистой лестнице. На стенах висели зеркала и светильники, на полу лежал роскошный ковер, золотая роспись украшала потолочную лепнину, но зеркала давно не чистили, ковер был протертым, а краска на потолке облупилась. Приглушенный звук шагов отдавался смутным эхом тех давних событий, которые нынче остались лишь чьими-то воспоминаниями.

Портье открыл мой номер и вошел. Сержант Рит направилась к своей комнате, вставила ключ в замок и секундой позже скрылась за дверью, даже не взглянув на меня.

Портье, получив чаевые, удалился. Одежда тут же отправилась из чемодана в шкаф. Поездка в поезде заняла весь день, поэтому нужно было принять душ и переодеться. И только потом присесть на край кровати и оглядеть свой видавший виды гостиничный номер.

Минуты нежданного уединения вызвали из памяти картины прошлой жизни. В мои планы не входило проводить так много времени в компании незнакомки. Как пройдет этот вечер – в одиночестве или с сержантом Рит? Намерена ли она разделить со мной ужин? Приставлена ли она ко мне на всю поездку, или позднее ей на смену пришлют кого-то другого?

Похоже, с первого момента нашей встречи я надеюсь, что ей не придется ни с кем делить свою обязанность сопровождать меня в поездке. Несмотря на всю ее холодность и на то, что общение наше нельзя было назвать дружелюбным, сержант Рит показалась мне довольно привлекательной. Интересно, какая счастливая случайность, какая цепь событий привели к тому, что ко мне приставили именно эту симпатичную женщину? Как ни удивительно, она напоминала мне одну из моих давних подружек – тот же возраст, цвет волос… Та девушка, Лилиан, была лишь одной из многих, с кем в те годы у меня завязывались мимолетные интрижки. Возможно, если бы мы с сержантом Рит встретились в другое время и при других обстоятельствах, она пополнила бы ряды моих любовниц.

С годами и, надеюсь, с мудростью пришло понимание, что случайные связи почти неизбежно плохо кончаются. Уже много лет меня совершенно не интересовали знакомства на одну ночь и вполне устраивало смиренное воздержание. Сержант Рит, как и Джетра, напомнила мне о прошлом.

Хотелось пить, а в номере напитков не обнаружилось, так что пришлось отправиться в бар. По дороге мне бросился в глаза лифт, не замеченный по пути в номер: табличка на нем гласила, что пользоваться им может только персонал гостиницы. А на главной лестнице в голову пришла мысль – не стоит ли из вежливости позвать сержанта Рит?

На мой стук она ответила сразу, будто ждала за дверью. На ней по-прежнему была полицейская форма, тем не менее она, поблагодарив за приглашение, согласилась немного выпить. Мы вместе спустились вниз.

Входную дверь уже заперли, и свет погасили, но стоило нам позвонить в колокольчик, как тут же появился пожилой официант. Он принял заказ и удалился, а мы устроились за столом, избегая смотреть друг другу в глаза.

– Часто ли вам приходится сопровождать кого-то по работе, сержант Рит? – Надо же было как-то завязать разговор.

– Нет. Сейчас впервые.

– А часто ли вообще людям требуются такие услуги?

– Не знаю. Я служу Монсеньору меньше года.

– Тогда почему вас приставили ко мне?

Она пожала плечами, положила на стол руки и принялась внимательно их изучать.

– У нас составляют расписание дежурств, задания вывешиваются на доске в коридоре, и мы должны вписывать туда свое имя. Я увидела это задание и предложила свою кандидатуру.

Тут вернулся официант с нашими напитками.

– Планируете ужинать сегодня в отеле? – спросил он меня.

– Да. – Было понятно, что нужно говорить за двоих. – Да, мы поедим здесь.

Он ушел, а между нами вновь воцарилось неловкое молчание, позволившее наконец как следует оглядеться. Мы были здесь единственными посетителями, а может, и единственными постояльцами. Мне нравился этот просторный зал старомодной отделки, окна во всю стену и длинные бархатные шторы, тусклый свет люстр и плетеные кресла с высокими спинками, расставленные вокруг низких столов, десятки горшков с цветами – кустистыми папоротниками и высокими комнатными пальмами, создающими впечатление буйства жизни в обветшалом старом здании. Все растения цвели и пахли, не оставляя сомнений, что кто-то за ними ухаживает, поливает и стирает с них пыль.

Моя спутница молчала. На вид ей было чуть за двадцать. Фуражку она с собой не взяла, но форма строгого покроя, призванная лишать человека индивидуальности, отлично справлялась со своей задачей. Сержант Рит совсем не пользовалась косметикой, а ее светлые волосы были собраны в пучок. Стеснительная и необщительная, она, казалось, не замечала моего внимания.

Однако молчание нарушила как раз она.

– Вы хорошо знаете Сивл?

– Когда-то давно – неплохо. А вы?

– Нет. Я ни разу не выезжала из страны.

– Но вы имеете о нем хоть какое-то представление?

– Я слышала, что там довольно пустынно. Горы, растительности почти нет. Весь год холодно, дуют сильные ветра.

– Все не так уж плохо. Не могу сказать наверняка, но вряд ли ландшафт сильно изменился. – Бокал неожиданно опустел, хотя мне казалось, что я растяну его на весь вечер. А все потому, что разговор не клеился. – Впрочем, мне никогда не хотелось туда ездить. Остров меня пугал.

– Почему?

– Обстановка, само настроение… – Где-то в подсознании маячили мысли о семинарии, о тете Алви и ее наводящей тоску спальне, бескрайних болотах, постоянном ветре и брошенных судах. Чужаку было не понять. – Суровое место, но не только в этом дело. Сложно описать. Возможно, завтра сами почувствуете, когда мы туда приедем.

Последняя фраза была сказана специально, чтобы она могла сообщить мне, что завтра ее сменит другой офицер. Она не купилась. Хороший знак.

Вместо этого она сказала:

– Вы прямо как мой брат. Считает, что если дом населен привидениями, он сразу это почувствует.

– О привидениях речи не было. – Мои слова прозвучали слишком быстро, словно оправдание. – Зато вы правы насчет ветра.

Сама Джетра стояла в тени Мышиных холмов, но к западу от города раскинулась широкая равнина, уходящая на север, к подножию далекого Северного хребта. Почти весь год, за исключением нескольких недель в разгар лета, с него на равнину слетал сильный ветер и вырывался в море, завывая на болотах и пустошах Сивла. Лишь с восточной стороны острова, ближайшей к Джетре, раскинулись большие и маленькие деревеньки. Там же располагался и единственный порт.

Весна оставила во мне одно из самых ярких детских воспоминаний о Сивле. Окно спальни выходило на юг, и из него были хорошо видны цветущие розовым, белым и ярко-красным деревья вдоль дорог и бульваров Джетры, а вдали, в море, лежал остров, по-прежнему, как и зимой, покрытый коркой снега.

Упомянутый сержантом Рит брат стал для меня первой ниточкой, ведущей к ее личной жизни, поэтому мне показалось уместным расспросить о нем. Она сказала, что он тоже служит Сеньории, в пограничной охране, надеется на повышение. Раньше его часть стояла в горах, но недавно их отправили на юг континента. Война до сих пор представлялась чем-то нереальным для тех, кто в ней участвовал, а для тех, кто нет – и вовсе загадкой: гражданские, оставшиеся на севере, полагали, что следить за военными кампаниями сложно, ведь южные земли им совсем незнакомы и названия городов и других географических объектов для них пустой звук.

По крайней мере, острова пока оставались нейтральными, хотя в моем случае это была палка о двух концах. Если бы Сивл присоединился к Файандленду – а ведь когда-то казалось, что это вполне реально, – поехать туда не составило бы никаких проблем. Однако ничего не поменялось, остров по-прежнему никому не принадлежал и формально считался иностранной территорией.

Новость о смерти Торма добиралась до меня больше месяца. Вместе с ней пришло письмо от отца настоятеля семинарии: мне необходимо как можно скорее приехать в дом дяди и уладить вопросы, связанные с его имуществом. Оба эти послания мне переслали через визовый отдел Сеньории в Джетре. Если бы священники в семинарии знали мой адрес и письмо попало ко мне напрямую, минуя официальные каналы, можно было бы проскользнуть на остров, не привлекая внимания властей. Увы, чиновники узнали о моей поездке и приставили ко мне сопровождающего.

Когда появился официант, сержант Рит как раз слушала мой рассказ об обстоятельствах, что заставили меня совершить эту поездку, – предстояло подписать кое-какие документы, пристроить или выбросить мебель, разобраться, какие из дядиных бумаг стоит сохранить. Официант принес два меню, недвусмысленно намекая, что кухня работает только для нас. Пока мы изучали ассортимент блюд, он задернул на окнах занавески, а затем повел нас по коридору в зал.

Последняя поездка на остров Сивл состоялась, когда мне было четырнадцать лет.

Все мое время и мысли занимали школьные экзамены, и все же из головы не выходила мысль, что в конце недели мы едем навестить моих дядю, тетю и кузину. Стояло лето, и Джетра представляла собой пыльный, страдающий от невыносимой жары город среди полного безветрия. Я сижу в спальне у окна, не в состоянии сосредоточиться на учебе, прилагаю огромные усилия… а взгляд невольно устремляется в сторону моря. Сивл тогда выглядел зеленым, но это был обман зрения, цвести там было нечему.

Ползут дни, а в голове моей крутятся все возможные способы избежать поездки, предпринятые мной ранее: приступ мигрени, неожиданно разыгравшийся гастрит, а то и вовсе загадочное недомогание, подхваченное от случайного прохожего… все, что угодно, лишь бы отсрочить следующую поездку. Однако день отъезда неумолимо приближается, и нет никакой возможности его избежать. Мы вставали и выходили из дома еще затемно, спеша в холодном свете первых лучей солнца, удивительно красивом в это время года, успеть на первый трамвай.

Зачем мы туда ездили? Если не считать объяснений родителей на совершенно непонятном мне взрослом языке, поездки наши были обусловлены привычкой, чувством вины, вызванным болезнью тети Алви, а также тем, что принято именовать семейными обязательствами.

Дядя Торм и мой отец, казалось, не имели больше ничего общего. Они никогда не вели каких-либо серьезных разговоров, какие обычно ведут взрослые, образованные люди (и мать, и отец, и дядя имели хорошее образование, а вот насчет тети Алви у меня большие сомнения). Новости всегда были устаревшими – банальные семейные события, которые, едва произойдя, тут же теряли свою значимость. Все, о чем говорили эти четверо, касалось семьи и было донельзя банальным: какая-то тетка или кузина переехала или поменяла работу, племянник женился, а двоюродный дед помер. Порой из рук в руки ходили фотографии: вот новый дом кузины Джейн, а это мы, когда ходили в поход в горы, а тут Кисси, дочь вашей золовки, она недавно снова родила. Других тем для разговора они придумать не могли.

Создавалось впечатление, что у них начисто отсутствовало воображение, что они не видели дальше своего носа и даже не допускали, что в жизни существует что-то, кроме их собственного крошечного мирка. Неужели это было так? В то время меня сильно волновали подобные вопросы. После зрелых размышлений мысли мои свелись к тому, что они намеренно опускали себя до столь заурядного интеллектуального уровня, чтобы быть наравне с тетей Алви. Чтобы она думала, что ее образ жизни всеми приемлем, а болезнь не так уж и значима.

Тогда мне казалось, что так оно и есть.

А что же насчет их общего прошлого? Неужели они не могли предаться воспоминаниям? Единственным свидетельством из забытого прошлого была фотография, снятая еще до моего рождения, та, что стояла в гостиной нашего дома. И она не переставала вызывать мой неподдельный интерес. Где и когда был сделан снимок? Кто фотографировал? Был ли этот день таким же счастливым, как казалось по фото, или что-то его потом омрачило? Почему никто из них никогда не заговаривает о тех временах?

Наверняка изменения, произошедшие с ними после того, как был сделан снимок, напрямую связаны с болезнью тети Алви, поглотившей все – и прошлое, и настоящее. Она не могла думать ни о чем, кроме своей боли, всевозможных неудобствах, вызванных недомоганием, лечении, мало что понимающем докторе, таблетках с многочисленными побочными эффектами, отсутствии хорошей больницы и профессиональных сиделок.

Каждый наш визит тетя Алви чувствовала себя немного хуже. Сначала у нее отнялись ноги, появилось недержание, перестала усваиваться твердая пища. Впрочем, ухудшения в ее состоянии происходили медленно. Обычно мы узнавали о них из писем, приходивших между поездками, так что при встрече нас уже не пугали ее исхудавшие руки, выпавшие зубы или осунувшееся лицо. Присущее детям богатое воображение рисовало мне куда более страшные картины, и порой поездки приносили даже что-то вроде разочарования. После стольких часов, проведенных в жутком страхе перед встречей с тетей, меня ждал сюрприз: она выглядела далеко не так плохо! Потом, уже дома, нас опять догоняли плохие новости о ее ухудшающемся состоянии, новых болях и страданиях.

Шли годы, а тетя Алви по-прежнему лежала в кровати, обложенная десятком подушек, со свисающими на плечо волосами, собранными в жидкий хвостик. Она толстела и бледнела; как ни странно, такие изменения всегда происходят с человеком, который лишен любой физической активности и не выходит из дома. Однако дух ее был непоколебим: голос не слабел, хоть и звучал неизменно грустно, пусто и мрачно. Она сообщала о своей боли и страданиях, как о само собой разумеющихся фактах. Она не жаловалась. Она знала, что болезнь прогрессирует и однажды убьет ее, но любила говорить о будущем, пусть даже самом ближайшем: интересовалась, что мне подарить на день рождения или чем я займусь после окончания школы. Для нас она была примером непоколебимого мужества.

В каждый наш приезд тетю Алви обязательно навещал священник. Мне казалось, что из семинарии цинично присылали кого-то только потому, что знали – в доме гостит родня с материка. Священники рассказывали нам, какая она смелая, какой невероятной силой воли обладает и как мужественно несет свой крест. Презрение наполняло меня при виде этих святош в черных сутанах, лицемерно размахивающих холеными руками над тетиной кроватью и благословляющих не только ее, но и меня, и моих родителей. Порой мне думалось, что убивают ее именно священники, что молятся они не за ее здравие, а желая ей медленной мучительной смерти, и что делают они это с целью доказать своим студентам некую теологическую теорию. Мой дядя не был религиозен, несмотря на работу в семинарии. Однако религия несла надежду, и, чтобы убедить его в этом, священники решили медленно убить тетю Алви.

Время часто искажает воспоминания. Чувства – не факты, а впечатления – не доподлинная информация. И сейчас я знаю обо всем, что происходило, не больше, чем тогда.

Ах да! Наша последняя поездка.

Паром пришел в Джетру с опозданием. Служащий порта сказал нам, что пришлось срочно чинить мотор. В какой-то момент меня посетила надежда, что поездка не состоится. В конце концов, судно все же появилось и медленно причалило к пристани, где, помимо нас, его ждали еще несколько человек. Кто они и зачем ехали на остров, мы не знали.

Стоило парому покинуть порт Джетры, как мне стало казаться, что мы вот-вот подплывем к Сивлу. Прямо по курсу виднелись серые известковые скалы, а чистый морской воздух искажал перспективу, обманчиво приближая землю. До порта острова был час хода, ведь паром должен был выйти далеко в море, чтобы не сесть на мель у мыса Стромб, а потом пройти по глубоководью у подножия скал Сивла. Мне нравилось стоять в одиночестве, выискивая глазами высокогорные болота и ощущая приближение жуткого, до спазма в желудке, страха, вечного моего спутника в этих поездках. Несмотря на то, что солнце быстро вставало, со скал в море дул холодный ветер. Спасаясь от него, мои родители удалились в каюту, оставив меня стоять на палубе в окружении чемоданов, грузовиков с домашним скотом, связок газет, ящиков со спиртным и двух тракторов.

Дома на острове, расположенные на скальных террасах вокруг гавани, строили из серого камня, добываемого там же, а на крышах вокруг дымоходов белел птичий помет. Стены облепил рыжий лишайник, отчего здания выглядели еще более мрачными и старыми. На самом высоком, нависающем над городом холме раскинулись развалины давно разрушенной башни. Она всегда пугала меня, заставляя отводить взгляд, стоило ей попасть в поле моего зрения.

Когда судно вошло в тихие воды гавани, родители вышли из каюты и встали рядом по обе стороны от меня, будто военный конвой, охраняющий пленного.

В порту нас должна была ждать арендованная машина. В Джетре это непозволительная роскошь, но в суровых условиях острова – необходимость. Отец забронировал ее за неделю, однако к нашему приезду она еще не была готова; пришлось больше часа торчать в холодной конторе, из окон которой открывался унылый вид на залив. Паром отправился обратно в Джетру. Родители сидели молча, не обращая внимания на мое нетерпеливое ерзанье и тщетные попытки сосредоточиться на взятой с собой книге.

На фермах вокруг города разводили тощих животных, а на бесплодной почве с восточной стороны выращивали для них корм. Дорога, когда-то покрытая щебенкой и петлявшая через земельные участки, сейчас разрушалась – вероятно, из-за суровых зим и бедственного состояния экономики. Машину постоянно трясло на ухабах, колеса буксовали. За рулем сидел отец. Всю дорогу храня напряженное молчание, он слишком сильно жал на газ при подъемах, слишком поздно тормозил на поворотах, и ему постоянно приходилось исправлять свои промахи. Мама сидела рядом с ним с картой в руках, однако мы неизменно сбивались с пути. На заднем сиденье мне было холодно и неудобно, мысли крутились вокруг дома, а родители совсем не обращали на меня внимания, лишь мама порой оглядывалась посмотреть, что я делаю.

Через полтора часа мы добрались до первого горного перевала. К тому времени давно остались позади последняя ферма, последняя изгородь, последнее дерево. Где-то вдалеке замаячили огни города, и открылся вид на серое, с красноватым отливом море, испещренное островками и выступающими из воды скалами. Через пролив можно было разглядеть незнакомый контур материка, утопающий в лучах солнца.

На болотах дорога уходила вверх, а затем, по странной причуде покрытого кустарниками ландшафта, вновь шла вниз. Порой мы ехали по ущелью среди известняковых скал, откосы которых то и дело осыпались, а порывы северного ветра постоянно угрожали перевернуть машину набок.

Отец сосредоточенно крутил рулем, пытаясь объехать валяющиеся на дороге камни и неожиданно возникающие ямы. Карта без дела лежала у мамы на коленях, потому что отец заявил, что и так отлично помнит дорогу, и в подтверждение своих слов время от времени указывал на какой-то проплывающий мимо ориентир. И все-таки несколько раз он ошибался, поворачивал не туда, а то и просто заезжал в тупик. Мама все это время сидела молча. Затем, когда отец понимал свой промах, он хватал карту с ее колен, разворачивал машину, и мы ехали назад, к тому месту, где он неправильно свернул. Иногда он случайно проезжал дальше, чем следовало, и тогда мы путались еще больше.

Нам приходилось помалкивать, хотя, как и маме, мне было видно, когда мы сворачивали не туда. Дорога сама по себе меня не трогала, а вот окружающий ландшафт вызывал живой интерес. Бескрайние болота Сивла всегда поражали и одновременно пугали меня. Когда отец сбивался, это не только отодвигало наш неизбежный приезд в семинарию, но также давало мне возможность открыть для себя новые уголки острова.

Дорога шла мимо нескольких заброшенных башен Сивла, которые тоже каждый раз наводили на меня страх. Местные почему-то никогда не ходили мимо башен. Всякий раз, когда машина проезжала рядом, меня сковывал ужас, но родители этого не замечали. Если мы ехали медленно, мне оставалось лишь судорожно вжаться в сиденье и замереть в напряженном ожидании, что на машину вот-вот прыгнет какой-нибудь вурдалак. Причина подобных страхов так и осталась для меня загадкой.

Вскоре дорога вообще превратилась в разбитую колею, состоящую из двух гравийных полос, разделенных полосой длинной жесткой травы, которая царапала дно машины. Через час или два пути по болотам мы попали в уже знакомую мне узкую долину. По ее краям, словно стражи, стояли четыре заброшенные башни. В долине почти не было деревьев, зато разрослись колючие кустарники, а рядом с относительно широкой речкой стояла небольшая деревушка с видом на море и материк. Отсюда можно было частично увидеть Джетру, которая чернела на фоне Мышиных холмов и казалась одновременно близкой и далекой. В этот момент любой приезжий начинал ощущать себя островитянином, да и выглядеть похоже.

Оставив деревню позади, мы вновь очутились посреди высокогорных болот, а значит, вскоре должны были добраться до долгожданного чудесного пейзажа. Остров там был узким, и, миновав болота, дорога бодро побежала вдоль южного берега. На несколько минут открылся вид на море к югу от Сивла – зрелище, которого не увидишь из Джетры или ее окрестностей: к горизонту тянулась целая вереница островов. В моих глазах Сивл не являлся частью Архипелага Грез, ведь он был расположен близко к материку и отличался холодным климатом. Те, другие острова виделись мне иными: цветущими, обдуваемыми тропическим бризом, погруженными в жаркую негу, покрытыми лесами, всегда прекрасными под лучами экваториального солнца и населенными людьми других рас, традиции и язык которых были столь же причудливыми, как их еда, одежда и жилища. Сивл же представлял собой лишь холодный прибрежный остров, с геологической и политической точки зрения неотличимый от нашей страны. Отсюда, с высоты, открывался потрясающий вид на теплое море и тропические острова, настоящий рай, куда мне не суждено попасть.

Небо полосами расчертили следы от летевших на юг самолетов.

Опять долина, опять болота. Дорога снова увлекала нас вглубь острова.

Зная, что вскоре мы подъедем к семинарии, я, при всем нежелании, отчаянно выискиваю первые ее признаки.

После ужина мы с сержантом Рит разошлись по своим номерам. Она сказала, что намерена принять ванну и вымыть голову, а мне просто нечего было делать, разве что посидеть на кровати и дать отдых ногам. Хотелось связаться с одним из старых друзей, однако телефонная линия, похоже, не работала. На глаза попалось письмо от духовника из семинарии.

Было странно читать этот тяжеловесный многословный текст, полный неуклюжих попыток не только вызвать мою симпатию, но, казалось, и запугать меня, а также сгладить мои детские впечатления от семинарии и священников.

Вспомнился один из многих детских эпизодов, когда мне не посчастливилось пройти слишком близко к клумбам у семинарии. Тут же появился священник и строго отчитал меня за то, что я подвергаю цветы опасности. Этим он не ограничился: ему надо было обязательно предупредить меня о муках адовых. Возможно, именно тот священник стал теперь отцом настоятелем и написал мне послание, в котором сквозила все та же скрытая угроза: поспеши утрясти дела твоего дяди, иначе мы решим твою судьбу, и бог быстренько приберет тебя к рукам.

Все мысли крутились вокруг Сивла. Интересно, каково будет снова там оказаться.

Священники и их спекуляция божьим словом больше не вселяли в меня страх. Алви давно умерла, а теперь умер и Торм; оба присоединились к моим давно усопшим родителям, все их поколение исчезло. Сам остров, его пейзажи вызывали во мне неподдельный интерес, мне было любопытно взглянуть на Сивл уже взрослыми глазами, но совершенно не хотелось снова ехать по безжизненным болотам, наблюдая голые скалы, заросшие трясиной берега и заброшенные башни. Вернутся ли ко взрослому человеку суеверия и предрассудки, терзавшие его в детстве?

В одном у меня не было ни малейших сомнений: эта поездка будет сильно отличаться от всех прежних. Возможно, еще утром, выходя из дома, мне казалось иначе, однако все изменилось, стоило появиться сержанту Рит.

За ужином она сказала, что ее зовут Эннабелла, но ей больше нравится Белла. Она заговорила об этом, когда мы заказывали вторую бутылку вина. Содержимое первой бутылки находилось преимущественно во мне, поэтому с моего лица не сходила улыбка. Поразительно, полицейских могут звать Белла!.. От вина она быстро захмелела и понемногу изменила взятый вначале строгий тон: попросила не обращаться к ней по званию, хоть это и было непросто, учитывая, что она сидела в форме.

Маска, за которой Рит пряталась, начала спадать. Девушка поведала, что обучение в Сеньории было для нее сложным испытанием, но она справилась, завела друзей и достигла определенных успехов. Ей долго не давали звание сержанта, ведь она, несмотря на быстрый профессиональный рост, была слишком молода. Белла не сильно вдавалась в подробности; полагаю, начальство оценило ее целеустремленность. В ней чувствовалась какая-то бесхитростная наивность. Вот только было непонятно, действительно ли это черта ее характера или лишь способ манипулирования людьми, в частности мной. Желто-коричневая форма сбивала с толку, недвусмысленно ассоциируясь с подавлением неугодных идей и посягательством на гражданские права.

Белла смеялась не часто, но совершенно раскрепощенно и от души: откидывала голову назад, зажмуривала глаза, а потом посылала мне через стол широкую улыбку. Мне нравился ее смех и те чувства, которые она во мне пробуждала… впрочем, она невольно напоминала мне о моем возрасте. Из головы не выходили мысли, что нам стоило бы поменяться ролями – обеспечивать безопасность поездки следовало мне, а не ей, ведь я старше и опытней. Несмотря на строгую форму и простую прическу, было легко забыть, что за ее смешливыми глазами и улыбкой скрывается член Сеньории, обладающий большими служебными полномочиями.

Через несколько минут после того, как мне надоели тщетные попытки связаться с друзьями, телефон зазвонил, хотя звук этот был больше похож на прерывистый треск. Неужели на линии произошло короткое замыкание?

– Слушаю.

– Это я, из соседнего номера. Белла Рит. Извините, что беспокою.

Растерянное молчание было ей ответом. Спустя несколько секунд она продолжила:

– Мой фен не работает. Розетка не подходит. У вас есть переходник или другой фен?

– Да. – Ко мне вернулся дар речи. – Я могу снять штепсель с какого-нибудь другого прибора.

– Можно я зайду к вам в номер?

– Конечно.

– Точно? – переспросила она. – Не помешаю?

– Сейчас я отопру дверь.

И вот она стоит в дверях моего номера с мокрыми волосами, завернутыми в полотенце, в одной руке держит электрический фен. На ней шелковый халат до колен, из тех, что без пуговиц, лишь с пояском, сшитым из той же ткани. Легкий, белоснежный, он едва скрывал ее тело. Свободной рукой Белла плотнее запахнула его на груди. Под тонкой тканью отчетливо выделялись соски.

Меня сковало удивление. Весь вечер мои мысли то и дело посещали робкие фантазии, во что мог бы вылиться ужин с привлекательной молодой женщиной, однако то, что Белла сама придет ко мне в номер, да еще в такой провокационной одежде, превосходило все мои ожидания. Наши доселе робкие неуклюжие отношения с этого момента перешли на новый уровень. Поздний вечер, мы едва знакомы, а она почти без одежды… Белла вошла, закрыла за собой дверь и села в кресло, ранее поставленное мною у кровати. Сиденье располагалось низко, и Белла провалилась в него, лишь колени торчали вверх. Она крепко свела их вместе и сидела, наблюдая, как я ищу перочинный нож и что-нибудь с подходящим для фена штепселем. Прикроватная лампа вполне подошла, и мне пришлось, перегнувшись через нее, заняться маленькими винтами, удерживающими провода.

Белла тем временем сняла с головы полотенце и тряхнула волосами, рассыпая их мокрыми кудряшками вокруг лица. На меня повеяло легким ароматом шампуня.

– Волосы сразу после мытья нужно обязательно высушить, – сказала она. – Иначе они сильно вьются.

Больше всего мне хотелось поскорее разобраться с идиотским штепселем и не выдать своего волнения. Моя голова была совсем близко от ее колена, кокетливо выглядывающего из халата, так близко, что был виден легкий пушок волос на ее коже. Раз за разом проносилась одна и та же мысль: моей вины тут нет, она сама пришла ко мне в номер в таком виде, а значит, я могу вести себя соответственно…

В ожидании Белла наклонилась вперед. Мне не хватало духу поднять глаза, так отчетливо ощущалось ее присутствие, ее свежая после душа кожа, ее молодое тело, случайно приоткрытый край халата.

Наконец штепсель отсоединился от шнура лампы.

– Дайте мне фен.

Теперь надо было снять с него штепсель и заменить на другой. Что ж, значит, моим рукам еще немного времени будет чем заняться.

Меня не покидало ощущение, что Белла за мной наблюдает.

– Как думаете, мы единственные постояльцы отеля? – спросила она.

– Похоже на то, мы ведь никого здесь еще не видели.

Закрытый бар, пустынный ресторан. За ужином мы тоже были одни, и лампы зажгли только у нашего стола, остальная часть помещения утопала во мраке. Услужливый официант то появлялся в круге света, то исчезал, неизменно вежливый и внимательный.

– Сегодня утром, въезжая, я заглянула в книгу регистрации. Похоже, сюда уже больше недели никто не заселялся.

Мне пришлось опуститься на ковер; моя нога оказалась в опасной близости от ступни Беллы и как бы случайно слегка задела ее. Она даже не шелохнулась.

– Должно быть, не сезон.

Еще один винт, и штепсель будет прикручен.

– Я пыталась дозвониться до обслуживания номеров, чтобы узнать насчет переходника, но трубку никто не взял.

– Наверное, мы тут и правда одни. Весь персонал мог уйти на ночь по домам.

– Вот и я об этом подумала. Значит, мы можем делать все, что заблагорассудится.

– Да, можем. – Работа наконец была закончена. – Готово.

Белла снова тряхнула головой, провела рукой по еще мокрым волосам. Затем наклонилась и вставила штепсель в розетку на стене. Фен задул теплым воздухом, и она принялась водить им вокруг головы, расчесывая волосы гребенкой, выуженной из огромного кармана халата. Взгляд мой приковал тонкий материал халата, который то и дело терся о ее соски и натягивался, стоило ей повыше поднять руку.

Она прекрасно знала о чувствах, которые разбудила во мне, чувствах, дремавших уже много лет, чувствах, постоянно подавляемых мною. Как же мне хотелось обладать ею! С распущенными волосами она выглядела такой молодой!.. Суша волосы, Белла поглядывала на меня сверху вниз, слегка наклонив голову набок, подцепляла расческой прядь и отводила ее от лица, чтобы подставить под струю горячего воздуха, а высушив, отпускала, и сухие волосы легким каскадом ложились ей на плечи.

– Почему вы не всегда носите волосы распущенными? Вам идет.

– Нравится?

– Да.

– Не по инструкции. Обязательно должен быть виден воротничок.

– Завтра мы поедем на остров. Ни там, ни на пароме не будет никого из Сеньории.

Она вздохнула и усмехнулась.

– Пытаетесь доставить мне проблем?

Моя нога еще касалась ее ступни. Ах, как волновало меня это прикосновение.

– Возможно…

– Я все равно буду при исполнении. Зачем рисковать?

Мне показалось, этими словами Белла недвусмысленно намекала на свои чувства. Чувства, так желанные мною. В чем риск? В том, что ее увидят со мной, увидят, когда ее волосы распущены? Риск разжечь меня так, что я не смогу больше контролировать себя? Нет, не в этом дело. Тут что-то другое.

Ее волосы высохли. Белла быстро провела по ним пальцами, затем расческой и выключила фен. Внезапно комната погрузилась в тишину.

– А сейчас вы при исполнении? – вырвалось у меня. – В этот самый момент.

– А вы как думаете?

– Очевидно, нет. – Глупый вопрос. Но она сама запутала меня, появляясь то в полицейской форме, то в образе сексуальной и доступной молодой женщины.

– Вы правы.

– Значит, сейчас вы ничем не рискуете.

– В жизни всегда присутствует риск.

Она снова наклонилась и выключила фен из розетки. На мгновенье ворот ее халата приоткрылся, и моим глазам предстали мягкие бугорки груди. Должно быть, это произошло случайно. Белла села в кресло и плотно запахнула халат, оставив руку придерживать ворот; на лице играла открытая приветливая улыбка.

– Что дальше?

– А вы как думаете? Предложите мне остаться?

Казалось, слова эти эхом зазвучали в моих ушах. Мне не хотелось озвучивать свои мысли, не хотелось обнажать свои чувства. Дыхание сбилось. Белла встала, провод от фена теперь болтался у ее ног. Она была совсем рядом. И тут же возле нас стояла кровать.

Воцарилось молчание.

– Ну что? – прервала его Белла. – Разве ты не этого хочешь?

– Не знаю, – вырвалось у меня. И это было правдой. Мне хотелось толкнуть ее на кровать, скользнуть руками под шелк ее халата, покрыть лицо и плечи поцелуями, дать ей ощутить тяжесть моего тела на своем…

– Мы только познакомились, – сказала она. – Я слишком молода для тебя. Наверняка дома тебя ждут, и тебе не нужны новые отношения, ты боишься, что они могут завести тебя не туда. Вот о чем ты думаешь, да?

– Нет, совершенно не об этом. Просто нет уверенности…

– Я думала, ты хочешь, чтобы я осталась… Что ж, полагаю, я ошиблась. – Белла попыталась изобразить смех, но прозвучал он фальшиво.

До меня вдруг дошло: она обиделась.

– Дело во мне. Я не могу всего тебе рассказать. Думаю, это нервы. Результат поездки и всего прочего.

– Ладно. – Она взяла фен. – Спасибо за штепсель. Потом поменяем обратно.

Белла быстро вышла из номера, открыла и закрыла дверь своего номера, а потом наступила тишина.

Сомнений не было – надо последовать за ней. Вернуть ее. Все объяснить. Прямо сейчас, не теряя времени, взять и постучать в ее дверь. Завтра она снова будет при исполнении, с волосами, собранными в тугой пучок. Последний шанс все исправить таял у меня на глазах.

Казалось, тишина длится вечность. Ноги мои будто приросли к полу.

Наконец мысли и чувства пришли в относительный порядок. В маленькой ванной комнате мой взгляд надолго приковало к себе отражение в зеркале. Мешки под глазами, морщины, сеточка сосудов… Все мои попытки борьбы с возрастом не увенчались успехом, а часто делали только хуже.

Вскоре кровать приняла меня в свои объятия. Спалось плохо. Меня мучили частые пробуждения, страстные порывы и мечты мысленно призвать Беллу в мой номер, услышать ее шаги за дверью.

Интересно, что она обо мне думает? Было бы слишком самонадеянно полагать, что она ко мне придет, хотя если бы она это сделала, то вся недосказанность между нами испарилась бы. Уже многие годы меня не влекло к женщине так сильно. Мне хотелось обладать ей так страстно, что ночь теперь предстояло провести, беспокойно ворочаясь в незнакомой гостиничной кровати, в терзаниях и расстройстве.

И все же где-то глубоко внутри меня охватывал страх при мысли, что она вернется. Всю жизнь я веду борьбу между вожделением и отвращением. Еще со знакомства с Серафиной.

…Тиканье часов у кровати тети Алви и ветер, завывающий в расшатанных оконных рамах, – вот и все звуки, заполняющие тишину между ведущимися здесь разговорами. Одетый в черную сутану священник пропалывал цветочную грядку. Зачем они выращивают цветы на этой суровой, неплодородной земле? Лужайки и клумбы семинарии не сочетались с ландшафтом Сивла, представляя собой как бы остров внутри острова, который постоянно поливали, пропалывали и удобряли. Зимой выживали лишь лужайки, но в тот день клумбы были покрыты цветами, из тех, что растут на горных перевалах и устойчивы к любой непогоде.

Вытяни я шею, и взгляду моему откроется огород, где иногда работали студенты-богословы. С другой стороны сада, невидимой из окна тети Алви, находилась небольшая ферма. Мне было известно, что семинария не живет одним натуральным хозяйством, ведь в обязанности дяди входила доставка припасов из южного порта, для чего ему приходилось совершать долгую поездку на автомобиле через горы.

Работавший на клумбе священник взглянул на меня лишь раз, а потом совершенно потерял ко мне интерес. Должно быть, вскоре он или кто-то другой придет сюда навестить тетю Алви.

Над стенами семинарии возвышался склон горы. Линия горизонта представляла собой длинную ровную скалу с каменистыми скатами, у изножья которой раскинулись заросшие дикой травой низинные болота. Там же стояла одна из заброшенных башен, от семинарии до нее было рукой подать; самая непримечательная из всех, она примостилась к серой скале и не контрастировала с небом.

Родители принялись обсуждать меня: Ленден как раз готовится к экзаменам, Ленден не проявляет усердия в учебе, Ленден не оправдывает наших ожиданий. Похоже, мои родители считали, что лучший способ мотивации – унижать меня при посторонних. Разумеется, подобные разговоры вызывали во мне лишь отвращение. Серафина тем временем сидела за столом в углу комнаты наедине с собой и вроде бы читала книгу. На самом деле она притворялась, а сама подслушивала. Заметив мой направленный на нее взгляд, она ответила холодной улыбкой. Никакого сочувствия.

После порции унижения меня ожидало еще одно неприятное испытание.

– Иди-ка сюда, Ленден, – сказала тетя Алви.

– Зачем?

– Подойди к своей тете, Ленден, – велел отец.

Скрепя сердце мне пришлось встать со своего места у окна и подойти к изголовью кровати. Тетя взяла мою ладонь в свои трясущиеся руки. Ее пальцы были мягкими и слабыми.

– Тебе следует лучше заниматься. Ради своего будущего. Ради меня. Ты ведь хочешь, чтобы я поправилась?

– Да, – пришлось признать мне, хоть связь между моей учебой и ее самочувствием была неочевидна. Родители внимательно наблюдали за мной. Серафина продолжала выказывать напускное безразличие.

– В твоем возрасте я выигрывала все школьные конкурсы, – сказала тетя Алви. – Конечно, лениться куда веселей, но потом я была рада, что проявила усердие. Я знаю, каково лениться в наше время, лежать весь день на диване. Ты ведь понимаешь, не так ли? – Разумеется, мне было все понятно. Она хотела, чтобы моим будущим стало ее настоящее. Она хотела навязать мне свою болезнь. Мне захотелось убежать подальше, но она лишь крепче сжала мою руку. – А теперь поцелуй меня.

Мне постоянно полагалось целовать тетю Алви: по приезде, до и после еды, когда мы уезжали, и просто от случая к случаю, вот как сейчас, и перспектива этих лобзаний только добавляла страха. Она тянулась к моей щеке синюшными губами, но это было для нее непросто, ведь инстинктивно все во мне противилось поцелую. Тогда она притянула меня за руку, заставляя наклониться ниже, и когда ее холодные губы коснулись моей щеки, моя рука оказалась прямо у нее на груди – шерстяной кардиган грубой вязки, под ним тонкая сорочка, а дальше – неожиданно мягкая плоть. У детей моего возраста чужое тело всегда вызывает жгучее любопытство, вот и меня до глубины души поразило тогда ощущение ее груди под своей рукой.

Мне оставалось лишь быстро поцеловать тетю в холодную щеку и ретироваться, однако не тут-то было: она по-прежнему крепко прижимала мою руку к своей мягкой груди.

– Обещай мне, что отныне будешь стараться.

– Обещаю.

Мне с трудом удалось освободиться и, спотыкаясь, вернуться к стулу у окна. Лицо горело от пережитых унижений, но рука еще помнила прикосновение к увядающей тетиной груди.

Меня посетила надежда, что теперь взрослые найдут другую тему для разговора, но они никак не унимались.

– Почему бы тебе не пойти погулять, Ленден?

Никто не оценил моего ответного молчания.

– Серафина, тебе не кажется, что Ленден захочет взглянуть на твое секретное гнездышко?

– Я читаю, – сказала Серафина тоном, предполагающим донести до всех, что она очень занята.

Тут в комнату вошел дядя Торм, неся поднос с чашками и бокалами. И поставил поднос на стол, за которым читала Серафина, закрыв им ее книгу.

– А ну, иди погуляй с Ленден, – грубо сказал он.

От нас явно хотели избавиться, взрослым нужно было поговорить о чем-то своем.

Мы с Серафиной переглянулись с выражением смирения на лицах. По крайней мере, хоть в чем-то мы были заодно. Она повела меня по мрачному, пахнущему сыростью коридору прочь из дома. Как только мы вышли, нас накрыло порывами ветра. Мы пересекли маленький сад, примыкавший к дому дяди Торма, и через калитку в кирпичной стене попали на территорию семинарии.

Здесь Серафина замешкалась.

– Что ты хочешь делать? – спросила она.

– У тебя и правда есть секретное гнездышко?

– Нет. Просто они его так называют.

– А что же это тогда?

– Мое тайное укрытие.

– Можно посмотреть? – Порой мне доводилось лазать по деревьям в саду нашего дома, но своего домика на дереве у меня никогда не было. – Или это секрет?

– Уже нет. Только учти, я не пускаю туда кого ни попадя.

Мы подошли к одному из крыльев здания семинарии. Серафина повела меня к оградке у основания стены, за которой несколько узких каменных ступеней вели вниз в подвал. Пропалывающий клумбу священник прервал свою работу и теперь наблюдал за нами.

Серафина не обратила на него никакого внимания и сошла вниз по ступеням, потом опустилась на четвереньки и полезла в узкий темный проем. Очутившись внутри, она обернулась, высунула голову и посмотрела на меня, застав там, где и оставила – на верхней ступеньке.

– Спускайся сюда, Ленден. Я тебе кое-что покажу.

Священник вновь принялся за работу, но время от времени посматривал в мою сторону. Быстро спустившись по ступеням, мне удалось пролезть в узкий, обрамленный деревянной рамой лаз. Внутри было темно, помещение освещали лишь две свечи; Серафина как раз зажигала третью.

Тайное укрытие когда-то, видимо, было чем-то вроде небольшого склада или погреба, поскольку окна в нем отсутствовали, а вел туда только узкий проем. Потолок оказался достаточно высоким, чтобы стоять во весь рост, и, несмотря на тесноту, можно было увидеть, как он устремляется куда-то ввысь, оставляя позади ряды свечных огарков. В помещении было прохладно и тихо, внутрь не проникал даже звук ветра. Серафина зажгла четвертую свечу и поставила ее на высокую полку, тянущуюся вдоль всей комнаты. Пахло спичками, свечным воском и копотью. На полу вместо стульев стояли две перевернутые коробки, а Серафина извлекла откуда-то старую циновку.

– Ты ходишь сюда одна?

– Обычно да.

– А зачем?

– Давай покажу.

Свечи давали лишь слабый, дрожащий свет, но мои глаза уже начали привыкать к тусклому освещению.

Усадив меня на одну из коробок, Серафина не стала садиться на другую, а подошла ко мне и встала совсем близко. Казалось, она хочет вжать меня в стену.

– Не хочешь чем-нибудь заняться со мной, Ленден?

– Ты о чем?

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Мне пятнадцать. Тебе уже доводилось делать это?

– Что именно?

– Это большой секрет! О нем будем знать лишь ты и я.

Не дав мне опомниться, Серафина одной рукой быстро задрала подол юбки, а другой спустила трусики, показав мне темный треугольник волос там, где соединялись ее ноги.

Все это произошло так неожиданно, что от удивления меня качнуло. Серафина быстро вернула трусики на место, однако юбку не отпускала, держала подол высоко, на уровне груди, а сама смотрела вниз, разглядывая себя. Резинка темных шерстяных трусов впивалась в округлую белизну живота.

Произошедшее вызвало во мне одновременно чувство смущения, возбуждения и любопытства.

– Давай еще раз. Дай поглядеть подольше.

Серафина сделала шаг назад, будто передумала, затем снова подошла ближе.

– Теперь твоя очередь, – сказала она, выпячивая на меня живот. – Ты спусти их. Да пониже.

Мои пальцы нерешительно коснулись резинки ее трусов и потянули вниз, пока не показалась полоска волос.

– Дальше! – потребовала она, а потом отбросила мою руку и стянула трусы до самого пола. Треугольник ее темных, кудрявых волос теперь оказался прямо перед моими глазами. Меня бросило в жар, сердце учащенно забилось, низ живота наполнило желание.

– Хочешь пощупать? – спросила Серафина.

– Нет.

– Ну же, потрогай.

– Не думаю, что это правильно.

– Тогда дай поглядеть на тебя. Я бы потрогала.

Этого мне совсем не хотелось, поэтому пришлось протянуть руку и потрогать пальцами ее волосы. Серафина подалась вперед, надавливая собой на мои пальцы.

– Дальше, Ленден, – велела она. – Засунь их немного дальше.

Теперь уже между ног у нее оказалась вся моя ладонь. Волос там было меньше. Нащупав складки кожи, моя рука машинально отдернулась.

Серафина подалась еще немного вперед.

– Потрогай меня снова. Прямо внутри.

– Не могу!

– Тогда дай я тебя потрогаю!

– Нет!

Мысль о том, что кто-то может потрогать меня в интимных местах, была невыносимой. Никто еще не разговаривал со мной о взрослении, никто ничего не объяснял; мне было стыдно за свое тело, за то, как оно менялось.

– Хорошо, – сказала Серафина. Голос ее был возбужденным. – Тогда засунь в меня пальцы. Прямо сюда. Я не против.

Она схватила меня за запястье и потянула к себе. Теперь она была там влажной, и мои пальцы, продвинувшись чуть дальше, на этот раз легко скользнули между ее мягких теплых складочек кожи прямо внутрь. Сомнения исчезли. Мне захотелось проникнуть глубже, погрузить пальцы, всю ладонь в эту возбуждающую, влажную пустоту… Но тут она ловко отступила назад и одернула вниз юбку.

– Серафина…

– Шшш…

Она наклонилась к квадрату света, проникающему через лаз, и прислушалась, затем встала и, изящно качнув бедрами, натянула трусики.

– Что происходит?

– По-моему, снаружи кто-то есть, – сказала она. – Я слышала, как что-то упало.

– Дай мне снова потрогать тебя.

– Не сейчас. Вдруг нас подслушивают.

– А когда?

– Дай подумать. Надо пойти в другое место. Ты правда этого хочешь?

– Конечно!

– Я знаю одно безопасное место. За пределами семинарии… совсем близко.

– И там я смогу?..

– Можем сделать это до самого конца, если хочешь, – небрежно сказала она, а мне показалось, что сейчас я упаду в обморок.

Она велела мне ползти в лаз, а сама задула свечи. На верхней ступени стоял священник, которого мы заметили чуть ранее в саду. Увидев меня, он быстро зашагал к брошенной на тропе тяпке. К тому времени, когда ко мне присоединилась Серафина, он уже вновь склонился над клумбой, пропалывая землю быстрыми нервными движениями.

Когда мы поспешно проходили мимо него по гравийной дорожке, он даже не взглянул на нас, но, обернувшись у ворот, мы увидели, что он стоит с тяпкой в руке и смотрит в нашу сторону.

– Серафина, он следит за нами!

Кузина молча взяла меня за руку и увлекла за собой в заросшее высокой травой поле, раскинувшееся за стенами семинарии.

Арендованная машина ждала нас в переулке у дверей представительства острова Сивл, на лобовом стекле красовался пропуск Сеньории. Сержант Рит села за руль, я рядом. В старой машине было тесно – передние сиденья разделялись лишь прикрепленным к полу ручным тормозом, и мы оказались совсем близко друг к другу. Машина тронулась и медленно поехала по узкой улице в направлении холмов.

После нескольких мучительных часов без сна мне наконец удалось немного поспать под утро. Разбудили первые лучи солнца. Настроение оставляло желать лучшего. Голову по-прежнему разрывало от сексуального желания; вместе с тем меня наполняли стыд, раскаянье, попытки разобраться в себе и усталость. Все внутри содрогалось при воспоминании о вчерашнем инциденте. Когда мы отъезжали от представительства Сивла, мои моральные силы были брошены на попытки справиться с охватившими меня чувствами, сохранять спокойствие и по возможности говорить как можно меньше. Белла сказала, что ей потребуется моя помощь в передвижении по острову, и теперь мне пришлось, как некогда моей маме, разложить на коленях карту.

Белла появилась за завтраком в ресторане отеля, вновь затянутая в полицейскую форму, без сомнений являющую собой символ организации и порядка. Сержант Рит в форме полицейского – совсем не то же самое, что Белла Рит в легком шелковом халате, сидящая в низком отельном кресле с голыми коленями, пока я, мучительно припав к ее ногам, ковыряюсь с розеткой. Этот ее образ, совсем недавно маячивший у меня перед глазами, теперь ускользал, превращаясь в иллюзию, в несбыточную мечту. Мне было невыносимо и далее размышлять о том, что шанс, который был прямо у меня в руках, так глупо упущен.

Мои надежды, что она выйдет к завтраку в обычной одежде, а форму наденет лишь после, оказались тщетны. А ведь в этом случае мне было бы проще свыкнуться с тем, что весь день придется провести в ее компании.

Сомнений в том, что события прошлого вечера напомнят о себе, у меня не было, строгая форма сержанта Рит не могла сбить меня с толку. Невысказанные слова, будто призраки, витали между нами, пока мы ждали паром, пока сидели бок о бок в холодной каюте, пока бродили по порту Сивла в поисках офиса компании по аренде автомобилей… Чем больше времени мы проводили вместе, тем больше Белла завладевала моими мыслями. Воспоминания о ее молодом теле, едва прикрытом шелковой тканью, не давали покоя. Меня охватывало отчаянье от того, что момент упущен, да еще и по моей вине.

Отчаянно хотелось объясниться, но долгие годы выработали у меня привычку молчать, и избавиться от нее оказалось невероятно трудно.

Мы отправились в путь. Порой, когда Белла переключала передачу нашей старенькой машины, ее рука слегка касалась моего колена. Чтобы понять, случайность ли это, мне пришло в голову незаметно отодвинуть ногу чуть в сторону. Касания прекратились. Но ее прикосновения были приятны, поэтому моя нога вскоре вернулась обратно.

На одном из перекрестков мы решили свериться с картой, и ее голова оказалась совсем рядом с моей. Как же мне хотелось, чтобы она повернула ко мне лицо…

Пока мы ехали мимо покрытых темной зеленью горных склонов Сивла, мои мысли незаметно переключились на давние опасения и страхи, которые вызывал во мне когда-то остров и семинария.

Пусть память подводила меня в том, что касалось дороги сквозь болота, однако чувства и настроение, сопутствующие мне в этом пути добрых двадцать лет назад, остались прежними. Для того, кто, как Белла, приехал сюда впервые, Сивл мог показаться диким, бесплодным, вопиюще пустынным, но совершенно не страшным островом. Болота и скалы веками находились во власти суровых зим и безжалостных ветров. На открытых участках скал не могло прижиться ничего, разве что в самых закрытых от стихии уголках, да и то лишь самые выносливые мхи и самые неприхотливые лишайники. В острове чувствовалась какая-то отчаянная, непоколебимая величавость, суровость пейзажа, какой не встретишь нигде в Файандленде. Но мрачный пейзаж едва ли пугал меня. Болота, вот откуда исходила угроза. Угроза, о которой невозможно забыть.

Пока Белла везла нас по узкой дороге, мои мысли ушли далеко вперед, в долину, окруженную нависающими над ней скалами, где стояли мрачные дома из известняка, где раскинулись лужайки и нелепые цветочные клумбы.

Яркий солнечный свет казался на Сивле неуместным. Но хотя в тот день небо было затянуто тучами, солнце время от времени пробивалось сквозь них, ненадолго озаряя окрестности неестественным сиянием. Окна автомобиля были закрыты, обогреватель включен, однако холод все равно проникал внутрь. На высокогорных участках боковой ветер так качал и толкал машину, что она резко кренилась на неровной дороге. Пришлось притворяться, что мне холоднее, чем на самом деле, чтобы скрыть от Беллы то и дело одолевающую меня дрожь, вызванную страхом перед островом.

Она вела медленно и аккуратно, куда осторожней, чем мой отец. Большую часть времени машина ехала на низких передачах, а мотор громко рычал. За всю дорогу мы едва перемолвились словом, лишь несколько раз обменялись мнением по поводу выбора маршрута. Глаза выхватывали знакомые элементы местности – растущие будто из-под земли огромные камни, деревню в долине, из которой виднелись раскинувшиеся по берегу пригороды Джетры, водопад, разрушенные башни, и порой верный маршрут всплывал у меня в памяти без необходимости сверяться с картой. Но узнавание это было до странности переменчивым: иногда длинные участки дороги выглядели совершенно чужими, и не возникало сомнений – мы сбились с пути; затем, к моему несказанному удивлению, в поле зрения попадал знакомый мне элемент ландшафта.

Мы остановились на обед в небольшой деревушке. Все было приготовлено заранее, нас ждали. Белла подписала какой-то документ, по которому кормившей нас женщине возместят расходы и оплатят хлопоты.

Когда мы добрались до узкой части острова, Белла неожиданно свернула на обочину и заглушила мотор. От ветра нас защищала высокая насыпь камней и кусты, припекало солнце. Мы стояли у машины, в обоюдной тишине любуясь сверкающим морем, выступающими на нем темными холмиками островов, небом, затянутым серыми тучами, сквозь которые пробивались яркие лучи солнца, – вид, которым в детстве мне удавалось насладиться лишь мельком из окна машины. Родители никогда не останавливались, чтобы полюбоваться им.

– Ты знаешь, как называются эти острова?

Белла сняла фуражку и бросила ее на водительское кресло машины. Собранные в пучок волосы мягко рассыпались по ее плечам, окаймляя лицо.

– Не могу определить, где какой, – ответила она. – Один из них Торки. У нас там база; брат оттуда прислал мне письмо. Он писал, что остров совсем близко от дома. Если один из них Торки, то рядом расположен Дерилл, потому что он тоже входит в группу Серкских островов, ведь так? Именно там был заключен международный пакт.

– Похоже, ты много знаешь об островах.

– Не так уж и много, просто кое-что слышала.

– Так ты никогда раньше не была на Архипелаге?

– Нет, сейчас впервые. С тобой.

Тучи немного рассеялись, и причудливая игра света и тени окрасила острова в разные оттенки зеленого. С такого расстояния было невозможно разглядеть детали, лишь формы и цвета. Мои знания об островах оказались так же скудны. Мне было известно, что острова, расположенные рядом с Джетрой, являлись частью группы Серк, что жили там в основном за счет молочного животноводства и рыбалки, и большая часть жителей говорила на одном языке со мной. Всему этому учили в школе – бесполезная, полузабытая информация. Сейчас мне, как и много раз прежде, стало жаль, что не удалось попутешествовать по островам, когда кровь моя была молода, а законы не так суровы. Наша страна вела войну за нейтральные территории и острова Архипелага. Как и другим, мне было мало что известно не только о сути конфликта, островах и морских территориях, вокруг которых разразилось противоборство, но и об истинной причине войны.

– Вспоминаешь вчерашний вечер? – неожиданно спросила Белла, наклонившись вперед и согнув плечи так, будто хотела посмотреть вниз на утес и омывающие его волны.

Мое сердце екнуло. То, что она сама подняла эту тему, было для меня полной неожиданностью. Наконец, мое молчание стало казаться выразительней любых слов, требовалось что-то сказать.

– Да. Постоянно.

– У меня он тоже не выходит из головы. Я ошиблась насчет тебя?

– Нет. – Слово прозвучало, возможно, чересчур поспешно. – Просто для меня все это слишком быстро. Прости. Мне было очень плохо потом.

– Мне тоже. Но, думаю, так правильней. Мы ведь только познакомились. Так что, возможно, нам лучше…

– …не спешить?

Какое облегчение! Меня переполняла благодарность.

– Я лишь хотела убедиться, что не ошиблась.

Вновь воцарилась тишина. Меня одолевали мысли. В чем, по ее мнению, она могла ошибиться? Имела ли она в виду то же, что и я, или что-то другое? Уж больно туманно она изъяснялась.

Что ж, по крайней мере, мы поговорили, пусть и уклончиво.

– Придется заночевать в семинарии. Мы не успеем вернуться сегодня в порт.

– Я знаю, – ответила Белла.

– По-моему, в здании колледжа есть гостевые комнаты.

– Сойдет. Я училась в католической школе при монастыре.

Она обошла машину и села на водительское кресло. Мы снова тронулись в путь. Мне помнилось, что дорога займет еще час, день сменят сумерки. После нашей короткой остановки Белла всю дорогу молчала, сосредоточившись на вождении. Мне же ничего не оставалось, как пялиться в окно и бороться с нахлынувшими воспоминаниями.

Серафина держала меня за руку, но отнюдь не нежно, а крепко, как строгие родители держат руку ребенка. Мы бежали, перепрыгивая через канавы и ухабы, сорная трава била нас по ногам. Именно тогда мне довелось впервые покинуть пределы семинарии. Кто бы мог подумать, что окружающие ее толстые стены походили на бастион, огораживающий территорию семинарии от остальной части острова. Здесь, снаружи, ветер казался холоднее и пронзительней.

– Куда мы направляемся?

– Я знаю куда.

Она отпустила мою руку и умчалась вперед.

– Может, давай прямо здесь? – вырвалось у меня. Часть сексуального влечения, пробудившегося в ее тайном укрытии, уже улетучилась из-за нашего поспешного бегства, и мне хотелось продолжить здесь и сейчас, пока она не передумала.

– Тут совсем открытое место, – сказала Серафина, оглядываясь.

– Трава высокая. Никто не увидит.

– Пойдем!

И она побежала вприпрыжку по пологому откосу к ручью. Меня же не покидало чувство вины, стены семинарии притягивали мой взгляд. Кроме того, там, снаружи, кто-то был. И этот кто-то шел по направлению к нам. Тот самый священник с тяпкой?.. Он был слишком далеко, чтобы как следует разглядеть.

Мне удалось перепрыгнуть ручей и догнать Серафину.

– Нас преследуют! Думаю, это тот священник.

– Ему не попасть туда, куда мы идем!

Теперь стало понятно, куда она меня ведет. За ручьем земля круто поднималась вверх, прямо к высокому утесу. Однако ниже, не так далеко от нас, стояла построенная некогда из вездесущего известняка, а ныне полуразрушенная башня.

Даже если священник все еще нас преследует, мы временно выпали из его поля зрения. Серафина помчалась вперед и уже сильно отдалилась от меня, продираясь сквозь траву по продуваемому всеми ветрами склону горы.

Башня ничем не отличалась от других, виденных мной на острове, хоть мне никогда и не доводилось подходить к ним так близко. Высокая, с четырехэтажный дом, шестиугольной формы, с квадратными окнами, некогда застекленными; теперь рамы чернели пустыми глазницами. Деревянная дверь без следов краски висела открытой на петлях, а трава рядом была усыпана битой каменной облицовкой и черепицей. Когда-то у башни имелась крыша, построенная конусообразно, как колпачок для тушения свечи; она по большей части обрушилась, и лишь две или три балки напоминали о ее прежней форме.

Серафина ждала меня у открытой двери.

– Ну же, Ленден, поспеши!

– Внутрь?!

– Да она тут веками стоит.

– Но она разрушается!

– Уже нет.

Единственное, что мне было известно о заброшенных башнях Сивла, так это то, что никто и близко к ним не подходил. И все же Серафина стояла у двери с самым обыденным видом. Внутри меня происходила борьба: с одной стороны, внушающая страх башня, с другой – Серафина и все, что она позволит сделать с собой, если мы зайдем внутрь.

– А там не опасно?

– Башня очень старая. Когда-то ее использовали для нужд семинарии, тогда здесь еще был монастырь.

Серафина вошла внутрь. Мне потребовалась лишь пара секунд, чтобы последовать за ней. Она толкнула дверь, и та закрылась.

В башне было на удивление темно, особенно после яркого света снаружи. Над нами нависал почти полностью сохранившийся второй этаж. Балки и дощатый пол были все еще на месте, а маленькие окна под самым потолком пропускали немного света. Луч падал наискосок через комнату и наползал на стену. Пол заваливали осколки стекла и обвалившаяся штукатурка, там и тут валялись крупные камни.

– Смотри, здесь не о чем волноваться. – Серафина поддела ногой несколько камней, расчищая место на деревянном полу. – Просто старая дыра, куда не сунется ни один священник.

– Священник, которого мы видели в саду, точно за нами следил.

Серафина подошла к двери, чуть приоткрыла ее и выглянула наружу, затем немного посторонилась, чтобы мне тоже было видно через ее плечо. Священник уже добрался до ручья и теперь шел вдоль берега, очевидно, пытаясь найти брод.

Серафина закрыла дверь.

– Сюда он не придет. Никто из священников не ходит в башню. Они говорят, что здесь обитает зло. Поэтому мы в безопасности.

Мой взгляд беспокойно блуждал по утопающему в сумерках помещению.

– А что за зло?

– Да ничего тут нет! Это просто их суеверия. Мол, что-то плохое случилось здесь много лет назад, но что именно…

– Что бы ты ни говорила, а он нас ищет.

– Вот подожди и увидишь, что он станет делать.

В крошечную щель в двери было видно, что священник перешел ручей, но по-прежнему ни на шаг к башне не приблизился.

– Ясно? – спросила Серафина.

– Но он может ждать, пока мы не выйдем. Что тогда?

– Да ничего, – отмахнулась Серафина. – Мои дела его не касаются. Это отец Грев, он всегда следит за мной, пытается вызнать, чем я занимаюсь. Я уже привыкла к нему. Ну что, начнем?

– Если хочешь.

Настроение у меня было уже не то.

– Тогда раздевайся.

– Я? А мне казалось, что ты…

– Я тоже.

– Но я не хочу. – Взгляд мой упал на усеянный булыжниками пол. – По крайней мере, не сейчас. Ты первая.

– Хорошо. Я не против.

Она полезла под юбку, стянула трусики и швырнула их на пол.

– Твоя очередь. Сними что-нибудь.

Мне пришлось уступить и стянуть с себя свитер. Серафина расстегнула две пуговицы на юбке, и та скользнула на пол. Она подхватила ее и, повернувшись ко мне спиной, повесила на упавшую балку, показав мне на мгновенье свои нежные, чуть розоватые ягодицы.

– Теперь ты.

– Дай сначала снова тебя потрогать. Я никогда раньше…

Похоже, ей стало меня жаль. Она села на пол, сведя колени вместе, и, чуть наклонившись вперед, положила руки на щиколотки. Мне совсем ничего не было видно, лишь бледный изгиб бедер и контуры ягодиц. Ее свитер доходил до талии.

– Ладно, – сказала Серафина. – Только аккуратней. В тот раз получилось грубовато.

Она откинулась назад, оперлась локтями об пол и раздвинула ноги, показав мне черные волосы и розовую плоть чуть ниже. Меня сразу потянуло к ней, как под гипнозом.

Неожиданно возбуждение мое стало столь же сильным, как раньше, будто кто-то щелкнул кнопкой и лишил меня воли. Горло пересохло, ладони вспотели. Плоть, затаившись меж ее бедер, ждала моих прикосновений. И вот уже мои пальцы чувствуют тепло и влагу ее тела. Серафима застонала, возбудившись не меньше, чем я.

Вдруг в дверь ударилось что-то маленькое и твердое, мы вздрогнули. Серафина отпрыгнула и вскочила, вокруг разлетелась куча мелких камней.

– Замри, – велела она мне.

Она быстро подошла к двери, чуть приоткрыла ее и выглянула наружу.

Издалека послышалось:

– Серафина, выходи. Ты ведь знаешь, сюда нельзя ходить.

Она закрыла дверь.

– Он не заметит тебя, если не будешь высовываться. – Она взяла юбку, натянула ее и застегнула пуговицы. – Пойду поговорю с ним. Скажу, чтобы уходил и оставил меня в покое. Жди здесь и смотри, чтобы он тебя не увидел.

– Но он знает, что я тут. – Меня снедало нетерпение. – Он следил за нами от самой семинарии. Я пойду с тобой. В любом случае нам пора обратно.

– Нет! – сказала она, снова становясь такой знакомой мне, быстро раздражающейся Серафиной. – Просто потрогать мало! – Она положила руку на дверь. – Будь здесь, не маячь, я скоро вернусь.

За ее спиной хлопнула дверь, трясясь на старых расшатавшихся петлях. В щелку мне удалось разглядеть, как она бежит вниз сквозь высокую траву к ожидавшему ее священнику. Он стал что-то говорить ей, сердито жестикулируя, а затем указал рукой в сторону башни, но Серафина держалась так, будто ей все нипочем. Выслушивая его брань, она лениво ковыряла ногой землю.

Кончики моих пальцев еще хранили ее легкий мускусный аромат. Без Серафины мне было не по себе в этих старых развалинах. Потолок прогибался – вдруг он рухнет? За стенами не утихал сильный ветер, а повисшая в оконном проеме сломанная доска без остановки болталась туда-сюда.

Шло время. В голову стали приходить мысли о том, какие проблемы ждут меня в случае обнаружения. Наверное, священник расскажет дяде Торму и родителям о том, что мы прятались вдвоем в башне. Уловят ли они мускусный запах на моих руках? Если они заподозрят правду, пусть даже не всю, грянет настоящая катастрофа.

Сквозь гул ветра можно было различить голос священника. Он что-то резко сказал, однако Серафина в ответ лишь рассмеялась. В щель двери мне было видно, как священник взял ее за руку и тянет за собой, а она сопротивляется. К моему несказанному удивлению, вдруг стало понятно, что они не спорят, а играют. Их руки случайно разомкнулись, но тут же соединились вновь, и шутливая борьба продолжилась.

Меня, в смущении и растерянности, так и отбросило от двери.

Мы находились в той части семинарии, где мне еще не доводилось бывать: в большом кабинете, расположенном у главного входа. Нас приветствовал отец настоятель Хеннер, худой человек в очках; впрочем, выглядел он моложе, чем могло показаться по его письму. Отец Хеннер пытался быть внимательным и проявить заботу: осведомился о том, как я себя чувствую после столь долгой поездки из Джетры, выразил соболезнования по поводу моей трагической утраты – смерти дяди, преданного слуги Бога. Он дал нам ключ от дома, а потом заметил, что мы прибыли как раз вовремя, чтобы поужинать в столовой. Когда мы вошли в просторное помещение трапезной, нам определили маленький столик в углу, подальше от остальных. На нас сразу уставилось множество любопытных глаз. За витражными окнами опускалась ночь.

Ветер крепчал, завывая под высокой сводчатой крышей здания.

– О чем ты думаешь? – спросила Белла под грохот тарелок, доносящийся с другой стороны зала.

– Жаль, что нам придется остаться на ночь. Лишь сейчас мне вспомнилось, как сильно я ненавижу это место.

Мы вернулись в кабинет отца Хеннера. После недолгого ожидания он провел нас к дому, освещая путь карманным фонариком. Под ногами хрустел гравий, мимо проплывали черные силуэты уродливых деревьев, чуть в отдалении маячили нечеткие очертания болот. Отперев дверь, мы вошли внутрь. Отец Хеннер включил в коридоре свет, и тусклая лампочка осветила желтым светом потертый пол и обои. В нос ударил запах сырой гнили.

В памяти всплыли детские воспоминания: слева располагалась кухня, рядом еще комната, напротив кухни справа бывший дядин кабинет, в конце коридора лестница на второй этаж и тут же – покрытая темной краской дверь в комнату тети Алви.

– Как вы понимаете, пока ваш дядя был жив, мы не могли поддерживать дом в приличном состоянии, – сказал отец Хеннер. – Тут все требует ремонта.

– Да, конечно.

– Вы заметите, что большую часть мебели мы уже убрали. Разумеется, ваш дядя завещал самые ценные вещи семинарии, а некоторые с самого начала принадлежали нам. – Он указал на длинный, составленный от руки список имущества, переданный мне ранее; пока у меня не было возможности его изучить. – Можете взять с собой все остальное или распорядиться вывезти на свалку. Мы пытались связаться с его дочерью, но тщетно, так что вынуждены настаивать, чтобы, находясь здесь, вы выполнили все необходимые формальности.

– Хорошо. – После этих слов священника мыслями моими вдруг полностью завладела Серафина. Интересно, где она? – А что с дядиной документацией?

– В доме. Опять же, мы просим вас взять с собой то, что хотите, а остальное будет сожжено.

Он открыл дверь в кабинет и щелкнул выключателем. Комната была совершенно пуста, лишь квадратные следы на обоях от висевших некогда картин и отпечатки на линолеуме в местах, где раньше стояли дядины стол, стул, бюро и другая мебель. Сырость пошла от пола вверх и уже добралась до середины одной из стен.

– Как я упоминал, большинство комнат пусты, – сказал отец Хеннер. – Все перенесли в кухню, кроме, разумеется, комнаты вашей дорогой тетушки. Ваш дядя оставил ее нетронутой, как было при ее жизни.

Белла прошла до конца короткого коридора и теперь стояла рядом с дверью в комнату тети Алви. Отец Хеннер кивнул, и она нажала на дверную ручку. Меня охватило неожиданно сильное желание поскорее убежать, в страхе, что тетушка все еще там, ожидает меня и каким-то неизведанным образом выскочит оттуда, едва дверь откроется.

– Желаю вам спокойной ночи и да благословит вас Бог, – сказал отец Хеннер, направляясь к входной двери. – Если возникнут вопросы, завтра я весь день буду у себя в кабинете. В противном случае перед отъездом оставьте ключ от дома у секретаря.

– Отец, пока вы не ушли… Где нам переночевать?

– Разве вы не позаботились об этом заранее?

– Да, через контору Чемберлена, – сказала Белла.

– Чемберлена?

– В Сеньории.

– Я ничего об этом не знаю, – сказал отец Хеннер, нахмурившись. Он открыл дверь, и его черная ряса затрепыхалась от внезапно налетевшего ветра. – Разумеется, вы можете переночевать здесь.

– Чемберлен забронировал для нас на ночь гостевые комнаты. Под гарантии Сеньории.

Отец Хеннер покачал головой.

– В семинарии? Исключено. У нас не предусмотрены удобства для женщин.

Белла вопросительно взглянула на меня. При мысли о том, чтобы провести здесь ночь, меня прошиб холодный пот.

– Возможно, поблизости есть гостиница или какой-то дом, где…

– А кровати здесь есть? – спросила Белла, толкнув дверь в комнату тети Алви и заглядывая внутрь. Ширма тети по-прежнему стояла там, образуя подобие небольшого предбанника и скрывая комнату от посторонних глаз.

Отец Хеннер уже вышел в продуваемую всеми ветрами темноту.

– Вам придется как-то самим устроиться, – сказал напоследок он. – Всего лишь на одну ночь. Да поможет вам Бог.

Дверь за ним со стуком захлопнулась, и наступила тишина. Каменные стены приглушали завывание ветра, по крайней мере, пока мы стояли в коридоре, вдали от окон.

– Что будем делать? – спросила Белла. – Спать на полу?

– Давай посмотрим, что здесь еще осталось.

И мы вошли в комнату моей дорогой тетушки Алви.

Потолочный свет располагался за ширмой, так что сначала нам пришлось продвигаться в потемках. В какой-то момент мы наткнулись на две пачки старых документов, подготовленных для меня кем-то из семинарии. Завтра придется как следует их изучить. Верхние листы были покрыты слоем пыли. Стоявшая подле меня Белла отодвинула ширму, и нашему взору предстала остальная часть комнаты. Узкая двуспальная кровать – ложе болеющей тети Алви – по-прежнему затмевала собой весь остальной интерьер.

В комнате также находились чайные ящики, у стены стояли два дополнительных стула, на столе у окна были небрежно разбросаны книги, на каминной полке лежали пустые рамы от картин… но кровать с пышными подушками однозначно являлась центральным элементом комнаты. На тумбочке в ее изголовье стояли старые пыльные пузырьки с лекарствами, записная книжка, кружевной носовой платок, телефон и бутылочка, в которой некогда находилась лавандовая вода. Все, как в моих воспоминаниях. Все эти вещи остались нетронутыми после ее смерти. Так долго. Дядя Торм ничего здесь не менял.

В комнате до сих пор чувствовалось присутствие тети Алви, хотя ее физическая оболочка была уже далеко.

Казалось, что можно почувствовать ее запах, увидеть ее, услышать. На стене над кроватью, за медными прутьями изголовья, на потемневших от времени обоях виднелись два более темных пятна. Мне вспомнилось, что тетя Алви имела привычку вытягивать руки вверх и хвататься за эти прутья, возможно, чтобы было легче перетерпеть боль. За долгие годы ее руки оставили две отметины.

В окнах черными квадратами зияла ночь. Белла задернула дохнувшие пылью занавески. Вновь стал слышен ветер, и мне пришло в голову, что тетя Алви слушала этот звук каждую ночь и каждый день.

– По крайней мере, здесь есть кровать, – сказала Белла.

– Она достанется тебе, – тут же вырвалось у меня. – Я буду спать на полу.

– Наверное, где-то есть еще одна. В одной из комнат наверху.

Наши поиски не увенчались успехом. Второй этаж дома был пуст. Там даже не горело ни одной лампочки.

Мне пришлось в одиночку вернуться в комнату тети Алви и стоять там, вдыхая затхлый воздух и изо всех сил пытаясь не смотреть вокруг, пока Белла пошла переставить машину поближе. Но невозможно избежать воспоминаний детства, всплывающих в памяти каждый раз, как взгляд натыкается на тот или иной предмет из далекого прошлого. Хорошо, что вскоре за окном послышался шум машины и нужно было выскочить из дома и помочь Белле с сумками. Мне чуть полегчало. Затем, повинуясь неизбежному, мы вновь вернулись в комнату тети Алви.

Кровать была одна, однако на ней поместились бы двое. Приличия, инстинкты, желания и скромность – все отходит на второй план, когда надо решать насущные проблемы. Что бы мы ни планировали, какие бы сомнения насчет вчерашнего вечера нас ни терзали, совершенно очевидно, что мы с Беллой проведем эту ночь в одной кровати. Мы вымотались после долгого пути и мерзли в пустом доме. Без преувеличения, нам ничего не оставалось, как лечь в постель.

Вместе мы стянули с кровати старые простыни и одеяла и вынесли их в темный двор, чтобы вытряхнуть пыль. То же самое мы проделали с матрасом и подушками. Белла, не без моей помощи, быстро застелила постель и аккуратно расправила простыни и одеяла.

Больше всего в тот момент мне хотелось чем-то занять себя, отвлечь от навязчивых мыслей о том, что мы собираемся спать в кровати тети Алви, в той самой, где она умерла, а теперь мне предстоит заняться в ней любовью с Беллой. В постели тети Алви.

Наконец кровать была готова. Мы по очереди воспользовались ванной на втором этаже, освещая себе дорогу фонариком, оставленным отцом Хеннером. Сначала я, затем Белла. Все это мы проделали молча, не встретившись даже взглядом, когда проходили мимо друг друга по лестнице.

Мы провели вместе целый день, но мысли мои были заняты другим – воспоминаниями и впечатлениями от поездки по острову. Первые осторожные моменты близости прошлым вечером – ее волосы, шелковый халат, случайно обнажавший ее тело, чистая комната, тишина пустого отеля – казалось, с тех пор прошла целая вечность. Именно тогда на меня нахлынули первые воспоминания, а остров лишь подлил масла в огонь. Здесь, в комнате тети Алви, сосредоточились все мои страхи. Тень прошлого, то, как оно ставит барьер между мной и Беллой, ветер и тьма, окружающие дом, заброшенная башня и первый неуклюжий сексуальный опыт с Серафиной. А теперь Белла, здесь со мной наедине в комнате тети Алви. И вскоре мы ляжем в одну постель.

Мне было слышно, как она ступает по скрипучим панелям пола. Совсем скоро она вернется в комнату. Как быстро! В голову пришло неожиданное решение: снять одежду, в одном белье нырнуть под одеяло и натянуть его до самого подбородка.

Войдя в комнату, Белла выключила верхний свет, дошла до конца ширмы и молча посмотрела на меня, ловя в ответ такой же молчаливый взгляд. Волосы она распустила, но одета была по-прежнему в полицейскую форму.

– Сегодня вовсе не обязательно что-то должно произойти. Мы устали.

Меня била дрожь. Давно не стиранное постельное белье было липким на ощупь и пахло так, словно на нем лежал покойник; простыни, холодные и старые, неприятно касались моего тела. В тот момент больше всего на свете мне хотелось, чтобы Белла оказалась рядом со мной под одеялом.

– Ты так думаешь? – спросила она.

– Мне холодно.

– Мне тоже.

Она стояла, не двигаясь с места, в форме, длинные волосы свободно спадают на плечи, в руке зубная щетка.

– Я могла бы лечь на пол, – сказала она.

– Нет. Вчерашней ночи не повторится. Ложись ко мне.

Белла разделась в тусклом свете настольной лампы: повернувшись ко мне спиной, сняла форму, сложила ее и аккуратно повесила на спинку стула. Вначале она сняла пиджак, затем плотную рубашку цвета хаки и темную шерстяную юбку, оставшись в поясе, чулках, черных трусиках и плотном лифчике. Затем она сняла и все это, быстро, но без излишней застенчивости. По-прежнему спиной ко мне, обнаженная, она высморкалась в бумажный платок.

– Хочешь, я выключу свет? – Мой вопрос прозвучал, возможно, слишком поспешно.

– Нет, – сказала Белла, поворачиваясь ко мне.

Она подошла к кровати, отдернула одеяло и легла рядом со мной. Кровать была узковатой, и матрас сразу просел, отчего наши тела тотчас соприкоснулись. Белла была холодной как лед.

– Обнимешь меня? – прошептала она мне на ухо.

Моя рука легко обвила ее – она была худенькой, и ее тело ловко прижалось к моему, дав мне сразу ощутить упругость ее груди и жесткий треугольник волос рядом с моим бедром. Другая моя рука тут же легко и естественно скользнула к ее ягодицам.

Белла легонько провела рукой по моему животу, затем выше, к груди.

– На тебе до сих пор лифчик, – сказала она.

– Я думала…

– Ты такая стеснительная, Ленден. Тебе не надо ничего делать, предоставь это мне.

Она скользнула рукой под мой лифчик и нащупала сосок, а затем поцеловала меня в шею. Слегка навалившись на меня, стянула бретельку лифчика с моего плеча и обнажила грудь, коснулась рукой и нежно поцеловала. Совсем скоро я уже была полностью раздета, а Белла меня ласкала: ее груди скользили по моему телу, рука блуждала между ног. Это одновременно и возбуждало, и пугало меня.

Затем она оказалась прямо на мне, широко раздвинув ноги и направляя мои руки к своим самым укромным местам. Ее грудь коснулась моих губ.

Белла оставила настольную лампу включенной и, хотя в комнате по-прежнему было холодно, вскоре мы уже сбросили одеяло и, ничем не прикрытые, предались любви.

Когда все закончилось и Белла полулежала на подушке, накинув на себя легкое покрывало, я подошла к окну и выглянула в ночь. Темнота стояла непроглядная. Дыхание мое снова стало ровным. Я слышала, как Белла ворочается в постели, пытаясь устроиться поудобней.

– Ленден, ты все еще ставишь меня в тупик.

– Чем?

– Разве сегодня ты впервые спала с женщиной?

– Конечно, нет.

– По-моему, ты чересчур сильно волнуешься.

– Прости. Не могу объяснить. Возможно, это потому, что сегодня я впервые спала с тобой.

– Зачем ты все так усложняешь?

– Не специально. – Я накинула на себя одно из старых вонючих одеял и ощутила на коже жесткую шерстяную ткань. – Белла, мне нужно задать тебе один вопрос. Он никак не выходит у меня из головы.

Я повернулась к ней и увидела, что она вытянула руки вверх и схватилась за медные прутья изголовья кровати у темных отметин на обоях, совсем как когда-то тетя Алви. Ее длинные волосы разметались по плечам. Я быстро отвела глаза.

– О чем?

– Ты сказала, что вызвалась на это задание сама. Значит, ты знала что-то обо мне? Знала, что я за женщина? Так?

– Да.

– Откуда ты узнала?

– Ленден, я ведь работаю в полиции. Сейчас на всех заведены досье, и у меня есть доступ. Ты ни разу не спросила меня о моей жизни, поэтому ничего не знаешь обо мне. В прошлом году я порвала отношения и с тех пор одна. Ты даже не представляешь, как сложно встретить достойного человека. А может, и представляешь. Мне стало одиноко, по-настоящему одиноко. А потом я поняла, что уже достаточно долго служу в полиции, чтобы вызваться на сопровождение. Я подумала, что это неплохой способ знакомиться.

– И давно ты этим занимаешься?

– Нет… сейчас впервые. Клянусь. Встретив тебя вчера на вокзале, я с первого взгляда поняла, что… ты меня зацепила.

– Так значит, в моем досье говорится о моих сексуальных предпочтениях? О том, что я лесбиянка? – спросила я.

– Ищейки куда более скрупулезны. Составляется список всех твоих партнеров, всех, с кем у тебя была связь. Я посмотрела дела и поняла, что все они женщины. Поэтому я…

– Но зачем полиции интересоваться подобным?

– Информация не только для полиции. Все дела формируются в Сеньории, а мы лишь имеем к ним доступ. Я знаю, мне не следовало так поступать. Да и рассказывать тебе об этом тоже не следовало.

Я села на край кровати и почувствовала рядом ногу Беллы.

– Ты сердишься? – спросила она.

Я задумалась, пытаясь разобраться в своих чувствах.

– Нет, не сержусь. Уж не на тебя точно и даже не на правительство. Меня все это не волнует.

– Так в чем проблема?

– Я не могу тебе сказать.

– У тебя сейчас отношения с мужчиной? – спросила она.

– Нет.

– Значит, с другой женщиной?

– Нет, снова не то.

– Мне бы хотелось знать.

– Если у нас что-то выйдет, возможно, я потом расскажу тебе, – сказала я. – Не хочу раздувать из этого какую-то тайну. Я рада, что мы занялись любовью, но мы едва знакомы. Не торопи меня.

– Так мне притормозить?

– Для начала ты могла бы сказать мне, что была бы рада снова встретиться. Потом. Когда мы вернемся на материк.

– Ложись в постель, Ленден. Мы обе замерзли. Вместе быстрее согреемся. Ты мне очень нравишься. Мы можем встретиться в любое время, когда захочешь.

Я забралась к Белле под одеяло, и на этот раз она выключила настольную лампу. Мы нежно поцеловались, а затем немного полежали, не двигаясь. Согревшись, мы снова занялись любовью. На этот раз я постаралась как следует расслабиться, быть податливой, получить настоящее наслаждение, почувствовать не только животную похоть, но и сладость любовной близости. На второй раз все было проще, однако еще далеко от идеала. Я лишь начала изучать ее тело, как она изучала мое. Чуть позже Белла заснула, уютно устроившись подле меня, а я еще долго сидела, откинувшись на подушки и прислонив голову к медным прутьям кровати. Волосы разметались, ниспадая на грудь, и я вдыхала пропитавший воздух запах наших тел.

Что-то произошло со мной в той заброшенной башне, пока Серафина флиртовала со священником. Я могу описать, но не могу объяснить. Не было никаких дурных предчувствий, уколов страха. Это просто произошло – и преследовало меня потом всю жизнь.

Хотя я сердилась на Серафину, мне было любопытно, что же они там делают. Она как бы невзначай пробудила во мне чувственность, наполнила мое сердце ожиданиями и надеждами, а затем дважды отвергла меня. Мне не терпелось познать себя с новой стороны.

Что ж, она велела мне ждать и не маячить. Но так долго!.. Я думала, что Серафина быстро избавится от священника, а она все никак не возвращалась.

Занятая своими мыслями, я не сразу обратила внимание на тихое сопение, почти заглушаемое шумом ветра.

Я взяла свой свитер, подняла трусики Серафины и стала думать, не выйти ли из башни, ведь мне было очень интересно, что там происходит.

Я как раз засовывала ее трусики в карман своей юбки, когда до меня донесся какой-то шум. Я удивилась. Ничего подобного я раньше не слышала. Словно какой-то зверь старается что-то сказать, но, произнеся полслова, скатывается на рык.

Я не испугалась. Я решила, что вернулась Серафина и теперь хочет сыграть со мной шутку.

Я позвала ее, однако ответа не последовало.

И тут, в темноте полуразрушенной башни, я впервые подумала, что где-то поблизости может скрываться страшное чудовище. Я прислушалась, пытаясь уловить хоть что-то сквозь тоскливый шум ветра, и вновь услышала тот странный звук.

В одно из расположенных под потолком окон проник луч яркого холодного солнца, осветив стену рядом с дверью. С внутренней ее стороны зияла неровной формы дыра размером с голову, обнажая серый камень. Подобных дыр было несколько, но мне показалось, что звуки доносятся именно из этой.

Я шагнула к ней, по-прежнему думая, что Серафина стоит по другую сторону от нее и дурачит меня.

Что-то непонятное шевельнулось внутри дыры, и хотя я смотрела прямо в нее, ничего не было видно, кроме невнятных быстрых движений. В этот момент проплывающая мимо туча закрыла солнце и стало холодно. Секундой позже солнце вышло вновь, однако холод остался. И я уже знала, что холод этот внутри меня.

Я положила руку на каменную стену и наклонилась к дыре, чтобы заглянуть внутрь. Я ощущала едва различимое тепло, исходящее будто от живого организма, и наклонилась дальше, прямо в темноту.

Раздался сильный шум, внутри стены замелькали какие-то лихорадочные движения; что-то схватило меня за руку и потянуло в дыру, пока я не стукнулась больно плечом о каменную кладку. От изумления у меня перехватило дыхание, я в страхе закричала и попробовала вырваться, но у схватившего меня существа имелись то ли острые когти, то ли зубы, и оно вцепилось мне в кожу. Мое лицо прижалось к стене, кожа на плече ободралась об острый край кирпича.

– Пусти! – беспомощно крикнула я, пытаясь выдернуть руку.

Когда это существо схватило меня, я инстинктивно сжала ладонь в кулак. Теперь же я ощутила, что он погружается во что-то мокрое и теплое, с одной стороны – твердое, с другой – мягкое. Я снова потянула руку, однако хватка зубов лишь усилилась. Что бы ни скрывалось там внутри, оно больше не тянуло меня к себе, а просто держало, при попытке же вырваться его острые зубы обхватывали мою руку.

Я медленно разжала пальцы, вполне отдавая себе отчет, что делаю их теперь уязвимей. Кончики пальцев уперлись во что-то мягкое, и я рефлекторно сжала их снова в кулак.

Меня схватило что-то, имеющее пасть.

В тот миг я, к своему ужасу, твердо поняла, что оно не отпустит. Какой-то зверь затаился в стене, огромное страшное животное схватило меня за руку и не собирается отпускать. Костяшками я уперлась ему в нёбо, крепко сжатые пальцы лежали на шершавом языке, а его зубы сомкнулись на моей руке чуть выше запястья.

В попытке освободиться я пробовала крутить рукой, но зубы сжались еще крепче. Я закричала от боли, понимая, что рука изранена в нескольких местах и моя кровь стекает прямо в горло этого животного.

Я переминалась с ноги на ногу, стараясь найти устойчивое положение. Мне пришло в голову, что если я встану покрепче, то смогу дернуть руку сильнее. Однако зверь тоже поменял свое положение, и замысел не удался. Почти весь мой вес пришелся на прижатое к стене плечо. Клыки глубже вонзились в мою плоть, словно зверь чувствовал, что я задумала.

Боль была адская. Моя рука ослабла, и пальцы вновь разжались, уперевшись в горячий, чуть дрожащий язык. Как ни странно, я еще не утратила тактильные ощущения и чувствовала под рукой гладкие десны и нёбо. Ничего более отвратительного со мной не случалось.

Зверь, крепко схватив меня, дрожал от какого-то неведомого возбуждения. Я чувствовала, как его голова трясется, ощущала его тяжелое дыхание на своей руке, проходящее холодком по моим ранам, когда он вдыхал, и влажное, горячее на выдохе. Я улавливала зловонный запах его слюны, сладковатую вонь падали и тухлятины.

В отчаянье, вне себя от страха я снова дернула рукой, но зубы лишь сжались плотнее. Мне показалось, что еще немного, и они прокусят меня насквозь. Воображение нарисовало жуткую картину: зверь отрывает мою руку и она исчезает в его пасти, из огрызка хлещет кровь, висят порванные мышцы.

Шершавый язык зверя вновь прошелся по моему запястью, затем по ладони. Я подумала, что еще немного, и я упаду в обморок. Только боль, сильная, обжигающая боль в порванных мышцах и сломанной кости не давала мне потерять сознание и продлевала страдания.

Сквозь паутину боли я вспомнила, что где-то поблизости Серафина. Я закричала, моля о помощи, но была уже слишком слаба, и вместо крика получился только хриплый шепот. Дверь была совсем рядом. Я потянулась к ней свободной рукой и толкнула. Она открылась, и я увидела часть холма, темнеющие неподалеку болота, длинный выступ скалы чуть выше… и ни следа Серафины.

Стараясь что-то разглядеть сквозь наполнившие глаза слезы, я стояла беззащитная, прислонившись к грубой каменной кладке стены, а чудовище тем временем пожирало мою руку.

На жесткой траве ветер рисовал причудливые узоры.

Зверь подал голос. Из его глотки донеслось низкое рычание, язык под моими беспомощными пальцами затрепыхался. Он втянул в себя холодный воздух, и я почувствовала, как напряглась его челюсть. Он снова зарычал, теперь громче. Этот звук разбередил мое воображение: я словно воочию увидела голову огромного волка с глубоко посаженными глазами и вытянутой, покрытой шерстью мордой. Боль усиливалась, и я поняла, что зверь приходит во все большее возбуждение.

Звуки из его глотки теперь не утихали, доносились ритмично, все чаще и чаще по мере того, как его челюсть плотнее сжимала мою руку. Боль стала такой острой, что я уже не сомневалась – зверь прокусил меня насквозь. Я сделала еще одну попытку вытянуть руку, смирившись с тем, что могу остаться без нее, если другого выхода не останется. Зверь не уступал, рычал на меня из своего укрытия и все свирепей жевал мою плоть. Издаваемые им звуки стали такими частыми, что слились в единый вой.

Затем, по какой-то необъяснимой причине, челюсти разомкнулись, и я оказалась на свободе.

Я без сил привалилась к стене, оставив руку в выемке стены. Боль, пульсирующая в ней при каждом ударе сердца, начала стихать. Я заплакала от облегчения, но при этом и от боли и страха, что зверь все еще совсем рядом. Я не смела пошевелить рукой, веря, что даже легкое движение повлечет за собой повторную атаку. Однако я знала, что нельзя упускать шанс вызволить из стены то, что осталось от моей руки.

Я больше не ощущала дыхание зверя на своей коже. Может, она просто потеряла всякую чувствительность? Боль ушла, рука будто онемела. Я скорее представила, чем почувствовала, как безжизненно свисают мои пальцы, ладонь и запястье изранены, кровь хлещет прямо в глотку зверя.

Наконец, меня наполнило дикое отвращение. Не беспокоясь больше о том, что чудовище может вновь схватить меня, я вытянула свою истерзанную руку из стены и отпрянула, переместившись к лучу света, чтобы посмотреть, насколько ужасны повреждения.

Моя рука была совершенно цела! Ни царапины!

Я не верила своим глазам. Рукав блузки порвался, пока я пыталась вырваться из дыры в стене, но на самой руке не было ни царапинки, ни пореза, ни следов от зубов, ни разорванной плоти, ни крови.

Я согнула пальцы, ожидая, что их пронзит боль, однако они двигались совершенно свободно. Я повертела рукой, разглядывая ее со всех сторон. На ней не осталось даже следа слюны, которую я совсем недавно так явно ощущала. Я осторожно потрогала руку в поисках ушибов, но, куда бы я ни нажимала, я чувствовала лишь свои пальцы на совершенно целой, неповрежденной коже. Боль исчезла без следа. В воздухе витал еле уловимый, неприятный запах, однако стоило мне поднести пальцы к носу, как он испарился.

Дверь была по-прежнему открыта.

Я схватила с пола свитер и выскочила наружу. Свою пострадавшую, но целую при этом руку я безотчетно держала прижатой к груди, как будто еще страдала от боли.

Я стояла по пояс в высокой траве и думала о Серафине.

Мне отчаянно хотелось найти ее, хотелось поговорить с кем-то о случившемся, с кем-то, кто мог все объяснить или хотя бы утешить меня. Мне необходимо было встретить человека, который убедил бы меня в том, в чем я сама убедить себя не могла. Но Серафины нигде видно не было.

Оглядываясь в ее поисках, я внезапно заметила какое-то движение. У подножия холма, рядом с ручьем, из зарослей высокой травы возник мужчина в темной одежде. Полы его сутаны были заправлены в ремень, и теперь он дергал ее вниз, пытаясь придать одеянию привычный вид. Я со всех ног бросилась к нему.

Едва завидя меня, мужчина повернулся спиной и поспешил прочь. Одним прыжком он перебрался через ручей, а затем быстро пошел по холмистой местности к семинарии.

– Постойте, отец! – закричала я. – Пожалуйста, подождите меня!

Я подбежала ближе и вдруг увидела, что трава в одном месте примята к земле и там лежит Серафина. Она была совсем голой, ее одежда небрежно валялась рядом.

– Все еще хочешь потрогать меня, Ленден? – спросила она, похихикивая, подтянула к себе коленки и раздвинула ноги. Смех ее становился все более истерическим.

Я уставилась на Серафину, не веря своим глазам. По природе своей я была склонна предполагать скорее хорошее, нежели плохое, но ее бесстыжее приглашение в конце концов отрезвило меня, и я внезапно поняла, чем они со священником тут занимались.

Держась от нее на некотором расстоянии, я ждала, пока она успокоится. Однако, должно быть, что-то во мне, в том, как я стояла, лишь усугубляло охватившее Серафину безумие. Ее смех перешел в истошные крики, она почти задыхалась. Я вспомнила, что в кармане моей юбки лежат ее трусы, достала их и кинула ей на голый живот.

Это отрезвило ее. Она повернулась на бок, тяжело дыша и откашливаясь.

Я отвернулась и побежала к семинарии, к дому. Я бежала и плакала. Переправляясь через ручей, я оступилась и замочила одежду, попав ногой в воду, а пока бежала к дому, несколько раз упала, ушибла колено и порвала подол юбки.

Промокшая, в синяках и крови, в состоянии крайнего возбуждения, я ворвалась в дом и бросилась в комнату тети.

Отец с дядей помогали ей справиться с ночным горшком. Бледные тощие ноги безвольно болтались, пока из нее медленно вытекали капли оранжевой мочи. Глаза тети были закрыты, голова лежала на плече.

Я услышала, как дядя закричал. Появилась мама, закрыла мне рукой глаза и, громко отчитывая, выволокла в коридор.

Я раз за разом повторяла имя Серафины. В ответ же все, казалось, только и делали, что орали на меня.

Позже дядя Торм отправился на болота на поиски Серафины, но мы с родителями уехали еще до того, как он вернулся, и ехали весь вечер и ночь к порту Сивла.

Это была последняя моя поездка на остров с родителями. Мне было четырнадцать. Серафину я больше никогда не видела.

…Мы сожгли бумаги дяди во дворе за домом. Пепел поднимался вверх тонкими лоскутками черного шелка; его подхватывал ветер и уносил прочь. Постепенно мы стали подбрасывать в огонь все, что горело: старую одежду, деревянные стулья, полки и стол дяди Торма. Все было влажным или покрытым плесенью, и даже деревянная мебель горела медленно. Я стояла у огня, наблюдая за пламенем и золой, которую ветер разносил по всей округе.

Священники попросили нас забрать мебель, которую мы не сможем сжечь: древнюю газовую плиту, бюро, металлический столик и медную кровать тети Алви. Задача казалась непосильной. Чтобы пригнать сюда фургон из порта, потребовалась бы пара дней. Да и дорого бы вышло. Я попыталась втолковать это секретарю отца Хеннера, однако он был непреклонен. В конце концов я договорилась, что семинария сделает все сама после нашего отъезда, а счет пришлет мне.

Белла стояла позади меня в дверном проеме. Должно быть, она убедилась, что никого из семинарии в доме нет, потому что впервые за утро заговорила со мной о чем-то личном.

– Почему ты все время смотришь на болота?

– Я и не заметила. Наверное, неосознанно.

– Что там?

– Я наблюдала за пламенем, – сказала я и в подтверждение своих слов поворошила костер, подняв целое облако золы. Ножка стула откатилась, и я пинком вернула ее в огонь. Взлетели искры. Что-то затрещало, и из костра вылетел уголек.

– Ты когда-нибудь ходила на болота? – спросила Белла.

– Нет.

Не на болота, подумала я. Только к башне, и всего раз. И ни шага дальше, на длинные, покрытые щебнем склоны холмов к выступающим над морем утесам и лежащим дальше высокогорным бесплодным равнинам.

– Мне все кажется, что ты знала кого-то из этих мест. Еще с того времени, когда часто приезжала. Кого-то особенного. Разве не так?

– Да нет, – сказала я, впервые осознавая, что в ее понимании кем-то особенным, наверное, была Серафина. – Вернее, да.

Белла подошла ко мне и встала рядом, тоже устремив взгляд на огонь.

– Значит, я не ошиблась. Это женщина?

– Девочка. Мы обе были подростками.

– Она была у тебя первой?

– В каком-то смысле. Между нами не было ничего серьезного. Мы были слишком молоды. – Я попыталась посмотреть на Серафину с высоты своих лет, но не получалось. – Она просто… разбудила меня.

Мысли о Серафине, здесь, рядом с Беллой, заставили меня о многом вспомнить. Не только о том жутком дне, но и о многих годах последовавших за ним поисков. Далеко не скоро я осознала, что открытые мне знания не под силу моему пониманию.

Я размышляла о людях, которых знала и которых любила за прошедшие годы. То были и мужчины, и женщины, однако если сосчитать, то больше все-таки женщин. С мужчинами я была лишь в моменты крайнего отчаяния, когда одиночество достигало критической точки. Во мне неизменно срабатывал какой-то безотчетный тормоз: когда я чувствовала, что вот-вот попадусь на крючок, я превращалась в пассивную любовницу, потребителя, тайно крадущего чужую страсть. Я завидовала другим людям, их раскрепощенности, их искренности. Меня возбуждало то удовольствие, которое они получали, лаская мое тело.

Я меняла партнеров одного за другим, надеясь, что следующий окажется иным, что я не повторю старых ошибок и смогу взять инициативу в отношениях на себя, полюбить сама. В этом смысле Белла Рит не отличалась от моих предыдущих любовниц. Да и я не изменилась. До появления Беллы я думала, что несколько лет воздержания, опыт и возраст излечат меня от глупых страхов. Не следовало позволять ей искушать меня. Глупо было предполагать, что поездка на Сивл проведет черту между прошлым и будущим и я обновлюсь.

Меня сбила с толку молодость Беллы, ее красота и скромность, и я вновь угодила в водоворот любовных отношений, в которых не было места чувствам, а была только страсть. В ожидании прошли годы, но я и не догадывалась, что начала эмоционально засыхать, что от меня осталась лишь тень той, кем я была раньше.

– Я пытаюсь понять… – сказала Белла.

– Я тоже.

– Мы здесь совсем одни. Никто нас не услышит. Ты можешь быть откровенна со мной.

– По-моему, я и так откровенна.

– Я хотела бы вновь увидеться. А ты?

– Наверное, – уклончиво ответила я.

– Если я не на службе, то совершенно свободна. Позволь мне навестить тебя.

– Ну, если хочешь…

Казалось, мои ответы удовлетворили ее, но она по-прежнему стояла рядом, положив руку мне на плечо. Свет от костра играл на наших лицах.

Что она нашла во мне? Наверняка вокруг нее много ровесниц. А кто я? Фригидная женщина на много лет старше, одинокая и неудовлетворенная, потерявшая почти всех друзей. Я попыталась представить, что за жизнь она ведет, ведь я почти не задавала ей никаких вопросов. Я знала, что у нее есть брат. А живы ли еще родители? Должно быть, у нее есть подруги, и кто-то из них ее бывшие, а кто-то – потенциальные любовницы. Как живет она, когда снимает полицейскую форму, когда не на задании, когда ее волосы не собраны в тугой пучок?

Я легко могла представить ее с многочисленными друзьями и подругами на вечеринке, прогулке или в ресторане, как она выпивает, матерится и знает всех и каждого вокруг, идет в клуб, который мне бы вряд ли понравился. Даже несмотря на войну, в Джетре остались подобные развлечения. Может, она соврала мне, сказав, что ведет замкнутый образ жизни. В любом случае, я сознательно выбрала свой путь одиночки. Я всегда одна. У меня много седых волос, грудь начала обвисать, появился живот, а талия и бедра расплылись. Большую часть времени я проводила наедине с собой в своей квартире или в школе, где преподавала, проверяла домашние работы, ставила оценки, готовилась к занятиям. Потом я снова шла домой, где слушала любимую музыку, читала книги, но в основном предавалась воспоминаниям. Я старше и опытней, однако именно Белла соблазнила меня, взяла на себя инициативу, занялась со мной любовью.

Если бы это произошло в другом месте или в другое время – не по дороге в Сивл, не на самом острове и не в кровати тети Алви, – получилось бы все иначе?

Вряд ли. И причины были бы все те же.

А настоящая причина, если таковая есть, лежала совсем рядом, погребенная в болотах острова.

В то утро я проснулась раньше Беллы. Выбравшись из кровати тети Алви, я подошла к окну, откуда, в этом у меня не было никаких сомнений, могла увидеть заброшенную башню, в которой со мной произошел тот случай со зверем. Но не нашла ее. Сады семинарии почти не изменились, как и раскинувшийся за ними пейзаж – высокий известняковый утес. Раньше я всегда видела башню из этого окна, однако сейчас от нее не осталось и следа.

Белла права. Все то утро, пока я разбирала дядины документы, пыталась решить вопрос с мебелью и спорила с секретарем отца Хеннера, я то и дело смотрела в сторону болот, гадая, куда же делась башня.

Этому должно быть разумное объяснение. Ее снесли, она обрушилась или просто память подвела меня и она находится где-то в другом месте.

Или ее и вовсе никогда там не было. И мне даже не хотелось думать о том, что это могло означать.

Белла по-прежнему держала меня за руку, слегка прислонившись ко мне плечом. Мы ждали, когда догорит огонь. Во дворе нашлась метла, такая старая, что почти все ее прутья давно вылетели или сгнили. Я воспользовалась ею, чтобы смести обугленные головешки и пепел в маленькую аккуратную кучку. Они разгорелись и, вероятно, будут тлеть еще много часов, но огонь больше не представлял опасности.

Белла вернулась в дом и через минуту вышла с нашими сумками. Она сама отнесла их к машине и начала складывать в небольшое багажное отделение. Когда она наклонилась, я разглядывала ее затянутые в чулки ноги и короткую юбку и думала о том, как легко было бы отпустить прошлое и влюбиться в эту одинокую симпатичную молодую женщину.

Я отнесла ключ от дома в кабинет отца настоятеля и оставила его секретарю. На обратном пути, шагая в одиночестве по территории семинарии, я сделала последнюю попытку определить, где находится разрушенная башня. Я восстановила в памяти путь, которым мы с Серафиной шли в тот день, и обнаружила в высоком заборе калитку, ведущую за пределы семинарии. Она была не заперта и призывно открылась. Я вышла наружу.

В ту же секунду я поняла – то, что видят мои глаза, сильно отличается от моих воспоминаний. Я отчетливо помнила, что утоптанная почва тянулась лишь до стен семинарии, а дальше, стоило выйти за калитку, все поросло высокой травой. Теперь же я видела, что за воротами находится еще один двор и два или три обветшалых здания, которые, похоже, когда-то служили конюшнями. В тот день их тут не было. Я пересекла вымощенный булыжником двор, но пройти через эти древние конструкции не смогла. Я нашла проход позади, но обнаружила там лишь мощеный двор и ступеньки, ведущие далеко вниз, к другим старым зданиям. Открывающийся отсюда вид на болота не имел ничего общего с тем, что всплывал в моей памяти.

Я вернулась на основную территорию семинарии, чтобы поискать другой проход в окружавшей ее стене, проход, через который Серафина вывела меня в тот день наружу. Стена была старой и толстой, других калиток в этой ее части не было.

Тогда я пошла к крылу здания, в подвале которого у Серафины имелось тайное укрытие. Его я тоже ясно помнила, однако найти не смогла. Там, где, согласно моим воспоминаниям, располагались ступени, ведущие вниз к лазу, теперь была бетонная дорожка. Она вела мимо двери и окон первого этажа и выглядела так, будто ее положили тут много лет назад.

Неужели за два десятилетия, прошедшие с моего последнего приезда, здесь многое перестроили? Нет, все выглядело таким крепким и внушительным, будто стояло тут куда дольше.

По дороге к передней части здания я прошла мимо нашей арендованной машины. Рядом с ней, прислонившись, стояла Белла.

– Ленден… – произнесла она.

– Я скоро вернусь, – ответила я. – Мне надо закончить тут одно дело.

Лицевая часть здания была построена таким образом, что выходила прямо на пологий откос: тут не было ни лужайки, ни сада, лишь подъездная дорожка и несколько мест для парковки – покрытые бетоном участки, по большей части совершенно бесполезные. Но никакой стены, калитки или выхода к болотам, которые так четко засели в моей памяти, я не увидела. Фронтальная часть семинарии смотрела на узкую долину, по другую сторону которой можно было различить болота, однако большую часть пейзажа занимали поля и виднеющееся за ними море.

– Ленден?

Белла шла позади меня.

– Все в порядке, я готова уезжать, – сказала я, направившись к машине.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – спросила она, следуя за мной.

– Не сейчас. Я еще не уверена.

– Ты имеешь в виду, что еще не готова. Вот что ты твердишь мне снова и снова.

– Дело не в этом, – сказала я. – Я просто не уверена. То, кем я стала, кем являюсь сейчас, началось здесь, в семинарии. Тут я поняла свою сущность. Если бы я не вернулась сюда, то по-прежнему чувствовала бы то же самое, но теперь все изменилось. Теперь я ни в чем не уверена.

Машина медленно ползла вниз по холму в поисках дороги, ведущей назад через остров к порту. Белла задела рукой мою коленку.

– Тут произошло что-то еще, так? – спросила она.

Я кивнула, затем поняла, что она смотрит на дорогу, а не на меня, положила свою руку на ее колено и слегка сжала.

– Да.

– Дело в девочке, о которой ты говорила?..

– Да.

– Но это было много лет назад.

– Двадцать, если не больше. Я даже не уверена, что на самом деле я все не придумала. Вот о чем я тебе говорила. Сейчас все видится мне иначе.

– Двадцать лет назад я была совсем маленькой, – сказала Белла.

– Я тоже.

Пока мы ехали мимо мрачных болот, я снова погрузилась в самокопание.

Я хотела попросить Беллу развернуть машину и вернуться в семинарию. Мне надо узнать всю правду о башне: почему ее построили, для чего использовали и зачем снесли. Необходимо обнаружить какое-то подтверждение моим воспоминаниям, взглянуть на них взрослыми глазами и найти объяснение, иначе они будут преследовать меня до конца жизни. Я снова подумала о Серафине. Белла так жаждет узнать о ней, а мне не хочется рассказывать. Да по сути и не о чем тут говорить. Одно я знала о ней наверняка: давным-давно она убежала из дома. Куда она направилась и где она теперь? Терзают ли и ее сомнения?

Мы планировали приехать к парому загодя, и Белла спросила, не хочу ли я остановиться где-нибудь, чтобы мы могли уединиться еще раз до того, как вернемся в Джетру. Я отказалась, по-прежнему погруженная в воспоминания, из которых ей так и не удалось меня вырвать.

Нет, мы разговаривали, строили планы. В машине, затем в ожидании парома и на самом судне мы говорили о наших будущих свиданиях. Я сказала Белле, в какие из ближайших выходных я свободна и что она могла бы приехать ко мне. Мы обменялись адресами. Ни о чем конкретном мы не условились, в порту Джетры каждая из нас пошла своей дорогой, и с тех пор я больше ее не видела.

Content

Кристофер Прист
Груда камней