ОБЫЧНО российское западничество и его собрат-противник славянофильство рассматриваются как специфические явления русской интеллектуальной истории. При этом историческому развитию России приписывается уникальный характер. Разумеется, такой подход вполне допустим и в известной степени плодотворен, поскольку он делает возможным изучение центрального момента истории русской культуры, главным образом, прошлого столетия, а в некотором отношении – и нашего. И все-таки стоило бы задаться вопросом: а оправданно ли говорить о западничестве в наше время? Во всяком случае, следовало бы провести различие между «классическим» и современным западничеством, различие, к которому я еще вернусь в связи с другим – нетрадиционным – подходом. Этот подход состоит во взгляде на российское западничество с точки зрения Запада. Тогда мы увидим, что помимо проблемы «Запад-Россия» существует более широкое соотношение «Запад и мир», а также проблема соотношения «Запада и Запада». Для понимания этих трех проблем необходимо найти достаточно четкое ориентировочное понятие. Им может быть не что иное, как понятие Запада, относительно которого искала самоопределения Россия, но относительно его же приходилось и приходится самоопределяться и не-русскому, и не-западному миру. Вследствие этого российское западничество оказывается всего лишь одним из «западничеств» мира, каждое из которых, естественно, обладает локальной и временной спецификой. Но в российском случае эта специфика, по причинам, о которых мы скажем ниже, выражена, пожалуй, наиболее ярко. Это первое западничество в истории.

Прежде чем давать определение Запада, следует предупредить одно возражение. Ведь если Запад входит в привычную оппозицию с Востоком, то почему бы не исходить из этого понятия и не принять его в качестве категориальной точки отсчета? Принципиальность выбора Запада как точки отсчета станет ясной из изложенного ниже. Но есть и методологическая причина, состоящая в большей степени единства Запада по сравнению с Востоком, единства, обусловленного рядом исторических факторов, из которых я назову только фактор религиозный: монорелигиозность Запада, несмотря на множественность церквей и сект в христианстве, и многорелигиозность Востока. Эта монорелигиозность, при всей ее относительности, составляет одну из существенных характеристик Запада. Если взять «Запад» за точку отсчета и угол зрения на российское западничество и любое другое аналогичное явление, следует признать, что сам этот термин, как пространственно-географический, неадекватен, во всяком случае, является чисто относительным. Под Западом, или Западной Европой, понимается не только ареал географический, но и тот, в котором произошла революция Модерности и был положен конец Традиционностиnote 1 . Восток же можно определить как ареал, в котором Традиционность сохранила более глубокие корни, которые, однако, не остались нетронутыми под воздействием западной Модерности – подлинно перманентной революции, относительно которой европейские политические революции выступают как эпифеномены. Конечно, прежде чем стать модерным, Запад был традиционным, но по ряду причин, составляющих, может быть, самую сложную загадку человеческой истории, западная Традиция сделала возможным и в известном смысле подготовила то самопреодоление, в котором и состоит Модерность, в отличие от восточной традиции, не совершившей этот переход самостоятельно.

Таким образом, говорить о западничестве, – неважно, российском или китайском, – значит, в первую очередь выработать сравнительно-историческую теорию Запада, но Запада – как Модерности или, вернее, родины Модерности, откуда она по-разному и разными темпами распространилась по всему миру. Это будет не евро-, а модерно-центристская теория, более возможная сегодня, чем в прошлом, по крайней мере по двум причинам. Во-первых, потому, что уже произошло «сферическое» превращение мира в единую взаимозависимую систему, во-вторых, потому, что сегодня сложилась постмодерная ситуация, означающая не следующую стадию Модерности, а критическую точку зрения на нее, своего рода саморефлексию изнутри и извне себя в целях подведения итогов и прогнозирования.

Модерность как самая революционная и самая молодая по возрасту эпоха не кончается, ибо представить ее завершение невозможно, а стоит на пороге поворота или трансформации, которую сделал неизбежной самый триумф Модерности. Эту новую фазу, как бы ее ни называть: пост-, нео– или ультрамодерной, парадоксальным образом опередила своего рода контрмодерность, выразителями которой стали интеллектуалы Западной Европы – родины Модерности. Движение Модерности было подготовлено и провозглашено интеллектуалами сначала в период Возрождения, который занимает промежуточное положение между посттрадиционной и домодерной эпохой, и впоследствии, в эпоху Просвещения, явившуюся первым периодом новейшей истории, когда они выступают с активной программой. XIX век был веком триумфа идеи Модерности с торжеством научного знания и его технического применения, с той «религией прогресса», которая выражала это явление. Но в том же веке в Германии и России, которые были вовлечены в сферу Модерности позднее по сравнению с англо-французским Западом, раздались и первые критические голоса, выражавшие недовольство превознесением успехов этого Запада.

От романтиков до Ницше, от славянофилов до Достоевского прогрессистский оптимизм Модерности был поставлен под вопрос, и под его лучезарной поверхностью почувствовалось шевеление грозных стихийных сил. Объектом обличения становились деструктивные последствия модерной рационализации. Модерностъ воспринималась в ее противоречивой динамике как бюрократическая регламентация общества, подчиненного научно-технической рациональности, и освобождение субъективности в формах индивидуализма, сбросившего с себя путы старой традиции. Для залечивания ран, нанесенных Модерностью традиционной иерархической и сакрализованной человеческой общности, предлагались решения эстетического (романтизм), религиозного (славянофильство), утопического (Ницше) характера. Более того, все эти формы по-разному объединялись в своего рода эстетико-религиозно-утопической критике и оппозиции Модерности как таковой. И самые категории эстетического, религиозного и утопического подвергались трансформации по сравнению с традиционным их выражением, становились потенциальными контрреальностями, т.е. превращались в «политические», перестав быть составными моментами данной социальной действительности или парящими над ней чистыми фантазиями.

Самым высоким и оригинальным выражением этой критики и оппозиции Модерности, коренившимся, однако, в самой Модерности и без нее немыслимым, явился марксизм, наиболее последовательный проект преодоления Модерности путем тотального ее анализа и столь же глобального предвосхищения ее перспектив, причем и анализ и предвосхищение были взаимосвязаны (анализ настоящего происходил в свете воображаемого будущего, а это будущее рисовалось в свете анализируемого настоящего). Идея нового, избавившегося от отчуждения и объединившегося человечества была высшим выражением постмодерности (здесь приставка «пост» имеет сугубо темпоральное значение), которая не отрицала механически Модерности, а стремилась «диалектически» (и революционно) преодолеть ее, подняв на более высокую ступень исторической спирали изначальную общность, которую Модерность разрушила, создав при этом предпосылки для ее восстановления на высшем уровне. Неудивительно, что именно эта теория Модерности и одновременно антимодерности нашла в России исключительно благодатную почву, уже удобренную другими теориями, возникшими из столкновения с Модерностью и проекта преодоления ее: славянофильством и народничеством.

Марксизм, возникший в сердце немецкой культуры вследствие восприятия экономических идей и политических движений более развитых стран европейского Запада (Англии и Франции), нашел почву для своего применения не на своей интеллектуальной родине, Германии, уже вставшей на путь Модерности, а в менее развитой стране, России, где сыграл парадоксальную роль. Вначале марксизм в России XIX в. нес идеи обновления и европеизации, особенно в лице «легального марксизма», а также Плеханова первого периода и молодого Ленина, ведя борьбу с распространенной теорией некапиталистического российского пути. Но затем революционный марксизм (большевизм) послужил основой для новой формы отказа от капиталистического пути применительно к России и создал, правда, внутри интернационалистского воззрения, предпосылки для опережающего захвата власти. Недаром тоталитаризм, как совершенно новая форма абсолютной идеократической власти, основанной на перманентной мобилизации масс и уничтожении (полном или частичном) гражданского общества и его свобод, возник в России, а впоследствии, в Германии, вылился в еще одну форму, аналогичную внешне и антитетичную по существу. То есть в странах с запоздавшей и встретившей сопротивление модернизацией, выдвинувших антимодерные теории и превратившихся с их тоталитарными режимами в подопытных кроликов псевдомодернизации, которая, принимая материальные инструменты Модерности (техника, индустриализация и т.д.), отвергает ее духовные инструменты (демократия, плюрализм и т.д.). Конечно, это были исключительно сложные, причем и в культурном отношении, процессы, требующие исторического изучения с выявлением специфически национальных корней (в России, в Германии и в других странах).

Следовательно, требуется выработка весьма дифференцированной теории Модерности, которая рассматривала бы наряду с разными темпами и способами ее осуществления и распространения также и движения в ее поддержку (различные варианты «западничества»), и движения против (различные варианты «славянофильства»). Можно сказать, что Запад – как воплощение Модерности – породил оба типа этих движений, равно как породил и либеральную демократию, и тоталитарный авторитаризм. В таком случае речь будет идти, например, о том, как в сравнении с западным франко-английским протоядром Модерности происходила «западнизация» Германии. А затем требуется рассмотреть распространение «западнизации» на Америку и формирование специфически североамериканской западности, в отношении к которой проявилось, в форме антиамериканизма, западноевропейское антизападничество. Кроме того, необходимо рассмотрение феномена Японии и – более широко – стран Тихоокеанского региона, не забывая при этом и Турции. «Российский случай» при всей его исключительной важности во времени и пространстве в мировой истории – один в целом ряде других. Поэтому он требует изучения во всей его специфичности, а не абсолютизации его мнимой уникальности.

Наконец, мне хотелось бы остановиться на следующих вопросах. Во-первых, можно ли сегодня продолжать говорить о российском или каком-то другом национальном западничестве? Говорить о нем в смысле «классического» западничества нельзя: ведь мир «западнизирован». Западнизация произошла не в смысле всеобщей гомогенизации, а означает преобладание Модерности, и этой участи не избежать никому, при всех попытках сопротивления ей, как не избежать и Техники. Уже спор между западниками и славянофилами в России XIX в. является типичным для Модерности той эпохи не только потому, что и славянофилы были пропитаны европейской культурой, но главным образом потому, что вся их проблематика, как и их сопротивление, были составной частью процесса и общей травмы Модерности в специфических российских формах. Сегодня, когда мир целиком характеризуется доминантой Модерности, Запад утрачивает свое центральное положение, и сама Модерность становится постмодерной. Не история пришла к концу, как было заявлено недавно, но наступила фаза «постистории», для которой характерна новая модальность динамики. Ошибка Шпенглера в том, что он применил свою циклическую схему, свойственную другим цивилизациям, и к Западу, и постулировал таким образом его закат, не поняв специфичности, а вернее, уникальности Запада как «отрытой» цивилизации, и его революции Модерности, которая имеет тенденцию распространяться по всему миру. Оказывается несостоятельной и протомодерная схема бесконечного линейно-поступательного движения истории, причем образ спирали есть не что иное, как вариант этой схемы. Новый тип исторического движения – не круговой, как в античном космически-метафизическом видении, не линейный или спиралевидный, как в философско-историческом понимании Нового времени, – это, скорее, волновое или, образно говоря, океаническое движение, потому что человечество превратилось в некое подобие бурного океана, в который влились самые разные отдельные потоки.

Современное общество само по себе – новая структура как по отношению к домодерной традиции, так и к первой стадии Модерности. Я определил бы новый тип общества как «голое общество»: ведь общество нашего времени лишено всех идеологических покровов, в какие рядилось сакральное, да и то же модерное общество, облаченное в секуляризованные мифы религии прогресса и культа научного знания-власти (сциентизм). Тоталитаризм в его коммунистическом и нацистском вариантах можно рассматривать под этим углом зрения как попытку обрядить в псевдосвященные одежды и мишуру (миф расы или пролетариата) псевдомодернизированное общество, придав ему псевдосакральность, единственным источником и гарантией которой были Партия и Идеология.

Парадокс такого различия между «голым обществом» и «облаченным обществом» в том, что первое далеко не «прозрачно», а второе весьма даже «прозрачно». Наоборот, под идеологическими одеждами главным образом псевдомодерных тоталитарных режимов, а также домодерных иерархических систем механизм политической и социальной организации власти легко различим, но, конечно, не для тех, кто является частью этих режимов и систем, поскольку эти последние не хотят, чтобы их «оголяли», и не позволяют, чтобы их видели «свои». Современное «голое общество», напротив, открыто всеобщему обозрению, но по своей природе оно «непрозрачно» из-за исключительно большой и постоянно возрастающей сложности его организма, только частично поддающегося описанию гуманитарных наук. «Голы» и «непрозрачны» не только общества наиболее развитых частей мира, но весь мир настоящего в его разнообразии «миров»: сама глобальность человечества, которое, лишенное универсальных идеологических покровов и скорее разряженное в самые разные, уже фольклорные, локальные костюмы, не позволяет, чтобы его проницали «философским» взглядом с той претензией на тотальность, которая была присуща великим идеалистическим (Гегель), материалистическим (Маркс), позитивистским (Конт) системам.

Остаются, правда, религии и теологии, которые не только открыты надмиру трансцедентности, но и, с этой точки зрения, стремятся постигнуть смысл подмира имманентности. Но именно из-за своего характера традиционности, при всей их секуляризованности и модернизированности, онтотеологические воззрения полагаются в совершенно ином по отношению к философской рефлексии и гуманитарным наукам плане: рефлексии и наукам, которые в их разнообразных современных формах стремились (с Марксом, Ницше, Фрейдом и всеми вытекавшими отсюда «социологиями») «разоблачить» всякую идеологию, в том числе и религиозную, и высветить все то, что находится «за» и «под» ней (классовая борьба, воля к власти, отношение сознательного-подсознательного). Можно бы, конечно, применить критику идеологий к самой критике идеологий, чтобы увидеть, что стоит «за» и «под» «разоблачителями», которые в свою очередь должны быть «разоблачены». Но здесь возникает бесконечная и бесплодная игра, конец которой со своей стороны кладет уцелевшая религия, полагая себя в плане чистой веры и обещанного спасения. Проблема отношения между религией и культурой (Нового времени) остается, однако, открытой и не может иметь «теоретического» разрешения.

Говорить о западничестве в этих условиях меньше смысла, чем вчера, хотя, конечно, нельзя игнорировать того, что судьба Запада, понимаемого как Модерность, стала судьбой всего мира. Надо осмысливать человечество как в своей тенденции унифицированное полихронно и политопно, т.е. в многообразии неизгладимых исторических путей. Унификационное движение носит скорее негативный, чем позитивный характер. Ведь дело не столько в единстве земного шара, уже полностью покоренного, сколько главным образом в возможности более или менее катастрофического исчезновения человеческого рода, которое в наше время более реально, чем прежде. Западничество, с одной стороны, и славянофильство, с другой, – силы не эквивалентные, потому что победил Запад, который как некое вместилище содержит в себе собственные противоположности. Остается только универсальная перспектива, которую я определил бы как герменевтическую, – перспектива интерпретации и диалога всех голосов и всех ситуаций модерного или, если угодно, постмодерного мира. Герменевтика опять-таки принадлежит Западу, но такому, который самопреодолевается и одновременно самоутверждается.

Но и герменевтический диалог не должен обходить сложных принципиальных проблем, если не хочет выродиться в пустую болтовню или в эстетствующую игру. Одна из таких проблем – диалог настоящего и прошлого внутри одной и той же культуры, в частности, применительно к Западу, диалог Модерности и Традиции. Если Модерность – разрыв в ткани Традиции, то каково отношение между этими двумя моментами, органически преемственными, ибо Модерность возникла из Традиции, и в то же время радикально прерывными, поскольку первая относительно второй была и является перманентной революцией? Нельзя принять легкого общепринятого ответа, что прошлое «музеифицируется», поскольку Модерность – создательница архивов традиционных текстов и каталогов ушедших эпох. Это особенно очевидно сегодня, когда культурология и структурализм полагают, что в эпоху постмодерности или постистории они открыли механизмы функционирования всех культур, разведя их по рубрикам в универсальном перечне. Структуралистская культурология, основанная на лингвистических моделях, не поставила вопроса о месте, которое культуролог занимает в культурном процессе, и даже имплицитно приписала ему статус привилегированного и «объективного» наблюдателя, при помощи методов научного знания обозревающего прошлые тысячелетия, как если бы он находился вне их движения к актуальному настоящему и еще не актуальному будущему.

Герменевтика не претендует на это и знает, что интерпретирующий находится в отношении «дополнительности» с интерпретируемым и его интерпретация не может смыкаться с «истиной» текста. Но герменевтика знает также, что этот несовершенный диалог с другим – единственная живая, не «музеифицирующая» и не каталогизирующая форма общения. И отдает себе отчет в том, что риск такого диалога – превратиться в монологичный и тавтологичный, т.е. стать лжедиалогом. И все-таки этот риск, критически контролируемый филологическим методом и философской рефлексией, –единственный путь к жизненному контакту с другим, будь это собственное прошлое или радикально другое, диалог, обосновывающий и поверяющий себя через сверхдиалог между участниками, т.е. внутри культурно-языковой общности, которая имеет тенденцию бесконечно расширяться. Таким образом, фундамент так понимаемого диалога – в принципиальной историчности «диалогического животного» – человека в постметафизическую эпоху Модерности, являющуюся также эпохой открытости к метафизике, понимаемой как неискоренимая потребность и поиск.

В этой перспективе приобретает новое и адекватное значение русская культура, в частности литература и философия, достигшие расцвета в начале нашего столетия. В русской культуре, где по видимости доминирует противопоставление «западничества» и «славянофильства», момент единства между этими двумя тенденциями в действительности сильнее момента их противопоставления. Главное то, что у них одна основа, суть которой в опыте усваивания Модерности страной, позже других европейских стран вставшей на путь модернизации, однако страной не восточной, как, например, Япония, а европейской, хотя и со своей особой исторической судьбой, и христианской, хотя и христианство здесь тоже отличалось своеобразием. Даже в случае самых крайних славянофильских позиций, особенно позднего славянофильства, сменившего на рубеже ХIХ-ХХ вв. «классическое» первой половины XIX в., главное – их участие в общей проблематике современной европейской культуры, характер их критики Модерности, однородной западноевропейской самокритике. С другой стороны, русское западничество не повторяло механически интеллектуально-исторический опыт Западной Европы, а адаптировалось и трансформировалось применительно к специфическим условиям развития русской истории. Поэтому литература, т.е. та часть русской культуры, которой самым непосредственным образом предстояло быть воспринятой Западом, ощущалась западной культурой не как некая экзотика, а как нечто близкое и соприродное, хотя, разумеется, и не идентичное, одинаковое и в то же время отличное, оригинальное и знакомое, во всяком случае, сразу понятное. Это объясняется тем, что близкие контакты с русской культурой начались к концу XIX века, когда европейский Запад в лице наиболее передовых элементов своей культуры стал освобождаться от оптимистических мифов и признал внутренне присущие ей противоречия: при всей уверенности в собственных силах западная культура уже начинала предчувствовать свои ограничения.

В русской литературе в большей степени, чем в ее философии, европейский Запад открывал для себя метафизические и историософские вопросы, выраженные на его собственном языке с силой как бы первобытной, не ограниченной и не утонченной рациональными, а вернее, рационалистическими, присущими культуре Нового времени инструментами. В известном смысле русская культура возвращала Запад к домодерной стадии, но одновременно являлась критикой Модерности изнутри и окном в возможную реальность, представляющую собой «другое» самой Модерности. Сам русский опыт большевистской революции и коммунистического тоталитаризма – смесь «западной» идеологии и «русской» ментальности, разорвавший или, по крайней мере, деформировавший связь России с Западом, с одной стороны, и со своим прошлым, с другой, – был для Запада чем-то трагически грандиозным и грозным, открывавшим перспективу на нечто «другое», но опять-таки «свое», ибо «советские» идеи были столь же западными, сколь и русскими, и тоталитаризм, впервые осуществленный в СССР, реализовался и в самом сердце Европы в германском варианте.

Сегодня, когда пришел конец трагическим экспериментам марксистско-ленинской революции, происходит только кажущееся возобновление разделения на западников и славянофилов. На самом же деле посткоммунистическая Россия – уже часть Запада и Европы, и предстающая перед ней альтернатива западноевропейского типа: демократия или тоталитаризм. Разговоры о «третьем пути», принимающие главным образом формы неоевразийства, превращающего самоочевидное географическое понятие (биконтинентальность России) в мутную имперскую идеологию, являются выражением культурного отставания утопической окраски, свойственного, к счастью, весьма узким кругам интеллигенции, по своему умонастроению все еще «советской». Россия всегда будет европейской на собственный лад, но без наивной претензии «изобрести» демократию, которая существенным образом отличалась бы от единственно известной демократии, возникшей на европейском Западе и распространившейся отсюда по всему миру. Впрочем, очевидно, что либерально-представительная демократия, при принципиальном единстве ее правил, всегда осуществляется через многообразие конкретных форм в разных странах. Сама Европа в действительности представляет собой мозаику из многих Европ, поскольку внутренним свойством европейской цивилизации является единство в разнообразии. В этом «единстве» Россия может развивать все свое «различие», без неосуществимой претензии свести его к наименьшему общему знаменателю. И без нелепой претензии создать нечто абсолютно отличное, что противопоставило бы ее всему миру.

Возвращаясь к нашим образам, в эпоху «голого» (и «непрозрачного») общества, в эпоху конца цикличности и линейности истории, над океаном вечно текущей истории вырисовываются мимолетные облака и неугасимые светила того, что Исторично и что Вечно. Глядя на небосвод, человечество движется по пути, конец которого означает конец самого человечества. В герменевтическом диалоге посткоммунистической России принадлежит центральная роль, потому что она прошла через исключительный по трагичности исторический опыт. Вместо философии частей света (Восток, Запад, Юг, Север) мы должны выработать философию дифференцированной глобальности. Если, конечно, у человечества есть будущее.

Note1

Для обозначения фундаментального в философской и исторической рефлексии нашего времени понятия, обозначаемого в западноевропейских языках словами Modernite, Modernity и т.д., я пользуюсь вместо принятого термина «современность» русским неологизмом «модерность». Слово «современность» соответствует другому понятию, которое в западноевропейских языках обозначается словами contemporaneite, contemporaneity и т.д. Модерность – исторический период, длящийся около трех столетий и соответствующий «новой истории», – не есть современность, т.е. период, совпадающий со временем нашего поколения. Впрочем, раз уж и в русском языке есть слово «модернизация», обозначающее процесс трансформации традиционного общества в модернизированное, то почему бы не быть и слову «модерность»? Что же касается русского слова «модернизм», оно обозначает особое течение в искусстве XX в. и приобрело, по крайней мере в прошлом, негативное оценочное значение. Слово «модерность» («модерный») оценочно нейтрально и указывает фазу цивилизации со всеми присущими ей специфическими проблемами, связанными с ее изучением и пониманием.

Content

Note1