Ида Мартин

Дети Шини

========== Глава 1 ==========

Всё началось сразу после Нового года. Прямо первого января и началось. Но я узнала об этом только третьего, когда мы с родителями вернулись из подмосковного дома отдыха.

Мы никуда не ездим всей семьёй, да и праздники проводим только в компании шумных родительских друзей. С самого моего детства так, но я всё равно никак не привыкну.

Каждый раз чувствую себя не в своей тарелке, особенно когда они начинают приставать с различными вопросами: о школе и друзьях, о парнях, о том, что я думаю и чувствую. Почему я не болтаю с ними, не веселюсь, не танцую и отчего «такая напряженная».

Мне не нравится рассказывать о себе, но не только из-за того, что я не такая открытая, как мама или папа, но ещё и потому, что эти люди постоянно забывают, как спрашивали то же самое на прошлой встрече. Но я прекрасно понимаю, что на самом деле, слушать меня им совершенно неинтересно.

Дети вообще мало кого интересуют, а подростки и подавно. Ведь, как сказала тётя Наташа: «какие у вас могут быть проблемы? Живите себе и радуйтесь». И, действительно, нам не нужно заключать договоры, брать кредиты, искать заказчиков, согласовывать проекты, оплачивать счета, а значит, и проблем вроде бы нет, однако всё равно просто жить и радоваться отчего-то никак не получается.

На этот раз им представилась отличная возможность посмеяться над цветом моих волос. Киноварь, рубин или гранат? Я сказала, что не знаю. А они завели «ну, что ты?», «неужели тебе всё равно?», «ты же девушка». Пришлось ответить, что мои волосы тупо красные, и уйти играть в бильярд. Я всегда в таких случаях уходила играть в бильярд, там было спокойно, никто не доставал, и я часто выигрывала.

Но позже мама всё равно сделала мне выговор, что так разговаривать невежливо, а я объяснила, что невежливо судить всех по себе, и оставшиеся два дня мы почти не разговаривали.

В тот день, пока мы ехали из дома отдыха, я всю дорогу глазела в окно, сквозь снежную белую мглу, и думала о том, что хотела бы взять и затеряться навсегда в этом снегу, где-нибудь по дороге, среди немых белых полей, за пустым безликим горизонтом, сама по себе, здесь и нигде. Превратиться в лёгкое облако или пар и плыть над землей, ни с кем не разговаривая, ничего из себя не изображая, не думая ни о чем и не беспокоясь. И от этой глупой фантазии на какой-то миг мне стало удивительно легко и спокойно. Возможно, то было предчувствие или ожидание, а может и то, и другое.

Но когда мы вошли в квартиру, скинули сумки и разошлись по своим комнатам, неясное волнительное чувство освобождения мигом исчезло, будто и не было, а на его место вернулась привычная каждодневная тяжесть. Тупая и тянущая, точно камень привязали к сердцу на длинную веревку и бросили волочиться под ногами.

Так что вернуть меня к жизни мог теперь только ноут.

Первым делом, открыв компьютер, я принялась удалять штампованные поздравления с Новым годом, на которые обычно принципиально не отвечаю. Некоторые особо сообразительные умудрились поздравить меня с этим дурацким праздником и в ВК, и в ФБ, и даже на почту открытки прислали. Глупые, целый год из жизни ушел, а они радуются.

Когда же я наткнулась на письмо Кристины Ворожцовой из девятого класса, то уже почти отправила его в корзину, однако раньше Кристина и в социальных сетях-то мне никогда не писала, а в теме её письма ничего не говорилось про Новый год, там было просто: «Для Тони», будто на мою почту могли приходить письма для кого-то другого.

Само же письмо звучало так: «Привет, Тоня! И, пока, Тоня! Уверена, ты меня поймешь. С любовью, Кристина», а чуть ниже гиперссылка на Ютуб. Подобное заявление сразу показалось подозрительным. С чего бы это Ворожцовой любить меня?

Прежде чем перейти по ссылке, комп немного побуксовал, подумал, но потом всё же открыл видео-ролик.

На экране — сама Кристина с длинными черными распущенными волосами и в белой ночнушке.

Меня аж передернуло: ни дать, ни взять девочка-призрак из фильма «Звонок». Позади неё стена увешанная плакатами разных актеров и групп: кое-где на стыках между ними едва различимо проступали светлые обои в мелкий цветочек.

В последнее время Кристина сильно изменилась. Когда-то она выглядела как типичная отличница, вся такая прилежная и аккуратненькая, с косичкой до попы, в плиссированной юбке ниже колен и черных блестящих туфлях-лодочках.

Она старательно училась и участвовала почти во всех школьных мероприятиях. Но в прошлом учебном году её точно подменили.

Как-то раз я обедала в столовой, и тут вошла она. В черном длинном платье до пола, а-ля девятнадцатый век, глаза подведены черными стрелками, даже ногти на руках черные, а волосы забраны наверх и в пучок уложены. Допотопно и, по меньшей мере, странно. Учитывая то, что наша школьная форма обычного синего цвета.

Сначала я подумала, что это у них репетиция какого-то спектакля, но когда через пару дней перед первым уроком я натолкнулась на неё в раздевалке, то поняла, что она теперь так ходит всегда. Краем уха я слышала, как наши девчонки её обсуждают, но мне нет никакого дела ни до сплетен, ни до наших девчонок, поэтому оставалось только гадать, что же с Ворожцовой произошло.

В этом ролике лицо её было очень бледным, глаза опущены, точно стеснялась смотреть в камеру, хотя чего там стесняться, если снимаешь сам себя? Но потом я поняла, что у неё там внизу лежит листок, по которому она, едва шевеля губами, читала:

«Помочь никто не может. Всё хорошее или не со мной, или уже было. Мифическое счастье? Возможно. Для того, кто способен что-то изменить. Но вчера — не вернешь, сегодня — кажется мало, завтра — не наступит никогда.

Мы все одиноки на пути бесконечных страданий, а мои слова — бессмысленный пустой звук в яростно ревущем гуле одиноких голосов. Каждый хочет высказаться, но никто никого не слышит, не видит, не чувствует.

Никто никому не нужен. Выживает лишь тот, кто придерживается законов эгоизма, подлости и силы. Дружба ничего не стоит, а смерть сильнее любви.

Возможно, у меня и был шанс, но несколько обычных людей, моих ровесников, которые ходят с вами по одним улицам и дышат одним воздухом, наглядно показали мне, насколько я слаба и беззащитна перед этим варварским, жестоким миром».

После этих слов Кристина подняла голову:

— И я бы очень хотела, чтобы их знали в лицо.

Она вытащила листок А4 и показала в камеру, на нем была распечатана фотография.

— Даня Марков, — полушепотом сказала Кристина и сама ещё раз взглянула на листок, словно не была уверена, что это он.

Марков! Мой ботанический одноклассник. Какой ужас! Что он ей такого сделал?

Ворожцова отшвырнула лист с физиономией Маркова и достала другой портрет.

— Егор Петров.

Этого я тоже знала. Кажется, из одиннадцатого. Типа видеоблогер, но на самом деле просто человек-камера.

— Настя Сёмина.

Настя-бэшка. Тишайшее и бледнейшее создание, ещё более замороченное, нежели сама Кристина.

— Саша Якушин.

А этот что здесь делает? Я посмотрела на фотографию и сначала не узнала Якушина, он подстригся и стал ещё лучше. Моя бывшая безответная любовь.

Якушин неожиданно ушел из школы в прошлом году, прямо из одиннадцатого класса, и я его с тех пор не видела, потому что он не из тех, кто выкладывает свои фотки в ВК. Но при чем тут Кристина?

— Вадим Герасимов.

Герасимов? Ещё один мой одноклассник. Тормоз и грубиян. Ему вообще ни до кого дела нет.

— Тоня Осеева.

Что? Я? Какого черта?! Я увидела свою довольную улыбающуюся физиономию на фотке и обалдела. Как такое может быть? Я же к Ворожцовой всегда нормально относилась, не лучше и не хуже, чем к остальным. Какая-то дурацкая шутка.

Спешно захлопнула ноут и, словно желая проснуться, посидела пару минут, пытаясь сообразить, что это было. Потом снова открыла экран.

Какая я всё же дурочка! Нужно досмотреть до конца. Это, наверняка, какой-то идиотский новогодний прикол. Но, разве таким шутят?

Снова запустила запись, Кристина показала ещё одну фотографию. Какой-то незнакомый светленький парень — Костя Амелин.

Выбросив из рук последний лист, она сказала: «Именно они стали причиной…» и, не договорив, осеклась. С трудом изобразила улыбку и отключила камеру. Ни слова о розыгрыше, ни намека на шутку.

Я так спешно отставила чашку на тумбочку, будто остывший чай мог обжечь. И что? Что дальше? Посмотрела на дату письма — 1 января. Два дня назад.

Хорошо бы, конечно, позвонить этой дуре и высказать всё, что я о ней думаю. Но где взять её телефон? Впрочем, можно и через соцсети. Кого я из девятого знаю? Смирнову, Зайцеву, Ким.

По запросу «Кристина» Ворожцовой не нашлось, а у каждой из этих девчонок по двести-триста друзей, поди разбери под каким ником она живет в сети.

Внезапно дверь в комнату резко открылась, и, как всегда торопливо, вошла мама, уже вся разодетая и надушенная.

— Так, Тоня, мы с папой уезжаем. Видимо допоздна. По делам.

— Угу, — я машинально прикрыла крышку ноута.

Хотя ни мама, ни папа никогда не пытались в него заглянуть. Им совершенно не до того, у них всегда «по делам».

— Светик, мы сейчас опоздаем, — закричал из коридора папа, и она, махнув рукой, мол, нечего одно и то же объяснять, выскочила из комнаты.

Я махнула в ответ: действительно, о чем говорить, раз им, как всегда, некогда.

— Пока, — крикнули родители, и дверь за ними захлопнулась.

Мама и папа работали вместе в одной риелторской конторе. Только мама специализировалась на загородной недвижимости, а папа на городской. Рабочий день у них был ненормированный: в офис к десяти, как штык, а вечером частенько задерживались до двенадцати. Да и в любой выходной могли сорваться по первому звонку.

В общем, если честно, то свою учительницу по математике я видела гораздо чаще, чем родителей.

С их уходом в квартире тут же повисла неуютная давящая тишина, а серый полумрак сумерек начал зловеще расползаться по углам. От приближающейся темноты и наступившего безмолвия мне тут же стало не по себе.

Я уже давно научилась отгораживаться от всего на свете, от малейшего душевного смятения, от любых застревающих в горле эмоций, от болезненных и беспокойных мыслей, но перестать бояться темноты не могла никак.

Что бы ни делала, как бы себя ни убеждала, это было сильнее моего здравомыслия и вполне приличной силы воли. Нечто очень древнее и первобытное, стихийное и совершенно неконтролируемое.

Это с самого детства. Особенно, когда я одна. А одна я почти всегда. Так что стоило срочно подняться и включить свет.

А, что если Кристина не шутила? А, что, если всё по-настоящему?

В таких ситуациях люди бросаются звонить или писать своим друзьям, просить совета, жаловаться, возмущаться, лишь бы как можно скорее переложить свою проблему на кого-то другого. Но у меня не было никого, с кем можно поделиться таким секретом.

Раньше был один друг, но потом сплыл.

Даже никакой безмозглой подружки, которая бы потрясенно охала и говорила «да, ладно!», и то нет. Потому что я терпеть не могу безмозглых подружек, да и любых «друзей» тоже.

В телефоне я нашла номер парня из списка Кристины. Это оказался Герасимов.

— Герасимов, привет, это Осеева. Говорить можешь?

— Ну, так, — не особо довольно откликнулся Герасимов.

— Я получила ролик Ворожцовой. Ты это видел?

— Ну.

— И что думаешь?

— Без понятия.

— Это, такой прикол? — я всё ещё очень сильно на это надеялась.

— Не знаю. Я грохнул эту гадость.

— Когда ты получил письмо?

— Первого.

— И за все эти дни так ничего и не узнал?

— Говорю же, я его удалил.

— Слушай, Герасимов, как ты так можешь? Тебе, что, реально, на всё пофиг?

— А в чем, собственно, проблема? Я и знать-то её толком не знаю и ничего такого не делал.

— Я тоже не делала. Но она же нас назвала.

— Сказал же, не знаю.

— Ладно. Пока.

— Пока, — послушно отозвался Герасимов, и я с облегчением закончила разговор.

С Герасимовым я училась с первого класса, и он всегда был мрачный, молчаливый и замкнутый. Говорили, что его отец бьет за всё подряд. Но я в это не сильно верила, потому что, думаю, в наше время уже никто детей так не воспитывает.

Как-то раз, кажется, классе в седьмом, мама случайно увидела нашу общую классную фотографию у меня на тумбочке и сразу ткнула пальцем в Герасимова:

— Вот, этот у вас самый симпатичный парень.

Мама, как в первом классе не знала, с кем я учусь, так и до сих пор не знает, кроме Павлика Подольского, конечно, но это уже отдельная тема. А Герасимов ей тогда приглянулся и запомнился, поэтому теперь, когда она делала вялые попытки поговорить со мной о школе, то обязательно приплетала туда Герасимова.

«А вот тот высокий парень с голубыми глазами, он какую оценку получил?» или «А вот тот симпатичный серьёзный мальчик, он тоже едет на экскурсию?» или даже так: «Тоня, а почему ты ни с кем не встречаешься? Я в твоём возрасте уже по уши была влюблена в папу. Не хочешь присмотреться к тому высокому однокласснику?»

Она и запомнить-то не могла, что он Герасимов, а всё равно повсюду его пихала, точно единственную особь мужского пола во всем районе.

В общем, пришлось залезть на страницу в ВК к Сёминой, правда, на фотке была не сама Настя, а Мэй из «Иной» — девочка, прячущая под черной повязкой свой искусственный кукольный глаз, которым она может видеть мёртвых.

Я написала ей сообщение: «Привет. Я получила письмо Кристины Ворожцовой. Что это?»

Затем нашла страницу Маркова и отправила ему точно такое же сообщение.

Раньше, из-за одной дурацкой истории, произошедшей в седьмом классе, я на дух не переносила Маркова, в моих глазах он был главным школьным злодеем, с вредным ботанским доставучим характером, но потом, после того, как я решила не беспокоиться по всяким пустякам, Марков превратился просто в Маркова.

В квартире уже почти совсем стемнело, а на улице, из-за горящих фонарей и сверкающего в их свете снега, было ещё довольно светло. В доме напротив окна мигали разноцветными лампочками ёлок.

Третье января, кругом веселье и движуха. А у меня — тишина и белое мерцание монитора. Я встала и побежала включать везде свет. Надо же, чуть было не провалилась в кромешную темень и не впустила своих ночных призраков.

Попробовала вспомнить всё, что знала о Кристине Ворожцовой.

Мы познакомились с ней ещё в началке, ходили в студию бальных танцев, какие обычно бывают при школах. Её водила бабушка, а меня, как всегда, Оксана — моя няня. Именно по бабушке я и запомнила Кристину.

Мне всегда хотелось иметь такую бабушку: кругленькую, улыбчивую и заботливую. Я была уверена, что бабушка Кристины печет пирожки, вяжет, читает ей на ночь книжки и варит настоящие супы. А я о своих бабушках почти ничего не знаю.

Одна моя бабушка — Лиза из Питера, встречались мы с ней только иногда летом на даче в Твери. Вторая — Елена, мамина мама, жила в Германии и в жизни меня не видела, только регулярно присылала деньги на подарки, и которые я ни разу не потратила.

Чуть позже, когда я была классе в шестом, мы пересеклись с Ворожцовой на постановке общешкольного спектакля «Снежная королева» по Шварцу. Она, естественно, была Гердой, ей всегда давали такие роли, а мы с Павликом — Вороном и Вороной. И до одури репетировали нашу общую сцену.

Прямо как сейчас помню:

«Ворон и Ворона: «Устроим смотр женихов, — сказала принцесса, — я выйду замуж только за того, кто меня не испугается».

Устроили смотр. Все пугались, входя во дворец. Но один мальчик ни капельки не испугался.

Герда: И это был Кей?

Ворон: Да, это был он.

Ворона: Все другие молчали от страха, как рыбы, а он так разумно разговаривал с принцессой!

Герда: Еще бы! Он очень умный! Он знает сложение, вычитание, умножение, деление и даже дроби!

Ворон: Вы не огорчены, что Кей забыл бабушку и вас?

Ворона: А вдруг Кей не захочет с вами разговаривать?

Герда: Захочет. Я уговорю его.

Ворона: А вы не побоитесь ночью пробраться во дворец?

Герда: Нет!

Ворона: В таком случае, вперед!

Ворон: Ур-ра! Ур-ра! Верность, храбрость, дружба…

Ворона:…разрушат все преграды. Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра!»

То было время, когда всё казалось просто и легко. Я тогда ещё не знала, что людям нельзя доверять и привязываться, а Кристина не одевалась, как дитя тьмы. И мы, не то, чтобы сильно подружились, но совершенно точно нам было весело. А после того спектакля и не сталкивались почти. В чем же теперь она могла меня упрекнуть?

Пока я обо всем этом размышляла, пришло сообщение от Маркова:

«Привет. Если ты не в курсе, то всё хреново. Ворожцова нажралась таблеток и теперь отдыхает в коме. Поздравляю».

Марков — настоящая язва и заучка. Но не какой-то там слабохарактерный беззащитный ботаник, а вредный наезжалистый хам.

Он постоянно лез во всё со своим исключительным мнением, комментировал чужие ответы на уроках и прикалывался над ошибками. Стоило кому-то сказать «сила тяжести бруска», так он тут же влезал — «сила тяжести, действующая на брусок».

Пару раз парни собирались надавать ему по морде, но в итоге решили не связываться, из-за придурочного, как и сам Марков, папаши.

Сейчас же своим сообщением он реально ошарашил меня.

Я:

Неужели мы, правда, имеем к этому отношение?

Марков:

Я похож на психиатра?

Я:

Не знаешь, что за парень такой — Амелин? В первый раз его вижу.

Марков:

Слушай, Осеева, зачем тебе это нужно? Зачем вокруг этого вообще движуху создавать? Ты не знаешь, в чем проблема, я не знаю, Настя не знает. Уверен, никто не знает. Кристина жива, всё нормально.

Я:

Как это НОРМАЛЬНО? Человек оставляет предсмертный ролик, в котором заявляет, что скотина Осеева испоганила ей жизнь. ЭТО, КАПЕЦ, КАК НЕНОРМАЛЬНО!

Марков:

Во-первых, не ори! А во-вторых, ты гордиться должна, что о тебе человек перед смертью думал.

Хотелось написать что-то очень оскорбительное в его адрес, но я промолчала. Связываться с Марковым бессмысленно.

Тогда, скрепя сердце, я всё же достала из кармана вечернего, ни разу не надеванного платья, клочок клетчатой бумаги с номером Якушина и минут десять просидела над ним, гипнотизируя.

Я никогда не звонила Якушину, да и разговаривала-то с ним всего пару раз в жизни. И оба раза это было мучительно. Ведь он мне тогда жутко нравился. Он был в десятом, а я в восьмом. Всего два года назад, а будто целая вечность прошла. Павлик раздобыл мне тогда его телефон, он был в курсе.

Но я всё равно не стала звонить, не потому что несмелая, а потому что хотела, чтобы Якушин сам обратил на меня внимание. Но он не обратил, а неожиданно ушел в начале одиннадцатого класса из школы в медицинский колледж.

Но с тех пор уже много воды утекло, а сейчас у меня была действительно важная причина, и за ней не скрывались никакие чувства и никакой тайный смысл.

На одиннадцатой минуте бессмысленных терзаний, я всё же нажала на вызов, в глубине души надеясь, что этот номер уже недействителен. Но абонент оказался доступен и даже ответил после второго гудка.

— Саша, привет. Меня зовут Тоня Осеева. Мы раньше учились в одной школе. Я насчет Кристины Ворожцовой. Ты же понимаешь, да? — на одном дыхании выпалила я.

— Привет! — доброжелательно откликнулся Якушин. — Понимаю.

А потом отстранил трубку и крикнул в сторону: «Нет, мам, это не Лёша».

— Я только сегодня приехала и нашла письмо. Мы с Кристиной почти не общались. Правда. Она, наверное, что-то перепутала.

— Перестань оправдываться. Если честно, я сейчас дома, и мне не очень удобно это обсуждать.

К тому, что он не захочет со мной разговаривать я была готова, но Якушин, немного помолчав, вдруг спросил:

— Ты сейчас что делаешь?

— Ничего. Просто.

— Ты вообще, где живешь?

— Возле поликлиники.

— А я за зеленой высоткой. Это два шага от тебя. Давай, заскочу минут через пятнадцать. А то у меня в семь брат приедет, и мама сказала обязательно быть.

Пробормотав на автомате адрес, я отключила трубку и остолбенела от того, что произошло. Я не только сама позвонила Якушину, но он ещё и в гости собрался. А у меня дома даже к чаю ничего не было.

========== Глава 2 ==========

Я — полная дура. Потому что неожиданно разнервничалась. Ничего подобного за мной уже давно не наблюдалось, а тут начала носиться по квартире, не зная, за что хвататься, хотя дома у нас и так всегда идеально чисто. Зачем-то решила помыть голову и сразу же передумала, так как всё равно не успела бы высушиться.

Побежала переодеваться и долго стояла перед раскрытым шкафом, не в силах сообразить, что лучше надеть.

Пришлось просто сесть и напомнить себе, что я не какая-нибудь легкомысленная идиотка, чтобы волноваться из-за парней и чтобы переживать о каких-то там чувствах или отношениях. Эта тема вообще не для меня и не про меня. Вокруг полно всего гораздо более важного, нужного и полезного, о чем стоит думать. А сейчас, безусловно, о Кристине.

Но всё равно, когда раздался звонок в дверь, я подскочила как ошпаренная, в панике задела локтем чашку на тумбочке, и недопитый чай вылился на длинношерстный белый овечий ковер. Вытирать времени не было.

К счастью, Якушин тоже не заморачивался сборами: пришел в домашних спортивных штанах, куртке нараспашку и кроссовках с развязанными шнурками, просто пробежал по боковой дорожке и под окнами срезал, чуть больше пары минут.

— О! Привет! — весь раскрасневшийся с мороза сунул мне в руки какой-то пакет.

— Что это?

— Холодец, — немного стесняясь, сказал он. — Мама дала. Извини.

— Хорошо, а то еды здесь совсем нет. Только сегодня приехали из дома отдыха.

Мы как-то нелепо застыли в коридоре. Обычно ко мне никто не приходил. И я сама не ходила. Тем более я не знала, как вести себя с парнем. А уж если этот парень твоя давняя несбыточная мечта, и подавно. Но Якушин сам быстро нашелся. Сунул куртку на вешалку, скинул кроссовки. От его темно-зеленой в крупную черную клетку рубашки повеяло апельсинами и табаком.

— Куда идти?

На кухне у нас всегда чисто, как в телевизионных кулинарных передачах, потому что моя мама никогда не готовит. В ходу только чайник, соковыжималка и микроволновка. По праздникам и особенно торжественным случаям готовит папа, но это бывает очень редко, а Вера, наша уборщица, приходит два раза в неделю и по-любому всё тщательно моет.

Якушин выбрал высокую табуретку возле окна.

— Значит, ты из нашей школы?

— Да. В десятом.

— Понятно, — он, кажется, уловил мою неловкость. — А Галина Станиславовна ещё работает?

— Куда же она денется?

Мы замолчали. И я готова была сквозь землю провалиться, оттого, что не умею изображать милое создание и трепать языком обо всем подряд.

— Ты-то хоть знал Кристину?

— Почему знал? Я её и сейчас знаю.

— Ты прав. Всё так перемешалось.

— Я и сам никак не привыкну. Вот только видел человека, болтал с ним, и тут раз, такое. Вроде и не умерла, и не жива тоже.

Он встряхнул головой, словно прогоняя дурной сон, и моё сердце сжалось от болезненного фантомного воспоминания.

У него было такое лицо, что смотришь, смотришь и никак не можешь ухватить, в чем же секрет. Вроде бы ничего особо выдающегося — простое среднестатистическое лицо, уж точно не такое красивое, как у папы, но в то же время необыкновенно открытое и обаятельное лицо.

Моё молчание Якушин воспринял по-своему.

— Послушай, если собираешься спрашивать, из-за чего Кристина это сделала и при чем тут ты, то это бесполезно. Я сам ничего не понимаю.

— Вы с ней встречались?

Вполне логичный вопрос, но он поморщился.

— Я живу на шестом этаже, прямо под ней. Наши родители дружат уже лет десять и вечно нас женят.

— Ясно.

— Мы отмечали Новый год вместе. Их семья и наша. И всё было хорошо. Нормально было. Ничего странного или необычного. Только когда начался салют, и мы вышли на балкон, она завороженно, не отрываясь на него смотрела, а потом сказала, что у меня очень скоро всё наладится.

— Что наладится?

— Откуда я знаю.

— А как вообще всё это получилось? Ну, как она? Когда?

— Вечером первого января, часов в десять. Лёша, брат мой, с женой только от нас уехали. Папа провожать их до метро пошел, а я понес Ворожцовым стулья. Один оказался из Кристинкиной комнаты. Тётя Надя только зашла к ней, и тут же обратно. Глаза безумные, судорожно пытается что-то сказать, но не может. Захожу в комнату, а там Кристина на полу в полной отключке, видимо, когда её прихватило, она с кровати аж скатилась. Короче, её отец тут же неотложку вызвал. Я ей сразу пытался желудок промыть, но моя мама начала вопить, чтобы я не занимался самодеятельностью, а дождался папу. Хотя потом врачи с неотложки, которая приехала раньше него, подтвердили, что я правильно всё сделал. Но мама у меня всегда такая. Думает, что я раздолбай какой-то. А тётя Надя всё это время только сидела на кровати и громко рыдала.

Невидящим взглядом, с очень несвойственным ему выражением лица, Якушин упёрся в сахарницу, наверное, действительно под большим впечатлением находился.

— Знаешь, всё так быстро происходило и одновременно очень медленно, словно вечность тянулось.

Видно было, что ему очень хочется сказать что-то важное, ради чего он потащился сюда в январский холод и темноту. Он морщился, ковырял угол стола, вздыхал, наконец, с трудом выдавил:

— Я всё время думаю, что мог бы помочь ей как-то. Мог что-то сделать, но не сделал.

— Она делилась с тобой?

— Скорее, наоборот. Она здорово слушала, а я этим пользовался.

— Ныл, что ли?

И тут Якушин, наконец, оторвав взгляд от сахарницы, поднял на меня свои прекрасные глаза, настороженно посмотрел и вдруг расхохотался. Очень по-доброму рассмеялся, тепло и открыто.

— Можно и так сказать. Помню, в прошлом году ещё я стоял у подъезда, а она из школы шла. Вся какая-то подавленная и замороченная. Я пошутил, что у неё на лице отпечаталась вся мировая скорбь, а она серьёзно так отреагировала: «Хорошо тебе, у тебя всё есть. Живи себе и радуйся». Я уточнил, что «всё», а она «ну друзья, близкие, люди, которые тебя понимают». И что, мол, у меня никогда не бывает плохого настроения, а значит, и проблем. Тогда я сказал, что так всё и задумано, потому что не хочу, чтобы другие видели, что эти проблемы есть. Ну, и пошло-поехало. Не знаю, то ли тон у неё такой был, то ли я совсем расслабился, одним словом, наболтал всякого. Как раз у меня тогда Женька ещё была, ну подруга моя бывшая. И вот, с того дня, как ни встретимся, так Кристина расспрашивать начинала про колледж, Женю, родителей и друзей. Вроде бы и не нависала особо, мне даже нравилось с ней болтать, но однажды вдруг сказала: «не понимаю, почему так всё несправедливо», а потом добавила, что я бедный и заслуживаю сочувствия. Представляешь? Ну, я, конечно, разозлился и высказался, что я не бедный, что она сильно сгущает краски, потому что у меня всё хорошо. Немного резко, правда, сказал. Грубо. Ну, то есть мы не ссорились, но больше о таком не разговаривали. Я вот думаю, может, она на то обиделась? Но ведь с тех пор уже больше года прошло.

— Сомневаюсь. Хотя, кто знает? Вот, только какой интерес слушать про чужие траблы, когда самому тошно?

Видимо я попала в самую точку. Якушин подскочил, побежал в коридор, достал из куртки сигареты.

— Можно ведь, да?

— Кури. Твоё дело.

— Значит, ты тоже думаешь, что это моя вина?

— Что ты ей нахамил или что жаловался?

— И то, и то.

— Думаю, что не твоя, если ты, конечно, не сказал Ворожцовой — пойди и умри.

От волнения он так тер колени, что легко мог протереть дырки на штанах. На мизинце его левой руки я заметила тонкое серебряное колечко.

— Может, безответная любовь? — попробовала я копнуть в другую сторону.

— Про это не знаю. Она не говорила. А я не спрашивал.

— А дома всё было хорошо? Родители не обижали?

— У неё очень позитивные родители.

Я тут же подумала о своих позитивных родителях и о том, что это не повод чувствовать себя такой же позитивной.

— Тётя Надя, мачеха её, боец по жизни, рулит отделом в какой-то страховой компании. Кристина мамой её зовет. А отец — простой такой мужик, добряк, заведующий складом, он с Кристины пылинки сдувает. Чего не захочет — всё делает.

— Судя по её виду в школе, она ничего не хотела.

— После смерти бабушки она сильно изменилась. Родители, правда, считают, что это на Кристину так компьютер и сетевое общение повлияло. Они думают, что она связалась с какими-то неформалами, поэтому теперь так одевается и ведет себя. Но я уверен, что она это не из интернета вытащила, а из книжек. Она мне эти книжки философские тоже пихала, я даже пару раз брал, чтобы не обижать, но я как вычитал у какого-то немца, что стремление к счастью — это врожденная ошибка всех людей, так сразу и закрыл.

Мы опять замолчали, и повисла такая тишина, что стало слышно, как вода течет в батареях.

— Если она умрет, то я всю жизнь буду думать о том, что сделал не так, — трогательно признался Якушин, и я на какое-то мгновение захотела оказаться на месте Кристины.

— Твои родители не видели ролик?

— Конечно, нет. Это самое ужасное из того, что я могу себе представить, — его аж передернуло. — Но утром я встречался с Петровым.

— И что Петров?

— Расспрашивал, кто все эти люди с фотографий. Он никого не знает.

— С него станется. Он же видит мир только через свою камеру. Ты хоть раз смотрел его видео-блоги?

Услышав про блоги Петрова, Якушин рассмеялся:

— Видел, видел, это безобразие. Ерунда полная, но местами смешно.

— В основном над тем, какой он легковесный и глупый, как в том мультфильме про мышонка: «Какой чудесный день! Какой прекрасный пень! Какой веселый я и песенка моя!».

— Да, не глупый он. Так, прикидывается. А с Кристиной никогда и не разговаривал даже.

— Не обязательно разговаривать с человеком, чтобы знать его, — уж это я знала наверняка. — Уверена, что причина должна быть. По какому-то же признаку она выбрала всех нас. Это может быть что угодно, пусть цвет глаз или форма носа, но связь совершенно точно должна быть.

— У тебя какие глаза? — Якушин на полном серьёзе заглянул мне в лицо. — О, зеленые. У меня тоже, но у тебя намного ярче.

Про свой цвет глаз он мог мне и не рассказывать.

— Это просто так, для примера. У Маркова карие глаза. Он хоть и очки носит, но глаза у него, как угли — прожигают на месте.

— Одноклассник?

— Типа того. А хочешь чаю?

Но он тут же посмотрел на часы, моментально собрался и ушел, оставив на столе неразвернутый холодец и запах апельсинов в коридоре. Я закрыла дверь и отчетливо ощутила внезапно образовавшуюся пустоту квартиры, словно он сначала принес, а потом снова забрал с собой всю энергию и тепло.

А на следующий день позвонила Сёмина и сказала, что хочет встретиться со мной в двенадцать возле школы.

Мамы уже дома не было, а папа неожиданно оказался свободен и, когда я встала, сидел на кухне и чистил яблоки для соковыжималки.

Папа у меня очень красивый. То, что мама красивая, воспринимается само собой, а вот красивый папа попадается не часто. Он считается ещё молодым, ему тридцать шесть, и из-за работы ему приходится тщательно следить за своим внешним видом, чтобы производить благоприятное впечатление на клиентов. Не знаю, как на клиентов, но на клиенток он точно производит благоприятное впечатление, а мама это спокойно терпит и называет «издержками производства».

Папа яркий брюнет с пронзительными голубыми глазами, он стройный и подтянутый, потому что ходит в спортивный зал три раза в неделю, и это даже на один раз больше чем мама.

И перед каждым родительским собранием Инна Григорьевна, наша классная, спрашивает меня «придет ли папа?». А он и был-то на этих собраниях всего пару раз за всё время моей учебы в школе.

— Какие новости? — папа явно был настроен поболтать.

Но ведь нельзя просто так взять и поболтать раз в полгода. О чем нам говорить?

— Шутишь? Новости — это то, что по телевизору показывают, а у меня — однообразие и скукота, — я налила молоко в глубокую тарелку и сунула греться в микроволновку.

— Чего так рано вскочила? Каникулы же.

— Мне встретиться нужно.

— Понятно, — он понимающе кивнул. — Кстати, хочешь, поедем сегодня на каток?

Предложение было неожиданным и довольно заманчивым, мы с папой никогда никуда вместе не ходили, однако сначала нужно было поговорить с Сёминой, и я так задумалась, что едва не переборщила с хлопьями.

— Давай, давай, решайся. Хватит кровать пролеживать. Я уже и с Решетниковыми созвонился. Они готовы. Часа в четыре.

— Значит, мы не одни?

— Конечно, — папа удивленно посмотрел на меня, — компанией же всегда веселее.

Ну и поэтому я, конечно же, не поехала.

С Сёминой мы встретились, как два инопланетных существа, впервые узнавших о существовании друг друга.

Она — высокая, в бело-черной анимешной меховой шапке с ушами и лапками, в чёрных тяжелых шнурованных ботинках на тощих дистрофичных ногах и длинными серебристыми прядями, занавешивающими почти всё лицо кроме намалёванных дочерна глаз. Весь её вид от массивных платформ до острых ушек выражал тотальную меланхолию и обреченность.

А я обычная: в обычной полосатой вязаной шапке, в обычной зеленой парке с капюшоном и большими карманами, в обычных синих джинсах и обычных замшевых коричневых сапогах со шнуровкой, с самого момента покупки выглядящих так, будто их уже несколько лет до меня носили.

Встретились и встали напротив, на расстоянии вытянутой руки, так, что время от времени между нами проскакивали торопливые прохожие.

— Привет, — едва слышно произнесла она. — Ты как?

— Нормально.

— Везет. А я — нет.

— Почему?

— Что? — Сёмина посмотрела на меня так, точно я произнесла какую-то дикость. — Из-за Кристины, конечно.

— Ты с ней дружила?

Глупый вопрос. У Сёминой прямо на лбу читалось: «держитесь от меня подальше, я странная».

— Кристина ни с кем не дружила.

— Ты-то хоть знаешь, почему попала в этот список?

Однако вместо того, чтобы нормально ответить, Сёмина стала ныть, что ей тоже постоянно кажется, что она лишняя в этом мире и никому не нужна. А потом вдруг решила, что мы должны ехать в больницу к Кристине и попросить у неё прощения.

Но я сразу отказалась. Во-первых, мне лично не за что было просить у Ворожцовой прощения, а во-вторых, в больницу нас всё равно не пустили бы. Я это знала наверняка, у моей мамы знакомая недавно из реанимации. Те, кто в коме, все там лежат. И никого, даже родственников туда не пускают.

После этих моих объяснений Сёмина сделалась ещё более унылой и заявила, что нужно было прямо сказать, что я не хочу, а не придумывать отмазки.

Я же посоветовала ей прекратить выдумывать всякую фигню, и больше думать о причине, а не о следствии. Тогда она всё-таки рассказала, что немного дружила с Кристиной, когда они ходили вместе в художественную школу. И с тех пор, та очень сильно изменилась. А в школе они лишь здоровались, и совершенно не понятно, почему Ворожцова вдруг вспомнила о ней, но раз такое произошло, то значит, так и должно быть.

— Знаешь, что? — в конце концов, предложила я, чтобы хоть как-то прекратить это занудство. — Нам нужно всем вместе встретиться.

— С кем встретиться? — не поняла Настя, всё ещё пребывая в своих страданиях.

— Всем, кого перечислила Кристина. Только так мы сможем хоть что-то понять.

— Что понять? — Сёмина страшно тормозила.

— Мои родители постоянно куда-нибудь уезжают, так что можно собраться у меня.

И тут она неожиданно встрепенулась и будто даже ожила, в голубых глазах промелькнула неподдельная заинтересованность.

— Ты приглашаешь в гости? Я обязательно приду. У меня все каникулы свободные.

========== Глава 3 ==========

Ребят я позвала к себе шестого, когда мама с папой поехали к Решетниковым на дачу. Они никогда не могли посидеть спокойно дома, всё время летели куда-то сломя голову. И я, по их мнению, была занудой и плесенью.

Самым первым, на целых двадцать минут раньше назначенного срока, пришел Петров.

Он был темненький, с россыпью симпатичных шоколадных родинок на обеих щеках, кареглазый, курносый и очень улыбчивый. Каштановые волосы были намеренно взъерошены так, будто он только что прокатился на американских горках. В этой прическе и во всем его внешнем виде: модных узких синих джинсах, яркой бирюзовой толстовке на молнии, белой футболке с надписью «It» not my problem» под ней и маленькой блестящей сережке в левом ухе, — читалось явное стремление хорошо и броско выглядеть. От него пахло кондиционером для белья и лёгким, спортивным парфюмом.

С первой же минуты Петров повел себя со мной шумно и по-приятельски, как бы показывая, какой он простой и контактный. Но это получалось у него немного наигранно, с перебором, как бывает, когда кто-то очень старается скрыть своё смущение.

Прямиком зайдя в мою комнату, он стал снимать на камеру всё подряд.

— Одиннадцать сорок пять, явочная квартира Осеевой. Мы собираемся тут, чтобы разгадать страшную тайну Чёрной Кристины и дать ответы на вечные вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?».

Он прошел туда-сюда по комнате, зачем-то поснимал мой стол, кровать, даже вид из окна, затем перевел объектив прямо на меня:

— Так, Осеева, что ты скажешь в своё оправдание?

— Ничего не скажу. Мне не в чем оправдываться.

— А какой твой любимый цвет?

— Никакой.

— Тогда почему у тебя в комнате нет ничего такого цвета?

— Очень смешно.

— Я всегда такие вещи подмечаю. Для кино, между прочим, это знаешь, как важно? Хороший фильм делают не только актеры и сюжет. Чтобы вызвать у зрителя эмоции, нужна правильная картинка. Гармоничная и соответствующая содержанию, а не как твои волосы.

— А что мои волосы?

— Они красные. Это цвет энергии, тепла и любви, а сама ты молчаливая и сдержанная. Получается эмоциональное противоречие. И зритель, такой, сразу «не верю!».

— Красный — это сила и гнев, — строго сказала я, сразу давая понять, чтобы он не лез с этим.

И Петров тут же миролюбиво согласился.

— Понял, как скажешь.

Марков и Сёмина явились ровно к двенадцати, и Петров моментально переключился на Сёмину, спрашивая о любимом цвете и снова разглагольствуя про «правильную картинку». Настя же сильно застеснялась и ответила, что вообще не любит кино, а в аниме всегда очень яркие краски, не такие, как в реальной жизни.

Тогда к их разговору подключился Марков, заявив, что слова Петрова — чушь, потому что раньше снимали черно-белые фильмы и там всё было понятно, что хорошо, а что плохо. А теперь — сплошная неразбериха. И если вообще запретить цветное кино, то всё снова встанет на свои места. Белое будет белым, а черное — черным.

На первый взгляд в Маркове не было совершенно ничего примечательного. Обычная ботаническая внешность. Короткие черные кудрявые волосы, такие же черные маленькие острые глазки, внимательно следящие через узкие прямугольнички лёгких, в металлической оправе, очков за всем, что происходит вокруг, за каждым чужим словом, за каждым движением и взглядом. Щуплые плечи, опущенные вниз, длинные тонкие локти и пальцы.

Но потом, приглядевшись повнимательнее, уже сложно было назвать его «обычным ботаном». Во-первых, из-за презрительной ухмылочки, так часто блуждающей у него на лице, словно каждый раз, открывая рот, ты произносишь величайшую глупость на свете, и он, Марков, избран всей мировой общественностью для того, чтобы сообщить тебе об этом. А во-вторых, если что вдруг шло не по его, острый гладкий мальчишеский подбородок упрямо и заносчиво тут же задирался кверху, демонстрируя решительную готовность к любому вызову.

Сколько себя помню, Марков всегда носил вельветовые брюки: синие по форме или черные на праздниках. А ещё у него были однотипные рубашки в мелкую клеточку и однотонные шерстяные жилетки. Точно он как родился, родители сразу же начали лепить из него банковского служащего или аналитика. Его папаша был каким-то среднестатистическим бизнесменом и, по слухам, мечтал отправить Маркова учиться в Англию, но за эти десять лет так никуда и не отправил.

Теперь же Марков прицепился к Петрову, ничуть не смущаясь, что тот старше и они почти не знакомы. Уселся на офисный крутящийся стул и принялся разглагольствовать о том, что эмоции в кино — это чушь, потому что в любом виде искусства гораздо важнее идея. Но ни то, ни другое Петрову всё равно недоступно, ведь для того, чтобы снимать что-то непопсовое, нужно иметь вкус и мозг.

Не знаю, как скоро ему бы удалось вывести отшучивающегося Петрова из себя, но прибежал Якушин, и эту тему просто закрыли. С тысячью извинений он влетел в квартиру, точно опаздывал на пожар. Впопыхах скинул куртку, чуть было не забыл разуться.

Раньше, с длинными волосами, он напоминал щенка, очень славного такого щенка, веселого и доброго. А теперь, изрядно возмужав и коротко выбрив виски, заметно посерьёзнел и, хотя щенячьи замашки по-прежнему время от времени проскальзывали, это выглядело очень мило.

— Только давайте договоримся, что будем говорить друг другу правду. Иначе ничего не получится, — я заранее решила, что именно с этого и нужно будет начать.

Наша встреча представлялась мне как финальная сцена-развязка какого-нибудь классического детектива. Типа собираются все подозреваемые, и я начинаю задавать им вопросы. Слово за слово, история за историей, и вдруг, неожиданно, обнаруживается некая странная несостыковка в их рассказах. Становится совершенно очевидно, что кто-то лжет. И тогда остается лишь вывести преступника на чистую воду. Мне бы искренне хотелось, чтобы им оказался Марков. Ну, или Герасимов. А ещё лучше тот самый незнакомый парень. Однако проблема заключалась в том, что сейчас мы все были обвиняемыми, причем одновременно.

— Да, — воодушевленно подхватил Петров. — Давайте, дадим клятву.

Якушин, рассматривавший книги на полке, ухмыльнулся:

— И подпишемся кровью.

— Всё правильно, — неожиданно поддержал меня Марков. — Если в поступке Кристины есть хоть какая-то логика, то, только рассказывая правду, мы сможем её установить.

— Разве в самоубийстве вообще может быть какая-то логика? — удивился Петров. — Это же просто порыв.

— Ты только о своих этих эмоциях и думаешь, — одернул его Марков. — Если Ворожцова заморочилась записыванием ролика, значит, это продуманный поступок. Значит, она хотела этим что-то сказать, а не просто взять и помереть.

— Ну, в этом-то я понимаю, — ответил Петров. — Каждый хочет после себя что-нибудь оставить.

— О чем вы говорите? — вдруг подала голос Настя. — При чем тут логика? Когда человек делает такое, значит ему плохо, ужасно плохо. Только представьте, что он чувствует, если идет на такое. И получается, что все эти самые страшные, самые отчаянные чувства вызывали в ней мы.

— И вот с этого момента, Сёмина, — Марков многозначительно помахал перед ней пальцем, — как раз и начинается логика. Если ты, конечно, понимаешь, что это такое.

— Твоя логика, Марков, в том, что ты просто отказываешься признать, что можешь быть дурным человеком.

— А ты докажи мне это, — с вызовом ответил Марков. — Докажи, что Кристина распрекрасная, а я дурной. Почему, если она сама решила умереть, то это сразу делает её ангелом?

— Не преувеличивай, пожалуйста, — пролепетала Настя, явно готовая сдаться. — Я не хочу с тобой спорить. И доказывать тоже. Мне просто очень грустно, что всё вот так получилось.

— Точно никто с Кристиной не был в ссоре? — сухо поинтересовался Якушин, вытаскивая учебник по биологии. — Скажу сразу за себя, потому что, видимо, знаю её лучше всех. Мы с ней не ругались никогда. С ней довольно сложно было поссориться. Ангел — это, конечно, преувеличение, но она очень добрая, умная и немного фантазерка.

— Добрая, — невесело хмыкнул Марков, — очень сомнительно. А вот насчет фантазерки, поподробнее, пожалуйста.

— Думаешь, Кристина просто шла по школе, увидела тебя и ни с того, ни с сего решила, что с этого момента ты должен стать одним из самых жестоких и равнодушных людей в её жизни? — этот вопрос я и сама себе задавала сотню раз.

— Короче, — сказал Якушин. — Я считаю, что может мы все и не сделали ничего ужасающего, но наверняка как-то её обидели. И не нужно выдумывать лишнее. Связи там какие-то.

— Но я с ней даже ни разу не разговаривал, — беспокойно вскинулся Петров.

— А может, ты её в школе как-то не так снял, а потом в сеть выложил? — предположила я. — С тебя станется. А она девчонка. Может, стыдное что-то.

— Думаешь? Фиг знает. Нужно будет проверить, что у меня там.

И все резко замолчали. Якушин уткнулся в учебник, Петров снова схватился за камеру, Марков задумчиво чесал в затылке, а мы с Настей просто переглядывались. Повисла неловкая пауза.

Тогда Сёмина предложила ещё раз пересмотреть ролик, и мы дружно согласились, потому что никаких других идей не было.

«Никто никому не нужен. А выживает лишь тот, кто придерживается законов эгоизма, подлости и силы. Дружба ничего не стоит, а смерть сильнее любви».

На последних минутах пришел Герасимов, помятый и недовольный, с таким выражением, точно нам всем одолжение делал.

За минувшее лето он как-то особенно сильно вырос. И хотя лицо его само по себе ничуть не изменилось, такое же гладкое, резко очерченное, правильное, густые светлые брови он стал хмурить ещё сильнее, а в упрямом взгляде серо-голубых, всегда будто бы немного прикрытых глаз появилась ещё большая тяжесть. Этакий эпический персонаж скандинавов.

Зашел в комнату, сел на табуретку, придвинулся к столу, где стоял ноутбук и залип, загородив собою весь экран, а когда мы стали возмущаться, неожиданно остановил ролик.

— Слушайте, а почему вы этого чувака не позвали? Того, который на самой последний фотке?

— Потому, что его никто не знает, кэп, — ответил Марков.

— Я знаю. Он со мной в детском саду был, — сказал Герасимов таким тоном, точно это должно было быть очевидным фактом.

— Его странички в ВК я не нашла, — Настя была главным специалистом по социальным сетям.

— Даже если мы его найдем, это ничего не даст. Появится ещё один недоумевающий чел, — разумно заметил Якушин.

Герасимов прокрутил вниз страницу Ютуба с роликом, и тут вдруг Сёмина как вскрикнет:

— Смотрите, смотрите сколько просмотров! Да там и комментариев куча появилась.

И мы, аккуратно отпихивая друг друга от экрана, стали молча читать:

«Троечники и двоечники ненавидят тех, кто хорошо учится. Чувствуют что они лучше. Я тоже хорошо учился, меня тоже дразнили одноклассники. До сих пор их каждый день проклинаю».

«Обязательно нужно судить этих подонков! Здесь же все имена и фамилии!».

«Видимо, об издевательствах знала вся школа, и никто ничего не сделал. Что за люди? Не верю, что учителя ничего не знали».

«Каждый день уходит из жизни 7-10 детей. Это прискорбно, но факт!».

«А я знаю чувака на второй фотке!».

Последний комментарий заставил всех одновременно посмотреть на Петрова, который никак не мог протиснуться к компьютеру, поэтому бегал вокруг и снимал наши затылки на камеру.

— Что? — не понял он наши взгляды.

— Кажется, шутки кончились, — задумчиво резюмировал Марков.

— Да, бред какой-то, — возмущенно фыркнул Якушин. — Ты что, будешь к этому серьёзно относиться?

— Конечно, бред, — поддержал его Герасимов.

— Ага, — сказал Петров. — Это не вы на второй фотке.

И никто уже больше не вспоминал о Кристине и не выяснял причины происшедшего. Завязалось бестолковое обсуждение того, стоит ли отвечать на эти комментарии или лучше их игнорировать. Все говорили громко и одновременно, получился какой-то восточный базар.

Настя с Петровым были за то, чтобы вступить в сетевую переписку и попытаться объяснить людям, что мы ничего плохого Кристине не делали.

Однако против Маркова, Герасимова и Якушина у них не было ни шанса. Марков сразу заявил, что не намерен «метать бисер», Герасимов сказал, что чем меньше это трогаешь, тем меньше оно воняет, а Якушин вообще посоветовал не сидеть в сети, и тогда никаких проблем не будет. Я тоже считала, что лишний раз привлекать к себе внимание глупо, но влезать не стала, потому что и так уже никто никого не слушал.

В итоге все разошлись разозленные и взбудораженные, так что я даже пожалела, что собрала их.

А ночью, уже после двенадцати, мне в ВК неожиданно написал некий «Шепот Вертера». Довольно жуткая аватарка — темный, обмотанный окровавленными бинтами силуэт. Этакий тлетворный эпатаж.

Привет, Тоня.

Обычно всяким левым людям я не отвечаю, как правило сразу блокирую их, потому что нефига. Если им есть что сказать, пусть сразу пишут, без этого двусмысленного «Привет».

Но этого заблокировать не успела.

Вертер:

Рад, что нашел тебя.

Осеева:

Ты кто?

Вертер:

Человек — загадка:)

Осеева:

Слушай, загадка, ещё один такой ответ и пойдешь в бан.

Вертер:

Я — Костя.

Осеева:

Ты, наверное, ошибся, Костя.

Вертер:

Я нашел тебя в ВК по школе, в которой училась Кристина. Тебя, Сёмину, Маркова и Герасимова.

И тут меня словно током ударило:

Тот самый чел с последней фотки?

Вертер:

Лол

Осеева:

Если что, я сама ничего не знаю.

Вертер:

А я знаю. Кристина просто хотела покоя, но у неё, увы, ничего не получилось. Впрочем, ей сейчас тоже, наверное, хорошо. Ничего не видит, не слышит, не чувствует.

Осеева:

Ты что несешь?

Вертер:

Я ей завидую.:)

Осеева:

Ты больной?

Вертер:

Конечно, как и все. Только в отличие от всех, я осознаю эту болезнь. Чувствую, как она развивается, растет и медленно убивает.

Осеева:

Что ещё за болезнь?

Вертер:

Глупенькая, это же жизнь.

Осеева:

Ты из этих суицидальных дебилов? Это ты её накрутил?

Вертер:

У нас просто были общие интересы.

Осеева:

Тогда ты должен рассказать всё, что знаешь.

Вертер:

Я ничего не должен.

Осеева:

Ты знал, что она собирается сделать?

Вертер:

Этого я не могу тебе сказать.

Осеева:

Слушай, не зли меня! Говори по-хорошему.

Вертер:

Приходи ко мне.

Осеева:

Ты совсем неадекват? Я тебя и знать-то не знаю.

Вертер:

А я тебя видел. Ты красивая. И у тебя зеленые глаза.

Осеева:

Иди нафиг, я тебя сейчас заблокирую.

Вертер:

Я писал в вашей школе олимпиаду по литературе. В прошлом году. Ты заявилась в класс, где мы сидели, и долго шарилась по шкафам, даже на парту залезла. Я тогда ещё сидел в самом конце и всё боялся, что ты свалишься, потому что парта сильно шаталась. А потом пришла какая-то училка и сказала тебе, что нашла тот учебник, который ты искала, в библиотеке. Ты меня случайно не помнишь?

Осеева:

Ничего я не помню, и вообще, откуда ты знаешь, что это была я?

Вертер:

А у тебя в профиле разве не твоя фотка?

Осеева:

Ладно, туплю. В общем, давай без всякой этой ерунды. Расскажи просто про Кристину.

Вертер:

Я же говорю, приходи. Я сейчас дома сижу. Болею. Так что на улицу никак.

Осеева:

Напиши, и дело с концом.

Вертер:

Это исключено. Любую переписку можно прочесть. Откуда ты знаешь, что прямо сейчас тебя никто не читает?

Осеева:

Давай, я тебе позвоню?

Вертер:

А телефоны всегда прослушиваются.

Осеева:

Тебе точно есть, что рассказать?

Вертер:

Приходи, узнаешь.

Осеева:

Я подумаю.

Вертер:

Замечательно. Буду ждать твоего решения. Спокойной ночи!

После этой странной переписки я ещё часа полтора никак не могла заснуть. У человека явно не все дома. Но он совершенно точно что-то знал, что-то, о чем мы все понятия не имели.

========== Глава 4 ==========

Утром я позвонила Герасимову и сказала, что он должен пойти со мной, так как знает этого типа в лицо.

Герасимов, конечно, долго нудил, что не готов к лишним телодвижениям, и взамен пришлось пообещать весь февраль писать за него сочинения. Он хотел ещё и март выторговать, но я тоже себе цену знаю.

Вертер жил в пятиэтажке с другой стороны от метро. Обшарпанный и вонючий подъезд с расписанными похабщиной стенами и черными кругами от горелых спичек на потолке.

Я думала, в наше время люди уже не живут в таких условиях. Пока мы поднимались на пятый этаж, Герасимов шел с такой кислой рожей, точно его вот-вот стошнит. Даже брезгливо сунул руки в карманы, чтобы не прикасаться к перилам. Я же немного волновалась, сама не знаю почему, наверное, оттого, что плохо спала ночью.

Амелин открыл нам сразу, после первого же звонка, будто всё это время стоял за дверью и ждал.

В квартире было очень темно, и мы толком не могли разглядеть его самого, лишь общие очертания фигуры в слабом потоке серого зимнего света, выбивающегося из приоткрытой в самом конце коридора двери.

— Привет, — негромко сказал он, запуская нас и, не дожидаясь, пока разденемся, сразу пригласил пройти.

Наверное я слишком привыкла к комфортной и современной обстановке у себя дома, потому что комната Амелина производила впечатление дурного, болезненного сна.

Линялые, неопределенного цвета обои, старые деревянные облупившиеся рамы, скрипучий потертый паркет с огромными щелями между планками. Во всей комнате ни стола, ни шкафа, только широченный комод, как у моей бабушки Лизы на даче, на котором, кое-как подпирая друг друга, высились стопки книг. Зато на окнах — тяжелые бордовые шторы, а на полу толстый красный ковер с вензелями.

Над коротким икеевским диваном без подлокотников — картинки, распечатанные на принтере: простенькие цветные пейзажи рядом с черно-белыми ужасами, кажется, Брейгеля и скрин из «Кроликов» Линча.

Вдоль другой стены три деревянных стула с круглыми сидениями, точно ряд в деревенском кинотеатре.

Сам Амелин выглядел не менее странно, чем его комната. Довольно высокий, хотя, конечно, ниже Герасимова, бледный, с белыми крашеными прядками в нестриженой копне и без того светлых волос, замотанный по самый подбородок шерстяным шарфом, в растянутом черном свитере, он вполне мог сойти за какого-нибудь персонажа Тима Бёртона.

Большие темные и настороженные глаза недоверчиво следили за тем, как мы озираемся и переглядываемся, как будто завалились без спроса и пытаемся совать нос не в свои дела. Но потом вдруг словно оттаял и с застенчивой теплотой улыбнулся.

— Меня зовут Костя, — сказал и протянул нам по очереди руку, даже мне. — Не бойтесь, я не заразный. Простыл. У меня горло слабое место.

Я тоже дала руку, и когда он пожимал её, то держал так долго и так откровенно меня разглядывал, что это заметил даже Герасимов:

— Ты хотел нам что-то рассказать?

Амелин медленно перевел взгляд на Герасимова:

— И тебя я помню. У Маргариты Васильевны в группе вместе были. Немного. Потом я в первый класс пошел, а ты остался.

— Так что насчет Кристины? — настойчиво сказал Герасимов.

Амелин кивнул на стулья. Я села с краю, Герасимов посередине, а он сам, молча взяв второй крайний стул, обошел и поставил возле меня. Словно специально хотел сесть рядом.

После того бесстыдного, оценивающего разглядывания такая перестановка меня несколько забеспокоила, поэтому я развернула свой стул спинкой вперед и села на него верхом. Кругом полно всяких озабоченных придурков, и я очень порадовалась, что додумалась взять с собой Герасимова.

Но когда Амелин достал из-под дивана ноутбук, принес и опустил его на тот пустой стул, получилось очень глупо, потому что оказалось, что я сижу к ноуту спиной.

— Там просто отсвечивает, — пояснил он.

Так что «придурком» в этой ситуации оказалась я.

— Ты знал, что Кристина собирается сделать? — пока он, сидя на корточках, возился с компьютером, я тихонько вернула свой стул в прежнее положение.

— Конечно, знал. Мы все друг о друге про это знаем.

— Кто это мы? — не понял Герасимов.

Амелин поднял голову и какое-то время смотрел на него, словно подбирая слова:

— Вот, ты любишь дискотеки, дни рождения и прочие праздники?

— Терпеть не могу, — признался Герасимов.

Это было правдой, потому что он всегда сбегал со всех массовых мероприятий, и уж насколько я их недолюбливаю, Герасимов от любой вечеринки шарахался как от огня.

— Ну, а теперь представь, что тебя силой притащили туда, нарядили в колпак, дали в руки дудку и велели всех веселить. Что ты будешь делать?

— Ничего, — фыркнул Герасимов. — Пошлю всех и уйду домой.

— Всё правильно, — кивнул Амелин. — Потому что праздник жизни — это не для всех.

— Ни хрена не понял, — Герасимов вопросительно посмотрел на меня.

— Суицидники, — пояснила я, и он, скорчив пренебрежительную гримасу, с отвращением фыркнул.

— Рад, что у тебя всё хорошо, — Амелин заулыбался такой смущенно-умудренной улыбкой, какая бывает у взрослых, когда они отвечают детям на примитивные вопросы. — Мы познакомились с Кристиной на одном форуме, и только потом выяснилось, что обитаем в одном районе.

— Раз ты её так хорошо знал, то можешь объяснить, что именно её не устраивало? Раньше же она была нормальная, — сказала я.

— Раньше всё было по-другому, — улыбаться Амелин не перестал, и от этого каждое его слово звучало как издевка. — Когда маленькому ребенку больно, он истошно орет, но его учат терпеть боль и не жаловаться. Поэтому повзрослев, он уже кричит молча, беззвучно, внутри себя так, чтоб никто не услышал.

— Но всегда же есть какая-то основная причина, — у меня было стойкое ощущение, что он морочит нам голову.

— А если тебя спросить, почему ты любишь того, кого ты любишь, ты бы смогла назвать всего одну причину?

Мало того, что от каждой его фразы несло чистейшей показухой, я вообще терпеть не могу подобные разговоры. Особенно, если они касаются меня. Понятное дело, что я люблю родителей, потому что они родители. Но для этого не нужна никакая причина. Да и с какой стати я должна обсуждать это с придурком, которого вижу в первый раз в жизни?

— Я никого не люблю.

— Всего одну причину?

В какой-то момент мне даже показалось, что он просто насмехается.

— С первого раза плохо понимаешь?

— Просто хотел объяснить, что не бывает никакой «одной» причины.

Вся эта чушь постепенно начинала меня бесить, Герасимов тоже не скрывал неприязни.

— Ладно, кончай нам мозги полоскать. Плевать на все твои тупые философии. Я только хочу знать, какого хрена мы попали в этот ролик.

— Ну, это не ко мне, — Амелин поднялся. Джинсы у него были потертые, застиранные, уже совсем белесые на коленках, об их первоначальном цвете можно было сказать только по ярким черным полоскам от подворотов в самом низу штанин. — Вы просили рассказать про Кристину. Я думал, вас интересует она.

— Мне интересен только я сам, — в серых глазах Герасимова застыла упрямая непоколебимость. — И меня бесит, что с какого-то перепугу какая-то сумасшедшая решила навесить на меня свои заморочки. По мне, если бы вы всей толпой сиганули с высотки или утопились, нормальным людям дышать стало бы значительно легче.

Амелин изобразил удивление. Именно изобразил, потому что в голосе слышалась ирония.

— Ты же, Влад, добрый. Помню, в детском саду как-то принес коробку карандашей двадцать четыре цвета, и все подходили к тебе и просили дать карандашик, потому что детсадовские были все сточенные и погрызенные, а у тебя новенькие и блестящие. И ты давал. Каждому. Так, что потом у самого только коробка осталась. Все дети стали рисовать, а ты сидел один, просто смотрел на них и ни капли не обижался. Не знаю почему, но мне очень запомнился тот момент. И я тогда подумал, что вот это и значит быть добрым.

Герасимова прямо-таки физически передернуло от этих слов.

— А теперь я недобрый. Потому что задрало всю жизнь без карандашей оставаться.

Наконец, Амелин развернул к нам ноут, и мы увидели там открытую страничку. Хозяин профиля — Линор Идзанами.

Я её знала. Не лично, конечно, но этот персонаж был у меня «в друзьях». Этакий случайный сетевой друг, какие бывают у всех. Очень много схожих мыслей и взглядов, общее мироощущение. Единственный, наверное, человек, с кем я была довольно откровенной именно потому, что не была знакома в реале. Ведь как можно быть откровенным с теми, с кем встречаешься в обычной жизни? Это всё равно, что дать им в руки нож и сказать: прирежь меня.

В первые секунды на лице Герасимова совершенно отчетливо отобразилось узнавание, а потом он снова сделал «морду кирпичом»:

— И что?

И тут вдруг Амелин, пристально глядя на нас своим темным глубоким взглядом, медленно и негромко проговорил стих. Не читал, не декламировал, а именно говорил, точно это были его собственные слова:

— Лжецы! Вы были перед ней — двуликий хор теней.

И над больной ваш дух ночной шепнул: Умри скорей!

Так как же может гимн скорбеть и стройно петь о той,

Кто вашим глазом был убит и вашей клеветой,

О той, что дважды умерла, невинно-молодой…

А когда закончил, то вся пугающая зловещая серьёзность мигом слетела, словно сорванная страшная маска, под которой вдруг обнаруживается ребенок. И прежде, чем мы успели прийти в себя после такого выступления, он поспешно произнес.

— Линор — это Кристина.

— Как? — я чуть со стула не упала.

— Вот, блин, — выругался Герасимов.

— Видите, жизнь полна разных сюрпризов, — необычайно радуясь произведенному впечатлению, сказал Амелин. — И, как правило, не очень приятных.

— Я не знал, что это баба, — как-то странно попытался оправдаться Герасимов.

— Что? — большего тормоза я не встречала. — Ты думал, что переписываешься с парнем по имени Линор? Герасимов!

— Отвали.

И тут меня осенила догадка:

— Это значит, что Линор есть в друзьях и у Петрова, и у Сёминой, и у Маркова?

— Именно, — подтвердил Амелин.

Мы с Герасимовым какое-то время задумчиво пялились в экран. Каждый вспоминал историю своей переписки. Амелин же, облокотившись о комод с книгами, выжидающе смотрел на нас.

— А ты про себя-то хоть знаешь? Какого хрена она тебя туда приплела? — первым подал голос Герасимов.

Но Амелин лишь равнодушно пожал плечами:

— Я знаю только то, что ничего не знаю.

— Так, — сказала я. — Мне нужно срочно домой, читать переписку с Линор за последние два года, а ты Герасимов иди свою читай. Я сейчас всем позвоню и напишу про это.

И сразу после этих моих слов раздалась громкая пронзительная трель дверного звонка. Мы вздрогнули от неожиданности, а Амелин тут же подскочил, выбежал из комнаты и крепко закрыл за собой дверь. Из коридора послышался высокий женский голос.

— Чего у тебя там?

— У меня люди, — сказал Амелин. — Иди к себе.

— Но я хочу посмотреть.

— Я же попросил!

— Тебе жалко? Ну, хоть одним глазком.

— Всё. Иди!

Через полминуты Амелин вернулся.

— Вам пора, — сказал он торопливо.

Упрашивать не стоило. Не говоря ни слова, тихо выбрались в коридор, молча оделись, а когда уже были на пороге, дверь ближайшей комнаты приоткрылась, и в образовавшейся щели показался любопытный женский глаз. Мы быстро попрощались, обменялись на всякий случай телефонами и поскорее свалили.

— Такой козел! — сказал Герасимов, как только мы вышли из подъезда, с недоуменным осуждением качая головой. — В саду вроде нормальный был, стеснительный даже.

Я вспомнила оценивающий взгляд и всю ту вызывающую пургу, которую он нес.

— Спасибо, что пошел со мной.

========== Глава 5 ==========

Мою переписку с Линор можно было бы издать целым бессюжетным романом с нескончаемым количеством глав и пространных отступлений. Всё, о чем мне не с кем было поговорить, обсуждалось с Линор, не то, чтобы очень часто, но зато откровенно.

И ведь мне иногда казалось, что это человек старше меня и опытнее. Да уж, знай я, с кем имею дело, никогда не стала бы раскидываться фразами типа: «чем становишься старше, тем непонятнее, как жить дальше» или «большой город — большое одиночество» и задавать дебильные вопросы вроде: «почему люди так любят показуху?», «что делать, если панически боишься темноты?», «отчего никому нельзя доверять?», «хотела ли бы ты снова стать маленькой, что бы ни о чем не думать?».

А также выкладывать всякие школьные и домашние заморочки. И хотя она тоже говорила о своём, толком понять, чем она живет и как, я так никогда и не могла.

Иногда Линор рассказывала какие-то истории, то ли происшедшие с ней, то ли с кем-то из знакомых, то ли просто взятые где-то в сети. В основном, это были рядовые, жизненные ситуации, когда не знаешь, как поступить и что предпринять.

Или же просто задавала вопросы.

Линор:

Чтобы ты делала, если бы нашла на улице телефон?

Осеева:

Я бы отдала.

Линор:

Я тоже раньше так думала, но никто даже спасибо не сказал. Хозяйка просто забрала и ещё смотрела так, словно его у неё из кармана вытащили.

Осеева:

Ты похожа на карманника?

Линор:

Это неважно. Просто удивляет, почему люди кругом такие. Почему они думают, что им все всё должны?

или

Линор:

Ты у родителей одна?

Осеева:

К сожалению. Я бы очень хотела брата или сестру.

Линор:

А если бы они тебя не любили? Или ты их.

Осеева:

Почему бы им не любить меня?

Линор:

Ну, так же бывает. По всяким причинам. Просто представь, что вот живете вместе, а брат тебя на дух не переваривает, родителей настраивает.

Осеева:

Наверное, я попыталась бы как-то доказать, что лучше. Не знаю. Сделать что-то важное, хорошее, чтобы они поняли, как на самом деле всё обстоит. Или просто наплевала бы, послала всех к черту и жила так, как считаю правильным. По-своему. Сложный вопрос.

или

Линор:

Что бы ты делала, если бы тебя гнобил весь класс? Просто за то, что у тебя есть свои принципы, другие, не такие как у них? Потому что ты умнее и способнее? Просто потому что тебя воспитывали по-другому, потому что ты не умеешь унижаться и приспосабливаться? И тебе за это в спину кидали яйца и рвали карманы в раздевалке?

Осеева:

Если честно, я и сама ни с кем в школе не общаюсь. Но меня никто не гнобит. А если вдруг так случилось бы, то я бы сопротивлялась. Полнейший игнор и газовый баллончик в кармане. Щит и меч. У тебя проблемы с одноклассниками?

Линор:

Нет. Моим одноклассникам нет никакого дела ни до кого, кроме них самих.

Одним словом, за всем этим мне так и не удалось разглядеть саму Кристину.

Сколько я не перечитывала, какая-то явная проблема не вырисовывалась, а образ не складывался. Почти ничто не соответствовало тому, что я за это время узнала о ней самой. И ведь ни одной откровенной жалобы, никаких страданий или девчачьей лирики.

Местами проскакивали пространные размышления о счастье, смысле жизни и смерти, но как-то невнятно и без четко выраженной позиции, словно ей самой в этих темах было неудобно.

Телефон разрывался. Истерику Сёминой я предчувствовала всеми местами тела, поэтому отвечать не хотелось, но на третий раз не выдержала.

— Тоня, пожалуйста, мне очень нужно с тобой поговорить, — хлюпала она в трубку. — Иначе я не справлюсь, я не смогу, я слабая. Очень. Давай встретимся, пожалуйста!

— Ладно.

Сначала я опять хотела позвать Настю к себе, но потом решила, что не заслуживаю тепла и комфорта и что для такого человека, как я, самое место на зимней промозглой улице, грязно-серой, холодной и бесчувственной.

Я специально пришла к её подъезду раньше, села на спинку лавочки и стала ждать. Пустое созерцательное бездействие. Под ногами колотый лёд и пенистая жижа от соли на асфальте, чуть выше — колючая проволока занесенных кустов, а над самой головой, на фоне равнодушного молочного неба, такие же уродливые ветви деревьев и нависающий прямоугольник Настиного дома.

Очень реалистичные и объемные декорации. Между ними едва различимое движение — безликие фигуры ничего не значащих прохожих. Ни дождика, ни снега, ни пасмурного ветра — всё как обычно. Просто жизнь. Я вне её и одновременно внутри.

Настя вышла, села рядом и взяла меня за руку. На ней были длинные перчатки без пальцев, а ногти покрыты черным лаком, как у ведьмы.

— Они все ненавидят нас.

— Ну, и что с того? Ты что, не знаешь, что Интернет — это самая большая помойка в мире?

— Но они говорят, что мы плохие и должны умереть.

— Какое тебе вообще до этого дело? Кто эти люди? Ты ценишь их мнение?

— Я стараюсь прислушиваться ко всем.

— Чушь какая! Все не могут быть правы.

— Но все и не могут ошибаться.

— Очень даже могут. И вообще, делай всё наоборот, они говорят — сдохни, а ты живи! Назло.

— Но Тоня, я чувствую, что с нами что-то не так, я не могу объяснить, что именно, но где-то в глубине души у меня очень неспокойно, тревожно.

— Пойдем, выпьем кофе, — я должна была подготовить её к рассказу про Амелина и Линор.

— Нет спасибо, я не хочу. Не могу. Нет.

— У меня есть деньги, — твердо сказала я, и Сёмина тут же согласилась.

Мы взяли по большущей чашке кофе и сели за столиком в кафе в самом темном углу, за колонной, точно намерено от чего-то прячась.

После третьего же глотка я подумала, что может быть не всё так уж и плохо, как выглядело сорок минут назад. Может, просто стоило посмотреть на ситуацию под другим углом?

— Всё, что с нами случилось, — несправедливо и жестоко.

Настя неуверенно кивнула.

— И кто в этом виноват? Правильно. Кристина. Это же очень нечестно втянуть в свою игру тех, кто в отличие от неё, хоть как-то борется со своими проблемами, пусть даже и жалуется иногда. Нет ничего проще, чем сказать, вот, мол, я устала, всё кругом плохо, все козлы, я не справляюсь с этим. Ладно, фиг, пусть не справляется, но не нужно трогать других. А то вечно у них кто-то должен быть виноват.

Неожиданно всё, к чему я пришла, изучив переписку, выплеснулось на Сёмину. Линор, Кристина в ролике и Кристина в школе — три совершенно разных человека. Может, этот идиот Амелин нас обманул? Такой способен. Или это Якушин рассказывал о какой-то другой Кристине? Я вконец запуталась.

— Я понятно говорю?

Настя просто сидела, слушала и хлопала накрашенными ресницами.

— Частично, — неуверенно сказала она.

— Ты вообще можешь разозлиться или нет? Можешь задаться вопросом: «какого черта»? — я требовательно дернула её за рукав.

Однако тихая, расслабляющая музыка в кафе никак этому не способствовала.

— Не уверена, — точно извиняясь, пролепетала Настя. — Обычно я злюсь только на саму себя. Потому что я глупая и ужасная.

Она обняла ладонями чашку и горестно ссутулилась.

— Ясно. Самобичевание и всё такое. Только тогда больше, пожалуйста, не звони мне. Нравится себя пинать? Замечательно. Я в этом не участвую. Может, тебя родители мало ругали в детстве и сейчас тебе этого не хватает?

— Значит, и ты думаешь, что я немного недоделанная? — её пухлая нижняя губа непроизвольно выпятилась вперед, точно у ребенка.

— Кроме тебя самой никто так не думает, — мне не нравилось поощрять такие разговоры. — А хочешь, чтобы я так считала?

— Совсем нет. Просто кругом очень много всего хорошего и красивого, а я не такая.

— Где это ты увидела хорошее?

— Вот, ты, например.

К счастью, отвечать мне не пришлось, потому что как раз в этот момент позвонил Петров. Он был не на шутку встревожен.

— Тут какая-то хрень происходит. Статейка ни о чем, но народ ведется. Теперь все репостят мерзкий бред о том, что мы чуть ли не убийцы. Мне на стену посыпалась такая дрянь, что в пору удаляться.

— И удаляйся, — посоветовала я и, закончив разговор, многозначительно посмотрела на Настю. — Петрову гораздо хуже, чем тебе. Толпа рвет на части, закидывает тухлыми помидорами и камнями. Там какую-то гнусную писанину выложили.

И мы обе тут же полезли в телефоны. Долго искать не пришлось — пост какого-то Makarenko назывался «Дети шинигами».

«В очередной раз интернет общественность потрясло трагическое событие — самоубийство пятнадцатилетней Кристины Ворожцовой. Перед тем, как выпить смертельную дозу снотворного, Кристина выложила в сеть ролик со своим предсмертным посланием.

«Помочь никто не может. Завтра — не наступит никогда. Никто никому не нужен. Я беззащитна перед этим варварским миром», — говорит в камеру девочка, а затем просто называет имена. Имена таких же детей, как и она, имена обычных, ничем не примечательных подростков. Прямого обвинения нет, но мы с вами взрослые люди, которым не нужно объяснять, что это значит.

Не секрет, что взаимоотношения между подростками в последнее время стали гораздо более жестокими. Сколько раз на просторах интернета мы встречали истории и даже документальные видеозаписи, где озверевшие от ненависти дети измываются над теми, кто отличается от них. И, похоже, такое поведение постепенно становится отличительной чертой нынешнего поколения. Как утверждают социологи, за последние десять лет стиль общения между подростками изменился самым кардинальным образом.

Компьютеры, телефоны и прочие девайсы полностью поглотили не только их разум, но и отняли способность чувствовать и сопереживать. Они не в состоянии реально воспринимать мир, а вместе с тем, и адекватно реагировать. Эти дети потеряли ощущение настоящей жизни и настоящей смерти, они зависли где-то посередине.

Вы, возможно, сильно удивитесь, но статистика поражает и пугает своими данными: 80 % таких подростков растут в полном достатке и благополучии, в условиях, где не нужно преодолевать бытовые трудности, испытывать нужду или голод, где родители сдувают с них пылинки и выполняют любую прихоть.

Куда, в таком случае, смотрят родители?

Но опасность сегодняшнего дня заключается именно в невозможности родителей контролировать местопребывание души своего ребенка. В какие миры она отправляется при наличии интернета и такого обилия разнообразных источников впечатлений?

Новое поколение больше не читает ничего, кроме чатов или лент новостей в социальных сетях. Оно не создаёт, а лишь потребляет. Оно фотографируют только себя и свою еду, его песни и стихи не про цветы, солнце и небо, а про секс, наркотики и уход из этого мира. Оно не смотрит друг другу в глаза, не держится за руки, не сострадает и не любит.

Воспитанные на чужеродной культуре, хаотично перемешавшейся в их незрелых головах, эти полу-реальные, полу-виртуальные дети рьяно оправдывают любое зло и презирают добро. Их кумиры — оторванные от реальности монстры, психопаты и извращенцы.

Они больше не хотят становиться великими героями или сверхлюдьми, вместо этого они выбирают чудовищных, но модных японских проводников смерти — шинигами. Что, по сути, как нельзя точно отображает существующую ситуацию, ведь для того, чтобы совершить злодеяние им теперь даже не обязательно физически контактировать друг с другом, их мир позволяет забирать жизни даже на расстоянии.

В своем последнем обращении юная Кристина Ворожцова очень точно подметила: «вчера — не вернешь, сегодня — кажется мало, завтра — не наступит никогда».

Ведь при таком положении дел, завтра, действительно, может не наступить. Вместо того, чтобы бить в барабаны и признать, что человечество находится перед лицом мировой катастрофы, мы с вами в очередной раз лишь разведем руками и скажем: «это же дети»».

— Как можно такое писать? Это враньё! — Настя задыхалась от возмущения. — Он же понятия не имеет, кто такие шинигами. Многие из них очень добрые и помогают людям.

— А то, что он пишет, что Кристина умерла, тебя не смущает? Маразм какой-то.

— Ты лучше комментарии почитай, — Настя бледнела на глазах.

«Кристина накажет этих уродов с того света. Теперь она не даст им житья».

«Какая чудесная девушка! Скорбим! Пусть земля ей будет пухом. А всем тварям с фотографий — гореть в аду во веки вечные».

«Призвать к ответу родителей, за воспитание таких подонков».

«Проклятые злобные твари, дети шинигами и Лилит. Это не дети. Это демоны, принимающие обличие невинности. Мир стоит на пороге апокалипсиса».

— Тоня, — Сёмина уже почти плакала. — Мне страшно. Мне очень-очень страшно.

Она обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Забей, — строго сказала я, собрав всё своё мужество. — Это просто Интернет. Там они всегда плюются ядом, потому что тупые, слабые и ненавидят весь свет.

— Но они же взрослые люди и пишут такое.

— Мы точно так же ничего не знаем про них, как и они про нас.

Но она упорно твердила, что дальше будет хуже. Так уверенно, что даже мой привязанный к сердцу камень зашевелился.

И мы пошли домой. Пришлось проводить её до подъезда, чтобы она по дороге окончательно не расклеилась.

Тем не менее, Настя как в воду глядела. Общественная реакция на ролик разрасталась в геометрической прогрессии. Пожар разгорался.

«Люди, если вы знаете ублюдков, объединяемся. Мы должны отомстить за нашу Кристину!».

«Бездушные мрази, гниды. Сдохните!».

«Вот оно — подрастающее поколение во всей своей красе. Полная бездуховность. В голове только наркотики и секс».

«Кто-нибудь знает, где они живут? Можно устроить аварию или пожар. Могу научить, как сделать так, что легко сойдет за несчастный случай».

Ещё много чего непечатного, несправедливого и просто обидного было там про нас.

За какие-то два три дня истерия достигла таких масштабов, что аж Маркова пробило. При этом он тоже почему-то звонил именно мне и считал, что высказывать своё недовольство — это как бы в порядке вещей.

А в воскресенье вечером снова зашел Якушин. Неожиданно зашел, без предупреждения. Родители были дома, он очень вежливо поздоровался, но проходить не стал. Вместо этого вытащил меня на лестничную клетку для разговора.

— Я хоть и редко с социальные сети вылезаю, но уже и до меня докатилось. По-моему, это как-то всё чересчур.

— А что мы можем сделать? Сёмина на одном форуме попыталась заявить, что всё это неправда, но её там такой грязью облили, что стало ещё хуже, — я села на ступеньки, он опустился рядом.

— Но как так может быть? Это же всё выдумка: шинигами какие-то, мир перед лицом катастрофы, смерть Кристины, — Якушин недоуменно пожимал плечами.

— Да, потому что позерка эта твоя Кристина. — За это время во мне скопилась большущая обида на Ворожцову и в особенности на Линор.

Теперь я уже отказывалась считать её жертвой. Она хотела, чтобы так получилось, и отлично знала, что делает.

— Оказывается, Ворожцова всё же общалась с нами под черным ником, и никто не знал, что этот персонаж Кристина. Долго общалась. Со мной почти два года. Впрочем, я и раньше знала, что кругом одни предатели.

Мне всё время приходилось тупо смотреть прямо перед собой: на темное вечернее окно, на серый камень лестницы, на неровные шашечки половой плитки, потому что поверни я голову, и лицо Якушина оказалось бы слишком близко.

— Ты же ей тоже личное рассказывал.

Он коротко кивнул.

— Ну, да. Мне казалось, она меня понимала.

— Ничего не понимала. Специально искала такие темы, как всё кругом плохо, чтобы жалеть себя ещё больше. Типа «никто никому не нужен», «мифическое счастье», «путь бесконечных страданий». Ну, что это?

— Ты преувеличиваешь.

— А ты её выгораживаешь.

— Это совсем не в стиле Кристины. Она чудачка, но всегда была очень доброй и умной и не могла так поступить.

— Самая подстава всегда от тех, кому доверяешь.

Якушин достал сигарету, потом вспомнил, что в подъезде курить нельзя, и убрал пачку обратно. Но пока он это проделывал, я всё же осторожно взглянула на него, заметила серьёзный задумчивый взгляд, тонкий белый шрам над левой бровью, коротко выстриженный висок и быстро отвела глаза.

— Хуже всего, когда не понимаешь за что, — сказала я.

— Хуже всего, когда ничего не исправишь, — сказал он.

Но тут из квартиры вышла мама и, по всем правилам делового этикета, предложила нам чай или кофе. И мы сразу разошлись, так ни к чему и не придя.

Единственным, особо непарящимся по этому поводу человеком, оказался Амелин, который с чего-то вдруг решил, что после того нашего визита, мы теперь стали закадычными друзьями.

Он постоянно писал: «Привет. Как дела?» и «Какие новости?». А в ответ на ссылку про Детей шинигами присылал мне «This is Halloween» Мэнсона. Я спросила, при чем тут Мэнсон, и он стал умничать, что тексты в песнях всегда что-нибудь значат, но перевод в Интернете иногда полностью убивает настоящий смысл.

А затем заявил, что выброс негатива под названием «Дети шинигами» его посмешил, но сама метафора прикольная. Ведь тела шинигами состоят из духовных частиц и от сильного духовного давления могут даже взорваться. И что у них есть чёрные бабочки, которые указывают путь в мир живых через пропасть между мирами и Тетрадь смерти.

Тогда я его предупредила, чтобы не вздумал доставать меня этими темами, потому что я не Кристина и терпеть не могу жалеть себя. И он ответил, что может разговаривать на любые темы.

Но я всё равно довольно жестко обозначила, что у нас нет ничего общего, разговаривать не о чем, а от слов про «праздник жизни» меня чуть не стошнило.

Правда, перед тем, как окончательно прекратить переписку, я сделала ещё одну попытку выяснить, говорила ли ему Кристина о своих планах насчет нас, но вместо нормального ответа он прислал какой-то дурацкий стих, и стало ясно, что даже если Амелин знает про это, то всё равно не скажет.

Из-за всех этих тяжелых и тревожных мыслей я совсем перестала выключать на ночь свет, даже верхний. Потому что как только наступали сумерки, и комната погружалась во мрак, мне постоянно казалось, что в углу кто-то стоит и смотрит на меня, что кто-то сидит на стуле возле окна, кто-то прячется за шторой или под кроватью.

Папа думал, что свет я не гашу оттого, что не сплю всю ночь, а мама лишь ворчала, что слишком много трачу электричества. Они никогда не знали про моих призраков. И знать не хотели.

А потом каникулы закончились, и наступил черный понедельник.

========== Глава 6 ==========

С самого утра по дороге в школу надо мной кружили черные вороны, и я понимала, что это не к добру. Кружили и орали, как потерпевшие. И это когда до марта ещё почти два месяца.

А в раздевалке сломалась молния на сапоге, и пока я пыталась её расстегнуть, то порвала колготки. Да ещё и по алгебре сразу дали самостоятельную писать, прямо после каникул, без подготовки.

Но хуже всего было ощущение того, что за твоей спиной начинает что-то происходить.

В столовой четверо из одиннадцатого «Б», одноклассники Петрова, так на меня смотрели, что я даже есть перехотела. А когда ждала шестого урока, один конопатый пятиклашка подошел ко мне и заговорщицким шепотом спросил:

— Это правда ты?

Я хотела сначала отшутиться, но подумала, что если буду переводить всё в шутку, то они всей толпой на меня насядут, начнут вопросы задавать и докапываться. Так что пришлось послать его куда подальше, и он был очень впечатлён, видимо, я оправдала его ожидания.

На английском же Татьяна Евгеньевна как будто специально подняла нас с Герасимовым и заставила читать дебильный диалог.

Точно никогда прежде нас не видела. Похоже, пыталась избавиться от пелены, все эти годы застилавшей ей глаза и мешавшей разглядеть в нас подонков и демонов. Иначе чего бы стоя держала? Обычно читали диалоги с места.

Уж не знаю, какой у Герасимова рост, но когда все сидели, а он стоял, то реально выглядел великаном. С английским у него было всё в порядке, но в этот раз он бубнил особенно нехотя и очень тихо, словно силой выдавливая из себя каждое слово.

Герасимов: People can`t live without love, can they?

Я: I think they can`t. Love makes our life rich and eventful. It also brings reason for being and beauty to our existence.

Герасимов: People have to discover more about each other then they will not be wearied of their relationship.

Я: On the one hand love is a fairy tale and on the other hand it is our real life. But in fairy tales the good always overcomes the bad. In life and love the bad often wins.

Герасимов: The way you present yourself is also important for love. You can comfort, excite, disappoint or frustrate your partner.

Я: You are right as rain! Love doesn`t belong to easy things.

Татьяна Евгеньевна, сидя за своим широким учительским столом, глядела на нас, точно прокурор — с выражением осуждающего знания. Мол, чего бы вы там не придумывали, меня не переубедить.

— Вы поняли смысл прочитанного? — требовательно спросила она. — А, Осеева?

— Да. Там говорится, что любовь — это сложная штука.

— Почему же, интересно, Герасимов, любовь, как выразилась Осеева, сложная штука?

— Потому что в реальной жизни любви не бывает, — голос у него был низкий и глухой.

— Интересно, где же это сказано?

— Там сказано, что в реальной жизни зла больше, чем любви, — зачем-то влезла я, будто мне своих вопросов не хватало.

— Не совсем точная формулировка, Осеева, но ход твоей мысли мне нравится, — одобрительно закивала Татьяна Евгеньевна. — Это вполне в духе нашего времени. Действительно зла вокруг намного больше, и с каждым годом оно всё глубже проникает в головы и сердца людей. Но на самом деле там сказано: In fairy tales the good always overcomes the bad. In life and love the bad often wins. В реальной жизни и в любви зло частенько побеждает. Ладно. Садитесь. По тройке своей заработали.

— А почему три? — возмутилась я, потому что Герасимов уже привык, что ему просто так ставят тройки за угрюмость и манеру, будто он, отвечая, делает всем одолжение, а у меня по английскому всегда была пятерка.

— А потому, что зла в реальной жизни больше, — ответила Татьяна Евгеньевна, и если бы она в этот момент разразилась диким хохотом, то я ничуть бы не удивилась.

Не было никаких сомнений, что и до неё докатилась сетевая истерия.

После уроков, когда я уже одевалась, ко мне подошла Сёмина и попросилась идти домой вместе, у неё якобы было какое-то дурное предчувствие. И я не возражала.

Мы оделись, вышли и медленно побрели в сторону дома.

Однако далеко уйти не получилось, за воротами школы тут же наткнулись на группку Настиных одноклассников. Они стояли чуть поодаль, и, судя по голосам, там назревал конфликт.

— Пойдем, — потянула меня Настя в сторону. — Идем, пока они нас с тобой не заметили. Подольский в курсе.

Но мне всегда нужно точно знать, что происходит, да и фамилия Павлика в этом интересе сыграла не последнюю роль.

Я приостановилась и между спинами пацанов смогла различить мальчишеское лицо Маркова. Встревоженное и красное, как его куртка. Очки съехали на нос, а кудряшки растрепались. Выглядел он жалко.

Марков явно пытался отвязаться от парней, хотя и петушился. Но всё шло к тому, что ничего у него из этого не выйдет. На моих глазах Солдатов пихнул его в плечо, а Шишов отвесил подзатыльник.

— Чё, чмо. Нравится девчонок травить?

Павлик тоже был тут, без шапки и в куртке нараспашку.

Парням представилась отличная возможность отыграться за все циничные и надменные шуточки, с помощью которых Марков общался с людьми. Это было очень круто начистить ему рыло, прикрываясь идеями справедливости. Однако при всей внешней хилости, в Маркове была такая настырная убежденность в своей правоте, что он никогда не пошел бы на попятную, даже закатай они его в асфальт.

— Тонечка, идем, — заныла Сёмина. — Иначе нам всем будет плохо.

Но не особое сочувствие к Маркову, а праведная закипающая злость не давала мне сделать вид, что я ничего не замечаю. Так уж у меня бывает — первоначальный импульс движет сознанием. А присутствие Павлика лишь послужило красной тряпкой.

— Чего докопались? — влезла я, ткнув в спину первого попавшегося. — Типа всей толпой на одного?

— Ещё одна, — забухтели пацаны.

— Чё те надо, Осеева? — сказал Подольский и даже оттолкнул локтем. — Иди отсюда.

— Понятное дело, — хмыкнул Шишов. — Пришла отмазывать соучастника. Пользуется, что баба. А как других унижать, так то не жалко.

— Что ты про это знаешь, Шишов? — ответила я. — Ничего ты не знаешь, вот и помалкивай. Вы вообще все не в теме.

— Иди отсюда, Осеева, — опять попробовал выпихнуть меня из круга Павлик.

— Только тронь ещё, — я по-наглому шлепнула его по руке. — Чего к человеку пристали?

— Где ты тут человека-то увидела? — тут же попер Солдатов. — Я лично вижу только сволочь, падаль и шлак. А ты — мелкая шинигамка, лучше бы вообще рот не разевала свой поганый.

Наезд был гадский и очень оскорбительный, прыщавый паразит с какого-то перепугу решил, что ему всё позволено. Ответных слов для него не нашлось, зато нашлась довольно увесистая сумка со сменкой.

Сёмина стояла от меня слева, поэтому размахнуться получилось как следует, и тяжеленькие Вансы на резиновой подошве смачно впечатались в морду Солдатова. Козел тут же заорал и схватился за нос, Шишов замахнулся, чтобы влепить мне оплеуху, но Подольский успел удержать его руку.

— Совсем мозги потеряла, Осеева? — заорал на меня он.

— И потеряла, — спокойно ответила я, многозначительно помахивая мешком. — В следующий раз там могут оказаться кирпичи.

— А тебе не кажется, что она совсем оборзела? — попер Шишов на Павлика. — Какого черта за неё заступаешься?

И тут, наконец, до Маркова дошло, что ему пора проваливать. Он поправил очки, распихал своих озадаченных обидчиков, подошел ко мне, взял под руку и повел за собой. Сёмина припустила следом.

Мы шли быстро, не мчались, конечно, но очень хотели поскорей уйти подальше от их злобных взглядов, выкриков и свиста.

— Какая-то ты безбашенная, — очки Маркова от разгоряченного дыхания запотели. — Ты чего на них наскочила? Тебе не всё равно, наваляют мне или нет?

— Да вообще без разницы.

— А чего полезла?

— А то, чтобы башкой сначала думали. Привыкли, что всё им дозволено.

— Ну, теперь меня по-любому отметелят. Теперь наверняка.

— Ну, и ладно. Так тебе и надо.

— Я тоже думаю, что тебе не стоило вмешиваться, — подала голос Сёмина. — У парней там свои разборки обычно.

— Угу, — криво ухмыльнулся Марков. — Свои. Особенные.

— Это не у парней, — очередным своим непониманием Сёмина подлила масла в огонь. — Это у нас разборки, неужели ты не понимаешь? Сегодня первый день в школе, а вон чего происходит. Ведь когда они поймут, что мы раздельно и что на самом деле нам накакать друг на друга, то тогда начнется настоящая травля.

— А теперь что? — никак не могла понять Сёмина.

— А теперь — противостояние. Мы против них. Это совсем другое.

— Но я не хочу быть против кого-то, — захныкала Сёмина. — Я не умею. Я вообще не люблю, когда кто-нибудь ссорится.

— Ты права, Осеева, — поддержал меня Марков. — Это очень разумно и логично. Пока всё не уляжется, нужно держаться вместе.

И мы разошлись по домам, а вскоре у нас появилось официальное сетевое название — Дети Шини.

Фейсбук, ЖЖ и ВК пестрели глубокомысленными рассуждениями умудрённых жизненным опытом двадцатитрехлетних менеджеров о гнусности подрастающего поколения, ностальгирующими очерками тридцатипятилетних о том, что они такими не были, и полная рефлексирующая бредятина тех, кому за сорок, об упадке культуры, морали и нравственности.

При этом, каждый, кто подхватывал данную тему, рассуждал о ней и критиковал нас, был уверен, что Кристина умерла, так что сердобольные верующие тётушки в массовом порядке ставили за неё свечки и молились.

Однако все эти персонажи, так рьяно рвущиеся обсуждать нас повсюду, постоянно коверкали незнакомое им слово, рождая бесконечное множество вариаций типа: «шинигали», «шинигаммы», «шиншигами», «шинигимы». Из-за чего их суровые и праведные речи переставали звучать серьёзно, а воспринимались смешно и глупо.

И сетевой креатив немедленно откликнулся на эту неразбериху.

На цветной картинке были изображены самодельные качели в виде перекинутой через сук толстой веревки, к одному концу которой привязано колесо, и на нем раскачивался толстый веселый мальчик, а на другом в затянутой петле висела чахлая мертвая девочка.

И как обычно подпись — Дети Шины, только «ы» зачеркнуто красным маркером и исправлено на «и». За ней последовала похожая картинка: средневековое инквизиторское сожжение, где под привязанной к столбу девушкой сложен костер из автомобильных покрышек. Надпись та же.

Человек, идущий ко дну, вместо камня на шее — шина, парашютист в небе, за спиной у него — шина, маленькая лодка на темной глади воды, тонущая под грузом шин. И всё в том же духе.

Постепенно картинки стали разнообразнее, и тема шин начала отходить на второй план, уступив место коллажам из наших фото вроде школьного автобуса с надписью «осторожно Дети Шини» и мерзких садистских демотиваторов с нашими лицами и подписями: «Дети Шини пойдут на всё, лишь бы избежать контрольной».

Из непонятных источников в сети появились такие фотографии, каких у меня самой никогда не было. Не иначе как добрые одноклассники постарались.

Особым успехом пользовалась картинка с фотографией Маркова у доски, где он будто бы доказывает теорему и подпись, как вывод: «чем больше самоубийц, тем меньше самоубийц».

Вскоре все наши страницы, кроме Амелинской, потому что про него никто ничего не знал, и Петровской, так как он удалил её два дня назад, были закиданы приглашениями в группы хейтеров ДШ и даже в фандомы ДШ.

Ведь среди основной массы проклинающих нас появились и поддерживающие. Правда, этим последним мы сами были не особо важны. Они просто писали, что мы крутые, потому что они тоже ненавидят своих одноклассников.

За развитием виртуальной истерии следить было столь же увлекательно, как за самым интригующим сериалом, однако это удовольствие лишь для тех, у кого железобетонные нервы, и после очередного пожелания на стене: «чтоб ты сдохла», я удалилась.

Через несколько дней про нас совершенно точно знала вся округа.

В четверг стоило зайти в школу, как от меня врассыпную шарахнулись мелкие дети, дежурные на дверях застыли с лицами полными ужаса, а презрительная гримаса завучихи выдавала её с потрохами.

— Осеева? — окликнула она меня на пути в раздевалку.

— Да?

— Ты же из десятого «А»?

— Да.

— А Герасимов?

— Тоже.

— Сёмина?

— Она из «Б».

— У вас сейчас какой урок?

— История.

— Как же ты могла, Осеева!

— Что могла?

— Ничего. Иди. Потом разбираться будем.

И эту последнюю фразу она произнесла таким тоном, что я поняла, это «потом» наступит очень скоро. Совсем скоро, раз она спрашивала про то, какой у меня урок.

Так что вместо того, чтобы отправиться на историю, я завернула в туалет и, дождавшись начала занятий, тихонько пробралась в раздевалку, чтобы потом незаметно свалить домой. Ничего другого в голову просто не приходило.

«Разбираться» прямо сейчас я была никак не готова.

Но сразу выйти из школы не получилось, потому что прямо напротив дверей, в пустом зале рекреации, стояли охранник, завуч и молодая училка физкультуры и громко обсуждали нас.

— Я сама видела, — сказала завуч. — В новостях, по четвертой программе. Лично, своими глазами видела.

— Да, да, — подтвердил охранник. — Я тоже смотрел этот выпуск. Даже кусочек того видео показали, где девочка произносит обвинение. Ведущая говорила, что эта запись всколыхнула интернет и что дело уже передано в полицию, потому что вроде бы сам Астахов его посмотрел.

— Вот поэтому, — сказала завуч, — после первого же урока нужно их всех собрать. Пусть сидят, дожидаются полицию. Нам неприятности не нужны.

— Всех не получится, — сказала физручка. — Якушин у нас уже не учится, а ещё один подонок не из нашей школы.

— Ну и прекрасно, чем меньше нашей ответственности, тем лучше. В общем, Анна Владимировна, сейчас срочно пробегите по классам. У десятого «А» — история, десятый «Б», кажется, на физике, а одиннадцатый «Б» посмотрите по расписанию.

— Они у меня. Переодеваются.

— Очень хорошо. Учителям сообщите, чтобы никого с урока не отпускали. Даже в туалет. Вот же засранцы, нужно было школу так подставить, и это Василиса Иннокентьевна ещё не в курсе.

— Может, стоит родителей вызывать? — осторожно спросила Анна Владимировна.

— Когда полиция приедет, обзвоню, если доживу, конечно, и так уже вся на валокордине. Если мы их вовремя успеем задержать, то школу могут и не трясти.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал охранник. — Теперь точно будут расследовать, как де так вышло.

— Ох, Миша, замолчи, не расстраивай меня, — в голосе завуча послышались трагические нотки.

— А девочка-то жива или нет? Я так и не поняла, — поинтересовалась физкультурница.

— Да кто её знает, — рявкнула завуч уже совсем другим тоном. — Какая, в конце концов, теперь разница?

Я сидела под грудой курток и пальто, спешно соображая, что теперь нам точно наступил настоящий конец. Полиция, родители, расследование, обвинение, суд.

Полнейшая попа, так сказать. Без вариантов.

Там же, под вешалкой, написала каждому смску.

«В новостях про нас сказали. В школе ждут полицию. Нас запрут и будут держать до её приезда. Сваливайте пока не поздно. Внизу Миша на дверях. Я пока в раздевалке, потом пойду через столовую».

Ещё одну отправила Якушину:

«Про нас сказали в новостях».

И одну Амелину:

«Болей как можно дольше, во внешнем мире полный хаос».

В ответ сразу же пришла смска от Насти:

«Я дома. Новости видела. Мама тоже. Ждем скорую. У неё сердце».

От Герасимова и Маркова: «Ок» и «Спасибо».

А буквально через две минуты томительного ожидания вдруг услышала тяжелое, прерывистое дыхание, где-то очень близко, совсем рядом, точно кто-то находился прямо за моей спиной и сопел в затылок. Оглянулась, но там никого не было, а когда повернулась обратно, то из-под самого длиннющего пальто, прямо на меня, выскочил человек в черной вязаной шапке, полностью натянутой на лицо, как у грабителей банков.

— Попалась!

От неожиданности я едва не вскрикнула, хорошо быстро сообразила, что это Петров. Потому что он даже в школе всегда ходил в своих модных зауженных джинсах, больших белых кроссовках и каких-нибудь ярких цветных кофтах.

— Я тоже хочу в столовую, — запыхавшись сказал он, стаскивая шапку и пристраиваясь на корточках возле меня.

— Я могла закричать, и мы бы оба спалились.

— Но не закричала же, — глаза Петрова сияли.

— Головой думать надо.

Ждать пришлось минут десять, потому что охранник зорко осматривался по сторонам, точно часовой в ожидании вражеского лазутчика. Я уж думала, что урок скоро закончится. Но потом пришла смска от Амелина, где он просил не паниковать, а когда подняла глаза, то увидела, что Миша закрыл на ключ входную дверь и направился в сторону учительской. Самый подходящий момент.

Мы забрали свою одежду, переобуваться времени не было и, прошмыгнув в стеклянный переход, как бешеные лоси помчались в столовую. Вообще-то она открывалась в девять, но тётя Оля — одна из поварих, всегда приходила раньше.

Я постучала в дверь. Тётя Оля с ещё примятыми шапкой волосами и ненакрашенным лицом открыла сразу, насторожено глядя из-за двери:

— Чего вам?

— Внизу там дядя Миша никого не выпускает из школы, а нам очень нужно. Можно через вас?

Тётя Оля заговорщицки прищурилась:

— Курить что ли?

— Ага, — радостно закивал Петров. — Умираю, сил нет.

Она осуждающе покачала головой, сказала, что курить очень плохо и вредно, но проводила нас за собой и выпустила через заднюю дверь, постоянно открытую из-за жары в кухне и из-за того, что сама тётя Оля смолила как паровоз.

Мы вышли в зыбкую морозную предрассветную дымку и быстрым шагом направились прочь из школы. Меня буквально всю трясло, но не столько от холода, сколько от расстройства и волнения.

— Куда пойдем? — спросил Петров, на ходу застегивая тёмно-синюю с вязаными рукавами куртку.

— Вообще-то я собиралась домой.

— Ты что! Какое домой? Там же сразу будут искать. Нужно где-то до вечера перекантоваться.

— Думаешь, потом всё закончится? С тем же успехом они придут за нами и завтра. Я просто должна подготовить себя к этому стрессу.

— Не понимаю, как они из-за этого ролика могут нас арестовать? — на курносом задорном лице Петрова не было ни капли расстройства. — Я вообще до сих пор не особо верю. Это всё так не по-настоящему, как будто шутка или розыгрыш.

— У тебя одни шутки и розыгрыши на уме.

И тут Петров, неожиданно придумав, куда нам пойти, потащил меня за собой. Я не сопротивлялась, мне было всё равно, хотелось, конечно, в свою кровать, под тёплое одеяло, чтобы накрыться с головой и все проблемы отступили, словно их и не было, но оставаться одной сейчас было ещё хуже.

Прошли мимо детского сада, зашли в единственный подъезд панельной многоэтажки и поднялись на самый последний этаж. Петров снял с решетки незапертый навесной замок, и мы без труда выбрались на крышу. Там было полно снега, и только в некоторых местах едва заметные протоптанные дорожки. Дул колкий, пронизывающий ветер, и мои волосы трепыхались на нем, точно безумный костер.

— Что мы тут делаем? Холод же собачий.

Сапоги я оставила в школе, и пальцы на ногах моментально закоченели.

— Сейчас скоро светать начнет.

Петров полез в рюкзак, вытащил свою неизменную камеру и тут же наставил на меня.

— Мы с Осеевой сбежали из школы и сейчас будем встречать рассвет. Осеева, привет!

Он улыбнулся, помахав рукой в ожидании ответного жеста. Такой жизнерадостный и расслабленный, что мне самой очень захотелось, чтобы всё это оказалось дурным сном.

— Пойдем отсюда. Дубняк жуткий.

— Погоди, погоди, иди сюда, — опять потащил меня. На этот раз к самому краю крыши.

Ноги засыпало снегом.

Я осторожно глянула вниз и чуть сразу же не кувырнулась в темную ледяную пропасть.

— Перестань, тут же классно. Смотри, вон она, та самая полоска надежды, что разгонит могильный холод наших сердец и адский мрак наших мыслей, — с наигранной высокопарностью произнес он. — Когда солнце поднимется и засияет над городом, его теплые, ласковые лучи растопят всё дурное, несправедливое и злобное, и мы снова будем счастливы и свободны.

— Сколько тебе лет, Петров? Невозможно уже. Какое солнце? Всё небо затянуто тучами. Через полчаса наступит обычная серость, и холодно будет ничуть не меньше. А наши проблемы никуда не денутся. Хоть тысячу раз скажи в камеру халва, во рту слаще не станет. Зря я с тобой сюда поперлась. Думала, знаешь место, где отсидеться можно, а ты всё в игрушки играешь.

— Ну, погоди немножко, пожалуйста, — взмолился Петров. — Сейчас сниму, как рассветет, и сразу пойдем.

Солнце вставало и, несмотря на моё сопротивление, это оказалось действительно очень красиво. Я и не думала, что в городе можно увидеть нечто подобное. На густом темном небе сначала появилась резко очерченная красная полоска, яркая и зловещая, точно огненный зрачок драконьего глаза, но постепенно, как бы раздвигая темноту и выпуская изнутри мутное сияние, она росла, становилась всё шире и светлее.

На какой-то момент я даже забыла про заледенелые ноги. Все, что было внизу, подо мной, уже не имело никакого значения, казалось, ещё немного, и я могла бы взлететь туда, в зыбкие, озаряющиеся морозным утром небеса и покинуть этот отвратительный, пожирающий сам себя город.

А потом пиликнула смска от Маркова: «Ты где?».

И мы пошли с ним встречаться.

Марков, с непокрытой головой, спрятав половину лица по самые очки под ворот своей блестящей ярко-красной куртки и судорожно подергиваясь от холода, ждал нас за школой, на автомобильной стоянке.

Он рассказал, что полиция всё-таки приехала, но он сбежал через окно в кабинете труда, а тупой Герасимов остался. Типа — на нем нет никакой вины.

Марков был весь дерганый и на нерве, и если Петров меня хоть немного успокоил, то этот снова вернул на землю.

— Короче, пока эта фигня не уляжется, я в школу больше не пойду, — решительно заявил он.

— И что? Будешь взаперти дома сидеть? — поинтересовался Петров, машинально облокачиваясь о ближайшую машину.

— Буду сидеть, пока папа не найдет какого-нибудь грамотного юриста, который научит, что делать в таких ситуациях.

— А твои тебе точно поверят, что ты ни при чем? — Петров с любопытством прищурился.

— Может, и не поверят, но какая разница? — изо рта Маркова валили клубы пара, отчего стёкла очков запотевали, и глаз уже было не видно.

— Потому что мои мне точно не поверят, — сгребая горсть снега с машины, задумчиво произнес Петров. — Скажут, были уверены, что рано или поздно нечто подобное обязательно произойдет. Они всегда так говорят. Типа, раз ухо проколото, значит, наркоман и голубой.

— Больше всего не хочу оправдываться. Потому что ни в чем не виновна, — сказала я.

— А давайте сбежим? — вдруг ни с того, ни с сего предложил Петров, медленно высыпая из кулака снег и внимательно наблюдая, как он развеивается по ветру.

— Так мы уже сбежали, — ответила я, перепрыгивая с ноги на ногу, потому что вместо ступней у меня уже были деревянные колодки.

— Нет, по-настоящему. Далеко и надолго, — глаза Петрова азартно загорелись.

— Это ты серьёзно сейчас сказал? — в голосе Маркова послышалось недоверие.

— Конечно. Я уже давным-давно об этом мечтаю, но одному стрёмно как-то.

— Ну, уж нет, — после некоторого задумчивого молчания произнес Марков. — Я бы, может, и сбежал, но не с такой компанией, как вы.

========== Глава 7 ==========

В том, что мои родители такие деловые и занятые люди, есть и свои плюсы.

Вечером мама мельком спросила, всё ли у меня хорошо в школе, потому что когда ей звонила наша Инна Григорьевна, она не могла разговаривать, а позже голова уже была забита другим. Папа тоже вспомнил, что и ему звонили, но он был на переговорах.

Пришлось сказать, что это, вероятно, насчет родительского собрания. И они оба изобразили кислые мины и отмахнулись.

Но, кажется, мне повезло больше всех.

Потому что после ужина, часов в девять, опять заявился Якушин. Но я отлично понимала, что его приход не сулит ничего хорошего, поэтому особо не радовалась и лишнего себе не воображала.

Зато мама, открыв дверь, послала мне такой многозначительный взгляд, что пришлось пригласить Якушина войти.

Он выглядел очень расстроенным: лицо красное, глаза опущены, губы плотно сжаты, что-то постоянно отвечал невпопад. Садиться не стал.

— Я уезжаю. У меня дома скандал и разборки. Так что, если хотите, можете всё на меня свалить. По-любому теперь из колледжа отчислят, и весной в армию пойду. А дома не могу, там сейчас отвратительная обстановка. Мама всё время плачет и говорит: «как ты мог?», потому что тётя Надя считает, что Кристина была в меня влюблена, а я как-то не так с ней поступил. Дядя Паша прибежал к нам и орал, как полоумный, что он меня кастрирует, а мой папа наехал в ответ, что может я и подонок, но если Дядя Паша хоть пальцем меня тронет, то он кастрирует его самого. И они очень сильно поругались. Все вокруг кричат, что мы банда Детей Шини, но мои упорно уверены, что дело только во мне. Как так? Почему они не хотят ничего слушать?

Якушин ходил туда-сюда по комнате и размахивал руками, он весь вспотел от нервов и смятения.

Мне очень хотелось его пожалеть, но ему как будто это было и не нужно, просто искал кого-то, чтобы высказаться.

К тому же, я всё равно не могла подобрать никаких подходящих слов, потому что двухчасовая психотерапия с Сёминой по телефону вымотала меня окончательно. Её маму положили в больницу, Настя осталась дома одна, и я очень боялась, что не дай бог, ей тоже взбредет в голову какая-нибудь ерунда.

— Никто на тебя ничего сваливать не будет, — уверенно сказала я, но Якушин отмахнулся, показывая, что ему безразлично. — А куда ты собрался уехать?

— В деревню пока рвану. У меня там машина. Газель. Летом сосед продал. Возьму её и поеду в какой-нибудь небольшой город, искать работу. Потому что денег у меня особо нет. Но если на работу не возьмут, то вернусь в деревню и постараюсь протянуть до весны.

Я тут же представила, как останусь здесь одна с вечно ноющей Сёминой, легкомысленным Петровым и тормознутым Герасимовым, как меня будут таскать на допросы и, может быть, даже держать в сырой одиночной камере без света и вайфая. И что Якушин больше не зайдет меня навестить тогда, когда я уже начала привыкать к этим его внезапным появлениям.

— А если тебя будет искать полиция?

— Пусть ищет. Главное, не слышать всего, что говорят дома.

Он, наконец, остановился, сел на кровать и закрыл ладонями глаза. Но даже этот драматический жест был не способен испортить его замечательного мужественного образа, прямо подталкивающего меня к каким-то решительным действиям.

— Саш, а можно с тобой? — мне казалось, что это говорю не я, а какой-то отвлеченный персонаж. — Деньги у меня есть.

Якушин немного подумал и решил, что это даже неплохо, потому что жить одному зимой в деревне, должно быть, очень скучно.

Тогда я зачем-то сказала, что могу делать всё, только не умею готовить, и мы одновременно так изучающе посмотрели друг на друга, что опять повисла тягостная неловкая пауза, как в тот раз, когда он принес холодец.

— А давай позовем ещё Петрова, — вдруг предложила я. — Он сегодня говорил, что хочет сбежать, но ему не с кем.

Якушин сначала пожал плечами, точно ему без разницы: что я, что Петров, а потом согласился, сказав, что Петров, наверняка, будет полезен, ведь за городом полно снега, и машину, возможно, придется расталкивать.

В итоге мы договорились встретиться в восемь утра возле автобусной остановки.

Когда же дверь за ним захлопнулась, мама вышла ко мне и, многозначительно кивая, сказала, что одобряет мой выбор, но я ей ответила, что это не то, что она думает.

Моему звонку Петров очень обрадовался и сказал, что готов сбежать хоть сейчас, потому что мать и тётка собираются самолично отвести его завтра в полицию. Я, конечно же, не стала выяснять, почему у него такие злые родители, но попросила потерпеть до восьми утра. Он поинтересовался, кто ещё с нами едет, а когда узнал, что никто, будто бы даже огорчился.

И я тут же подумала про Сёмину. Как я могу её здесь бросить?

Настю я просто поставила перед фактом, была уверена, что Якушин не станет возражать, и Сёмина покорно согласилась, с условием, сначала предупредить маму. Я объяснила, что нужно просто оставить записку, но она уперлась, что из-за больного сердца маму волновать совсем нельзя. Но она точно не будет возражать, потому что сама сказала Насте: «теперь, если не спрячешься, они тебя съедят».

Я помылась, написала в Скайп своему репетитору по физике о том, что в ближайшее время не смогу ходить на занятия, и собрала обычный школьный рюкзак. Взяла только одежду, паспорт, три тысячи рублей и банковскую карточку, на которую немецкая бабушка перечисляла мне деньги, когда хотела сделать подарок. Но я ничего не тратила, поэтому там скопилась довольно приличная сумма.

Это были волнительные, страшные, но больше даже приятные мысли. Я представляла, как через года три вернусь домой — откуда, не важно, что я там делала, не важно, об этом думать было неинтересно, важно было, что возвращаюсь вся такая взрослая и независимая.

Родители в шоке — говорят: «боже, Тоня, ты так изменилась, повзрослела», а я им: «да, я отлично справляюсь одна». И уже даже почти заснула, когда телефон вдруг бешено завибрировал, чуть не свалившись с кровати.

Очередная смска от Амелина, с самого утра забомбившего меня ими: «всё ли хорошо?» и «куда ты пропала?». Но я не ответила ни на одну, потому что вообще не до него было.

В этой новой он писал: «Тоня, пожалуйста, скажи, что происходит. Я сижу тут один и не знаю, что делать. Умоляю, ответь хоть что-нибудь». Пришлось ответить.

Сказать, чтобы он больше не писал, и сам думал, что ему делать, потому что мы завтра с ребятами уезжаем насовсем. Телефон под подушкой потом ещё несколько раз вибрировал, но я уже засыпала, а читать всякую ахинею было лень.

В восемь утра в январе ещё совсем темно и безлюдно, и я ушла из дома в эту темноту и холод с острым волнением и ноющим замиранием сердца. А когда выходила из квартиры, никто даже не заметил, потому что мама была в ванной, а папа ещё валялся в кровати, я просто крикнула «всем пока» и захлопнула дверь.

На автобусной остановке с квадратной сумкой через одно плечо и камерой через другое уже ждал Петров и, к моему огромному удивлению, Герасимов собственной персоной.

Оказывается, вчера, после моего звонка, Петров ему сразу же всё и выложил. Причём, когда я спросила, с какой стати он растрепал? Петров, совершенно не чувствуя за собой никакой вины, ответил, что было бы несправедливо сбежать одним. И, что чем нас больше, тем веселее.

Однако весь вид Герасимова выражал всё, что угодно, но только не благодарность.

Он стоял ссутулившись, в этой своей дутой укороченной серой куртке, засунув руки в карманы, хмурясь ещё больше, чем обычно, и усиленно пряча лицо под козырьком светлой с черной надписью «Носkey» бейсболки. И на все вопросы отвечал лишь неохотным бурчанием, а потом и вовсе набросился на Петрова, чтобы тот убрал свою «хренову» камеру, иначе он разобьёт её ему о голову.

Зато сам Петров, напротив, находился в весьма приподнятом настроении.

— Нет, ребят, серьёзно. Это была моя мечта. И я реально сейчас счастлив!

Сёмина притащилась с дурацкой, чересчур громоздкой для побега сумкой на колёсиках.

Однако я лишь подумала об этом, а Герасимов высказался, причем в весьма грубой форме, так что Настя тут же расстроилась и заявила, что никому не навязывалась. И пока я её успокаивала, мы не заметили, как сзади подошел Якушин.

Он скинул на снег спортивную сумку и озадаченно смотрел на нас. На нем была всё та же длинная куртка хаки, чем-то напоминающая мою собственную, широкие штаны с кучей боковых накладных карманов, которые, кажется, называются карго, и высокие непромокаемые сапоги.

Стоял, смотрел и наверняка думал, что я болтливая дура.

— Саш, прости. Настю никак нельзя было оставлять, — попыталась оправдаться я.

— Круто! — фыркнул он. — Я что, теперь вожатый?

— Да ладно тебе, — беспечно махнул рукой Петров. — Мы ненадолго. Пару дней только. Пока решаем, что делать дальше. Может, вообще кто-то передумает и вернется. Просто то, что сейчас — это безумие. А вместе — веселее.

— Обхохочешься, — процедил сквозь зубы Якушин, но видимо смирился, потому что замолчал.

И когда уже собрались уходить, Петров вдруг настороженно остановился и, пристально глядя в сторону автобусной остановки, тихо сказал:

— Чего вон тот чувак так уставился?

Мы все превратились в тихих параноиков, вполне допускающих, что наши лица могут быть опознаны даже в реале.

Но потом «чувак» смущенно сказал «привет» и подошел. Это был Амелин. В тонком черном пальто с глубоким капюшоном и короткими рукавами, из которого он явно вырос, длинном шарфе и с полупустым рюкзаком на плече.

— Это Костя, — нехотя пояснила я, — тот самый. Седьмой.

И тут же возникло всеобщее растерянное замешательство, потому что мы все уже немного привыкли друг к другу, а Амелин явился, словно пришелец с другой планеты. Я и думать-то про него забыла. Он был явно не наш, чужой, больной и странный. Честно сказать, даже не предполагала, что вообще когда-нибудь ещё увижу его.

— Ты как узнал?

Мне казалось, кроме меня с ним никто не общался.

— Ты мне сама сказала, — внаглую соврал он.

— Это неправда, — разозлилась я. — Зачем ты обманываешь?

Но он не ответил, только пожал плечами и снова заулыбался, будто я сказала что-то приятное.

— Нет, Саш, я, честно, не говорила.

— Теперь уже плевать, — Якушин развернулся ко мне спиной. — Короче, сейчас на вокзал едем. На электричке километров сто, там ещё пешочком, к обеду доберемся. Жратву нужно будет только купить. Хоть кто-нибудь готовить умеет?

— Я умею, — Настя подняла руку, как в школе.

Герасимов что-то одобрительно промычал, и мы двинулись к метро через дворы.

Однако только дошли до конца длинного белого дома, как услышали сзади яростный топот ног. И как будто бы оклик.

Обернулись, но если возле проезжей части горели фонари, то во дворе ещё царила кромешная темень, и разглядеть кого-либо было нереально. Мерзкие чавкающие звуки настойчиво приближались.

Первым не выдержал Петров, ничего такого вроде бы не было, но он зачем-то дернулся и побежал, за ним припустил Герасимов, причем тут же обогнал, и оба исчезли в темноте. Ну, а за ними рванули все. Помчались сломя голову, даже Сёмина со своей громоздкой сумкой, в длинном черном пуховике, на худющих ногах-спичках не отставала. Добежали до торца дома, Якушин остановился, за ним и мы.

— Что случилось? — спросил он.

— Как будто сзади кто-то бежал, — отозвался Амелин.

— За нами?

— А кто его знает.

— Ну, вы даете. Сейчас полно прохожих. Все торопятся, бегут.

— А сам-то, — сказала я.

— Я думал, что-то случилось.

— Мы тоже.

И тут топот возобновился. Мы переглянулись, но с места не двинулись. Все, затаившись, молчали. В свете лампочки у подъезда было видно, что преследователь тоже приостановился и сбавил темп.

То, что он был один, нас немного приободрило. Мы развернулись, чтобы дать достойный отпор, и тут внезапно я поняла, что это Марков.

— Ты что тут делаешь? — опередила меня Сёмина.

Марков вышел на свет.

— Что-что? Непонятно, что ли?

— Ты тоже с нами? — Якушин метнул в мою сторону очередной недобрый взгляд.

— А есть ещё варианты? — у Маркова был такой вид, будто это он всё организовал, а мы вдруг решили ехать без него.

От такого нахальства Якушина заметно передернуло:

— А чего вас так мало-то? И что, даже группы поддержки не будет?

Но тут очень вовремя вернулся Петров, дружески обхватил Якушина за плечо и, заискивающе заглядывая в глаза, подобострастно проговорил:

— Мы будем во всем тебя слушаться. Обещаю. Что прикажешь — всё сделаем. Я Маркову сказал просто так, чтоб завидовал. Думал, не пойдет. С такой-то компанией.

Но Марков ни на кого не обращал внимания:

— Так, короче. Если всё серьёзно, мы должны немедленно избавиться от телефонов.

— Как? — ахнула Сёмина. — Как избавиться?

— Взять и выбросить к чертовой матери. Иначе по ним легко проследить наше месторасположение.

— Зачем выкидывать телефон? — удивился Петров.

— Я не понял, ты сбежал или погулять отпросился?

— Можно просто заменить симки. У меня рука не поднимается взять и выкинуть телефон.

— Если им будет нужно, то они трубку и без симки найдут, — неожиданно подал голос Амелин, — у каждого телефона есть имэй код, по которому его можно отследить везде, даже в выключенном состоянии. Это маловероятно, конечно, но возможно.

— Есть такое, — подтвердил Якушин. — Но лично я никуда не сбегаю. Я уезжаю.

— Если ты свой телефон оставишь, то тогда сразу найдут всех, — довольно равнодушно заметил Амелин.

Марков же продолжал размышлять вслух:

— Теоретически, их можно продать. Только, где сейчас найти перекупщика?

— На вокзале полно, — подсказал Якушин.

— Ой, ребят, не нужно это, — забеспокоилась Настя. — Там кругом такие жулики, нас точно обманут.

Но Марков не унимался:

— Ну, тут либо выкинуть, либо продать, хоть за сколько, и на эти деньги новые телефоны купить.

— Давай, мы продадим один твой айфон и на полученные деньги купим всем по новому телефону, — предложил Герасимов.

— А старый ты сбегаешь домой отнесешь, чтоб не потерялся? — издевательским тоном парировал Марков.

Но Герасимов стоял на своём:

— Если бы я знал заранее, что телефон помешает, то не стал бы брать. А выкидывать жалко.

— И мне жалко, — поддержала Сёмина.

— Тогда вы никуда не едете, — заключил Марков и потянул нас с Якушиным под локти за собой.

— Подожди, — Якушин отдернул руку. — Всё правильно. Продадим один телефон, а остальные оставим в камере хранения.

— Вот это мысль, — обрадовался Герасимов. — Тебе, Марков, хорошо, тебе родители новый купят, а этот у меня с седьмого класса и он мне дорог.

— А как они ему купят? — мне не нравилось, что мы ещё с места не сдвинулись, а они уже ругаются. — Если мы уходим из дома?

— Да! Может, мне вообще больше никогда ничего не купят за то, что я сейчас делаю.

Герасимов на секунду выглянул из-под бейсболки:

— Ой, сейчас расплачусь.

— Ты, главное, не расплачься, когда будешь расставаться со своим телефоном, — огрызнулся Марков.

========== Глава 8 ==========

Через час мы всё же оказались на Рижском вокзале. На улице только начинало светать и от этого, а также от нервного возбуждения и пьянящего тумана в голове, всё кругом казалось зыбким и призрачным. Выдуманным и ненастоящим, словно нарисованные наспех декорации, а торопливо проскакивающие мимо озабоченные люди — ничего незначащей безликой массовкой.

Как ни странно, телефон Маркова действительно удалось благополучно продать. И этот наш необычный поступок, и особенно то, что ничего плохого из него не вышло, только добавил нереальности происходящему.

Петров просто подошел к одному из тёмных, привокзальных людей в натянутых на глаза шапках, негромким осторожным голосом предлагавших прохожим купить телефон «недорого», и показал айфон Маркова.

Мы стояли чуть поодаль, и всё это время у меня было чувство, что этот человек сейчас схватит телефон и убежит, но он только покрутил его в руках и спросил, сколько мы за него хотим. Петров объяснил, что хочет поменять айфон на семь других самых простых трубок, и ещё добавил, что это очень выгодная сделка, ведь айфон совсем новый, и если его владелец собственноручно отключит функцию «Найти iPhone» и «Блокировку активации», то его можно потом задорого продать.

Пока торговец крадеными телефонами ходил советоваться со своими «коллегами», вернулся Якушин, относивший в камеру хранения наши старые телефоны. Только он ничего не сдал, потому что стоимость ручной клади в сутки составляла около трехсот рублей, а срок хранения не мог превышать тридцати дней. Тогда Герасимов предложил отправить их по почте. И мы, запечатав свои трубки в толстые конверты, сдали их в ближайшем почтовом отделении.

А когда вернулись, то сразу получили на руки пакет со страшными бэушными мобильниками, и, даже не успев их разобрать, сломя голову, бросились на электричку, с минуты на минуту уходящей в нашем направлении.

В поезде было тепло, относительно чисто и довольно многолюдно. Сёмина хотела сидеть со мной, но я как представила, что всю дорогу она будет жаловаться и страдать, то быстренько усадила рядом с ней Маркова, а сама побежала за Амелиным и Герасимовым искать другое место. Якушин и Петров застряли, где-то ещё в самом начале.

Но свободных мест больше не было, а позади нас набилась уже целая толпа. Так что пришлось остаться стоять в самом конце вагона. И всё было бы ничего, если бы я могла нормально держаться за поручни, но доставшийся в наследство по маминой линии маленький рост позволял это сделать, только стоя на цыпочках.

Поэтому когда я пыталась цепляться за поручень, то получалось очень смешно, и Герасимов, в своей гранитно-серой куртке, возвышающийся слева от меня, точно скала, с каменным выражением лица заметил, что один мальчик, мечтая стать повыше, висел на турнике каждый день по три часа. Выше он не стал, зато через полгода мог почесать коленки, не нагибаясь. И что ему, Герасимову, интересно будет посмотреть на меня, когда мы доберемся до места.

На подколки по поводу роста я уже давно не реагировала, но узнать, что Герасимов иногда даже пытается шутить, было забавно, о чем я ему тут же и сообщила.

Тогда Амелин услужливо подставил локоть, но я предпочла нелепо болтаться целую остановку, потому что если я маленькая, то это не значит, что беспомощная. Однако от предложенного наушника не отказалась и, хотя его музыкальная подборка не отличалась позитивом, это было лучше, чем слушать невнятный многоголосый человеческий гул.

Стоило нам перестать суетиться и куда-то бежать, в голове тут же вспыхнула красная предупреждающая лампочка: не совершаю ли я ошибку? Не поступаю ли глупо и несправедливо по отношению к моим родителям?

В конце концов, я даже не знаю, как бы они отреагировали на всю эту историю с Кристиной, расскажи я им сама. Хотелось думать, что они всё же встали бы на мою сторону, но у них было столько своих проблем.

В своё оправдание сказала себе, что оставила им записку аж на двух тетрадных страницах. Мои родители молодые и в какой-то степени современные, они должны понять. И потом, я пообещала вернуться сразу, как только всё это закончится. Да и с их напряжённым графиком они, возможно, и заметить не успеют, что меня нет.

— Любишь Пласов? — расслабленный голос Амелина неожиданно выдернул меня из раздумья.

Я прислушалась. «Protect me from what I want»[1] — трагично стонал Брайн Молко.

— Нет, — сказала я просто из вредности. — Занудная слезодавилка для мазохистов и любящих всплакнуть девчонок.

На самом деле, было время, когда я их слушала. Я ещё много чего слушала, и мне много чего нравилось, но музыка — вещь очень личная, и если рассказывать всем подряд о своих вкусовых предпочтениях, то это почти, как позволить залезть к тебе в голову, а то может и глубже.

— А ты типа не плачешь?

Он иронично улыбнулся и наклонился ближе, чтобы лучше расслышать ответ, отчего вьющаяся мелированая челка занавесила пол-лица.

— Не плачу, — ответила я довольно твердо. — Слёзы — признак распущенности и слабости.

Это было почти правдой, но злило то, что он ещё и с этим полез. Как будто людям своих проблем не хватает.

— Неужели ты так легко со всем справляешься? Неужели не бывает просто необъяснимо тоскливо на душе?

За волосами глаз почти не было видно, а по то ли насмешливой, то ли печальной улыбочке понять, к чему клонит, не получалось.

— Я уже говорила, что мне эти ваши беспричинные, надуманные терзания не близки. И перестань докапываться! Я слушаю «лабутены», «мертвые найки», и мне на всё плевать.

— Хорошо, — послушно согласился он и выпрямился.

Отвернулся, посмотрел на Герасимова, в окно, достал из кармана плеер, покрутил в руках, снова положил обратно, потом всё же не выдержал:

— Никогда не поверю, чтобы девушка ни разу не плакала под музыку.

— Конечно, плакала. Когда мне было шесть, и я слушала Максим. А потом выросла, и с тех пор, подобная фигня меня не трогает.

— Максим? — на этот раз его губы медленно расползлись в обычной веселой улыбке. — Там есть над чем плакать?

— Конечно, — не моргнув и глазом, заявила я. — Вот, послушай.

«Когда я умру — я стану ветром

И буду жить над твоей крышей

Когда ты умрёшь, ты станешь солнцем

И всё равно меня будешь выше».

Я охотно процитировала песенку связанную, между прочим, с приятными детскими воспоминаниями. Тогда меня ещё папа в детский сад на машине возил, и её крутили по радио почти в одно и то же время. Я обязательно должна была дождаться этой песни и только потом вылезала из машины. А когда её вдруг крутить перестали, папа специально купил мне диск «для сада».

— Чем не Placebo?

— В твоём плейлисте нет ни Максим, ни лабутенов, ни Скр-Скр.

— Ты копался в моём плейлисте?

— Музыка — лучший способ понять человека.

Именно то, чего я и боялась. Жалкие и нелепые попытки чужих людей «понять». Выспросить всё, войти в доверие, разнюхать, а потом посмеяться, облить грязью или сделать какую-нибудь гадость, отлично зная про все слабые места — вот что обычно называют словом «понять».

— И что же ты там нашел?

— Ну, помимо всего прочего, Аве Марию Каччини и Нюркину песню.

— Это что-то значит?

— Что ты умная и грустная.

Я хотела было возмутиться, что нечего на меня навешивать свои унизительные ярлыки, и я не какая-нибудь эмо-гёрл, но тут прибывающий на станцию поезд внезапно затормозил, и мы, вместе с подпирающей толпой, резко дернулись назад, а затем беспомощно улетели вперед, прямо на Герасимова.

К счастью, на станции вышло полно народу, и освободилось много мест. Причем Герасимов сразу же занял крайнее место, натянул бейсболку на глаза, но перед тем, как он скрестил руки на животе и погрузился в сон, я успела заметить у него под глазом лиловый синяк. Видимо, это его он так усиленно прятал.

А мы вдвоем сели напротив и под «Gate 21» тоже мгновенно вырубились, даже не пытаясь возобновить разговор.

Проснулась я от громких голосов, открыла глаза и увидела странную картину:

Герасимов переместился к окну, а на месте пожилой пары, широко рассевшись, разместилась маленькая кругленькая старушка, закутанная в черный, плотно облегающий лоб, точно у монашки, черный платок.

Широкое простое платье тоже было черным, а поверх этого скромного, традиционного наряда на ней красовалась ярко-розовая шуба из длинного искусственного меха, изрядно поношенная, но по-прежнему ослепительно вульгарная. Под мышкой старушка крепко сжимала черную лакированную сумочку.

Она сидела так глубоко на сидении, что её короткие ноги в черных, с серыми отворотами валенках, до пола не доставали и забавно болтались в воздухе, точно у ребенка. Женщина громко и непрерывно разговаривала сама с собой. Будто где-то внутри неё разгорелся оживленный спор, и ей приходилось всё время отвечать кому-то невидимому и настырному. Её очень светлые, выцветшие глаза рассеянно бегали из стороны в сторону, не останавливаясь и не сосредотачиваясь ни на чем, а испещрённый морщинами лоб, как и густо напомаженные пурпурные губы, очень подвижно реагировал на каждую эмоцию.

Старушка явно была ненормальная, и Герасимов, тоже проснувшись, косо и обеспокоенно поглядывал на неё. Но затем, вдруг перехватив взгляд, она развернулась к нему и очень ясно, будто бы даже разумно, уставилась в ответ.

— Некого винить. При бегстве держи хвост поджатым.

С привычным для него безразличием в голосе Герасимов ответил: «Я вас понял» и отвернулся, показывая, что дальше разговаривать не намерен. Но старушка явно не хотела успокаиваться. Протянула тощую руку с неожиданно обнаружившимся на ней перламутровым маникюром и принялась трясти его за рукав.

Даже люди на соседней лавке заинтересовались и начали выглядывать. Но, чтобы вывести из себя Герасимова, нужно было очень постараться.

— Ну, что? — спросил он с тяжелым вздохом и долгим «о», как я обычно говорю маме, когда она особенно настырно повторяет одно и то же.

— Кони тянут в разные стороны! А разделение — есть освобождение, — выдала она порцию очередной бессмыслицы.

И, заметив, что я проснулась, Герасимов послал мне такой страдальческий взгляд, что я едва удержалась от смеха.

— Я всё сделаю, — пообещал он сумасшедшей.

— Мне ничего не надо, я только желаю добра. Просто я слышу. И знаю, имеет смысл или нет. Ветер уже поднялся.

В подтверждение своих слов старушка часто и убедительно закивала, а затем внезапно посмотрела на меня, и я, страстно желая ускользнуть от этого взгляда, невольно сползла вниз по сидению. Но это не помогло.

— Твой же выход — дышать глубоко, — белесые глаза выражали участие и заботу. — И не потерять свое сердце, поедая чужое. Опоздаешь — будет раскаяние.

И тут, у себя на локте, я почувствовала легкое пожатие, это Амелин, дремавший на моём плече, подал сигнал, что тоже проснулся. Потёр ладонями лицо, пытаясь отойти от сна, а когда убрал руки, то старушка, вскинулась, словно потревоженная птица, и переключилась на него. Однако говорить ничего не стала, а лишь протяжно и нечленораздельно замычала, точно у неё совсем не было языка.

Амелин сначала аж подскочил на лавке, а потом, что было силы, вжался в неё, натянул на лицо капюшон, схватил меня под руку и торопливо зашептал:

— Спрячь меня, пожалуйста!

— Слезы до крови — сплошным потоком. Одинокий промокает. Вот что, — у сумасшедшей снова прорезался голос.

Не знаю, как Амелину, а у меня от этой сцены мурашки по коже побежали.

Старушка задумчиво поджала губы и уставилась в окошко. Мы тоже молчали, опасаясь, что она, не дай бог, ещё что-то скажет или сделает.

Но как раз в этот момент в вагон вошел немолодой лысоватый мужчина в ярко-голубом жилете контролера и крест-накрест опоясанный ремнями. С одного бока электронный кассовый аппарат, с другого — небольшая прямоугольная сумочка, для сбора денег.

Контролер шел по проходу и проверял билеты, а когда поравнялся с нашим сидением, лишь мельком взглянул на билетики, которые я ему показывала, и сразу переключился на старушку:

— Опять ты? Ну, сколько раз говорить, что я не позволю тебе тут на халяву кататься. Поезжай на Курский, живи там.

Но та лишь горделиво вскинула голову и продолжила глядеть в окно, точно и не слышала вовсе.

— Эй, чума, — позвал контролер. — А ну, пошли. Выметайся. Через две минуты к станции подъедем. Ссажу тебя.

Но старушка и бровью не повела, как сидела с лицом, выражающим оскорбленное достоинство, так и осталась сидеть. Не выдержав подобного пренебрежения, контролер сделал шаг вперед, схватил за розовый меховой локоть и рывком сдернул её с сидения.

Вот, тогда-то старушка и заголосила. Громко, испуганно и жалобно, о том, что сын наказал ей ни в коем случае домой не возвращаться, а ездить по всей стране и «нести правду в народ».

— Сто раз слышал, — проворчал контролер, с усилием вытягивая её в проход.

Тогда она раскрыла свою лакированную сумку, резким движением выхватила оттуда стопку порванных прямоугольными кусками газет и, с криком: «Это речь моего сына. Это речь моего сына. Вчера судили политических, он был среди них», принялась разбрасывать их вокруг себя.

Мы смотрели на всю эту комичную и одновременно неприятную сцену с разинутыми ртами и широко распахнутыми глазами. Но тут Герасимов встал и, осторожно подергав кондуктора сзади за жилет, тихим, конспиративным голосом спросил:

— Почем билет?

— А тебе куда?

— До конца.

— Двести тридцать девять рублей и сто рублей сбор. Короче, триста сорок рублей, — подытожил контролер.

Герасимов сосредоточенно поковырялся в кармане, отсчитал три сотки и сорок рублей мелочью.

— Пусть едет, — он кивком головы указал на притихшую и вполне осознанно наблюдавшую за его манипуляциями старушку, а затем вернулся на своё место, надвинул бейсболку на глаза, скрестил на животе руки и снова отгородился от всех.

Контролер недоуменно пожал плечами, сложил деньги в сумку на животе и, после каких-то манипуляций с электронным аппаратиком, вручил сумасшедшей её билетик. Ещё раз бросил настороженный взгляд на Герасимова, точно заподозрив и его в сумасшествии, и двинулся дальше по проходу.

Мы осторожно поглядывали на старушку, она будто бы тоже пребывала в некотором замешательстве. А затем, решительно застегнув сумку, мелкими шажками подошла к Герасимову, приподняла ему бейсболку и неожиданно поцеловала в лоб. Отчего Герасимов моментально вскочил на ноги так, что чуть было, не повалил её на нас.

— Береги себя! — сказала она и горделиво отправилась вслед за контролером.

Глупо моргая, Герасимов ещё немного постоял, приходя в себя, как после пережитого стресса, а затем с облегченным вздохом свалился на сидение. Прямо посреди лба у него красовался ярко-пурпурный отпечаток губной помады, и мы с Амелиным, не удержавшись, одновременно зашлись в диком истерическом хохоте.

========== Глава 9 ==========

За городом оказалось гораздо холоднее. К тому же, небо окончательно затянуло бледно-серыми тучами, и поднялся порывистый ветер. Мы вышли на перрон и, когда громыхающий поезд, мерно покачиваясь, умчался в мутную даль, оказалось, что кроме нас вокруг больше нет ни одного человека.

По другую сторону от железнодорожных путей простиралось снежное поле: сумрачно-белая бесконечная простыня, сливающаяся с пасмурным тоскливым небом в невнятное единое ничто, без верха и низа.

Местный магазинчик больше напоминал разбитую и выброшенную на пустынный берег лодку, обстановка внутри была столь же безрадостной.

Один прилавок с малюсенькой морозилкой, где вперемешку были накиданы: желтые курицы, вишневые куски мяса в вакуумной упаковке, пельмени, готовые котлеты, мороженое.

Обрадованный нашим появлением продавец, то ли киргиз, то ли узбек начал настойчиво предлагать изюм, орехи и курагу из больших грязных мешков под прилавком.

Но мы и сами не знали, что нам нужно, поэтому опять начались разногласия и препирания. Спорили минут десять, до тех пор, пока все парни, кроме Якушина, не вышли на улицу.

В итоге взяли два килограмма странной мягкой картошки, три батона белого хлеба, колбасу, две замороженные курицы, три пачки пельменей, макароны, сыр, пакет гречки, риса, консервные банки с лососем и тушенкой, сосиски, чай, семь сникерсов, три двухлитровые колы, молоко, кофе, арахис, чипсы, сухарики и бутылку коньяка.

Причем из-за последнего у Сёминой с Якушиным разгорелась нешуточная ссора.

Настя сказала, что если они будут пить алкоголь, то она никуда не пойдет. На что Якушин сначала отшучивался, мол, на её долю тоже хватит, но она упёрлась, как баран, и неожиданно раскричалась на весь магазин, угрожая продавцу полицией, если он продаст Якушину что-нибудь хоть на градус крепче колы.

То, что Сёмина умеет так верещать, оказалось полнейшим сюрпризом. В итоге коньяк нам не продали, и Якушин, обозвав Сёмину малолеткой и дурой, потребовал, чтобы она ехала обратно в Москву.

Когда же мы вышли на улицу, остальные парни, кроме Амелина, который сказал, что идеологически поддерживает позицию Сёминой, тоже начали ругаться на неё так, что довели до слез, и мне пришлось вступиться.

Хотя, по правде говоря, я считаю, что в нашей ситуации было всё равно, кто и что собирается делать. Ведь, каждый сам за себя, к тому же мы сбежали из дома, а это значит — никаких поучений, запретов или принуждения.

Но постепенно все успокоились и пошли в деревню через густой мрачный хвойный лес.

В лесу было безветренно и пронзительно тихо, только где-то в глубине страшно поскрипывали замерзшие деревья.

И, если бы не жизнерадостная болтовня Петрова, умудряющегося в одной рукой нести пакеты с продуктами, а другой снимать всё вокруг, то было бы, пожалуй, даже жутковато.

Но он, воодушевленный дикой природой, бегал, как счастливый пёс на прогулке, и то обгонял всех, увидев на ветке какую-то птицу, то заглядывал под ёлки, чтобы собирать шишки, то сходил с тропинки и лез по снегу, чтобы художественно запечатлеть уродливо искривленные стволы деревьев.

Семина, вся заплаканная, с черными подтёками под глазами, кое-как волоча свою сумку, обиженно плелась самая последняя и выглядела убийственно несчастной. Даже со мной разговаривать не хотела.

Но когда с неба посыпался мелкий, колючий снег, мы все стали не менее грустными и несчастными.

Особенно Амелин, который в своём лёгком коротком пальто и кедах, дрожал как осенний лист. Однако, когда я бросала на него вопросительные взгляды, то в ответ он растягивал посиневшие губы в извиняющейся улыбке и кивал, дескать, «всё хорошо». Но было ясно, что нехорошо. Так что в один момент пришлось даже взять его за руку и потащить за собой.

Сначала он вроде бы обрадовался и сказал «спасибо», но потом принялся ёрничать, что его никто никогда не водил вот так за руку, и тогда я решила вообще больше никому не помогать.

Снег усиливался, и вскоре вместо мелких острых снежинок повалили крупные липкие хлопья, так что ребята, идущие всего в нескольких шагах впереди, маячили лишь тёмными бесформенными силуэтами. А когда я в очередной раз обернулась посмотреть на Сёмину, то неожиданно оказалось, что сзади её нет. Пришлось вернуться.

Настя сидела, неудобно скрючившись на своей сумке. Её плечи, изгибы рук, колени уже прилично замело.

— Обалдела? — закричала я на неё, и мой голос тут же был поглощен снежной звуконепроницаемой стеной.

— Я устала. У меня никаких сил уже нет, — захныкала Настя, выглядывая из-под ушастой шапки. Косметика на глазах размазалась ещё больше. — Всё было плохо, а стало ещё хуже. Лучше пусть я здесь замерзну и умру, пусть меня напрочь занесет снегом.

— Перестань. Всем тяжело. Я же вот иду.

— Ты, Тоня — сильная. А я нет. Ты можешь себя заставить, а мне всё очень-очень тяжело дается.

— Быстро вставай, а то у меня тоже скоро не останется никаких сил с тобой возиться, — я попыталась её приподнять, но она даже усилие не сделала, чтобы мне в этом помочь.

— Не нужно возиться. Говорю же, оставьте меня здесь.

И тут, словно из ниоткуда, материализовался Марков. На непокрытой голове — сугроб, очки плотно залеплены снегом.

— Короче, — он довольно грубо схватил Настю за руку. — Немедленно встала и пошла.

Но Сёмина резко вырвала руку и с места всё равно не сдвинулась. Неожиданно нагруженные сумками и пакетами с продуктами вернулись все остальные. Якушин не сказал и слова и, кое-как обойдя нас, прошел мимо в обратном направлении:

— Какая ты молодец, — протискиваясь между нами, сказал Сёминой Петров. — Мы пропустили поворот. Если бы не ты, мы бы, может, ещё шли сто лет.

Они с Герасимовым взяли её под руки и подняли на ноги. Петров принялся толкать в спину, чтобы она шла, а Герасимов подцепил дурацкую сумку. Так, кое-как мы двинулись назад. И уже вскоре вышли к другому бесконечному полю.

Летом, по словам Якушина, через него до деревни шла тропинка, а сейчас оно было целиком покрыто огромной толщей снега. Другим вариантом было идти в обход, вдоль леса, по дороге, накатанной машинами, но такой путь мог занять ещё не меньше часа.

И тут снова началось:

— Я через поле не попрусь, — категорично заявил Герасимов, в его тяжелом стальном взгляде читалась слепая упертость. — Мы там на нем все и поляжем.

— Ничего не поляжем, — заартачился Марков. — Просто сделать последний рывок и всё. Поднапрячься, а потом можно будет отдохнуть.

— По дороге идешь себе и идешь, а тут, сплошное мучение. Оно мне надо? — Герасимов развернулся и медленно двинулся по дороге.

— Может, правда по полю? — я оглядела тяжеленые сумки с продуктами, которые предстояло тащить ещё столько времени. — В поле пакеты можно будет по снегу за собой тянуть, а на дороге так не получится.

— Не говори ерунды, — довольно резко одернул меня Якушин. — Пусть даже ещё час или два, но зато малой кровью.

— Но с пакетами же тяжело, — попыталась объяснить я ещё раз.

— Тебе-то что? Не ты несешь, а нам так удобнее.

Видимо, он всё ещё был разозлен из-за спора насчет коньяка.

— Я не смогу по полю, — сказала Настя. — У меня сумка такая.

— Эй, Осеева, идем со мной через поле, — вдруг предложил Марков, протирая очки мокрым от снега носовым платком. — Мы их в два счета сделаем.

Его черные кудряшки колечками налипли на лоб, нежные щёки разрумянились, а без очков лицо выглядело неожиданно миловидным и юным. В этот момент от Маркова воодушевляюще веяло ребяческим оживлением и горячей решимостью.

— О, а давайте на спор, — обрадованно подключился Петров, весело щурясь под капюшоном. — Марков с Осеевой через поле, а мы здесь. Кто раньше придет, тому приз.

— Что за приз? — поинтересовалась именно Настя.

— Твой поцелуй, — тут же нашелся Петров.

— Ещё чего, — фыркнула Сёмина, но смутилась.

— Дурак, — пожурил его Марков. — Она с тобой всё равно в одной команде.

— Это неважно, — ответил Петров. — К примеру, если вы выиграете, то Сёмина, как представитель от нашей команды вас целует, а если мы — то ваш представитель. Понятное дело, что не ты, Марков.

— У меня другое предложение, Петров, — сказала я. — Те, кто выиграет, надают хороших пинков, тем, кто проиграет.

— Ага, разбежалась, — зло крикнул уже отошедший на некоторое расстояние, но всё слышавший, Герасимов. — Я в ваши тупые игры не играю.

И мы действительно разделились. Якушин, Герасимов, Петров и Сёмина пошли по дороге, а мы с Марковым поперлись прямиком через поле, как дебилы, которые не ищут лёгких путей. Потому что Амелин пошел с нами просто так, типа «за компанию».

Ветер в поле оказался действительно дичайший. С меня сдувало и капюшон, и шапку, глаза слезились, руки тут же заледенели.

Пакеты приходилось волочить прямиком по снегу, но это оказалось совсем не так легко, как мне представлялось до этого. Сугробы были выше пояса, а снег забился не только в обувь, но и в рукава, и в карманы, и даже за шиворот.

Минут через пятнадцать тяжких физических мучений я отчетливо поняла, что мы с Марковым — тупые и упрямые бараны, которые ради самоутверждения готовы биться лбами о стену.

А потом я просто легла. Потому что у меня уже болело всё, и никаких сил ни моральных, ни физических не осталось. Легла прямо на снег, даже не провалившись. Голова гудела и полыхала жаром, в висках стучало сердце.

Здесь было ещё тише, чем в лесу, и, казалось, что эта тишина так давит, что вот-вот выдавит барабанные перепонки. Было даже слышно, как где-то звенят высоковольтные провода, как прошла очередная электричка, как тяжело дышит ушедший довольно далеко вперед Марков.

— Ну, ты чего? — Амелин, едва держась на ногах, подлез и принялся меня тормошить.

— Нужно отдохнуть.

— Отдохнешь потом.

— Отстань, пожалуйста.

— Пойдем.

— Я просто полежу немного и вас догоню.

— Нет уж, давай вставай. Женщинам вообще нельзя на снегу валяться.

Он кое-как выпрямился, собираясь поднять меня за плечи, но я предупредительно согнула ногу в колене, намекая, что если вздумает это сделать, то я буду лягаться.

— Много ты знаешь. Сказала — отстань.

— Знаю только, что ты можешь замерзнуть и заболеть.

— Заболеть? Вы с Семиной такие нежные создания: ах, можно заболеть, ах, можно умереть. Ну, ладно, она хоть девчонка, а ты?

— А я не ввязываюсь в то, с чем не в силах справиться.

И эти слова прозвучали с таким неожиданным циничным ехидством, что я, стиснув зубы, моментально вскочила, отряхнулась и, пихнув его со злостью в сугроб, поплелась догонять Маркова.

К деревне мы выбрались с малиновыми лицами, в куртках нараспашку и мокрые насквозь. Вышли и дружно повалились в снег возле дороги.

Победа была за нами, но оказалось, что толку в ней никакого, потому что, куда дальше идти, никто не знал. Мы стали названивать им по телефону, но безрезультатно.

К этому времени уже окончательно стемнело, и лишь где-то в глубине деревни, точно белая луна, горел одинокий фонарь. В его призрачном свете зловеще проступали угрюмые очертания покосившихся домов, которые казались пустыми и заброшенными.

После того, как внутренний жар спал, стало жутко холодно. Промокшая изнутри и снаружи одежда очень быстро промораживалась и дубела.

Марков попытался заставить нас делать какие-то упражнения, чтобы согреться, но в итоге и сам оказался не способен на это. И, если бы ребята, наконец, не появились, то через каких-то полчаса мы бы наверняка превратились в настоящие сосульки.

В первый момент Марков хотел было высказаться, но когда стало ясно, что Герасимов и Петров еле идут, согнувшись под грудой сумок, а Якушин несет Сёмину на руках, то всё желание возмущаться пропало само собой.

Больше всего я мечтала согреться и куда-нибудь прилечь. Казалось, что главное дойти до дома, а там сразу всё станет хорошо. Но, как выяснилось, внутри было не намного теплее, чем на улице. И пока Якушин ещё минут двадцать возился, растапливая печку сырыми дровами, мы дружно тряслись от холода.

В большой комнате с печью стояли два потертых дивана, возле окна — круглый стол с чересчур белой для местной обстановки скатертью, в углу, на тумбочке с кривыми ножками, малюсенький телевизор.

В дальнем углу широкая железная кровать, заваленная целой горой одеял и подушек. Сёмину кое-как погрузили на один из диванов и накрыли одеялом.

— Нам всем срочно нужен чай или кофе, или что угодно, главное как можно быстрее и горячее, — сказала я Якушину, который, всё ещё сидя на корточках, подбрасывал полешки в уже ревущую оранжево-красную топку. — Где можно взять воду?

И тут он так странно уставился на меня снизу вверх этими своими красивыми серо-зелеными глазами. Молча и пристально, как будто хочет сказать нечто очень важное, но отчего-то не может, затем всё-таки негромко, но весьма ясно произнес:

— Блин.

— Что?

— Мы не взяли воду.

— И нафига я с вами связался? — Марков с раздражением перерывал свои вываленные на диван вещи и, наконец, выудив из них теплый, темно-бордовый пуловер, растянул обеими руками и принялся разглядывать, точно в первый раз видел. — Можно было сразу догадаться, что всё будет совершенно неорганизованно.

— Нафига вы ко мне прицепились? — вспыхнул в ответ Якушин, поднимаясь в полный рост. — Не нравится — выметайся. И вообще, если кому-то холодно, жарко, душно, неудобно, если у кого-то есть несовместимые с моей жизнью требования или собственный райдер, тот может катиться на все четыре стороны.

— Слушай, Марков, — Герасимов уже переодевшись в джинсы и черную толстовку с красным логотипом Рамштайна на груди, намертво прилип спиной к печке и грелся. — Ты как-то всё не так понял. Ты — сам по себе, Саша — сам по себе, я сам по себе, все мы сами по себе. Просто сейчас находимся в одной точке геолокации.

— Ничего подобного, — запротестовал Марков. — Пока мы Дети Шини, мы не сами по себе. Правильно я говорю, Осеева? Кстати, глянь, не очень свитер мятый?

Он подошел ко мне и стал совать под нос свой пуловер. Марков явно выбрал меня в свои союзники. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что избавляло от препираний с ним самим, а плохо, потому что он считал, что я буду отдуваться за него.

— С Детьми Шини — это не ко мне, — тут же пресекла я. — Это к Петрову. Ему нравится такая игра. А свитер мятый, но наденешь, будет не заметно.

Петров долго и тщательно вытирал пёстрым кухонным полотенцем сумочку от камеры, но когда услышал свою фамилию, отвлекся, и его чуть раскосые, обычно веселые глаза, вопросительно замерли.

— А что такого? Нормальная игра. Ничем не хуже других. Я даже кино собираюсь такое снять «Одинокие странствия Детей Шини» или «Дети Шини: побег», или «Дети Шини на краю Вселенной». Там будет про всякие разные наши приключения.

— Какие ещё приключения? — глядя исподлобья переспросил Герасимов.

— Которые будут, конечно же, — запросто ответил Петров, точно это было само собой разумеющимся.

— Так мы же разделимся, — сказал Герасимов.

— Не нужны нам никакие приключения, — одновременно с ним сказал Марков.

— Вы не понимаете! — пожалуй, чересчур пылко отреагировал Петров, обеими пятернями приводя примятые капюшоном волосы в состояние привычного художественного беспорядка. — Никому же не интересно будет смотреть кино, про то, как вы на печке носки сушите, в носу ковыряете или болтаете всякую свою дребедень. В кино обязательно должно происходить что-нибудь интересное. Это вам не книжки читать, где можно какой-нибудь дуб на трех страницах описывать и ещё на четырех отношение героя к этому дубу, и где, самое удивительное, это нормально прокатывает. В кино всё совсем иначе. Это отдельная наука. Точнее, искусство.

Якушин громко и осуждающе вздохнул, потер стриженые виски, точно у него внезапно началась головная боль, и полез вытаскивать всякую разную утварь из деревянного шкафчика рядом с жестяной раковиной и вскоре отыскал электрический чайник, затем пошел на улицу, набил доверху снегом и вскипятил воду.

А мы ещё какое-то время были вынуждены слушать о творческих планах Петрова, который так возбудился этим разговором, что стало ясно, раньше он ни с кем так долго на эти темы не говорил.

Все, кроме Амелина, переоделись в сухие вещи, а мокрые развесили сушиться по комнате. А тот даже пальто не стал снимать, сказав, что сначала должен согреться.

Пришлось заставить его снять хотя бы кеды, потому что они были насквозь заледеневшие, а взамен Якушин выдал ему старые разбитые и очень смешные круглоносые ботинки, должно быть, дедушкины ещё.

Потом мы с Петровым кое-как настругали бутерброды с колбасой и сыром, достали шоколадки и даже попробовали пожарить в печке сосиски, насадив их на вилки, но они тут же благополучно сгорели и сухими угольками попадали в топку.

Зато, благодаря этому, воздух наполнился ароматом жареного мяса, и от этого на душе стало значительно теплее.

— Сколько времени? — спросил Якушин, когда закончили пить чай и обсуждать, кому тяжелее было идти.

Марков взглянул на телефон:

— Восемнадцать тридцать.

— Наверное, уже ищут? — осторожно предположил Петров, но его никто не поддержал, потому что об этом было неприятно и волнительно думать.

И все сразу как-то резко замолчали, как будто темы для разговоров закончились.

Обычно в таких случаях можно было залезть в сеть и изолироваться, но теперь мы оказались в совершенно новых условиях.

Однако Герасимов всё же вспомнил, что взял с собой планшет, а Петров додумался прихватить ноут, и они принялись настраивать Петровский компьютер в надежде подключить его к планшету, чтобы поиграть друг с другом.

Амелин же, так и не раздеваясь, сидел в наушниках, прислонившись к стене. И когда никто не смотрел, взгляд его больших темных, как ночь, глаз становился отрешенным и пустым, как бездонный колодец, но стоило кому-то повернуться, как он, тут же смутившись, натягивал отрепетированную детскую улыбку.

С игрой у них так ничего и не получилось. Петров включил телевизор. Целый час мы ждали, что скажут что-нибудь про нас, но ничего не сказали. И он заметно расстроился, потому что очень хотел увидеть себя по телеку.

Тогда я подумала, что мои родители возможно ещё даже не знают, что я ушла, потому что возвращаются домой иногда даже позже девяти, а дозвониться до них — это ещё нужно постараться. И тут я поняла, как дико устала за этот день: ещё немного и могла свалиться со стула.

В жизни никогда не думала, что доведется спать на настоящей печке, такой белой и большой, как в сказках. За пёстрой шторкой обнаружился замечательный тёплый угол с большой перьевой подушкой и двумя ватными одеялами.

Наверху было очень жарко, так что одно одеяло я всё же отдала ребятам. Сняла узкие джинсы и с невероятным блаженством устроилась на лежанке. За окнами протяжно завывала метель, и от её внезапных порывов стёкла слегка подрагивали.

Но в комнате было спокойно, светло и уютно, вкусно пахло дымом и нашими горелыми сосисками. Те, кто ещё не спал, говорили тихо, вполголоса, их разговор ничуть не мешал, а только убаюкивал. Это были совершенно новые, непередаваемые и очень приятные ощущения.

========== Глава 10 ==========

Я проснулась от осознания того, что кто-то настойчиво трясет меня за ногу, и вначале вообще не поняла, где нахожусь. Словно в гробу проснулась. Темно и тесно.

Подняла голову и посмотрела в просвет отдернутой шторки. Было ясно, что кто-то там стоит, но кто именно, не разобрать.

— Что? — шепотом спросила я.

— Иди сюда, — сказал кто-то.

Кое-как развернувшись, я высунула голову наружу и тут же нос к носу столкнулась с Амелиным. Круглые черные глаза в отблесках догорающего в печке огня казались абсолютно безумными.

— Что случилось?

— Спускайся, — велел он.

— Зачем? — я насторожилась.

Похоже, все спали.

— Там кто-то есть, — он показал пальцем наверх.

— Да, ну. Это ветер.

— Нет, не ветер, — сказал он тихо, но убедительно. — Пойдем, посмотрим.

Он был по-прежнему в пальто и шарфе.

— Я что тут самая смелая?

— Да, — он протянул мне руку.

Пришлось кое-как вылезти, а когда уже спрыгнула с приступка, то поняла, что стою в одних колготках и длинной белой, с черными плечами футболке, в которой я обычно ходила на физру.

— Осторожно, — предупредил Амелин. — На человека не наступи.

Прямо под ногами на матрасе возле печки, накрывшись тем самым вторым ватным одеялом, спал Якушин.

— Слушай, я не одета. Я не могу никуда идти.

Но Амелин тут же протянул мне мою куртку, видимо приготовил её заранее.

В прихожей, которая в деревнях, вроде бы, называется сени, было нереально холодно и темно. Мы подошли к лестнице и прислушались.

Я была очень зла, что он разбудил меня, заставил встать, что не позвал никого другого и в довершении ко всему ещё и напугал. Потому что стоило выйти на ощупь в непроглядный мрак, как мой привычный безотчетный детский страх мгновенно ожил.

Леденящее чувство чьего-то незримого присутствия, которое невозможно спутать с чем-либо другим. И, чем дольше я прислушивалась, обхватив деревянные перила, ведущие на второй этаж, тем больше мне казалось, что наверху действительно кто-то есть. Как будто даже глухой стук шагов и едва различимый скрип досок.

— Давай разбудим остальных, — предложила я, но он только приложил палец к губам и, осторожно взяв меня за кончики пальцев, начал медленно подниматься по лестнице.

Ступени ритмично похрустывали, моя куртка едва слышно шелестела.

Амелин остановился на втором этаже возле первой же двери. Мы оба замерли, прижавшись к стене.

— Это здесь, — взволнованно заговорил он. — Слышишь?

Я снова прислушалась. В тот момент было сложно сказать, слышу ли я что-нибудь, потому что сердце бешено стучало, заглушая любые другие звуки.

— Возможно.

И тут внезапно, без предупреждения, он распахнул дверь. Она глухо стукнулась, и где-то в глубине комнаты, в углу, я совершенно точно уловила какое-то движение.

Что-то бегло скользнуло, на миг пропало, а потом вновь появилось. Я непроизвольно дернулась, сделала шаг назад и наступила Амелину на ногу.

— Там что-то есть.

— Да, — приглушенно ответил он, не двигаясь с места. — Прогони его, пожалуйста.

— С ума сошел? — я снова сделала попытку отступить, но он настойчиво подтолкнул меня вперед.

Я неловко отпрянула, наткнулась бедром на стул, и тот с жутким грохотом упал. Дверь за нами закрылась. Движение в углу прекратилось, и наступила мертвая тишина.

Амелин, сволочь, стоял прямо за моей спиной, будто бы прячась.

По спине поползли мурашки, ладони похолодели, и больше всего я хотела поскорее выбраться из этой жуткой комнаты, но он загораживал проход и не пускал.

— Пожалуйста, — зашептал он хрипло прямо в ухо. — Это очень важно. Особенно теперь. Я уже всё сделал.

Я не видела лица, но знала наверняка, что темнота его глаз в этот момент была ещё глубже и страшнее той, что нас окружала.

— Пожалуйста, — повторил он, горячо дыша в затылок. — Защити меня.

И в эту минуту я не знала, чего боялась больше: того, что двигалось в углу или его самого.

Но тут снова послышались шаги, на этот раз громко и очень отчетливо, шумно раскрылась дверь, и вспыхнул резкий, ослепляющий свет. Я закрылась локтем, Амелин вздрогнул и обернулся. В дверях стоял помятый, взлохмаченный и очень недовольный Якушин.

— Что вы тут делаете?

— Саша, — вполголоса пролепетала я, — тут что-то было, что-то в углу.

— Где? — Якушин развернулся в ту сторону, куда я показывала.

В комнате оказалось довольно уютно, почти как в квартире. Красивые шкафчики, большая двуспальная кровать, тяжелые шторы, за дверью стояли коробки, о которые с таким шумом билась дверь, неподалёку валялся опрокинутый стул.

— Ну, вон там, — я сделала пару шагов и, в том месте, где двигалось это самое страшное нечто, увидела торчащий из-за штор кусок большого настенного зеркала.

Должно быть его убрали туда, чтобы не разбилось. В зеркале действительно отражалось каждое моё движение.

— Зеркало? — удивился Якушин. — Ты испугалась зеркала?

Он как-то невесело усмехнулся и оглядел меня с ног до головы. Босиком, в колготках, и куртке сверху я, должно быть, выглядела очень нелепо.

— Чего вы вообще сюда поперлись? — Якушин поправил штору так, чтобы она полностью прикрыла злосчастное зеркало.

— Просто Амелин услышал что-то. Мы оба слышали. Да?

Я посмотрела на него в поиске подтверждения моих слов, но он стоял, наклонив голову так, что светлые волосы закрывали половину лица, и как будто специально валял дурака. Это было очень подло с его стороны так прикалываться. Не сдержавшись, я ударила его кулаком в плечо.

— Ты чего меня тут пугал? Это смешно? Я тебя спрашиваю, это смешно?

От моего толчка он покачнулся, но голову даже не поднял. Тогда Якушин подошел к нему поближе, убрал с лица волосы и прикоснулся двумя пальцами ко лбу.

— Всё ясно. Пациент готов. За тридцать восемь точно. Температура. Бред и галлюцинации.

Затем он таким же точно образом потрогал и мой лоб, а потом насмешливо улыбнулся:

— А вот у тебя с чего эти галлюцинации, не понятно.

Амелина уложили на ту большую железную кровать, на которой до этого спал Марков, стащив, наконец, с него это дурацкое пальто, которое совершенно точно было ему мало.

Марков, правда, ещё долго ворчал, что ещё только четыре утра, и теперь он уже не уснет, но кровать уступил и пошел искать туалет.

Амелина то трясло от озноба, то бросало в жар, щеки пылали пунцовым румянцем, и он либо начинал нести новый бред и пытался встать, либо отключался на время и успокаивался, что пугало с одинаковой силой.

— Саша, сделай, что-нибудь, — в конце концов, попросила я, когда мы в течение получаса взволнованно наблюдали за этими припадками. — Ты же врач.

— Спасибо за комплимент, — грустно улыбнулся он, — но без лекарств даже дипломированный доктор не может ничего сделать. А таблеток у нас нет. Потому что мы — идиоты.

— Вот если бы был коньяк, — сказал проснувшийся и подключившийся к нашим переживаниям Петров, — то можно было бы народными средствами полечить. У меня мать с тёткой всегда так лечатся.

— Коньяк нужно было пить сразу, как только пришли, чтобы организм прогреть, — сказал Якушин. — А сейчас градус никак нельзя поднимать. Даже чаем.

— Но что-то же можно наверняка сделать? Вас же там учат оказанию первой помощи и всякому такому.

— Ага, — услышав мои слова, Якушин немного повеселел, — а ещё колдовству и магии. Ладно, сейчас приду.

Не одеваясь, он выскочил на улицу и почти сразу вернулся с алюминиевым ведром, доверху наполненным снегом, и скомандовал:

— Тоня, давай, туда к себе лезь. И подушкой накройся. Сейчас тут операция будет проходить. Не для слабонервных.

— Но я не слабонервная и могу помочь.

— Это даже не обсуждается. Петров, иди сюда, заткнешь уши Сёминой. Ты, — он ткнул в Маркова, — мне поможешь. Я буду держать, а ты снегом натирать. Понял?

— Вроде, — озадаченно протянул Марков, нехотя поднимаясь с дивана, где всё ещё спал Герасимов и подходя к железной кровати. — Только ничего, что у него жар, а мы его снегом?

— Это единственное, что можно сейчас сделать. Или это, или просто ждать, не поднимется ли температура выше. А поскольку градусника у нас нет, то это становится опасно, — Якушин закатал рукава рубашки, как заправский хирург.

— Неужели люди и в наше время умирают от высокой температуры? — недоверчиво спросил Петров, вылезая из-под одеяла. Он, как переоделся в васильковый спортивный костюм, когда пришли, так в нем и спал.

— Белок в крови сворачивается при сорока двух градусах и всё. Привет. А температура от того, что организм борется с раздражителями и в этой борьбе никогда не останавливается, — произнося это, Якушин выглядел очень серьёзно и совсем взросло, я так и представила его в белом халате и стетоскопом через шею.

Петров задумался, я тоже, а Марков строго и по-деловому сказал:

— Тогда давай быстрее натирать, а то снег весь растает. Ща, только очки сниму.

И я послушно полезла на печь, легла и прикрыла глаза.

— Если мы это будем делать прямо на кровати, — послышался деловой голос Маркова, — то всё кругом будет мокрое. Давай, может, на пол его?

— Давай, — согласился Якушин.

Послышалась невнятная возня. Видимо Амелин сопротивлялся, и ребятам пришлось разбудить Герасимова, чей недовольный и ничего не понимающий голос вскоре присоединился к остальным.

— Держи за ноги, — приказал ему Марков. — Как следует, держи.

— Пусть Петров держит, а я лучше уши девочкам зажимать буду, — глухо отозвался Герасимов. — Мне одно фингала достаточно.

— Дурак, это не шутки, — закричал на него Якушин. — Держи и всё. А то я эту кофту с него никак стащить не могу. Мокрая насквозь.

— Блин, — выругался Герасимов. — Мне неудобно.

— Да сними ты уже, свой Рамштайн, нафиг. Он тебе мал.

Они снова усердно запыхтели, и тут вдруг Марков как воскликнет:

— Фигасе!

— Мать моя женщина, — вторя ему, медленно проговорил Герасимов. — Больной придурок.

— Никогда такого не видел, — в голосе Якушина тоже слышалось удивление.

— Погодите, чего там? О, боже! — присоединился к ним Петров.

Я хотела уже высунуться, но в ту же секунду раздался ужасный душераздирающий вопль. Никогда не слышала, чтобы люди так кричали. Жалобно и дико, словно из него изгоняли дьявола. И я в страхе моментально забралась под подушку, но и через неё было всё слышно.

Амелин то сыпал отборными ругательствами, то трогательно умолял «пожалуйста, не надо», то просто истошно орал. Проснулась Сёмина, и Петров принялся заговаривать ей зубы, чтобы она не слушала и не смотрела.

Скорей всего экзекуция длилась не дольше пяти минут, но мне это время показалось бесконечно долгим. Амелина было очень жалко, тем более я остро чувствовала свою вину, что потащила его через это дурацкое поле.

Под конец он, видимо, совсем обессилел или привык и сдался, потому что стало почти тихо, только Сёмина горестно всхлипывала.

Потом я слышала, как его подняли и положили обратно в кровать, и как Герасимов обозвал Амелина сильной скотиной, и что с первого взгляда этого не скажешь, а Марков похвалил себя за то, что предусмотрительно снял очки и Якушина за то, что «вырубил его».

После этих последних его слов, я так возмущенно подскочила, что даже стукнулась головой о потолок. Натянула, наконец, джинсы и спустилась вниз.

— Вы чего тут устроили?

На полу, посреди комнаты, растекалась огромная талая лужа с кусочками льда.

— Всё нормально, — Марков тоже был весь мокрый. Они все по уши были мокрые. — Чего вылезла?

Амелин лежал под простынкой на кровати, с закрытыми глазами, мертвенно бледным лицом, мокрыми прядями, спадающими на лоб, и напоминал уснувшего ангела. Слева у него на шее я заметила большое буро-красное пятно от ожога. А на открытой части плеча с той же стороны белый неровный рубец.

— Мне кажется, вы его насовсем вылечили, — Петров, по-прежнему сидел на постели Сёминой, а та, прижав руки ко рту, с ужасом в глазах смотрела на безжизненное тело.

— Ему насовсем не помешает, — отозвался Герасимов.

— Он так кричал, так кричал, — в глазах у Сёминой стояли слёзы.

— Что произошло? — я повернулась к Якушину.

— Ничего страшного не произошло, — твердо сказал он. — Отвечаю, полчаса и на градус точно снизится, а если бы ждали, то неизвестно чем оно могло обернуться. Меня в детстве отец всегда так закалял. Это не больно, просто сильно неприятно.

— Ты что, его ударил?

— А чего он меня ударил? — тут же подхватился Марков.

Мило ухмыльнувшись, Якушин развел руками:

— Лёгкий анестезирующий апперкот. Хочешь, покажу, это не больно?

Все парни тут же весело заржали, после происшедшего они все как-то чересчур агрессивно взбудоражились.

— Да вы просто садисты. У человека температура, а вы его пытаете и бьёте.

Я подошла и потрогала лоб Амелина. Однако он, действительно, немного остыл, а дыхание стало более ровным.

— Ты как? — я перевела взгляд на Сёмину.

Та немного подумала, прислушиваясь к себе, а потом на удивление спокойно сказала:

— Если не считать душевной травмы, замечательно. Выспалась прекрасно. Лучше, чем на каникулах. Только теперь очень хочется есть.

========== Глава 11 ==========

Угомонились мы лишь часов в семь, так как оказалось, что Герасимов и Якушин тоже проголодались и смогли уломать Сёмину приготовить нормальную еду.

Они нашли настоящий чугунный котелок, и Настя на растопленном снеге сварила в нем гречку с тушенкой. И это её варево так вкусно пахло, что мне тоже пришлось есть. Так что расползаясь во второй раз по кроватям, мы были гораздо более довольные и умиротворенные, чем прежде.

А утром на улице солнце светило настолько ярко, что от его золотистых, ослепительных лучей оконные стёкла будто горели.

В комнате стояла мирная сонная тишина, только Амелин немного постанывал и кашлял.

Я бесшумно оделась и вышла на крыльцо. Свежий, новенький снег жизнерадостно искрился россыпью бесценных бриллиантов. И воздух был морозный и свежий.

Идеальный, головокружительный воздух. Даже солнце как будто бы грело, а в высоком чистом небе летела пара крупных ширококрылых птиц, и неизвестно откуда во мне взялось сказочное и упоительное чувство радости. Точно на несколько секунд я окунулась в то самое далекое и бессознательное детство, когда всё было хорошо и безмятежно.

Вслед за этим я сразу вспомнила, что дома, должно быть, все уже стоят на ушах. И было бы хорошо просто взять, позвонить и сказать: «мама, папа у меня всё в порядке. Я жива, здорова и целых две минуты за последние два года испытывала настоящее счастье, поэтому, пожалуйста, не волнуйтесь и не ищите меня».

Но сделать этого было невозможно, поэтому тягостное чувство вины снова свалилось на меня, заслоняя всю радость этого чудесного утра, и если раньше я грузилась только из-за Кристины, то теперь стало ещё хуже. И пусть даже я не очень-то нужна своим родителям, но они всё равно не заслужили того, как я поступила.

Вскоре в доме послышалось хлопанье дверей, громкие голоса, и ко мне на крыльцо выползла довольная и светящаяся как это самое утро Сёмина.

Наконец-то она выглядела как нормальная девушка. Очень хорошо выглядела, потому что улыбалась, и я тут же обнаружила у неё на щеках ямочки.

Настя сладко потянулась и крепко зажмурившись, вздохнула:

— Знаешь, я так выспалась, я давно так не высыпалась, я так устала от постоянного недосыпа, а сейчас чувствую, будто проспала лет десять подряд.

— Это, наверное, из-за свежего воздуха, — помимо ломящей в мышцах боли от вчерашнего перехода через поле, я тоже чувствовала лёгкую слабость.

— Знаешь, я тут подумала и решила, что мне, пожалуй, нужно вернуться обратно, — уверенно сказала Настя. — Во-первых, я слабая. Видишь, даже сознание могу потерять и сплю на ходу, а во-вторых, мне очень сложно находить с людьми общий язык. Я не умею жить в коллективе.

— Как хочешь. Но вообще, ты единственный человек, кого мама сама отпустила, и кто может не рисовать себе страшные картины родительских переживаний. Или это ты из-за того, что на тебя парни накричали вчера?

— Мне просто сложно видеть всё время это их снисходительное отношение. Я же знаю, что они терпят меня из жалости. Вокруг тебя все бегают, а на меня либо орут, либо игнорят.

Я отлично понимала Сёмину. Это очень сложно из своей тихой, устроенной, запертой на тысячу замков, жизни попасть в анархическую казарму. Каждый тянет одеяло на себя, спорит по пустякам, психует. Но в отличие от неё, у меня выбора не было.

— В любом случае, тебе придется ждать, пока Якушин не сделает машину, потому что иначе до станции не доберешься. Так, что расслабься. У тебя не так уж всё и плохо.

— И вообще после вчерашнего я поняла, что мы совсем друг друга не знаем. — Настя зябко куталась в накинутый на плечи пуховик. — Что там у каждого из нас в голове, одному богу известно.

— Это ты про Амелина?

— В том числе, — задумчиво сказала она, покусывая губы, и после небольшой паузы добавила. — Вначале, когда я его увидела, он мне очень понравился. Такой симпатичный, миленький кун.

— Миленький кто? — я вспомнила его безумный взгляд.

— Парень. Я даже решила, что вот такой мне бы подошел. Типа Усуи Такуми или Зеро Кирию, или Тору из «Усопших». Точно типа Тору. Мне нравятся светловолосые.

Настя была королева в своём аниме-мире и, вероятно, знала, как выглядят все эти персонажи, но я кое-как представляла лишь Усуи, и Амелин на него был совсем не похож. Но Сёмина вечно жила в этих своих образах, так что разубеждать её было бессмысленно.

— Я даже обрадовалась, что рассказала ему про то, где мы встречаемся, — продолжала она тараторить так, что я чуть было, не пропустила главное.

— Так значит, это ты всё ему растрепала? Настя!

— Я не растрепала, — сказала Сёмина, при этом виновато поджимая губы. — Просто пожалела его, потому что он очень просился с нами. Очень-очень. Я же не железная. И была этому рада, потому что он типа Тору. Но теперь, после того что увидела, буду держаться за километр от него. И ты держись. А то уже заметно, что он к тебе лезет.

Настино простодушие было столь непосредственно и искренне, что у меня даже слов не нашлось, чтобы осудить её за эту «жалость».

— Не волнуйся, меня миленькие не интересуют. Так, что вы там у него такого увидели?

— Ой, Тоня, я такая впечатлительная, мне теперь эти ужасы по ночам сниться будут.

— Пожалуйста, скажи уже нормально.

Но тут, чуть не скинув нас с крыльца, прямо в носках на снег, выскочил Петров:

— Идите скорее, про нас показывают.

Мы бросились в дом.

«Оперативники разыскивают пропавших подростков, ставших известными в сети как группировка Дети Шини, подозреваемая в доведении до самоубийства сверстницы».

И на экране начали по очереди появляться фотографии. Те самые, из Кристининого ролика.

«Ушли из дома и до настоящего времени не вернулись:

Герасимов Владислав. На вид восемнадцать лет, рост сто девяносто два сантиметра, волосы русые, коротко стриженые, глаза серые, телосложение спортивное, имеет шрам от операции по удалению аппендицита. Был одет в серую дутую куртку и тёмные брюки.

Петров Егор — на вид семнадцать лет, рост — сто семьдесят четыре сантиметра, волосы темно-русые короткие, глаза карие, среднего телосложения, проколото левое ухо. Был одет в синюю куртку, синие джинсы, на ногах кроссовки.

Осеева Антонина — на вид пятнадцать лет, рост — сто шестьдесят сантиметров, волосы до плеч, окрашенные в оранжевый цвет, глаза серо-зеленые, телосложение нормальное, на пояснице большое родимое пятно. Была одета в темно-зеленую куртку.

Сёмина Анастасия — на вид шестнадцать — семнадцать лет, рост — сто семьдесят пять сантиметров, волосы светлые длинные ниже плеч, глаза голубые, телосложение худощавое, шрам на правом колене, на предплечье татуировка в виде черно-белого круга. Была одета в черное зимнее пальто, на ногах ботинки.

Якушин Александр — на вид девятнадцать — двадцать лет, рост — сто семьдесят восемь сантиметров, волосы короткие темно-русые, глаза серые, телосложение спортивное, на левой брови шрам в виде глубокой царапины. Был одет в куртку с капюшоном цвета хаки.

Амелин Константин — на вид семнадцать лет, рост сто восемьдесят сантиметров, волосы светло-русые волнистые, глаза темно-карие, телосложение худощавое. Особые приметы: на предплечьях обеих рук множественные шрамы, на спине и шее имеются ожоги. Был одет по сезону.

Марков Даниил — на вид семнадцать лет, рост — сто семьдесят семь сантиметров, волосы темные, волнистые, глаза карие, худощавого телосложения, носит очки.

Двое несовершеннолетних, находящихся в розыске, состоят на учете в полиции.

Параллельно с розыском участников группировки, проводятся следственные действия на установление роли каждого из них в деле Кристины Ворожцовой.

Всех, кто что-либо знает о местонахождении подростков, правоохранители просят обратиться в ближайший отдел полиции или позвонить на номер 102».

Мы с ужасом переглянулись. Паника и стыд.

— Двое из нас на учете? — сказала я, оставив в стороне возмущение по поводу того, что, по их мнению, «на вид» мне пятнадцать. Нужно было говорить о чем угодно, лишь бы не начинать жалеть себя. — Вот так сюрприз.

— Это не я, — выпалил сидящий на полу, прямо под телевизором, Петров. Его и без того взъерошенные волосы от избытка чувств начали топорщиться ещё сильнее.

— И не я, — Герасимов стоял рядом со мной посреди комнаты, скрестив руки на груди, и всем своим каменным видом демонстрировал упрямое равнодушие.

— Ну, естественно, и не я, — Марков, устроившийся на диване вместе с Сёминой, нервно заерзал, — думаю, это и так понятно.

— А чего вы все на меня смотрите? — возмутился Якушин с другого дивана. — Сто процентов нет.

— Точно он, — ткнул пальцем в сторону спящего Амелина Марков.

— А то, — согласился Герасимов, — я бы его за одни эти шрамы на учет поставил.

— За это не в полицию, а в психушку сажают, — отозвался Марков.

— Это из-за них вы вчера так орали? — спросила я Герасимова, и он кивнул.

Наконец, хоть что-то прояснилось.

— Короче, — сказал Марков, — давайте по-честному. Кто второй?

— Точно не я, — отрезал Герасимов.

— Ну, ладно, — сдалась молчавшая всё это время Сёмина. — Это я.

— Ты? — воскликнули мы в один голос.

— Ничего такого. Мы с одной моей сетевой знакомой косплеили в парке. Она — была розоволосая Юно Гасай, я — Мэй. В первый раз встретились в реале, просто сидели на лавочке зимой и болтали. Было холодно, поэтому забрались на спинку, а ноги поставили на сидение. Мимо шли полицейские и объявили нам, что, сидя подобным образом, мы совершаем грубое административное нарушение. Мы сразу слезли, но они всё равно стали высказывать, что у нас, уродок, уродские родители, потому что плохо воспитали, и что дети наши тоже будут уродами, потому что мы такие. В общем, стоило, конечно, выслушать всё это спокойно, но Юно не выдержала, вошла в образ, достала нож, у неё был такой страшный кривой, окровавленный, косплейный нож, и начала изображать настоящую безумную Юно. Это было забавно и убедительно, но полицейские не впечатлились. Просто забрали в отделение и поставили на учет. Вот и вся история.

— А татуировку покажешь? — нахально спросил Петров.

— Не покажу, — Настя стыдливо потупилась. — Это просто Инь-Ян.

— Чего? — не понял Герасимов.

— Инь-Ян, — повторила Настя. — Китайский символ объединения и взаимодействия.

— Ещё одна любительница самоповреждений, — неодобрительно сказал Марков. — Зачем это тебе, если даже показывать не хочешь?

— Это отражение моей жизненной позиции.

— Позиции? — поморщился Герасимов. — Что за позиция такая?

— Что всё взаимозависимо и взаимопроникновенно.

— Вот ты загнула, — покачал головой Якушин и принялся скатывать матрас, на котором спал.

— Согласно Инь-Ян, все явления, существующие в природе, имеют два противоположных, но влияющих друг на друга начала, — пояснила Настя. — Как свет и тьма. Как добро и зло. Как мужчина и женщина. Как жизнь и смерть.

И тут Амелин зашелся в таком диком кашле, что все замолчали. От этих его сдавленных хрипов нам всем стало не по себе.

— Это всё, конечно, здорово, но сейчас не до лирики, — рассудительно сказал Якушин. — Мы должны очень серьёзно и по-взрослому решить, что каждый из нас будет делать дальше. Теперь мы не просто какие-то мифические интернет персонажи, а в реальном розыске находимся. И сейчас, тем, у кого дома с родителями всё нормально, как раз самое время вернуться.

— Давайте, сначала позавтракаем, — попросил Герасимов, но на него даже никто и не посмотрел.

— Никому нельзя возвращаться! — Марков выскочил на середину комнаты и стал на нас всех по очереди воинственно зыркать сквозь бликующие голубыми огоньками стёкла очков. — Стоит хоть одному к ним попасть, и он тут же сдаст остальных.

— Я тебя не понимаю, Марков, — сказала я. — У тебя, вроде, благополучная семья. Мама, папа, сестра младшая, вы хорошо обеспечены и выглядите дружными. Родители носятся с тобой как с писаной торбой. Что тебя не устраивает?

— У меня благополучно, — немного подумав, согласился Марков. — Но тут уже вопрос принципа. Отец, когда узнал про всю эту фигню с Ворожцовой, сказал, что я недоумок, потому что он тысячу раз предупреждал, не связываться с тупыми школьниками, а я связался. А ещё, что я лузер, и без него ничего не могу. Понятное дело это чушь, наверняка на понт брал, но всё равно, пусть теперь подумает, стоило ли меня так унижать.

Петров потрясенно выпучил глаза:

— Значит, тебе за это ничего не будет?

— Да, он мажор, известное дело, — Герасимов пошел и взял чайник.

— А ты тупой, — крикнул ему вслед Марков.

— Ты вообще в курсе, — Якушин развернулся к Маркову, — что за побег тебя тоже поставят на учет, и вместо института пойдешь в армию?

— Его папаша откупит, не волнуйся, — Герасимов остановился с чайником в дверях.

— Завидуй молча, — продолжал отбиваться Марков. — Твои, небось, на тебя и копейки не потратят.

— А Настя домой собиралась, — прервала я очередную перепалку.

— Нет уж, после такого я теперь не поеду, — Сёмина быстро замотала головой. — Лучше уж буду вас терпеть, чем полицию. Я точно расколюсь и расскажу, где вы прячетесь.

— Вообще-то когда мы разделимся, то это будет уже не важно, — сказал Якушин.

— Как разделимся? — не поняла Настя. — Я с вами.

— С какими нами? Ты же сама видела, что нас ищут всех вместе. Мы не можем таскаться толпой. Я сегодня заведу машину, и завтра утром могу отвезти вас всех на станцию.

— Слушай, — в веселых глазах Петрова засела озабоченность, — у нас ни нормальных телефонов, ни Интернета, ничего. Как понять, куда ехать?

— Меня это не волнует, — ответил Якушин. — Ещё неделю назад я знал только тебя.

Петров тут же подскочил к Якушину на диван и пристроился рядышком, театрально сложив руки на коленях.

— Саш, может, по старой дружбе возьмешь меня с собой? А? Обещаю, я тебе пригожусь.

— Тебя? — Якушин бросил на него рассеянный взгляд. — Тебя возьму.

— А что же нам делать? — Настя начала медленно раскачиваться и уже была близка к тому, чтобы начать страдать. — Тоня, ты собираешься вернуться?

— Нет. Во всяком случае, пока. У меня есть деньги, наверное, можно снять номер в гостинице где-нибудь. Как-то же люди живут.

Вообще-то, я всё же хотела, чтобы родители точно заметили моё отсутствие, потому что если сейчас у них какой-нибудь важный проект, то я могла находиться в бегах, хоть до весны.

— Кто это тебе в шестнадцать лет-то сдаст номер? Лучше думай о бабушках или каких-нибудь тётках, — посоветовал вернувшийся с улицы Герасимов.

— Моя тётка в Орле живет, но я не уверена, что она мне будет рада, — сказала Настя.

— Нам сейчас никто рад не будет, — согласился Герасимов.

— А сам ты, что будешь делать? — Сёмина перестала раскачиваться и вопросительно уставилась на него.

Герасимов состроил постную физиономию и потер синяк. Марков, расхаживающий туда-сюда в нервном возбуждении, на секунду остановился, глянул на Герасимова и снова принялся ходить.

— А у меня всё нормально. У меня есть супер-место. Вообще ни один сыщик не найдет, хоть сто лет искать будет.

— Что же за место? — допытывалась Настя.

— В глухомани под Псковом. Дядька там живет. Он с матерью моей, правда, давно не общается, но я в их разборках не участвую. Я фотки его дома видел. Реальный особняк. Девятнадцатый век. Давно хотел туда к нему рвануть. — Неожиданно охотно рассказал Герасимов.

— Как же он тебя примет, если он даже мать твою знать не хочет? — с любопытством спросил Петров.

Герасимов неопределенно пожал плечами.

— Разберемся.

— Слушай, Осеева! — вскинулся вдруг молчавший целых пять минут Марков. — А давай вместе рванем в Крым или Сочи? У тебя деньги есть, у меня тоже, ну и Сёмину с собой возьмем, раз уж ей некуда совсем податься. Кто нас там, в Крыму, сейчас искать будет? А в Сочи вообще, говорят, полно отелей разных, и все они пустуют. Просто поедем в город, зайдем в любую кафешку, забронируем через Интернет билеты, частный отель и всё. Делов-то. С деньгами нас частники точно поселят и даже спрашивать паспорт не будут. Хоть в одну комнату.

— Ещё чего. С тобой, Марков, и в одном доме с ума сойдешь, не то, что в одной комнате.

— Сочи — это здорово, — мечтательно сказала Настя. — Там снега нет и море. Если вы меня возьмете, то я за Сочи.

— Ну, ладно, Сочи, так Сочи, — мне было действительно всё равно, — но что мы там делать будем?

— А зачем что-то делать? — спросила Сёмина с неподдельным огорчением в голосе. — Я так устала постоянно что-то делать. Почему нельзя просто жить?

— А мы там учиться будем, — Марков продолжал ходить по центру комнаты. — Я, например, по-прежнему планирую в институт поступать, так что мне пропускать уроки никак не светит. Придется самостоятельно наверстывать. Можно будет найти какие-нибудь он-лайн лекции или семинары. Ну, это я. А вы, как хотите. До следующего сентября перекантуемся, а там посмотрим.

— И что, мы вообще не сможем с родителями общаться? — не унималась Настя.

— Сможем, конечно, — пообещал Марков. — Уверен, есть тысяча способов дать о себе знать, не запалившись.

— Сядь уже, — попросила я Маркова, потому, что его хождение утомляло и привносило в наше и без того непростое обсуждение оттенок стресса и паники. Но он не сел. Не услышал даже.

— А с этим что будем делать? — Герасимов кивнул на Амелина.

— Что-что, — мгновенно откликнулся Якушин. — В больницу местную отвезем и всё. Просто привезем и оставим.

— Но это будет не очень честно, — сказала я. — Он ведь тоже не хочет возвращаться.

— А ты головой сама подумай, — грубо одернул меня Марков. — Он вон вчера тут чуть не помер. Какие варианты?

Сначала я хотела поспорить, но потом всё же согласилась, во-первых, чтобы не связываться с Марковым, а во-вторых, наверное, это действительно был единственный выход.

— Тогда завтра выезжаем, — коротко резюмировал Якушин, после чего оделся и пошел в гараж, где была та самая машина. И все парни, похватав какой-то еды со стола, даже без его указаний отправились расчищать снег перед гаражом.

После их ухода, в наступившей тишине, приступы душераздирающего кашля зазвучали ещё страшнее. Амелин с жуткими хрипами втягивал в себя воздух и бился на кровати, как выброшенная на берег рыба.

Я погрела молоко и попросила Сёмину принести ещё снега для чая. А сама взяла кружку с дымящимся молоком, села на кровать и несколько раз потрясла его за плечо, пытаясь разбудить.

Но он никак не просыпался, только кашлял и хрипел. Я потрогала лоб. Температура если и была, то намного ниже, чем вчера вечером, вероятно, лучше было оставить его в покое. Но как только дверь за Сёминой захлопнулась, он неожиданно и крепко схватил меня за руку, так что молоко, которое я держала в другой руке, даже немного выплеснулось на пол.

— Как ты могла? Как ты позволила им сделать это со мной?

От такой фамильярности я откровенно растерялась.

— А как ещё? Нужно было сбить температуру. Или ты хотел умереть?

Попыталась аккуратно забрать руку, чтобы снова не разлить молоко, но тут внезапно, заметив те самые, другие шрамы, буквально остолбенела.

И действительно было от чего, всё его предплечье от самого запястья до локтя оказалось испещрено кошмарными рубцами и порезами, маленькими и большими, тоненькими и жирными шрамами, в основном поперечными, но было несколько и продольных. Так, что всё вместе это напоминало хаотичную штриховку безумного художника.

Амелин перехватил мой взгляд и вызывающе улыбнулся.

— Видишь же, что хотел. Вот, только до вчерашнего дня думал, что всё знаю о боли, но даже представить себе не мог, что чувствуешь, когда к горячему телу прикасается кусок льда.

— Якушин сказал, что это не больно, а просто неприятно, — с трудом выдавила я, всё ещё переваривая увиденное.

— Твой Якушин ошибся. Всё наоборот. Это было жутко больно, но приятно.

Он паясничал, специально пытаясь меня зацепить.

— Слушай, Амелин. Ты не дома, это может там родители на эти штуки ведутся, а нам, честно сказать, пофиг. Можешь, хоть об стену убиться, если тебе это нравится.

Но ему явно доставлял удовольствие этот глумливый ребяческий эпатаж. Он вытащил из-под простыни вторую, столь же сильно обезображенную, руку и вдохновенно продекламировал:

— Слепцы напрасно ищут, где дорога,

Доверясь чувств слепым поводырям;

Но если жизнь — базар крикливый Бога,

То только смерть — его бессмертный храм.

Я сунула ему чашку с молоком и поскорее отошла от кровати.

Он взял, выпил залпом и тут же снова позвал меня.

— Будь другом, помоги дойти до туалета.

Идти на попятную не хотелось, но не могла же я его послать в таком состоянии.

Кое-как поднявшись с кровати, Амелин завернулся в простыню, сунул ноги в смешные ботинки и оперся о мои плечи. Он был выше головы на две.

— Извини. С Фетом я, наверное, переборщил.

— Ладно. Завтра поедем в больницу, и тебя там быстро вылечат.

Мы дошли уже почти до самых дверей, но после этих моих слов, он вопросительно остановился, и внезапно вспыхнувший в его глазах упрек заставил меня почувствовать себя виноватой.

— Тебе нужно в больницу. У нас нет лекарств, и мы должны будем разъехаться.

— А ты куда поедешь?

— Мы с Марковым и Сёминой в Сочи.

— Я хочу с вами, — сказал он, но прозвучало «я еду с вами».

— В твоей ситуации сейчас не до хотения.

— Да, брось, — он небрежно поморщился. — Подумаешь, кашель и температура. У тебя никогда такого не было, что ли?

— О чем ты думал, когда в легком пальто зимой убегал из дома? При том, что и так уже болел. Не мог надеть что-нибудь нормальное?

— Не мог, — в его детской улыбке опять промелькнула издевка. — У меня нет.

— Чего у тебя нет?

— Ничего нормального.

— Согласна, — эта нелепая игра выводила меня из себя. — У ненормального человека не может быть ничего нормального. И, вообще, Амелин, кончай препираться. Мы уже всё решили.

— Меня зовут Костя, — резко отпустив меня, он развернулся и сам вышел в маленькую, холодную комнату.

Его голая спина, плечи и шея сзади тоже выглядели отвратительно: лоскут неровной бугристой кожи, а на ней и под ней несколько красных длинных полос. Меня аж передернуло.

— Эй, стой, — закричала я, приходя в себя. — Накинь хотя бы пальто.

Но было поздно, дверь громко захлопнулась. А когда он вернулся, то вообще перестал со мной разговаривать, пошел, упал в свою кровать и накрылся подушкой.

На обед Сёмина сварила суп из рыбных консервов и потушила курицу с рисом на второе. Её манипуляции на кухне выглядели поистине фантастично. Было удивительно, что из этой магазинной ерунды может получаться настоящая еда.

А ещё она делала это с таким удовольствием, что я невольно залюбовалась. Прям даже когда картошку чистила вся светилась. Чудачка.

С улицы парни примчались злые и взбудораженные, постоянно переругивались и обзывались, так что понять, в чем дело, было невозможно.

— Не получилось с машиной? — осторожно спросила я.

— С машиной всё хорошо, — Якушин был уже основательно заведен. — Плохо, что тут, оказывается, живут люди, которые телевизор смотрят.

И он рассказал, что пока Марков, Герасимов и Петров расчищали выезд и дорогу, к ним подошел местный приставучий дед. Начал докапываться, кто такие, зачем и откуда. Сам Якушин в это время был в гараже, а когда вышел, оказалось, что Марков уже успел изрядно нахамить деду. И тот сначала вроде бы ушел, но потом очень быстро вернулся и стал читать лекцию о тяготах военного времени, а когда закончил, объявил, что идет вызывать полицию. Петров сразу же предложил убить деда, но никому уже было не до шуток.

Получалось, что нам нужно срочно сваливать из деревни. Дружно обозлившись на Маркова, мы начали собираться, как полоумные.

Свежесваренный Настин суп пришлось вылить, а вот в чугунный котелок с курицей и рисом Герасимов вцепился, как в спасательный круг. И мы отдали ему этот котелок в обмен на черную толстовку с Рамштайном для Амелина, потому что его собственный свитер, всю ночь провалявшийся под стулом, высохнуть не успел.

========== Глава 12 ==========

Вероятно, дед свою угрозу исполнил, так как через полтора часа на повороте в сторону Волоколамска нам повстречались аж две полицейские машины. Но про Газель никто не знал, так что на трассу удалось выехать беспрепятственно.

Когда же до всех дошло, что мы едва не попались, но ловко ускользнули от преследования, стало отчего-то очень легко и весело, даже азартно как-то.

Ярко освещенные солнцем снежные поля, мелькавшие за окном, теперь ничуть не угнетали, в них словно появился какой-то скрытый, но очень важный и правильный смысл.

Кругом всё было белым, первозданным и идеально чистым, как тот самый лист, с которого заново начинают делать все неудавшиеся дела, в том числе и жить.

Может, так оно и должно быть? Может то, что мы делаем, даже хорошо? Для нас хорошо, да и для всех. Может, там впереди, за каким-нибудь очередным поворотом нас ждет нечто удивительное, волшебное и прекрасное, что-то совершенно необыкновенное и счастливое? Сверкающие лучи солнца, настойчиво проникающие сквозь припорошенные кроны деревьев, ещё сильнее разжигали ощущение этой радужной надежды.

— Сделай погромче! — закричал вдруг Петров сзади, мощным энергетическим вихрем врываясь в моё мечтательное созерцание. — Классная песня!

Я прибавила звук, и машина сразу бешено закачалась, потому что Петров тут же запрыгал.

— Давай громче, — кричал он. — Ещё громче!

«Cast off the crutch that kills the pain

The Red Flag waving never meant the same

The kids of tomorrow don» t need today

When they live in the sins of yesterday»[2].

Кажется, они орали все втроем: Петров, Марков и Герасимов. Кто-то нещадно путал слова, но это было неважно, потому что мы все завелись, даже Настя, даже Якушин энергично кивал в такт головой, и создавалось ощущение, что вся наша машина буквально скачет по дороге в яростном ритме Красного флага.

Это было, как выбросить из головы всё прошлое, не загадывать на будущее, не бояться, не планировать, не сожалеть, просто быть здесь и сейчас, ощущать каждую секунду вечностью и, окунувшись в бессмертие, обрести суперсилу.

Я тоже жизнерадостно запрыгала на сидении, и Якушин, добродушно расхохотавшись, так посмотрел на меня, что если бы такое случилось два года назад, я бы, наверное, умерла от счастья.

Потом же, когда приступ общей беспричинной радости понемногу улегся, парни сзади решили то ли пообедать, то ли поужинать. Они ели втроем прямо из котелка. Ложка была всего одна и больному Амелину её, конечно же, не дали, но у меня в куртке оставались два сникерса — мой и Настин, и я отдала их ему и Якушину, потому что Настя сладкое не ест, а я могла потерпеть.

В общем, всё было очень даже хорошо и весело, до тех пор, пока мы не добрались до Волоколамска.

Сначала кое-как нашли вокзал и высадили Маркова с Герасимовым покупать билеты. Одному на Москву, другому на Псков, а сами поехали искать больницу. Думали, это недолго. Минут пятнадцать. Потому что слово Волоколамск хоть и длинное, а город оказался совсем небольшой и тихий.

Герасимов говорил, что Волоколамск самый старый город в Московской области, и я охотно ему верила. Все постройки здесь были невысокие и скромные, от них веяло древностью и советской эпохой одновременно, а расстояния между группками домов такие, что в Москве между ними поместился бы целый квартал.

Герасимов ещё рассказывал про кремль и собор, на которые стоило бы посмотреть, но в нашей ситуации было не до экскурсий. Мы только мельком поглазели на черные купола с золотыми крестами и белую колокольню в окошко, пока искали вокзал и когда, высадив там Маркова с Герасимовым, возвращались обратно на трассу. Потому что оказалось, что Центральная больница города находилась совсем не в центре города.

Пришлось останавливаться чуть ли не возле каждого прохожего, чтобы спросить, как туда добраться, ведь ни gps, ни карт у нас не было.

При этом раз в пять минут звонил Марков и психовал, что на вокзале рядом с ними ходят полицейские и подозрительно косятся. Он так громко и нервно это говорил, что даже я, сидя рядом с Якушиным, всё слышала.

Но масла в огонь подлила Сёмина, когда стала делать замечания, что мы очень быстро и опасно едем, а в довершении всего, Петров заныл, что его укачивает.

Одним словом, Якушин по неосторожности очень грубо подрезал какой-то синий Мерс. Понятное дело, что опыта вождения у него особо и не было, а тут ещё нервы и мы. Но водитель Мерса об этом не знал, да, возможно, если бы и знал, то это ничего не изменило бы. Потому что после того, как он возмущенно и яростно отсигналил нам сзади, попросту взял, обогнал и встал перед Газелью.

Мы тоже остановились. Якушин напрягся, мы с Настей тоже, а Петров, которому сзади ничего видно не было, стал выспрашивать, что да как. Но все молчали.

Просто сидели и опасливо наблюдали, как из Мерса решительно вышел довольно молодой, прилично одетый мужик с бородой, подошел и требовательно постучал в дверь. И мы с Настей в один голос закричали на Якушина «сиди». Однако он, хоть и замялся немного, но всё же вышел к этому мужику.

Глупо, конечно, было рассчитывать, что тот пришел разговоры разговаривать, но когда он резко ударил Якушина по лицу кулаком, мы с Настей громко ахнули от неожиданности.

Семина тут же закрыла глаза ладонями, а я полезла через водительское сидение, спасать Якушина. Но мужик не стал дожидаться продолжения, крикнул ещё что-то матом и быстро ретировался.

Якушин вернулся на своё место жутко злой и расстроенный. Из носа у него шла кровь, а на переносице появилась рассеченная ссадина. Было видно, что ему стыдно и унизительно перед нами, и от этого нам тоже было неловко. Даже Петрову.

— Подумаешь, — наигранно беспечным голосом сказал тот. — Чего такого? А кто не получал? Меня, вон, летом этим дворовые немного попинали, за то, что я их девчонок на камеру записывал. Гонялись, правда, долго, на крыше девятиэтажки только догнали, да я бы и не бегал, может, но за камеру волновался. Уверен был, что отнимут. И отняли, конечно, в итоге. Там, на крыше.

— Да, заткнись, уже, — одернула его я. — К чему это сейчас?

Петров обижено замолчал, однако тихонько достал камеру, подполз к переговорному окошку и попытался поймать Якушина в кадр, тогда я так разозлилась, что вырвала у него эту камеру и запихнула под своё сидение.

Настя сказала, что в её сумке сзади есть целая упаковка бумажных платков, и Петров стал искать их, а пока шумно возился и перекрикивался с Настей, то разбудил Амелина.

Я слышала, как тот спросил Петрова, куда мы едем, а когда услышал про больницу, хрипло, но отчетливо крикнул, так, что слышно было всем:

— Если отвезете меня в больницу, то я вас сразу сдам. Обещаю.

— Ну чего ты, — попытался урезонить его Петров, передавая Якушину платки. — От воспаления лёгких люди даже под присмотром врачей умирают. А у нас теперь и дома-то нет.

— В больницу я не поеду, — упрямо повторил Амелин.

— Знаешь, Костя, нам и без твоих капризов неприятностей хватает, — сказала я, поворачиваясь к окошку и пытаясь разглядеть его в темноте кузова.

— Как приятно, что ты, наконец, запомнила, как меня зовут, — едва сдерживая кашель, прохрипел он. — Теперь я тем более туда не хочу.

Якушин закончил вытирать кровь, внимательно оглядел пострадавший нос в зеркало, скинул использованные платки на коврик себе под ноги и вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая «что делать?». Я пожала плечами.

Если прислушиваться к голосу разума, то Амелина, конечно же, нужно было без разговоров везти в больницу, но что-то внутри меня противилось этому решению. Ведь он был в таком же положении, что и мы, и отдать его на растерзание было бы нечестно, пусть он даже чудак и суицидник. К тому же, он грозил сдать нас полиции.

Якушин точно прочел мои мысли.

— Ладно, — сказал он. — Ты сам себе хозяин.

А затем мы развернулись и поехали назад.

После дорожного происшествия Марков, точно почувствовав, неожиданно перестал нам названивать. Но когда мы подъехали к вокзалу и, наконец, перезвонили ему, то он почему-то трубку не взял. Герасимов вообще оказался недоступен.

Тогда мы с Петровым сами пошли за ними, но в зале ожидания ни Маркова, ни Герасимова не оказалось. Обшарили всё вокруг вплоть до туалетов, однако парни как сквозь землю провалились. Пришлось вернуться к машине.

Якушин сидел на корточках у обочины и прикладывал к разбитому носу снег, а Настя стояла рядом и горестно охала.

— Их нет, — сообщил Петров. — Может, в полицию забрали?

— Если забрали в полицию, — сказал Якушин, отплевываясь от снега, — то сейчас начнется на нас облава.

— Может, они ничего не расскажут? — Настя машинально забрала горсть снега из его руки и начала сама прикладывать ему к переносице, Якушин даже не противился.

Дело шло к вечеру, лёгкий серовато-розовый полумрак зыбкой пеленой опускался на город, и внезапная мысль о приближающейся ночи напугала меня до ужаса. Точно если до конца дня мы не найдем парней, то всё исчезнет, и этот город, и Москва, и весь мир, и мы вместе с ним. Как в компьютерных игрушках, когда после провала миссии экран постепенно гаснет, и главный герой умирает вместе с этим уходящим светом. Тотальная и кромешная тьма из моих кошмаров, безысходная и вечная. Game over.

И тут мне пришла в голову странная, но вполне жизненная идея, я натянула посильнее капюшон и подняла Якушина под локоть.

— Пошли.

Он недоуменно пожал плечами, но послушался.

На станции мы прямиком направились к окошечку «Справочной».

— Скажите, пожалуйста, где у вас полиция? На нас тут за углом хулиганы напали. Вон, как человека избили, — я ткнула пальцем в нос Якушину.

Моложавая женщина с забранными в хвост гладкими блестящими черными волосами и тонко выщипанными бровями, аж пол туловища высунула из окна, разглядывая его разбитое лицо. Крупный, очень выразительный рот жалостливо скривился.

— Сейчас, сейчас, — она мигом вскочила и убежала, а уже через минуту вернулась в сопровождении розовощёкой, коротко стриженной дородной тётеньки с чемоданчиком в руке.

Тётенька неласково толкнула Якушина прямо на жесткие металлические сидения и начала зачем-то обтирать ему лицо спиртом. Потом напихала в нос тампонов, дала две таблетки аспирина, супрастина и велела ехать в травмпункт. Якушин безразлично сунул таблетки в карман и попросил троксевазиновую мазь.

Мази в её чемоданчике не оказалось, но пока она возилась, неожиданно заметила на шее Якушина выбившийся из-под одежды кулон, похожий на такой, какой носят американские солдаты, схватила пухлой отекшей рукой, и стала пристально рассматривать. На кулоне был изображен красный крест, а на нем буквы DNR.

Затем тётенька возмущенно надула толстые щёки и пренебрежительно заявила:

— Ты ещё салага совсем, чтоб себе такие вещи надевать. Головой сначала думай, — она собиралась ткнуть пальцем ему в лоб, но Якушин отдернулся. — Один выпендреж на уме.

Тут та, что из справочной, очень вовремя вмешалась:

— Линейный пункт у нас тут недалеко, через дворы пройти можно. Вам нужна улица Волоколамская один «а», и она сунула мне в руки складную карту города. — Вы совсем немного опоздали. Здесь патруль обычно дежурит, но они уехали. Забрали какого-то, то ли безбилетника, то ли воришку, что-то я так и не поняла.

— Одного? — осторожно спросила я.

— Да кто его знает. Вроде одного. Мне некогда особо рассматривать, — она махнула рукой, прощаясь с нами, и снова скрылась за своим окошком.

А дородная медсестра, упершись в меня немигающим взглядом, как-то очень недобро и подозрительно сказала:

— Какой интересный цвет волос.

Я потрогала голову, капюшон предательски болтался на плечах.

В отделение пришлось идти пешком. Машину никак нельзя было светить. Хотели просто убедиться, что тот, кого забрали, это не один из наших. Никакого особого плана у нас не было, только если удастся, посмотреть на задержанных. Авантюра очень глупая, но не могли же мы сидеть просто так, когда люди пропали.

Однако далеко уйти мы не успели. Позвонил радостный Петров с известием, что Герасимов вернулся. Оказывается он просто ходил искать Макдональдс, но не нашел, зато по дороге потерял телефон. А Марков не хотел идти в Макдональдс, поэтому остался на вокзале. И вообще, они поругались. Это вполне объясняло, почему полиция увезла только одного человека.

Петров сказал, чтобы мы быстрее возвращались, потому что Маркову уже не поможешь, а если мы не уедем подальше от вокзала, то и нас всех заберут.

Было очень обидно за Маркова, потому что он хоть и вредный, с ним всё же было как-то спокойнее. Он умел принимать решения, и у него всегда были какие-то идеи. Но Якушин сказал, что «придется вернуться». И мне ничего не оставалось, как послушаться его.

Мы развернулись на сто восемьдесят градусов и дошли только до светофора, как вдруг на другой стороне, под фонарем, я увидела знакомую красную куртку и черные кудряшки. Человек в красном шел очень быстро, и вскоре почти пропал из виду.

— Марков! — я сломя голову бросилась через дорогу, не обращая внимания на идущие машины.

Кто-то резко затормозил, кто-то засигналил. Кидаться под колеса было полнейшим безумием, но мы никак не могли потерять Маркова.

Я всё-таки догнала его и напрыгнула сзади.

— Ты нашелся!

Сначала Марков испуганно вздрогнул и завертел головой так, что чуть было не потерял очки, а затем, поняв, что происходит, небрежно стряхнул меня с себя, и какое-то время недоуменно смотрел:

— Осеева? Ты чего?

— Я так рада, что тебя не забрали.

— Что значит «не забрали»? Очень даже забрали. Просто далеко мы не уехали, — сказал он очень поучительным, но довольным тоном.

— Можешь, объяснить, что случилось?

За сегодняшний день я уже была готова к любым сюрпризам.

— Случилось то, что я уговорил их туда не ехать. Просто остановились по пути, вон там, неподалеку во дворах, — Марков махнул рукой в неопределенном направлении.

— И просто поболтали. Долго, конечно, затянулось, обычно люди пытаются избавиться от меня гораздо раньше, но эти оказались дотошные и жадные.

— Ты что, подкупил их? — несколько удивленно спросила я.

— Ой, Осеева, чего ты как маленькая? Они дали мне три часа, пока не закончится их дежурство, а потом появятся другие, ну и с теми неизвестно как. Так что нужно сваливать быстрее из города. Но на электричке ехать нельзя, там по всем вагонам ходят и проверяют. А ещё есть междугородние автобусы. Вот на них тоже нельзя. Это мне парни рассказали.

В подтверждение своих слов Марков многозначительно махал указательным пальцем у меня перед носом, точно отчитывая за провинность.

— Какие ещё парни?

— Ну, полицейские. Просто им на вид лет по двадцать обоим.

Мы вернулись в машину, сначала поехали в аптеку и взяли троксевазин и лекарства для Амелина, а затем в Макдональдс. Накупили два огромных пакета всякой еды, припарковались в какой-то глуши рядом с высокой оградой старого парка и уселись в кузове, потому что там было хоть и тесно, но тепло.

На улице совсем стемнело и теперь всё уже не казалось таким радужным, как утром, когда мы обсуждали наши планы. И, хотя Марков всё ещё продвигал тему с Сочи, уверенности в голосе не было никакой. Нереалистичные предложения сыпались со всех сторон, все спорили, никто никого не слушал, мы устали и совсем запутались.

И тут, молчавший всё это время Амелин, неожиданно подал голос:

— Вас поймают через два-три дня.

— Чего это ты каркаешь? — сердито одернул его Герасимов.

— Вы слишком много дергаетесь и светитесь. Вон, за один день, сколько всего успели наворотить. Люди, когда реально хотят исчезнуть, они берут и просто растворяются.

— Как это растворяются? — не понял Петров.

Я тоже вся обратилась в слух, потому что темноте кузова лиц было не разглядеть, а к вечно спорящим голосам примешивалось яростное шуршание пакетов, оберток и дружное жевание.

— В мире растворяются, сливаются с естественным жизненным потоком мироздания, — глубокомысленно ответил Амелин.

Я была уверена, что в этот момент он хитро улыбался.

— Чушь какая, — серьёзно отозвался Якушин. — Я просто хотел уехать. Вот и всё. Лишь бы не выслушивать каждый день упреки за то, что я не делал и к чему не имею никакого отношения.

— Если мы резко не исчезнем, то нас быстро вернут домой, — еле проговорил Амелин, давясь кашлем. — Знаю я про такое. Слышал. Ничего, конечно, нам не будет. Никого не посадят и не привлекут. Но душу вытрясут и мозги вынут.

— Всё равно не понимаю, как это можно раствориться, — Петров явно заинтересовался этим вопросом.

— Просто представь, был человек, был и раз, его нет. Ничего вокруг не изменилось, просто он взял и пропал. Думаешь, такого не бывает? — сказал Амелин.

— Где пропал? — не унимался Петров.

— Ты что? — в голосе Амелина вновь послышалась улыбка. — Это же все с детского сада знают, Герасимов точно должен помнить:

— Из дома вышел человек

С дубинкой и мешком

И в дальний путь,

И в дальний путь

Отправился пешком.

И вот однажды на заре

Вошёл он в тёмный лес.

И с той поры,

И с той поры,

И с той поры исчез.

Якушин измученно застонал:

— Я больше не могу этого слушать. Пойду.

Он распахнул дверь и выпрыгнул из машины. Свет от стоявших вдоль пешеходной дорожки фонарей выхватил из темноты наши озабоченные лица.

— Ты куда? — крикнул ему вслед Петров.

— Пойду, исчезну, — отозвался тот на ходу, набросил капюшон и, действительно, точно растворился в легком, только-только начинающемся снегопаде.

========== Глава 13 ==========

Прошел час, потом полтора, в машине сильно похолодало, особенно сзади, а Якушин не возвращался. Кто-то даже предположил, что он решил нас бросить, но его спортивная сумка тут же нашлась, и беспочвенные подозрения отпали.

Дозвониться ему тоже не получилось, из-за снегопада связь была очень плохая.

Так что снова пришлось отправиться на поиски. Только теперь наоборот, мы с Марковым искали Якушина.

Двинулись по дорожке вдоль ограды парка в сторону, где виднелась оживленная улица, а Петров и Настя отправились по перпендикулярной дороге.

Быстро миновав пугающий парк и оставив позади невысокий кирпичный домик, с припаркованными возле него машинами скорой помощи, мы вскоре дошли до перекрестка с современными зданиями, напоминающими торговые центры, и остановились напротив вывески Сбербанка, не понимая, куда идти дальше. Даже не догадываясь, что могло прийти Якушину в голову.

И тут из припаркованной возле Сбера грязной восьмерки шустро выскочил парень, перебежал дорогу и подошел к нам. Обычный провинциальный парень, до боли напоминающий гопника. В плоской кепочке, лёгкой кожаной куртке и спортивных штанах.

— О, привет! — кивнул он Маркову. — А мы тебя везде ищем.

Марков задумался.

— Вы, наверное, ошиблись.

— Не. Мы не ошиблись, — парень мерзко улыбнулся, передний зуб был у него сломан.

Следом из машины вылез его товарищ, такого же неприятного вида, только в узкой черной шапочке, натянутой до глаз.

— Ну, чё? Он? — крикнул тот.

— Он, он, — подтвердил тот, что в кепке, обнимая Маркова за плечи.

Марков поёжился и попытался снять руку, но парень быстро обхватил его за шею и сжал так, что чуть очки не свалились.

— Эй, ты чего? — подала я голос. — Мы вообще не местные.

— Давайте-ка в машинку шагайте, — распорядился парень.

Тот, что в шапке, тоже подошел к нам.

— Сейчас сделаем так: вы спокойно, без всякого шухера, идете с нами, мы просто немного поболтаем и потом вас отпустим. А будете шум поднимать, вам же это боком выйдет.

— Да, — поддержал тот, который в кепке. — Просто поговорим. Очень важный разговор.

Исчезновение Якушина и сложившаяся ситуация в моём сознании моментально переплелись в нечто общее. И я отчего-то твердо решила, что говорить они собираются именно о нем.

— Идем, — кивнула я Маркову, хотя под ложечкой неприятно посасывало.

Марков досадливо поджал губы, но пошел.

Нас плотно утрамбовали на заднем сидении, потому что в машине сидели ещё двое гопников. Водитель и жирный чувак сзади. Шапка залез за нами на заднее сидение и с силой захлопнул за собой дверь.

— Значит так, малыши, — тот, что в кепке, сел рядом с водителем, — все баблосы быстренько выложили, прям сюда. Он снял кепку с коротко стриженой головы и протянул нам.

— И вы его потом отпустите? — с надеждой спросила я.

— Обязательно, — притворно улыбаясь, заверил Шапка. — Мы вас обоих отпустим. Но ты, если хочешь, можешь остаться.

Они гнусно заржали.

— Якушина отпустите? — повторила я.

— Кого? — Кепка наморщил лоб. — Ты это сейчас о чем?

Марков ощутимо пихнул меня локтем, и до меня дошло, что я ляпнула глупость.

После чего мы, не говоря ни слова, полезли в карманы. У меня при себе оказалось всего пятьсот рублей. У Маркова тысяча.

— И чё, всё? — Шапка расстроено выпятил нижнюю губу.

Рядом со мной сидел жирный бугай от которого так несло потом, что я боялась, что меня вырвет прямо в машине.

— Всё, — развел руками Марков.

— Да, не гони, — ощетинился Кепка. — Мы же знаем, что ты богатенький Буратинка. Ну-ка поищи получше.

— Больше нет, — упрямо сказал Марков.

— Ну, вот, начинается, — пробасил жирный. — Придется искать.

Кепка рыбьим взглядом уставился на нас:

— Куда дели баблосы? Только давайте без пурги тут.

Мы в ужасе молчали. Тогда Шапка достал коротенький нож и сунул Маркову прямо под нос.

— Будем ломаться?

— Нет ничего. Потратили, — нервно моргая, упрямо сказал Марков.

— Да, не гони, — гнусаво проговорил Кепка. — Давай, Серега, объясни ребятам политику партии.

Ублюдок в шапке — Серега, приставил свой перочинный ножик Маркову прямо к ноге и начал медленно на него давить. Марков тихо заскулил, а я похолодела от страха.

— Ну, что? — спросил Кепка. — Вспомнил? Нет? Жаль. Давай Серега ещё разок.

— Нет, — завопила я. — Хватит! Сколько вам нужно?

Парни загоготали.

— А нам всё нужно, — хрюкнул жирный.

— Отпустите нас, а мы принесем, — пообещала я.

Они опять гадко засмеялись.

— Какая умная школота, — сказал Шапка. — Пожалуй, поступим так. Мы отпустим очкарика, а ты посидишь тут с нами, подождешь. Кинет — расплачиваться будешь сама.

Они выпихнули Маркова на дорогу. Он немного постоял, пытаясь рассмотреть, что у него там с ногой, но гопники открыли окно и стали подгонять. Тогда Марков медленно, будто бы даже припадая на ногу, двинулся в сторону нашей Газели. Его яркая красная куртка была отлично видна даже в темноте.

— Ну, вот и ладненько, — потер руки Кепка. — А теперь, давай тихонечко за ним.

И машина аккуратно тронулась с места и покатилась за Марковым.

— Но так не честно! — не сдержалась я, чем очень сильно их развеселила, и они всё то время пока преследовали Маркова, передразнивали меня, на все лады повторяя «так не честно».

Когда же он доковылял до наших, Петров и Настя уже вернулись и что-то оживленно обсуждали с Герасимовым. Судя по их удрученному виду, Якушина они не нашли, а завидев Маркова, бросились ему навстречу.

Но гопники моментально подрулили и вывалились всем скопом из машины, даже молчаливый водитель, который оказался здоровенным амбалом. Жирный, не церемонясь, вытащил и меня.

Кругом не было ни души, мы специально подыскивали глухое, безлюдное местечко, и теперь это оказалось очень на руку гопникам.

Завидев их, ребята так растерялись, что никто даже дернуться не успел. После чего водитель и жирный согнали нас в кучу, а Кепка и Шапка по-хозяйски полезли в нашу Газель.

Первым делом выковыряли оттуда Амелина и кинули к нам, а потом принялись доставать сумки. Возиться особо не стали, просто раскрывали одну за другой, и вытряхивали содержимое прямо на снег.

Мои деньги и карточку нашли самыми первыми, завернутыми в тетрадный клетчатый лист. Кепка заикнулся было про пин-код, но Шапка его тут же одернул, что, мол, уголовка ему не сдалась. Однако карточку всё равно не вернули.

Деньги Герасимова оказались у него в кармане куртки, так что их забрал амбал, когда обыскивал. У Насти рассыпалась стопка сторублевок, уроды сгребли и их. Кроме того, они забрали все телефоны, карточки, ноут Петрова и планшет Герасимова. Наличность Маркова обнаружилась в носках. Бумажник Якушина Шапка, не раскрывая, пихнул к себе в карман.

Напоследок они забрали пакет из Макдональдса с тремя оставшимися гамбургерами и большой коробкой нагетсов.

Гопники уехали весьма довольные, пожелав нам улыбаться и не болеть. А мы остались огорошено стоять над кучей раскиданных шмоток, как бедные поселенцы после Мамаева набега.

Первой очнулась Сёмина, она камнем бросилась на кучу и начала спешно собирать свои вещи, наверное, потому что сверху оказалось её нижнее бельё.

— Вот это капец! Просто финиш. Это полная задница, — впервые в жизни я видела на лице Герасимова столь бурное выражение эмоций.

— Откуда они взялись? — промямлил совсем сникший Петров.

— Понятия не имею, — Марков, кажется, единственный, кто сохранил присутствие духа. — Они нас прямо на улице заловили. Откуда-то знали, что у меня деньги есть.

— Ясное дело, откуда, — сказал Амелин, кутаясь в шарф. — Твои друзья — хорошие парни нашептали.

— Полицейские? — ахнул Марков. — Думаешь?

— Естественно. Не могли же они сами отнять у тебя деньги, которыми ты так лихо перед их носом размахивал.

И тут Петров неожиданно вскинулся, полез в машину, под переднее сидение и, с победоносным видом, вытащил оттуда спрятанную мною камеру.

— Осеева, ты — чудо!

— Капец, ну капец! — не унимался Герасимов.

Вот тут-то, откуда ни возьмись, из снежной пелены нарисовался Якушин собственной персоной.

Шел не спеша, вразвалочку, успокоенный и довольный, с широкой полоской белого пластыря на носу. И только с удивленным видом подошел, как мы все, словно по мановению дирижёрской палочки, начали орать на него.

Якушин какое-то время всё это терпеливо слушал, но вскоре не выдержал и тоже начал кричать, что он никому не навязывался и ничем никому не обязан, и что это не его проблемы. Хотя, толком и не мог понять, что случилось.

А потом я наехала на Маркова, что он такой лопух и хвастун, а Марков ответил, что я сама согласилась сесть к ним в машину, но ко мне подключились Герасимов и даже Петров. И мы все стали дружно орать на Маркова. Просто стояли над кучей шмотья и кричали на Маркова.

Все, кроме Амелина, который сел на корточки, чтобы вытащить из подвернутых штанин свой драгоценный плеер, но затем вдруг заметил среди вещей, несколько прямоугольных белых карточек и, собрав их, принялся внимательно разглядывать.

Оказалось, что это фотки Герасимова, и тот с такой злостью вырвал их, что они чуть не порвались.

— Это туда ты собрался ехать? — спросил Амелин.

Герасимов спрятал фотографии во внутренний карман куртки.

— А тебе какое дело?

— Прикольный дом. Можно с тобой? — Амелин умело изобразил святую наивность.

— Нельзя, — Грасимов принялся собирать свои вещи.

— А что там? — Петров заинтересовался.

Мы все уже устали кричать.

Герасимов нехотя передал карточку Петрову. Я не удержалась и тоже заглянула.

Черно-белая фотография прошлого века, а на ней большой красивый дом с колоннами и балконом — настоящая усадьба.

— Это, наверное, какой-нибудь архитектурный памятник. Музей, — предположил Петров.

— Ничего подобного. Мой дядя там на самом деле живет.

А Марков даже не взглянул:

— Сторожем там работает?

— Это его собственный дом. Он его в девяностых выкупил и полностью восстановил, потому что там до того больница заброшенная была.

— Ого! На какие это шиши он там всё восстановил и выкупил? Он у тебя миллионер? — саркастично поинтересовался Марков.

— А ты думал, ты один такой во всем свете? — парировал Герасимов.

— Вот, в таком доме я бы спрятался, — с уважением сказал Петров.

— Покажи, — одновременно попросили Якушин и Настя.

— Комнат там точно на всех хватит, — согласился Якушин.

— А, правда, Герасимов, — начал Петров в своей подхалимской манере. — Давай, мы с тобой поедем. Прежде, чем меня насильно вернут обратно, я бы хоть одним глазком взглянул на то, как люди живут.

— Не, — сказал Герасимов. — Я и сам там ни разу не был. И дядьку видел только в глубоком детстве.

— Ну, вот, мы вместе и поедем, а так, ты ещё неизвестно когда туда попадешь, — продолжал окучивать его Петров. — Потому что денег на билет у тебя больше нет.

— Минуточку, — насторожился Якушин, — интересно, и как же ты ему предлагаешь туда добираться?

— На машине, конечно.

— Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее. На какой это машине без денег он поедет? — произнес Якушин с нажимом, пристально глядя в глаза Петрову.

— Ну, как? — озадаченно замялся Петров. — На твоей.

— То есть меня спрашивать не нужно, хочу я или нет?

— Конечно, хочешь, — подключился Марков. — Только представь, как беспонтово будет выглядеть, если тебя вернут на второй же день. А так, мы ещё поборемся.

— А вы в курсе, что это нереально далеко? — даже разозленный Якушин выглядел на редкость симпатично. — Очень далеко.

— В Интернете пишут, — тут же откликнулся Герасимов, — что дорога занимает семь-восемь часов из Москвы, а отсюда, наверняка, часа на два меньше.

— Легко сказать — восемь часов. Я никогда в жизни столько часов подряд за рулем не сидел. Я вообще права только в этом году получил.

— В прошлом, — подсказал Петров, но Якушин только метнул в его сторону гневный взгляд.

— В Пскове тоже полиция есть, если будет плохо, пойдем и сдадимся сами, — здраво рассудил Марков. — Они позвонят моему папе, и нас люксом довезут до Москвы.

В этот момент Якушин обнаружил, что его бумажник тоже забрали, и он снова начал страшно ругаться, и все опять завели старое. Оказалось, что в бумажнике у него кроме денег был ещё и паспорт, и теперь остались всего три тысячи рублей и водительские права.

— Давайте же, — вкрадчиво произнес Амелин, — решайтесь. Сейчас девять, если ехать часов семь, то к четырем-пяти утра уже приедем. Это же совсем мало, только подумайте. Даже, если твой дядька нам рад не будет, то хотя бы даст переночевать.

— А с тобой я вообще никаких дел иметь не собираюсь, — ни с того ни с сего заявил Герасимов.

— Почему? — широко распахнутые глаза Амелина выражали искреннее недоумение.

— Потому что ты конченый придурок. Суицидник. Небось, ещё и наркоман.

Амелин равнодушно пожал плечами:

— А если и наркоман, то что?

— Что, правда? — испугалась Настя.

— Думаешь, это я простыл? — сказал он доверительным тоном, подходя к ней вплотную. — Ничего подобного. Это у меня ломка такая. Мне очень плохо. Очень.

И вдруг скрючив пальцы и скрестив на груди руки, медленно опустился на колени, прямо в кучу с вещами. Немного постоял так с жертвенным лицом, а потом свалился набок, и задергался, точно эпилептик.

И все мы в немом недоумении застыли, глядя на это тупое кривляние. А затем вдруг перестал идиотничать, совершенно нормально сел и, глядя на нас снизу вверх, спросил:

— И что, вы теперь бросите меня на улице?

Все были так удивлены, что даже и не знали, что ответить.

— Это правда? — настойчиво повторила я Настин вопрос.

Амелин сначала медленно и театрально обвел взглядом всех, и только потом остановил его на мне.

— Конечно, нет, глупенькая, у меня даже на алкоголь аллергия, честное слово. Один раз еле до больницы довезли, но, как видишь, откачали. К сожалению.

Он протянул руку Маркову, чтобы тот поднял его, но Марков лишь недоверчиво смотрел.

— Алкоголь — это другое, — сказал Якушин. — Слушай, ты же видишь, как нам всем тяжело, если ты ещё того, ну, реально, наркоша, то давай, прям сразу здесь и разойдемся. Хочешь, мы посадим тебя на поезд?

— Лучше сразу под поезд.

— Да чего ты с ним разговариваешь? — опять попер Герасимов. — Просто он с нами не едет и точка.

— Тоня, — казалось, особое удовольствие Амелину доставляло цепляться именно ко мне. — Ты останешься здесь со мной?

— Ну, вот ещё, — тут же ответила за меня Настя. — Кому ты такой недоделанный нужен? Наркоманы ещё хуже алкоголиков.

— А я не понимаю, в чем проблема, — неожиданно серьёзно выступил Петров. — Человек же сказал, что он чист, как стекло, так почему бы нам его не взять?

— И ты ему веришь? — поморщился Марков.

— У меня нет причин не верить, — я в первый раз видела, чтобы Петров ввязался в спор. — И чего, что у него там какие-то шрамы? При чем тут наркотики? У меня вон, ухо проколото, но я же не голубой. Откуда эти штампы? Что вы как безмозглая интернет-толпа? Дети Шини — банда убийц.

— Ладно, — Якушин протянул Амелину руку. — Петров, прав.

— Спасибо, — сказал Амелин Петрову, поднимаясь. — Но имейте в виду, что колеса вы мне сами дали.

— Какие ещё колеса? — моментально вспыхнула Настя.

— Откуда я знаю, Тоня целый пакет из аптеки притащила, — он быстро наклонился, подцепил с самого верха кучи белую футболку и швырнул прямо в меня.

Я сразу же отбила и попала в Герасимова. Тот её поймал, развернул и со словами «не моя», отправил в Петрова, который мельком взглянув, перебросил Маркову, и все снова завелись и стали кидаться этой несчастной футболкой.

========== Глава 14 ==========

Я никогда не сидела за рулем, но знаю, что это довольно утомительно. Когда мы с родителями ездим за город и стоим по два часа в пробке, папа приходит домой, сразу же падает на диван и делает вид, что иссяк. А тут целых восемь часов! На этот раз по трассе ехали осторожно, не торопясь.

Якушин заметно повеселел и всё-таки рассказал, где был.

Оказывается, он заметил машины скорой помощи возле того кирпичного здания, которое мы проходили, когда искали его, и решил, что там находится больница, поэтому пошел туда, чтобы ему «посмотрели нос».

Но, выяснилось, что это детская поликлиника и закрылась она в шесть часов. Однако в одной из машин скорой сидели двое санитаров, Якушин разговорился с ними и попросил «глянуть».

Санитары подтвердили, что нос сломан, но вправлять отказывались. Дескать, это нужно, чтобы специально обученный хирург-лор делал. Но Якушин стал их уламывать, что если нос не поправить в самое ближайшее время, то он криво срастется. В общем, так им надоел, что они согласились. Один держал, а другой дергал. И что это было ужасно больно, и что он орал, возможно, похлеще, чем вчера Амелин.

А когда закончил рассказывать, я услышала сзади шумное сопение. Парни дружно отрубились. Настя привалилась к моему плечу и тоже уснула.

Глаза у меня отчаянно слипались, но я решила, что хоть кто-то должен разговаривать с Якушиным, иначе, не дай бог, его тоже потянет в сон.

— А что это за штука у тебя на шее? Почему вдруг эта тётка стала так возмущаться? Что значит DNR?

Вокруг нас стояла ночь. Морозная, глухая, непроглядная. Лишь изредка проносились мимо ослепляющие желто-белым светом встречные машины и редкие, одинокие, но отчего-то из этой кромешной темноты, кажущиеся очень уютными, бензоколонки. По радио тихо мурлыкало:

«You went straight for the knife,

and I prepared to die.

Your blade it shines.

Looked me straight in the eye,

you turned the gas on high.

Held the flame alight».[3]

— Тётка эта вообще дура, — насмешливо фыркнул Якушин. — Кто же дает аспирин человеку с кровотечением? А супрастин вообще к чему? Это же от аллергии.

Он сунул руку в карман, нашел таблетки, которые она ему дала, и бросил их в бардачок.

— DNR — это: do not resuscitate. Значит — не откачивать.

— В каком это смысле?

— Да, в самом прямом. Отказ от реанимации.

— С чего вдруг? — удивилась я. — Я понимаю, у кого-то вроде Амелина было бы такое. Но ты? Зачем?

— Это не совсем то, и в нашей стране всё равно не работает, — сказал он. — Просто была одна история, я ещё в школе учился. Поехал в центр, в район Боровицкой, меня отец попросил в один офис заехать, бумаги отвезти. В общем, отвез, возвращаюсь.

Поздний август, жара. Тихий такой, настоящий уютный московский дворик. Народу — никого. И тут смотрю, на лавочке, на детской площадке, седой мужик лежит, а рядом бабулька, его жена, суетится, голову пытается приподнять. Подхожу, спрашиваю, нужна ли помощь, а эта старушка, маленькая коротко стриженная, в очках и кедах, вдруг как начнет мне что-то по-немецки втирать. Трещит, трещит на своем и на сердце ему показывает.

Я сразу понял, что дело плохо, у чувака приступ, они иностранцы, вокруг никого нет. Он такой полноватый, но располагающий, дышит часто и тяжело, как будто совсем воздуха не хватает. Я дал им бутылку воды. А как только жена его напоила, наверняка, жена, он открыл яркие, нереально голубые глаза и так ей подмигнул, что у меня у самого сердце сжалось. Типа успокаивал.

Я вызвал скорую. Старушка же всё это время, что-то пыталась объяснить, даже за руку держала, точно боялась, что уйду. Потом врубился, чего она хочет.

Приподнял его за плечи, а она на лавку села, положила его голову к себе на колени и стала гладить. Затем достала свой фотоаппарат и давай показывать мне фотографии из их путешествия.

Они оба, старые, но счастливые, на фоне прекрасных живописных видов из разных стран. И умирающий мужчина этот казался на тех фотографиях удивительно жизнелюбивым и бодрым человеком. Не знаю, зачем она это всё мне показывала, но это было жестоко, потому что я чувствовал, что хочу им помочь, но не могу.

А потом приехала скорая. Врачи подбежали, согнали старушку с лавки и, к моему облегчению, начали производить какие-то манипуляции. Но тут внезапно женщина начала громко кричать, ругаться на них и оттаскивать от мужа. Хватала за руки и причитала, один доктор попросил меня убрать её подальше.

Я попытался отвести её в сторону, но она всё равно вырвалась, кинулась к мужу, расстегнула ему рубашку и начала совать врачам в нос этот вот кулон. Они по очереди посмотрели на него, усмехнулись и, у нас на глазах сняв его, швырнули в песочницу.

Через минуту все уехали, а я пошел, поднял кулон и забрал себе. Только потом отец рассказал, что это значит. Теперь ношу, чтобы не забывать, что каждый день имеет значение.

— Получается, что тот человек хотел умереть? И его жена знала об этом?

— Да не хотел он умирать. Просто когда приходит время, и тело уже не справляется, лучше помереть счастливым на свободе, чем в больничных застенках. На коленях у любимой жены, летним днем на лавочке в парке.

— Круто, — сказала я, пытаясь осмыслить услышанное. — Но зачем ты пошел в Мед, если должен будешь заниматься откачиванием?

— Конечно, клятва Гиппократа и всё такое. Но я пошел в Мед, чтобы научиться управлять этим. Биологической жизнью. Как пилоты, огромным сложным самолетом. Понимать всё и контролировать. Хотя, мои родители смеются над этим объяснением и говорят, что я пошел туда только из-за блата и девчонок.

— У тебя есть блат?

— У меня папа врач.

— А зачем тогда колледж? Шел бы сразу в институт.

— Вот именно, что блат тут ни при чем. Я сам выбрал и сам пошел. И вовсе не из-за папы.

— Видимо, всё-таки из-за девчонок? — не без задней мысли пошутила я.

Якушин кисло поморщился.

— У родителей какое-то стойкое убеждение, что я жуткий бабник.

— И что, есть причины?

— Это они из-за тех малолеток, которые одно время обрывали нам городской телефон и писали стишки с признаниями в подъезде.

Я прекрасно знала, о ком он говорит, и до сих пор ненавидела этих блондинистых идиоток из моего класса всей душой.

— Интересно, а почему я тебя не помню по школе? — неожиданно спросил он, чем немного смутил.

— Наверное, по цвету волос вспоминаешь?

Якушин добродушно рассмеялся.

— Вообще-то, да.

— Раньше у меня были обычные светло-русые волосы. Так что не вспомнишь.

Повисла затянувшаяся пауза. Затем я неловко попыталась возобновить разговор, спросив про его кольцо на мизинце, но он ответил, что не хочет говорить про это, и мы опять замолчали.

Якушин сосредоточенно смотрел в темноту, курил и, невзирая на перебитый нос и постепенно проступающие под глазами синяки, выглядел очень привлекательно.

И всё это безумное приключение вдруг начало казаться мне каким-то воображаемым и ненастоящим, какой-то очередной фантазией из прошлого, несбыточной, скоротечной и проходящей.

— О! — неожиданно громко воскликнул он. — Это ведь ты дружишь с тем отвязным пареньком Подольским?

— Нет, — сказала я. — Не дружу.

— Но ведь это ты ходила с ним везде? Я неожиданно вспомнил, как однажды зимой, кажется, классе в восьмом, мы закидали шестиклашек снежками. Он самый борзый был. Все уже смотались, а один остался. Мы его втроем к сетке стадиона уже приперли, как вдруг из школы выскочила мелкая девчонка и давай на нас кричать, кусками льда бомбить, пришлось оставить его в покое. Это ведь ты была, да? — он тепло и весело рассмеялся.

— Да. Я тоже помню тот момент, — снова смутилась я. — Вы были старше и втроем на одного. Так не честно.

— Мы над тобой долго ещё смеялись.

Тогда мне пришлось намекнуть, что я тоже помню его. А когда спросила, почему он так неожиданно ушел из школы, Якушин ответил: «были кое-какие обстоятельства». И дальше мы просто ехали и слушали музыку.

«Will you still love me

When I» m no longer young and beautiful?

Will you still love me

When I got nothing but my aching soul?»[4]

Мимо монотонно пролетали дорожные указатели, рекламные щиты, запрещающие знаки и столбы, мелькали, словно бессвязные кадры кинофильма, словно нескончаемая карусель, словно затянувшийся навязчивый сон, и я сама не заметила, как бессовестно и очень крепко уснула.

А когда проснулась, то уже рассвело. Мы стояли на какой-то проселочной колее, а с двух сторон высился лес.

Сзади, вылезая, кто-то громко хлопнул дверью. Якушин спал, уронив голову на руль, Сёмина — привалившись к двери.

Ноги страшно затекли, и я поняла, что если сейчас же не выпрямлю их, то они останутся такими скрюченными навсегда. Настю будить было не так жалко. Она тихонько застонала и сказала «ещё пять минуточек», но потом резко распахнула глаза и заметно погрустнела.

— Я надеялась, что мне это всё приснилось.

Стоило только выбраться из кабины, как меня тут же затрясло от холода. В первый раз за эти дни я почувствовала себя обессиленной и несчастной. Больше всего на свете хотелось сделать хотя бы глоток кофе и залезть в теплую ванну, а ещё хорошо было бы съесть чего-нибудь, например, горячий бутерброд с сыром или подогретый в микроволновке круассан с ванильным кремом, или пусть даже кукурузные хлопья с молоком. Да, сейчас подошла бы любая еда, хоть чипсы. Но кругом не было и намека на спасение, повсюду опять белым-бело, пусто и тихо.

Псковская область почти ничем не отличалась от Подмосковья, только снег казался чище, березы прямее, а ели пушистей.

Петров выпрыгнул из кузова, умылся прямо снегом и вытерся той самой неизвестно чьей белой футболкой.

— Вот это природа! — отвратительно жизнерадостно воскликнул он и полез через сугробы в лес.

— Куда это он? — ужаснулась Сёмина, обхватывая себя руками так, чтобы перестать беспрерывно трястись.

— Настя! — она порой приводила меня в полное замешательство своей несообразительностью. — В туалет, конечно.

— А нам куда? — черно-белые уши на её шапке мелко дрожали вместе с ней.

— Тут кругом лес. Иди куда хочешь.

— Это ужасно. Всё то, что сейчас ужасно, — захныкала она. — А вдруг там медведи? Или кабаны?

Но не успели мы отойти и на пару шагов, как вдруг из леса, оттуда, куда ушел Петров, раздался громкий протяжный крик. Не было никаких сомнений, что вопил он.

Герасимов и Марков нехотя вылезли из машины и застыли, настороженно переглядываясь.

— Чего вы стоите? Что-то же случилось!

Они оба посмотрели на меня, но с места не сдвинулись.

Тогда я, подобрав по пути толстую ветку, полезла по оставленным Петровым следам.

— Тоня, не ходи! — закричала Настя.

Но я только отмахнулась, кто-то же должен был ему помочь. Однако в тот момент, когда я добралась до первой ёлки, мне навстречу, оживленно размахивая руками, выскочил сам Петров.

— Вы не представляете, что я видел, — орал он, при этом его курносое лицо буквально светилось от счастья. — Я видел настоящего лося! Представляете? Живого! Огромного такого. С рогами.

— Идиот, — рявкнул Герасимов.

— Зачем ты нас так пугаешь? — возмутилась Сёмина. — Мы думали, на тебя медведь напал.

— Я так не думал, — сказал Марков.

— Как же жалко, что я не взял камеру, — Петров кое-как выбрался на колею и стал искать свою камеру. — Сейчас, я на пять минут. Надеюсь, он меня дождется.

После того, как мы с Сёминой благополучно вернулись из леса, не встретив ни одного медведя или кабана, я заглянула в кузов, проверить Амелина, чересчур притихшего со вчерашнего вечера.

Он лежал лицом к бортику, под ватным одеялом, которое мы взяли с собой и, закрыв глаза, слушал музыку. Я залезла и потрясла его за плечо.

— Один только Петров за меня заступился, — сказал он обиженным тоном, не поворачиваясь, и даже не открывая глаз. — А ты даже не захотела остаться со мной.

— Как ты понял, что это я?

Я села на чьё-то спальное место позади него, по-турецки скрестив ноги.

— От тебя пахнет блондинкой, — охотно пояснил он.

— Блондинкой?

— Духами, глупенькая. Версаче. У Милы были такие.

— Кто такая Мила?

— Сестра моя.

Больше я не знала, что спрашивать, но раз он находился в сознании и не умирал от высокой температуры, то этого было вполне достаточно.

— Почему ты меня бросила?

Вопрос прозвучал капризно и требовательно одновременно.

— А разве я должна с тобой нянчиться? Я что тебе, мамка?

— Не говори ерунды, — он закутался ещё сильнее, и от этого жеста меня тоже пробил озноб. — Но я тут мог спокойно умереть, и тебе было бы всё равно. Ты бы даже не узнала об этом.

— Температура есть? — эти его тоскливые стенания меня не трогали.

Я потрогала его лоб, он был горячий.

— Ты таблетки пил?

— А смысл? — Амелин продолжал играть в мученика. — Всё равно всё заканчивается одинаково — «я тебя никогда не забуду, ты меня никогда не увидишь». Или наоборот, точно не помню.

— Не будешь пить лекарства — поедешь в больницу. Очень нужно нам с тобой возиться. Ты одним только этим нескончаемым кашлем уже всем надоел. А теперь тебе ещё и особое внимание подавай. Хотел, чтобы о тебе заботились, оставался бы дома.

— Неправда, — твердо заявил он. — Я всю ночь сдерживался, чтобы не кашлять, очень сильно терпел, чуть было даже не задохнулся. А сейчас уже думаю, что зря не задохнулся, ведь тогда не пришлось бы видеть этой твоей пренебрежительной холодности и циничного равнодушия по отношению к больному человеку.

— Прекрати ныть и нести бред, — я разозлённо шлепнула его по плечу, — иначе я тебя сама задушу.

— О! Это была бы лучшая смерть, о которой только можно мечтать, — с этими словами он перевернулся на спину и выжидающе уставился на меня.

— Иди в баню, — сказала я и вылезла из машины.

Ситуация была хуже не придумаешь: воды нет, из еды — только то, что нужно готовить, да ещё, как выяснилось, Герасимов точно не может сказать, куда ехать. Знает только, что место называется Капищено и что оно расположено в каком-то Пороховском районе, но где конкретно, и как туда добраться, ему неизвестно.

Петрова не было минут двадцать. Уже проснулся Якушин, мы кое-как разделили на семерых, купленную на последние деньги, оставшиеся после заправки машины, плитку шоколада, уже успели заскучать и окончательно продрогнуть. Якушин заикнулся было о том, чтобы пойти поискать его, но вспомнив об итоге вчерашних поисков, мы решили, что лучше будем терпеливо ждать и искать пойдем только в самом крайнем случае.

И вдруг из леса, где-то совсем неподалёку вновь послышался громкий, истошный ор Петрова.

— Ну, слава богу, — сказала Сёмина. — Нашел-таки своего лося.

Однако через пару минут крик повторился, потом снова и снова. И судя по тону, Петров уже явно вопил не от восторга. И это поняла не только я.

Якушин взял ту самую, найденную мной дубину, и, прикрикнув на Маркова с Герасимовым, чтобы тоже шли, полез выручать Петрова.

Марков поморщился, но пошел, а Герасимова пришлось ещё и подтолкнуть.

Однако вернулись они довольно быстро, кое-как волоча под руки Петрова.

Оказалось, что он по пояс провалился в сугроб и никак не мог вылезти. Но хуже всего было то, что пока он сам пытался освободиться от снежного плена, с него слетели оба кроссовка, и сколько их потом не искали, найти не смогли.

И теперь Петров, как и Амелин, был вынужден сидеть безвылазно в машине, потому что запасной обуви не было ни у кого. Только он всё равно был преисполнен восторга от того, что таки «заснял» лося.

А затем началось. Бесконечная белизна: леса, поля, небо, дороги, а вместе с ними — бензозаправки, придорожные магазинчики, припаркованные на обочинах фуры. Мы кружили, петляли, доезжали и снова возвращались. Выясняли, спрашивали, всем подряд совали под нос карту.

Так что совсем позабыли, что нам нужно прятаться и оставаться неузнанными. Просто старались держаться, как могли.

Петров дурным голосом попевал под радио. Марков загадывал нам логические задачки, отгадывать которые почему-то получалось только у Герасимова.

Якушин травил медицинские анекдоты из серии: «глухие хирурги помогают сэкономить на наркозе» или «хирурги одевают маски, чтобы в случае неудачной операции их не могли опознать», и мы с Настей хохотали, как полоумные.

Даже Амелин затих и перестал пугать своими удушливыми приступами кашлями. Видимо, снова «очень сильно терпел».

Словом, все были на грани. На последней стадии отчаяния. И чувствовалось, стоит хоть кому-то заикнуться, что всё идет не так, что он устал или передумал, как в ту же секунду наше хрупкое напускное самообладание треснет и расколется на тысячи малюсеньких осколков. А мы навсегда останемся среди бескрайних полей, на этих чужих дорогах без начала и конца.

Застрявший Жигулёнок попался нам, когда мы решили доехать хоть до какой-нибудь деревни и там уже узнавать дорогу, потому что, по словам Якушина, бензина у нас оставалось совсем мало. Водитель Жигуленка, видимо, пытался развернуться, но его занесло, и машина задними колесами прочно засела в сугробе. Вокруг неё суетилась пожилая пара.

Лысый, пухлый мужчина с красным взволнованным лицом и трясущимися руками и высокая, худощавая, похожая на училку, женщина.

Якушин подъехал и сразу велел Маркову и Герасимову идти за ним. Я пошла тоже.

Мужчина сел за руль, а мы стали толкать, но колеса всё равно прокручивались, и вылетающая из-под них мерзкая каша окатывала нас с головой. Да так сильно, что женщина причитала и извинялась одновременно.

Якушин и Герасимов скинули куртки, я тоже взмокла и, хотя парни меня постоянно прогоняли, уходить я не собиралась.

— Ладно, ладно, ребятки, — говорила женщина. — Тут без грузовика не обойтись. Мы бы вызвали кого-нибудь, но в этом районе совсем нет связи. Если вы случайно будете проезжать мимо какого-нибудь населенного пункта, будьте любезны, позвоните в аварийную службу.

— Нет уж, нужно дожать, — упрямо мычал Герасимов, и мы продолжали толкать.

Однако вскоре стало ясно, что, несмотря на всеобщее упорство, ничего у нас из этой затеи не выйдет, и уже собирались вернуться в Газель, как вдруг откуда ни возьмись, появился Петров, обутый в здоровенные ботинки Сёминой, пристроился справа от меня, и со второго же толчка нам удалось выпихнуть машину на дорогу.

Не брезгуя забрызганными грязью лицами, женщина расцеловала нас всех по очереди.

— Какие вы молодцы! Прямо спасители наши. Вы что, из пионерской дружины?

— Откуда? — с иронией переспросил Марков.

— Ну, я не знаю, как сейчас называются отряды молодых людей, помогающих попавшим в беду, — она мило и по-доброму улыбалась.

— Мы просто ехали мимо, — скромно сказал Якушин.

— Не знаю, как вас и благодарить, — мужик пожал все парням руки, а потом полез в карман и достал тысячу рублей.

Мы переглянулись, а Петров даже потянулся, чтобы их забрать, но Якушин резко одернул его.

— Не нужно. Спасибо. Каждый может попасть в затруднительную ситуацию.

— Точно — пионеры, — с уважением произнесла женщина.

Лица Маркова и Герасимова позеленели на глазах.

— А вы случайно не знаете, где находится Капищено? — скороговоркой выпалила я, чтобы те не успели пооткрывать рты.

— Нет, к сожалению, — мужчина развел руками, убирая деньги обратно в карман, и я видела, с какой тоской проводил их взглядом Герасимов.

— А я знаю, — неожиданно обрадовалась женщина. — Моя мама как-то ездила туда к своей подруге. Давно ещё, лет десять назад.

Женщина замялась, но Якушин тут же выдернул из заднего кармана изрядно потрепанную карту и сунул ей.

Выяснилось, что нам нужно повернуть в другую сторону, пересечь трассу и там ещё по просёлочным дорогам проехать километров пятнадцать. Но сейчас пятнадцать километров казались сущей ерундой по сравнению с шестьюстами километрами ночного переезда и бесчисленными петляниями по Псковской области.

Всеобщее ликование не смогли омрачить даже нешуточные разборки, которые парни потом устроили в машине. Марков кричал, что Якушин просто выпендрился перед незнакомыми, чужими людьми, а мы свои, родные, целый день не ели. На что Якушин ответил, что понятия не имеет, о чем речь, потому что знаком с Марковым всего неделю и никаких обязательств на себя не брал.

А на Герасимовское «Ну, мы же реально жрать хотим», ответил, что для него это вопрос принципа, и что за помощь деньги брать нельзя. Герасимов про это ничего не понял, а Марков сказал, что с такими принципами Якушин врачом стать не сможет. В общем, все обиделись друг на друга и замолчали.

Наконец, мы свернули на отмеченную на карте дорогу и наткнулись на указатель «Капищено», чему страшно обрадовались, потому что все уже начали сомневаться в существовании такого места.

Ехать по узкой заметенной дороге было очень рискованно, мы в любой момент могли застрять, как тот Жигуленок. Но выбирать не приходилось, и, в конце концов, мы всё же добрались до внушительных чугунных глухих ворот.

В обе стороны от них, уходя далеко в лес, тянулась высокая кирпичная стена. Мы позвонили в звонок на калитке, постучали в ворота, покричали, но безрезультатно. Вечерело.

Герасимов предложил попробовать перелезть стену, если Якушин, например, поставит его к себе на плечи. Но у того, видимо, на почве усталости, с новой силой обострился приступ крайней порядочности, потому что он наотрез отказывался «проникать на чужую территорию».

Его принципиальное упрямство даже мне показалось нелепым, поэтому оставив их спорить втроем на одного, я снова полезла в сугробы, но на этот раз не «на спор», а чтобы попробовать обойти вокруг забора и, может быть, найти в стене какую-нибудь дыру или второй вход. И, как ни странно, довольно быстро его нашла.

Дошла до конца стены, свернула за угол и сразу наткнулась на кованую решетчатую калитку. Попыталась заглянуть внутрь, но из-за растущих на территории деревьев, различить, что там внутри, не получалось.

Калитка была значительно ниже стены, и если бы я, например, пошла с Герасимовым, и он меня подсадил, то точно перелезла бы. Но и без Герасимова соблазн оказался слишком велик.

Присмотрела упор для ноги, схватилась рукой за толстый чугунный прут и, оттолкнувшись, подпрыгнула, пытаясь дотянуться до верхнего края калитки, однако нога в первую же секунду соскочила, и я шлепнулась.

Попробовала ещё раз, уцепилась за другой прут повыше, и даже продержалась таким образом пару секунд. На третий раз достала до края решетки, а на четвертый зацепилась уже обеими руками и повисла.

Оставалось придумать, как подтянуться. И тут я скорее почувствовала, чем услышала, что сзади меня кто-то есть. Попыталась обернуться, но пальцы заскользили, и в этот момент, когда я уже летела, меня кто-то схватил. Я закричала, и мы свалились в снег. Сначала тот, кто меня схватил, а сверху я.

— Ты чего творишь? — прошипел в ухо Якушин, барахтаясь в сугробе.

— Зачем ты помешал? — мне было стыдно, как ребенку, которого застукали за кражей сладостей.

— Хотел поддержать. Потому что ты падала.

— Я не падала.

— Я же видел.

— Ты чего вообще пришел? — мне удалось подняться первой, и я дала ему руку.

Он с горем пополам вылез и отряхнулся. Синяки у него на лице заметно потемнели, но на их фоне зеленый оттенок глаз казался более ярким.

— Потому что ты ушла и пропала. Зачем ты туда лезешь?

— Чтобы проверить, есть ли кто-то дома.

— Ты понимаешь, что это проникновение на чужую территорию? — завел он опять своё. — Это незаконно и неправильно.

— А что правильно? Замерзнуть тут всем к черту? Ты, Саша, сегодня уже совершил правильный поступок, в результате которого мы остались без еды.

— Не знаю, — Якушин раздраженно махнул руками. — Я устал от вас, от себя, от всего, что произошло, и понятия не имею, что делать дальше. Но, чтобы ни происходило, человек должен принимать взвешенные разумные решения и отвечать за свои поступки.

— Поверь, у меня всегда всё под контролем.

— По тебе заметно, — без тени иронии сказал он.

— Короче, — мне не хотелось продолжать этот разговор. Бог знает, куда он мог завести. — Ты можешь подсадить меня на калитку? Я открою её с той стороны, мы зайдем и посмотрим, что там.

— Говорю же, это нехорошо.

— Тогда я полезу без тебя. Или позову Герасимова.

— Ладно, — сдался Якушин. Видимо угроза с Герасимовым подействовала.

Тогда я встала ему на руки, чуть-чуть подтянулась и повисла на животе. Калитка оказалась запертой на засов с другой стороны, и дотянуться до этого засова не получалось.

— Я сейчас спрыгну и отопру тебе.

— Не нужно, — запротестовал Якушин.

Но я уже присмотрела сугроб побольше и сиганула прямо в него.

Выбралась кое-как, немного помучилась с примерзшим засовом, но открыла.

Якушин вошел, всё ещё осуждающе качая головой.

— Как же я устал от ваших детских выходок.

— Не хочешь, можешь не ходить, — сказала я, вытираясь от попавшего на лицо снега, — я тебя не заставляю. Просто подожди. Я постучу в дом, может, хозяева телевизор смотрят и не слышат.

— Ну, вот ещё, — фыркнул он. — За кого ты меня принимаешь?

Мы прошли немного вперед, и, сквозь деревья сада, увидели большой трехэтажный особняк.

— Это Капищено? — на всякий случай уточнила я.

— Похоже, — ответил Якушин.

— О, класс! — в калитку заглянул Петров.

Я обернулась, рядом с ним стоял ещё и Герасимов.

========== Глава 15 ==========

Это была величественная и впечатляющая картина — белое на белом. Как «Первое причастие» Альфонса Алле. Белый широко раскинувшийся трехэтажный особняк с конусообразной крышей, полукруглыми мансардными окошками и массивными колоннами под балконом, белые скамейки вдоль главной аллеи, которая угадывалась только благодаря посаженым вдоль неё туям, белый фонтан в виде обнаженной античной девушки с кувшином на плече. Вокруг них черными паукообразными монстрами будто бы осторожно подкрадывались к дому черные деревья и кустарники.

Кое-как дотащившись до высокого крыльца, мы с Петровым тут же рухнули на его широкие ступени, пытаясь отдышаться. Герасимов же принялся яростно барабанить в дверь, хотя признаков жизни ни в доме, ни в его округе по-прежнему не наблюдалось. А потом ему это надоело, он развалился рядом с нами, сказав, что больше не сдвинется с места, и что выполнил свою мечту — попасть сюда, а теперь может спокойно умереть.

Но ни мне, ни Якушину, ни Петрову умирать не хотелось и, недолго посовещавшись, мы приняли единогласное решение всё же проникнуть в дом. Поскольку вероятность нашей скорой смерти от переохлаждения была не менее высока, чем вероятность того, что дом поставлен на охрану.

Обойдя по периметру, тщетно ткнулись в каждое окно, в каждую дверь.

Парни очень смешно, но безрезультатно попытались влезть на балкон. Якушин залез на Герасимова и, пыхтя, как паровоз, принялся карабкаться по широкой и скользкой колонне, немного приподнимаясь, но потом снова съезжая вниз. Затем они поменялись, и Герасимов, не удержавшись, с первой же попытки улетел вниз, прямо с плеч Якушина, в сугроб возле крыльца. И это происшествие было единственным, что смогло хоть немного улучшить настроение. Петров так хохотал, что едва успел увернуться от смачного пинка благополучно восставшего из снега, но жутко разозленного Герасимова.

А через несколько минут в серой пелене сгущающихся сумерек от корявых стволов деревьев отделилась одинокая фигура и, мерно покачиваясь, минут пять неуклюже, но зловеще ковыляла к дому. И явился нам разозленный Марков с запотевшими очками и очень грубо обозвал нас скотами и тупыми детьми. И что наш дикий гогот слышно за версту, и что мы бесполезная амебоподобная масса, которая ни во что не ставит интересы других людей, и что ему противно оттого, что ему приходится иметь с нами дело. А когда, наконец, его богатый лексикон несколько поисчерпался, Якушин предложил подсадить его на столб, чтобы тот доказал собственную состоятельность и принес пользу обществу. Тут уже развеселился Герасимов, припоминая успехи Маркова на уроках физкультуры и красочно описывая его эпилептические конвульсии на турнике и жалкие подергивания на канате.

И всё же, хотя на балкон Марков лезть действительно отказался, свою состоятельность он доказал. Походив вокруг дома, постояв под окнами, полазив по сугробам центральной аллеи, он неожиданно обнаружил подземный гараж, въезд в который был так засыпан снегом, что в наступающей темноте даже не угадывался.

Кое-как раскопав руками узкий проход, мы пролезли под навес. Шансов открыть гаражные ворота было столь же мало, как и открыть двери, но иногда в жизни происходят странные, счастливые стечения обстоятельств, потому что при ближайшем рассмотрении оказалось, что створки гаражных ворот смыкаются неплотно из-за образовавшейся между ними наледи. И Якушин, достав зажигалку, стал растапливать и отбивать ледышки. Нам повезло ещё и потому, что замка на воротах с той стороны не было, и когда всё же удалось пробраться внутрь, Якушин сказал, что, видимо, гараж и не был заперт, точно кто-то вышел и просто прикрыл ворота за собой. Но это уже никого не интересовало.

Герасимов, потыкал настенные выключатели и объявил, что электричества в доме нет. Тогда Якушин зажег яркий фонарик на телефоне, а Петров подсветку на камере, и мы пошли обследовать огромный гараж, забитый всякой всячиной от инструментов и старых колес до груды пустых пластиковых бутылок и стеклянных банок. В глубине обнаружили металлическую печь с большущей стальной трубой и два огромных, присоединенных к ней бака, а в другом углу здоровенный генератор. Герасимов сказал, что если попробовать запустить этот генератор, то, возможно, появится свет, а если затопить печь, то к утру нагреется весь дом.

И, к моему неописуемому восторгу, у них действительно получилось зажечь свет. Тусклый, мерцающий, темно-желтый, но принесший мне огромное облегчение и некоторую надежду, что нам всё-таки удастся выжить.

В самом конце гаража мы увидели две расположенные друг напротив друга двери, одна из которых была приоткрыта, за ней оказалась лестница. Один за другим, мы осторожно поднялись наверх.

Узкие коридоры, множество дверей, мрак, холод, запущенные нежилые комнаты, рождали леденящее, тягостное чувство, а от каждого шороха рождалось жутковатое эхо. Примерно таким мне представлялось мёртвое царство Аида.

На счастье, на первом этаже мы нашли небольшую кухоньку и там, о чудо, — обыкновенную газовую плиту на четыре конфорки, которая приветливо зажглась, стоило Якушину повернуть вентиль и чиркнуть зажигалкой.

Мы тут же слетелись к этой плите, чтобы над её жёлто-синим пламенем отогреть уже почти не сгибающиеся пальцы. Минут десять так стояли, точно совершающие некий страшный обряд сектанты. Темные сосредоточенные лица с прыгающими отблесками огня, зловещие и таинственные черты, блестящие глаза, надвинутые на лбы капюшоны и шапки.

— Дети Шини, — вдруг хрипло прошептал Петров, — готовы ли вы переступить край реальности, чтобы вернуть неприкаянный дух Кристины Ворожцовой и восстановить справедливость?

— Мы готовы, — таким же замогильным голосом отозвалась я.

— А знаете ли вы, что вам предстоят суровые испытания? И есть опасность раствориться, исчезнуть, сойти с ума или навеки самим потерять покой.

— В этом жестоком, полном опасностей мире, нет ничего более ужасного, чем подтягивание на турнике, — Герасимов демонически осклабился, с вызовом глядя на Маркова.

— Или контрольной по математике, когда у тебя все извилины прямые, — в стёклах Маркова, точно в глазницах, мистически трепетали два синих костра.

— Или когда ты стрёмный ботан и очкарик.

— Или примитивный баран и каланча.

— Или сопливый маменькин сынок.

— Или мальчик для битья.

Они оба говорили это очень спокойно, и поэтому получалось смешно.

Но Якушин сказал, что нужно возвращаться к машине за Настей и Амелиным, которым уж точно там не весело. Только вначале Петров должен был отдать Насте ботинки.

И мы пошли обследовать дом, чтобы найти для Петрова если не обувь, то хотя бы чем закутать ноги.

Вначале наткнулись на туалет и ванную. Воды в трубах не было, но на стенах всё равно просматривались темные пятна от плесени и ржавчины. Некоторые двери оказались заперты, но зато в холле, возле центральной двери, Марков отыскал большущую гардеробную с кучей старых курток, телогреек, спецовок, а под ними вперемешку пластиковые синие шлёпки, сбитые грязные сапоги, и, наконец, настоящие серые валенки. Вся эта одежда валялась чересчур небрежно, так что создавалось ощущение, что кто-то специально здесь всё переворошил.

Вскоре выяснилось, что подобный бардак царит повсюду. И на кухне, и в огромной столовой, и в хозяйственной комнате. Дверцы большинства шкафов были распахнуты, а полки пустовали. Стало ясно, что до нас здесь кто-то уже побывал и похозяйничал. Причем достаточно давно, потому что оставшиеся вещи успели покрыться приличным слоем пыли.

Как только мы поднялись на второй этаж, то почти сразу попали в просторную залу с колоннами и большущим камином, обложенным плиткой. И, не сговариваясь, бросились в гараж за дровами.

В итоге ужинали мы, как настоящие дикари, рассевшись на полу возле камина, прямо в куртках, притащив из спален и гостиной всё, что удалось найти: матрасы, одеяла, диванные подушки. И этот ужин, наверное, был самым вкусным в моей жизни. Немного отогревшаяся Сёмина, всё в том же нашем чугунном котле, на кухонной плите, милостиво приготовила странное блюдо — макароны с фасолью.

Амелин же вообще от еды отказался. Как только вошел в залу, увидел камин, так сразу и лег перед ним, точно усталый пёс, и, пока мы ели, всё время мозолил нам глаза, потому что никто не может не смотреть на то, как горит огонь. Всё остальное сразу же отступает на второй план, словно это единственный источник жизни. И он не слепит, подобно белому фонарику на телефоне Якушина, а притягивает взгляд совершенно невольно, даже если думаешь, что не собираешься смотреть, то всё равно смотришь и больше не чувствуешь ни пробирающего холода, ни бессознательного страха, ни мучительного одиночества. Ничего кроме естественной яркости, опасного магнетизма и тепла, будто бы предназначенного только для тебя.

Настроение у всех было подавленное. Не хотелось ни болтать, ни строить планы, ни думать о завтрашнем дне. Мы слишком устали и намаялись.

Я пригрелась и, продолжая глядеть на огонь, уже почти задремала, как вдруг из состояния сладкого забытья меня вырвал лающий хрип амелинского кашля. Он кашлял не прекращая, то и дело пытаясь приподняться, чтобы хоть как-то это остановить, но каждый раз, зайдясь в очередном приступе, падал обратно, уткнувшись лицом в смятый комок своих же вещей, служащих ему подушкой.

— Блин, — не выдержал Герасимов. Он тоже уже почти заснул.

— Давайте, его в другой комнате положим, — простонал Марков из-под капюшона. — У меня такое ощущение, что я ночую в туберкулезном стационаре.

— В другой комнате холодно, — сказал Якушин. — Можно подумать, ты тут на курорт выехал. Вон, Настя спит, и нормально, ей ничего не мешает.

— А давайте его накроем чем-нибудь звуконепроницаемым, — предложил Петров. — Я в гараже брезентовые чехлы видел.

— А давайте вы меня сразу… сразу… — задыхаясь на выдохе, попытался ответить Амелин, но тут же сбился, захрипел и свалился в очередных конвульсиях.

Тогда я молча встала, отыскала пластиковый стакан, налила из чайника воды и отнесла Амелину.

— На, попей хоть.

Он приподнялся на локте, протянул руку, взялся за стаканчик, и тут же начал давиться из-за нового спазма, попытался сдержаться, но рука дернулась, и стакан с водой целиком выплеснулся прямо на него.

— Извини, — прошептал он, вытираясь рукавом.

Весь его свитер и подушка из вещей намокли.

— Это ты извини, — мне стало как-то неловко, точно это я его облила. — Сейчас.

Пришлось снова просить у Герасимова черный балахон с Рамштайном, и тот, хотя и выглядел недовольным, милостиво сказал: «возвращать не обязательно, он мне всё равно мал. Там только карманы удобные».

Затем я принесла новую порцию воды.

Со следующим стаканом я уже не была так опрометчива. Опустилась на пол, чтобы помочь ему сесть и переодеться. Трясущимися руками он кое-как стянул свитер, надел сухую одежду, затем сделал буквально два глотка, сказал «спасибо», и, неожиданно свернувшись клубком, положил голову мне на колени.

— Подожди, пожалуйста, не уходи. Я сейчас минутку полежу и ещё попью.

Но прошла минутка, потом пять, и, когда я заглянула ему в лицо, то увидела, что он спит, мокрый, бледный, с лёгким розовым румянцем на щеках, и даже не кашляет больше. Герасимов за это время тоже успел заснуть, послышался его размеренный храп, Петров перестал копошиться в своем углу, и только Якушин всё ещё сидел, задумчиво уставившись в камин, а когда заметил, что я смотрю на него, одобрительно улыбнулся и беззвучно зааплодировал.

И так я сидела, не знаю даже сколько, забрав у Амелина его наушники и слушая депрессивный плейлист.

Mama we all go to hell

I'm writing this letter and wishing you well

Mama we all go to hell

Oh well now

Mama we're all gonna die

Stop asking me questions

I'd hate to see you cry

Mama we're all gonna die.[5]

Эта песня мигом вернула меня к оставленной московской реальности.

Ведь, если говорить откровенно, не так уж и плохо мне жилось. Да, маме с папой не было до меня никакого дела, но зато никто не допекал, и еда, хоть какая, но была, и горячая вода всегда, и компьютер, и интернет, и кровать мягкая, и тепло, потому что я уже устала мерзнуть.

Родители меня, конечно, осудят, может, даже неделю не будут разговаривать, но потом успокоятся, и всё войдет в привычное русло. А может, и не обидятся даже, какая им, собственно, разница, сижу я целыми днями в своей комнате или болтаюсь в неизвестности, где-то между мирами.

С этими мыслями я заснула, а когда открыла глаза, то сразу же снова зажмурилась. Яркое зимнее солнце, разливалось по кукурузно-желтым стенам залы, по высоченным белым потолкам с лепниной, по гладкому мраморному полу, и от этого казалось, что вся комната светится изнутри.

У меня невыносимо ныла спина, и до онемения затек локоть, на который, как выяснилось, преспокойно переместился дрыхнувший младенческим сном Амелин, и его светлые пряди рассыпались по всей моей руке.

Я осторожно высвободилась и села.

Картинка была ещё та, настоящий бомжацкий притон. Люди, спящие на полу в одежде, на каких-то непонятного вида матрасах и ковриках, в углу свалка из грязной посуды, из котелка, оставленного возле камина, неприятно пахло заветренной едой. Если бы наши родители сейчас увидели всё это, то у них, наверное, случился бы разрыв сердца.

Один только Марков стоял возле окна со спущенными по колено вельветовыми штанами и разглядывал крошечную красную точку на ноге.

— Болит?

В первый момент он дернулся так, будто с ним заговорил призрак, и принялся спешно натягивать штаны.

— Не уверен, но, кажется, там воспалилось.

— Покажи.

— Ещё чего! — стекла его очков играли солнечными бликами. — Ты, вон, лечи этого своего туберкулезника, а моя нога неприкосновенна.

— Пусть хотя бы Саша посмотрит.

— Ха! Этому я доверюсь, только если соберусь её ампутировать.

— Я, между прочим, слышу всё, — откликнулся Якушин со своего места.

Петров тоже проснулся и потянулся за камерой.

— Ребят, — сказала я, — что мы вообще делать-то будем?

— Ну, Осеева! — Петров тут же забыл про камеру и натянул на голову куртку. — Мало того, что разбудила, так теперь напрягаешь с самого утра.

— У нас никаких шансов. Что делать дальше? Обратно? Домой?

— Обратно не хочется, — Петров выглянул из-под куртки.

— Какое обратно? — возмутился Марков. — Теперь это вопрос принципа. Пока я жив — буду бороться.

— Что за детский сад, Марков? Строишь, строишь из себя взрослого, а рассуждаешь как упрямый ребенок, — сказала я.

— А он и есть детсад, — подал голос Герасимов, — потому что его за побег всё равно не накажут. Если только мороженого лишат.

Марков тут же зло развернулся в сторону обидчика:

— Это правда — меня, чуть что, отец по мордасам не лупит.

— Ещё только вякни и по мордасам схлопочешь ты! — Герасимов угрожающе привстал.

— Очень страшно, — огрызнулся Марков, но взгляд отвел.

— Так где же твой дядька? — озвучил Петров вопрос, который мучил всех.

— Откуда я знаю? Должен был быть здесь.

— Но такое ощущение, что тут не жили уже тысячу лет, — Петров огляделся.

— Я без понятия.

— Да он наврал, небось, всё, — опять полез Марков.

— Слушай, Марков, ты сейчас договоришься, — предупредил Герасимов.

— Ладно вам, — примирительно сказал Петров. — Наоборот, хорошо. Мы ехали и не были уверены, что он нас тут оставит и не сдаст в полицию. А теперь — живи, сколько хочешь, делай что хочешь. Красота!

— А жрать что мы будем? — поинтересовался Герасимов.

— А что бы мы жрали, если бы не поехали? — отозвался Петров. — Учитывая, сколько всего с нами произошло за эти три дня, надежды на выживание становится всё меньше и меньше. Тут или позорное возвращение, или смерть, где-то на обочинах псковских дорог.

— Я выбираю обочину, — твердо сказал Марков.

— Ну и можешь тогда проваливать, прям сразу, — разозлилась я. — Иди уже, растворись в лесах.

— Правильно, пусть проваливает, — подхватил Герасимов. — Все проблемы из-за него. Кто в деревне деду нахамил? Кого полиция забрала? Из-за кого нас гопники кинули? Только и умеет, что умничать.

— А ты даже умничать не умеешь, только ныть, жрать и…

— Ну, хватит уже, — резко оборвал его Якушин, который всё это время неподвижно лежал, уставившись в потолок, — достали! Если не возвращаться домой, то идти в какую-нибудь ближайшую деревню, типа той, что мы проезжали, и предлагать работу.

— Какую ещё работу? — удивился Марков.

— Обычную работу. Руками. Что-нибудь прибить, починить, ну, я не знаю, всё, что угодно. Дрова поколоть.

— Руками? — фыркнул Марков. — Типа батрачить? Ну, уж нет. Лучше обратно.

— И это так ты решил бороться до конца? — поинтересовалась я.

— Кстати, — Якушин сел и обвел нас всех глазами. — Сообщаю сразу, чтобы потом без истерик. Бензина у нас нет. Денег, как вы знаете, тоже. Так, что в Москву могут доставить только в сопровождении полиции.

— Давайте хоть сначала позавтракаем, а потом уже о неприятном будем говорить, — попросил Петров, снова накрываясь курткой.

Но тут неожиданно обнаружилось, что Сёминой в комнате нет. И мы с Петровым отправились её искать. Облазили полдома, точнее, те места, куда получилось попасть. Минут пятнадцать потратили, и в результате нашли на самом верху, в мансарде.

Мансарда от пола до потолка под скошенной крышей была обита бледно-кремовой вагонкой, отчего казалась очень чистой и уютной. Два полукруглых окна с широкими подоконниками выходили на обе стороны дома. Здесь пахло деревом, нагретой пылью и толстой, ароматизированной свечой «белая роза».

Настя стояла на коленях на длинношерстном овечьем коврике, в точности таком, как у меня дома, и что-то негромко шептала, закрыв глаза.

— Ты чего здесь делаешь?

Она подняла голову и посмотрела на меня кристально-чистыми глазами.

— Молюсь. Молюсь, чтобы с нами ничего не случилось, и мы вернулись домой живыми и невредимыми.

— Ты веришь в Бога? — спросила я.

— Я не знаю. Но мама верит. В любом случае, хуже ведь не будет. Правда?

— Слушай, Сёмина, — Петров закончил оглядывать через камеру комнату и переключился на Настю, — а можно я с тобой помолюсь?

— Конечно, — она даже подвинулась, хотя места на коврике было предостаточно. И Петров, небрежно перекрестившись, опустился рядом с ней на колени.

— Дорогой, Бог, — проникновенно сказал он, — сделай, пожалуйста, так, чтобы мы не померли здесь с голоду, и сегодня утром Настя Сёмина накормила нас хотя бы завтраком.

— Дурак! — Сёмина толкнула его в плечо.

— А что, я неправильно молюсь?

— Знаешь, Петров, ты вообще-то уже взрослый, можешь и сам себя покормить, — сказала я.

— Сам не могу. Не умею. Меня мои мойры ни к холодильнику, ни к плите, ни даже к чайнику не подпускают.

— Какие ещё мойры?

— Мать, тётка и бабушка. Это я их так ласково называю, потому что они на ткацкой фабрике в Измайлово работают. Так вот, мне категорически запрещено прикасаться к продуктам питания.

Петров поднялся, отряхивая колени.

— Чтобы я их либо не испортил, либо не съел каким-то неправильным образом, типа сыра без хлеба, паштета прямо из банки или сырые сосиски.

— Как же ты кушаешь, когда их нет дома? — поразилась Настя.

— Такого не бывает. Дома всегда кто-то есть. У них там специально смены всякие и графики.

— Это странно, — сказала я.

— Согласен. Я и сам вешаюсь. Теперь понимаешь, почему я так мечтал сбежать оттуда? С утра до вечера под присмотром, вечно кто-то воспитывает и мозг выносит. То не туда положил, не так сел, неправильно встал, слишком рано из школы вернулся, слишком поздно вернулся, громко музыку включил, свет в ванной не погасил, прошел по сырому полу и всё в таком духе.

— А папа что?

— Ну, отец-то умный мужик, уважаю его. Он как от них ещё десять лет назад свалил, так больше туда ни ногой. Кстати, он у меня повар. Именно поэтому мойры и напрягаются. А вдруг, меня тоже на это потянет. Типа мужик, который готовит — это ненормально. Им, конечно, лучше всех знать, каким должен быть нормальный мужик. Но чуть у меня прокол какой, обязательно следует комментарий: «Гляди-ка, мальчик весь в отца».

— Ладно, считай, Бог смилостивился, — растроганно улыбаясь, сказала Настя. — Я покормлю тебя, мальчик. Заодно и чайник кипятить научу.

========== Глава 16 ==========

Наверное, в те времена, когда этот дом не был ещё холодным, грязным и заброшенным, в Капищено было очень приятно жить. Просторные комнаты с высокими потолками, большие окна, вид с одной стороны на кипарисы и фонтан, а чуть поодаль — круглая бревенчатая беседка. С другой — на аллею из старых, склоненных деревьев, площадку для отдыха и густой смешанный лес.

В столовой и нескольких других комнатах остались красивые темные деревянные шкафы, кое-где сохранились даже хрустальные люстры, до которых, воришкам, видимо, не удалось дотянуться. В гостиной стояла мягкая мебель — пузатый кожаный диван и кресла, в трех спальнях из пяти огромные двуспальные кровати, одна из которых была даже с каркасом для балдахина. Лестница, ведущая со второго этажа на третий, застелена красной ковровой дорожкой.

Ванны было три, но в той, что на третьем этаже не осталось ничего, кроме торчащих из стен и пола труб. На втором этаже — треснувшая душевая кабина, скорей всего её пытались снять и в итоге сломали. На первом — старая желтоватая ванна на кривых ножках за выцветшей шторкой. В столовой с распашными дверями — большой тяжелый обеденный стол и пианино, в гостиной бархатные шторы и напольные часы с маятником.

Для нас с Настей я выбрала комнату с темно-коричневыми обоями и крупными цветами жасмина, потому что она находилась на третьем этаже, прямо над залой, и в ней проходила труба от камина. Не могли же мы продолжать ночевать, как на вокзале. А ещё там стояла одноместная деревянная кровать с высокой спинкой, и оставалось перетащить вторую металлическую койку из хозяйственной комнаты, чтобы получился отличный двухместный номер.

В итоге, неисследованной оказалась только левая часть коридора на третьем этаже, которая заканчивалась запертой дверью, ведущей в угловую башню. И сколько мы не пытались её открыть, ничего не получалось.

Неожиданно выяснилось, что у Герасимова бывают приступы трудовой деятельности, а руки растут из правильного места, потому что пока на него никто не смотрел, он разобрался с водяными баками в гараже и запустил воду по трубам и батареям. А потом, когда оказалось, что в ванной на первом этаже кран сломан и течет, заменил его на кран из неработающей ванны.

В кладовке возле кухни Марков обнаружил несколько мясных консервов, банку засахарившегося мёда, сгущенку, мешок с отсыревшей и заледеневшей гречкой, пакет жуткого цвета муки, добавил к этому то, что осталось у нас, и пересчитал. Затем составил список допустимой каждодневной нормы на человека и выдал его Насте. Оказалось, что продержаться на том, что есть, мы сможем максимум неделю, поэтому вопрос «откуда брать еду» по-прежнему остался открытым. Воду, как и раньше, решили растапливать из снега, для чего Якушин притащил из гаража две большие пластиковые бочки.

Амелина было решено переселить в мансарду. Тепло, светло, и никому мешать не будет. Вероятно, раньше там была детская: низкая кровать, узенькие полочки лесенкой, комплект из трех разноразмерных сундуков с мягкими игрушками. Варварский набег её почти не коснулся.

Пока мы с Настей немного убирались, Амелин сидел, не снимая пальто, по-турецки на деревянном полу посреди мансарды, пристально следил за нашими действиями и умудрялся ещё беспомощно шутить о том, что для него никто так никогда не старался. С утра ему было значительно лучше, и он уже даже рвался нам помогать.

Из решетчатого стенного шкафа мы достали немного отсыревшую подушку и, хотя не свежие, но всё же относительно чистые простыни.

— Странно, что в этом доме никто не живет. Если бы у меня был такой дом, я бы никуда из него не уехал, — сказал Амелин, со стаканом чая в руке перебираясь на застеленную кровать.

— Может, хозяева умерли? — осторожно предположила Настя.

Он неопределенно пожал плечами:

— Хозяин — дядя Герасимова, а тот не умирал. Во всяком случае, Герасимову про это неизвестно.

— Тут такое место, где вполне могут жить любые призраки, — заверила нас Настя. — Просто наверняка должны быть.

Она сидела на большом сундуке, я пристроилась на подоконнике.

— Никого здесь нет, — на удивление серьёзно сказал Амелин.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросила Сёмина.

— Если бы были, то я ночью услышал.

— Не выдумывай, — сказала я. — Типа ты можешь услышать призраков? Они же на то и призраки, чтобы быть неслышными. Тем более, ночью ты спал, уж это-то я точно знаю.

Он сделал глоток чая и насмешливо улыбнулся.

— Не знаю, о какой ночи ты говоришь, но когда я проснулся, спала как раз ты. Я ещё тогда очень удивился. В первый раз видел, чтобы люди предпочитали спать сидя.

— Очень смешно. В любом случае, из-за храпа Герасимова ты вряд ли мог бы что-то слышать.

— Так, я же вышел в коридор.

— Ты опять ночью в бреду бродил по дому? — поинтересовалась я.

— Ничего я не бродил. Просто захотел в туалет, или это только в бреду может случиться?

— Нет, тут определенно должны быть призраки, — Настю явно захватила эта тема.

— Ты серьёзно? — Амелин недоверчиво улыбался.

— Да, я чувствую, что это мистический дом. Может, в нем сто лет назад ревнивый муж отравил неверную жену или наоборот, несчастная женщина покончила с собой из-за неразделенной любви.

— Настя, прекрати, — попросила я. — Мне и так не нравится, что здесь такой тусклый электрический свет, что он не освещает углы комнат и едва горит в коридорах.

— Ты боишься призраков? — интерес Семиной разгорелся ещё сильнее.

— Ну, не совсем призраков. Я не знаю. Просто того, что там есть в темноте и смотрит на нас оттуда.

— То есть не мертвецов? — как-то разочарованно уточнила Сёмина. — А вот я ужасно боюсь кладбищ и покойников. Мне иногда даже кажется, что они ходят среди нас, как обычные люди. В этом доме наверняка кто-нибудь умер, может и не очень давно. Может, этот самый Герасимовский дядька и не уезжал вовсе, может, он скончался прямо здесь, и мы обнаружим его скелет в одном из шкафов?

— Настя!

— Да? Ну, ладно. Ну, а может, он убил её и спрятал в подвале? Или утопил в колодце или…

— Мне кажется, ты много смотришь разного кино, — мягко оборвал её Амелин. — В жизни всё гораздо страшнее.

— Ладно, — она как будто немного обиделась. — Но они, скорей всего, живут в той боковой башне.

Никогда бы не подумала, что Сёмина может быть такой вредной.

— А хочешь, я расскажу тебе одну реальную историю? — таинственным голосом предложил ей Амелин.

Сёмина зачарованно распахнула глаза, боясь услышать эту самую историю и одновременно ожидая её.

— Давай.

— Иди сюда, — он похлопал по матрасу рядом с собой, и она послушно перебралась к нему.

Я села напротив них на овечий ковер.

— Было мне лет тринадцать, и мама сказала: «Мне сегодня позвонили из ателье и сообщили, что юбка, которую я у них заказывала, уже готова, но я сама совершенно не успеваю съездить за ней», — он приостановился, чтобы убедиться, что мы слушаем и, слегка улыбнувшись, неспешно продолжил. — Короче, дала адрес, деньги и я поехал. Сначала на метро, а дальше нужно было на автобусе. В общем, сел я на него и по дороге понял, что еду куда-то не туда, спросил у женщин в автобусе, они велели пересесть на другой маршрут. Я пересел, и всё равно что-то не то. Еду-еду, а в салоне кроме одного пьяненького мужика — ни единой души, да и темнеет уже. Мужик меня заверил, что тётки всё перепутали, и на этом автобусе я точно никуда не приеду. В итоге, сошел на первой же остановке. Лесная полоса, тишина, уличный фонарь едва горит. Достал телефон — позвонить матери, что заблудился, а связи нет. В общем, перешел на другую сторону, чтобы обратно поехать, и тут вдруг останавливается возле меня красная Ауди-6, а за рулем такая роскошная брюнетка в белом платье сидит. Волосы до попы, глаза синющие. И платье с таким вырезом, что я не сразу даже смог ответить, куда мне нужно ехать. Она взяла листок с адресом и говорит — о» кей, давай подкину, и смотрит так, словно я ей понравился. Ну, а мне тринадцать лет, и я таких красивых девушек в жизни не видел, так что, конечно, упрашивать меня не пришлось. И мы поехали, а через какое-то время она вдруг сообщает: «я тебя обязательно отвезу в ателье, только сначала мы заскочим ненадолго в одно место». Пришлось согласиться, выхода-то у меня не было. А на зеркале у неё висел брелок — бильярдный шар с цифрой восемь, и он так монотонно болтался из стороны в сторону, что я смотрел, смотрел и невольно задремал. А когда проснулся, то обнаружил, что машина стоит на обочине, кругом тишина, темнота, а девушки рядом нет.

— Боже мой, — невольно ахнула Настя. — Как же это тебя так угораздило?

— Ну, я вылез из машины, осмотрелся, увидел вдалеке слабое белое свечение и пошел на него. Иду, иду на автопилоте спросонья ещё, как вдруг понимаю, что под ногами сырая рыхлая земля, а кругом могилы, кресты и надгробные плиты. И так мне не по себе стало, хотел, уж было, вернуться, как вдруг передо мной та самая девушка, и я понимаю, что свечение идет от её белого платья. Сидит на коленях, низко-низко склонившись над могилой и что-то там в ней делает. Подхожу к ней и спрашиваю: «Что случилось? Почему мы не едем?», а она вдруг как резко обернется, и я вижу, что весь рот и пальцы, и даже зубы у неё в крови. Смотрит с такой тоскливой мольбой и руки ко мне протягивает, а вдруг как закричит нечеловеческим голосом: «Отдай своё сердце»!

С этими словами, Амелин резко подался вперед и схватил страшными скрюченными пальцами Настю за плечо. От неожиданности Сёмина завизжала, как резаная, и, стремглав вскочив с его кровати, улетела на середину комнаты. Это получилось действительно пугающе-внезапно и вместе с тем смешно, потому что даже я вздрогнула, хотя сидела не рядом. А когда Настя поняла, что это был обычный прикол, то тоже сначала засмеялась, а потом надулась.

— Я так и думала, что от тебя нельзя ничего другого ожидать. Пойдем, Тоня, Петров давно уже спрашивал, какую кровать переносить.

— Нет, погодите, — вдруг встрепенулся Амелин. — Давайте, я вам другую историю расскажу. Нормальную.

И я, хоть и приподнялась уже, но всё же задержалась.

— Пять минут, не больше.

Настя тоже приостановилась.

— Ну?

— Когда я был маленький, то жил у бабушки с дедушкой в деревне. Обычный, ничем не примечательный деревенский дом, почти как у Якушина. Только раньше он был разделен на две части, и на соседней половине жила семья. Муж — водила, дальнойбойщик, такой здоровый рябой мужик, жена — растолстевшая Венера, кассирша из местного магазина, и её сын, лет семи, наверное. Когда дальнобойщик женился на кассирше, то знал, что парень не его, но вроде как принял.

Амелин говорил негромким, успокаивающим голосом, однако при этом, губы его двигались очень эмоционально: то принимали трогательное, по-детски простодушное выражение, то становились жесткими и злыми, то иронично кривились.

— Ну и вот, жили они, как обычная деревенская семья: он ездил в рейсы, возвращался, неделю пил, они скандалили, даже дрались иногда, а после резко наступала полоса затишья, оба внезапно становились на удивление мирные и дружные до самого его следующего отъезда. А как только муж уезжал, то кассирша тут же начинала водить к себе других мужиков. Очень, конечно, старалась, чтобы никто не заметил, но мы-то с ними стенка в стенку жили. Так что из-за чего там скандалы были, гадать не приходилось. Моя кровать прямо возле соседской стены стояла. Мальчик же тот, я уж и забыл, как его звали, был очень тихий и необщительный, с утра до вечера с разной живностью возился. С курами, гусями, свиньями, кошками и собаками. У них там полный двор этого добра был. Он их кормил, убирал за ними, выгуливал, и постоянно разговаривал, точно с людьми. И каждый раз, когда куриц этих на суп забирали, истерики устраивал. А уж когда свиней резали, то мать надевала на него чистую рубашку и на полдня из дома в город увозила. И он потом зареванный ещё пару дней после этого ходил. Так вот, как-то раз, вдруг слышу вопли какие-то со двора. Смотрю в окошко, а там пацан этот в чистой рубашечке бегает и жутко так истерит: «Ну, почему Фунтик? Почему Фунтик? Я же просил, только не Фунтика!». Мать за ним тоже носится, за руки хватает, успокоить пытается, а дальнобойщик спокойный, как танк, в окровавленном фартуке, ещё не умывшийся даже, руками разводит — типа «а как я их различать должен?». Ну, в общем, пацан такой в стрессе, сначала матери зубами в руку вцепился и до крови разодрал, а когда отчим кинулся ей на помощь, то поднял с земли увесистый камень, и, с криком «фашист», как метнет в него. И попал прямиком в грудь, честное слово, очень сильно и точно кинул, для такого заморыша, прям, трехочковый. У дальнобойщика сначала аж дыхание перехватило, он согнулся и хрипел, а потом точно взбесился, догнал мальчишку, схватил за волосы и давай со всей силы лупасить. Кулачищами, ногами бил, как остервенелый. Мать визжит, оттащить мужа пытается, парень орет. И уже непонятно чья кровь на фартуке: матери, мальчишки или поросенка. Я до того дня ни разу не видел, чтоб детей так били. Хорошо бабушка моя дома была, она-то их и разогнала. Сначала ругалась сильно, грозилась милицию вызвать, а после утешала всех и синяки обрабатывала. Она у меня старшей медсестрой работала, так что в случае чего, все к ней приходили. А дед инвалидом был, не работал, дома сидел со мной. У него в пятьдесят лет инсульт случился, и всю правую сторону парализовало, и говорил он плохо, и слышал фигово. Короче, ещё не понятно, кто с кем сидел. А дальше получилось так. Бабушка как раз на дежурстве была, а мы с дедом спать уже улеглись. Дальнобойщик тогда, вроде, в отъезде был, и к жене его дядя Коля пришел, я его по голосу узнал. А у меня на стене коврик такой висел гобеленовый с лесом, домиками, речкой, горбатым мостиком и мельницами, и я перед сном всегда на него смотрел и придумывал, кто там в этих домиках может жить. В тот день я начал представлять, что кассирша — ведьма, которая насылала на ту деревушку болезни, неурожай, выдаивала всех коров, и на высокой горе, в самом верхнем углу коврика, устраивала шабаш. Правда, я тогда ещё такого слова не знал. Но зато у меня был огненный меч, которым я планировал расправиться с ведьмой.

Тут Амелин закашлялся и чуть не расплескал оставшийся чай.

— Ты же был маленький, как ты всё так подробно помнишь? — затаив дыхание спросила Настя, которая уже давно опустилась рядом со мной на пол.

— Поверь, — ответил он, отдышавшись. — Я очень хорошо помню ту ночь. Каждую минуту. Точно где-то в голове это на плёнку записалось. В общем, ведьмин шабаш был нарушен не мной. У них вдруг с грохотом хлопнула входная дверь, и раздался отборный мат дальнобойщика. Я отчетливо слышал, что он орал, как рыдала кассирша, как оправдывался дядя Коля. Отлично помню, каждую фразу, каждое слово, просто пересказывать вам этого не хочу. В общем, не прошло и пяти минут, как дядя Коля по-быстрому свалил. Я даже не поленился в окно посмотреть, как он выбегает, одеваясь на ходу. Сейчас думаю, что дяде Коле очень повезло, а может, кассирше не повезло, что дядя Коля оказался трусом и бросил её одну всю эту кашу расхлебывать. Потому что дальнобойщик был уже пьяный и сразу, как только дверь за дядей Колей захлопнулась, начал кассиршу бить. В общем-то, всё это напоминало их обычные скандалы, только в три раза громче и жестче. И это было неприятно, но терпимо, до тех пор, пока я не услышал во всем этом невообразимом гаме звонкий голос того мальчика. Он кричал «сволочь», «фашист», что-то ещё, не очень разборчивое из-за рыданий матери, а потом дальнобойщик как вдруг заорет, разъяренно и пронзительно. И тут же послышался жуткий удар и душераздирающий вопль кассирши, и слова дальнобойщика, что раз она сука, и сын её ублюдок, и что раз она не могла по-хорошему, то и он не будет по-хорошему, и всё кричал: «Смотри, смотри, это из-за тебя, чтоб ты знала — это то, что ты заслужила, это — кара, это — праведное возмездие». А потом мальчик так кричал, что мне даже начало казаться, что это я так кричу. И я побежал к дедушке и стал просить сделать что-нибудь, но он быстро и встать-то толком не мог, потому что ему сначала нужно было вытащить свою парализованную ногу из-под одеяла, достать костыль, а затем только подняться самому. А мальчик всё кричал «помогите», «помогите, пожалуйста», так, что дед тоже услышал и начал всё-таки вылезать из кровати. Но невыносимо медленно, мучительно медленно. Тогда я выскочил к ним на крыльцо и стал лупить в дверь. Глупый совсем был, непуганый ещё. Потому что когда дальнобойщик вышел, то чуть не пришиб меня дверью, хорошо, я всегда был худым и спрятался за ней. Он вышел, шатаясь, в какой-то бессознанке, так и не поняв, что я там стою. Небрежно вытер руки о штанины, сплюнул и, чуть не свалившись с крыльца, на заплетающихся ногах сгинул в темноте. Заглядывать в распахнутую дверь было очень страшно, но я всё же решился. Мальчик лежал в комнате на спине, широко раскинув руки в стороны, а кассирша сидела над ним, держала его голову на коленях, и беззвучно рыдала. «Позови, пожалуйста, взрослых. Пусть вызывают неотложку». Но я не мог, я был словно загипнотизирован и, вместо того, чтобы бежать к дедушке и просить его вызвать скорую, подошел к ним, чтобы посмотреть на мальчика, потому что у него в горле, прямо под подбородком торчал обычный кухонный нож. И я смотрел на него, а он на меня. У него были такие невозможные молящие глаза, будто он очень хочет что-то сказать мне, но никак не может. Из-за этого ножа в горле. И только когда кассирша заорала: «Вызовите врача», я, наконец, отмер и побежал к дедушке, который к тому времени как раз успел только добраться до прихожей. Ну, потом мы вызвали и скорую, и полицию, но мальчика всё равно спасти не удалось. Он умер по дороге в больницу от потери крови.

— Ужас, какой, — потрясенно проговорила Настя. Всё это время она слушала, казалось, не дыша, ловя каждое его слово.

— Так вот, — Амелин сделал ещё один глоток и, неотрывно глядя мне в глаза, сказал: — С того самого дня, я как будто стал слышать голос этого мальчика. Стоило только посмотреть на гобеленовый коврик, как сразу в каждом окошке сказочных домиков я видел его умирающее лицо с молящими глазами. И он всё время как будто просил меня что-то сделать, что-то, чего я никак не мог понять, то ли спасти его, то ли отомстить.

— И что? — не выдержала я. — Что ты сделал?

Амелин неожиданно рассмеялся, точно с силой сбрасывая нахлынувшие воспоминания:

— Глупенькая, что я мог? Мне же было всего пять или шесть. Отчим его на следующий день протрезвел и сам сдался полиции. А кассирша выставила свою половину на продажу. И бабушка очень переживала из-за того, что к нам могут приехать плохие соседи, поэтому собрала все свои сбережения и выкупила ту часть дома. Мы просто заперли её и спокойно жили, как раньше. Так что никакой призрак мне не являлся. Всё было как всегда. Просто я до сих пор иногда слышу, как он кричит.

— Это всё? — как-то разочарованно протянула Сёмина.

— Всё. Потом просто так сложилось, что я уехал из этого дома и больше никогда не возвращался.

— Про девушку на кладбище мне больше понравилось. Эту историю ты как-то недосочинял. Придумай ей какой-нибудь интересный финал, — предложила Настя. — Что-то яркое, например, что этот мальчик теперь приходит к тебе по ночам с тем самым ножом и режет тебе руки, за то, что ты не выполнил его просьбу.

— Какая глупость, — Амелин неодобрительно поморщился.

— Всё, идем, — Настя подскочила и потянула меня за собой, — мы хотели пять минут, а прошло двадцать пять.

— Тоня, — окликнул меня Амелин уже в дверях. — Но ты же вернешься? Я ведь подохну здесь один со скуки.

— Терпи, — поучительно сказала Настя, — болеть всегда неприятно.

— Да я задолбался уже болеть, — он машинально вскочил с кровати, и пластиковый стакан всё же опрокинулся. — Честное слово, Тоня, если ты не придешь, я умру.

========== Глава 17 ==========

В четыре часа уже стемнело. И весь дом погрузился в тихую таинственную темноту. И от этого стало казаться, что он ещё больше и страшнее, чем на самом деле. Все коридоры превратились в темные бесконечные тоннели с тысячью дверей. Я таскалась за всеми по пятам, будто бы просто так, но на самом деле, панически боясь, что неожиданно наступит такой момент, когда внезапно все исчезнут, и я останусь совсем одна.

У нас не было ни компов, ни телефонов, телеков тут тоже не было, так что все бесцельно ходили из комнаты на кухню, с кухни в комнату и не знали, чем заняться. Я даже поднялась к Амелину, как и обещала, но он крепко спал.

В конечном счете, все собрались в зале.

— Делать совсем нечего, — пожаловалась я.

— А ты вышиванием займись, — предложил Герасимов. — Знаешь, девки раньше в деревнях только так вечера коротали. За работой. Возьмут пяльцы и давай вышивать и песни петь. Вышивают и поют, вышивают и поют, и так, пока сон не сморит.

— Нет, — закричал вдруг Марков громко. — Только не это. Тоня, пожалуйста, вышивай, что хочешь, но только не пой.

— Почему это? — возмутилась я.

— Я уже слышал, как ты в машине подпевала.

— И что?

— Это ужасно.

Марков был прав, поэтому я не обиделась, у меня действительно не было музыкального слуха.

Затем мы попытались играть в города и в слова, но почему-то ничего не получалось. Хоть и отвечали на вопросы, но мысли каждого были где-то далеко. Даже Петров не сильно усердствовал. Никто не хотел разговаривать обо всем, что случилось. Словно сговорились. Каждый держал это в себе и впервые, с того момента, как мы уехали из дома, я вдруг отчетливо поняла, какие мы все разные, и что мы тут делаем вместе, вообще не понятно.

И вдруг неожиданно, ни с того, ни с сего Семина по-деловому заявила:

— Мы должны поговорить. Обсудить то, что произошло. Я имею в виду Кристину. Так ничего и не поняли, не разобрались.

— А чего тут разбираться? — сказала я. — Кристина и так пребывала в подавленном настроении, а тут ещё мы со своими проблемами. Когда все вокруг талдычат, что всё плохо, то волей неволей, и сам начинаешь так считать.

— Ты это сейчас о чем? — насторожился Марков.

А я и забыла, что про Линор не все знают. То был, конечно, не лучший момент для открытия истин, но в глубине души я была даже рада. Ведь, у каждой правды есть свой срок годности, и чем свежее она, тем меньше горчит. И я рассказала обо всём, что мы выяснили с Герасимовым про Линор.

— Ты какая-то дура, Осеева, — вспыхнул Марков. Он даже попытался вскочить, но потом вспомнил про якобы больную ногу и не стал. — Чего молчала-то? Я бы хоть посмотрел, что у меня там в этой переписке было.

— А я с Линор очень много общалась, — Настя приняла эту новость, как само собой разумеющееся. — Теперь я знаю, что точно виновата. Линор — единственный человек, который терпеливо слушал о том, какая я толстая.

— Ты толстая? — удивленно воскликнул Петров и начал дико гоготать. И он так заразительно хохотал, что всем тоже стало смешно.

Так что мы какое-то время просто тупо смеялись, переставали, а когда Петров, глядя на Сёмину, снова делал удивленные глаза, закатывались в новом приступе.

— Нужно рассказать правду, — упрямо сказала Настя, когда стало чуть тише. — О чем каждый из нас переписывался с ней. Помните, мы клялись?

— Зачем тебе это? — спросил Герасимов. — Меня лично объяснение Осеевой вполне устраивает.

Но я уже в достаточной степени изучила Настю, чтобы понять, что всё только начинается.

— Нет, вы не подумайте. Я ни в коей мере не снимаю с себя вину, но у меня всё равно в голове не укладывается, как можно обвинить человека, который делится с тобой своими несчастьями именно за то, что он это делает?

— Наивная, — с выражением глубокого жизненного опыта вздохнул Марков. — Ты только сейчас поняла, что люди специально сближаются друг с другом, чтобы потом сделать какую-нибудь гадость? Чтобы знать все больные места и посильнее в них ударить?

— Всё равно не понимаю, — горестно вздохнула она. — Вот и била бы в больные места, если мы ей не нравились.

— Ничего подобного, — ответил Якушин. — Это исключено. Кристина не такая.

— Ты просто не хочешь верить в то, что ты ей не нравился, — не удержалась я.

— Если знаешь о бедах другого человека, ты ему сострадаешь и хочешь помочь, — продолжала взывать к нам Настя.

— Не суди обо всех по себе, — отрезал Марков.

— Правильно, — откликнулся Герасимов. — Марков, например, слово «сострадание» вообще не знает.

— Слушай, заткнись, — фыркнул Марков. — Спорим, ты просто боишься?

— Чего это мне ещё бояться?

— Боишься рассказать, о чем переписывался с Ворожцовой.

— Ничего я не боюсь. Мне просто нечего рассказывать. Не знаю, чего рассказывать. Просто тупо не помню, и всё.

— Я так и думал, — на лице Маркова заиграла довольная ухмылочка.

— Просто тупо не помню, — передразнил он.

— Тогда давай ты расскажи, если такой честный и открытый, — с вызовом бросил Герасимов, и все затихли, ожидая ответа.

Марков задумался.

— Я понимаю, — согласилась Настя. — Самому очень трудно найти главное, но вместе у нас может получиться. Мы просто должны задавать друг другу вопросы и отвечать честно. Так, мы сможем разглядеть то, что самому не видно, это как с соринкой в глазу.

— О, прикольно, — вдруг оживился Петров. — Отличная тема. Можно классное кино сделать.

— Я не думаю, Петров, что вопрос «твой любимый цвет» входит в список этих вопросов, — сказала я.

— Ладно, — согласился Петров. — Хотя, любимый цвет очень многое может сказать о человеке. Всё, отличная идея, Настя! Я буду задавать вопросы и снимать. А потом посмотрим и поржем.

— Ты лучше себя снимай и ржи, — оборвал его Герасимов. — Я лично в этом деле не участвую.

— Вообще, мысль интересная, — признал Марков. — Но я против того, чтобы ты снимал. Какое нафиг кино? Потом возьмешь и в сеть выложишь.

— Я же исключительно в целях искусства. А если никому не показывать, то это уже не искусство.

И снова завязался спор, в котором Петров потерпев полный крах и, по-настоящему расстроившись, сказал, что будет снимать, что захочет, кого захочет и когда захочет, но камеру всё же спрятал.

— Когда ты начал переписываться с Линор? — спросила я Маркова.

— Точно не помню. Что-то около года назад.

— А кто первый написал?

— Глупый вопрос. Конечно не я. Это была группа типа «Логика и Дедукция» или «Логические загадки». Но дело не в группе. Я сразу скажу, о чем мы разговаривали, только попрошу воздержаться от комментариев, потому что они будут бессмысленны, и моего мнения не изменят. Я рассказывал Линор, что мои одноклассники — тупые и прогнившие амёбы. И что у всех кого я знаю, ай кью ниже плинтуса, а я единственный, кто имеет цели в жизни, и способен находиться вне стада. А то, что у меня нет друзей, это даже отлично, потому что дружба — это взаимоотношения интеллектуально равных людей.

В его словах не было ничего неожиданного. Марков никогда не скрывал своего отношения к обществу.

— И что? — заинтересовался Петров. — Линор поддержала тебя?

— Сложно сказать, в чем-то да, но мы спорили. Она продвигала тему, что все люди на самом деле не такие уж плохие, как это часто выглядит со стороны.

— Вообще странно, — сказала я, — если Кристина действительно верила в людей, то почему говорила «никто никому не нужен»?

— А ничего странного, — подал голос Герасимов. — Она-то верила, а Марков убедил её в обратном. Доказал, что все кругом чмошники и сволочи. И это, пожалуй, единственное, в чем я с ним полностью согласен.

— Это правда? — спросила Настя Маркова.

Марков сделал постное лицо и закатил глаза.

— Я знаю, что прав. Взять хотя бы случай, когда мои ублюдские одноклассники заперли меня в лаборантской перед олимпиадой по математике. А я к ней, между прочим, две недели готовился, ночей не спал и всё такое. Я два часа там просидел, потому что это было после уроков, а физичка ушла куда-то. Прошло три года, а мне до сих пор обидно, и не понятно, как можно быть такими жестокими тварями.

И он так это мерзко говорил, что мне очень захотелось встать и треснуть его по очкам.

— Звучит очень трогательно, — проигнорировать эту тему я не могла, — но почему же ты не вспоминаешь о том, какую подлянку сам перед этим всей параллели устроил? Когда нажаловался, что тебе на физре всё время в портфель тухлятину подкладывают. Всех тогда согнали в класс, пришел твой папаша, тётка полицейская, обе наши классные, завучиха и устроили жуткий разнос. А затем взяли и, не иначе как по твоему наущению, назвали имена шестерых человек, заставили их встать и начали бездоказательно обвинять в том, что это сделали именно они. Разве это справедливо? Тётка полицейская грозила постановкой на учёт, а их родителей вызывали в школу. Из-за какой-то фиговой тухлятины в сумке! Даже не зная точно, кто это делал! И ты ещё что-то там бухтишь, что все кругом уроды?

— Да, я помню это, — подтвердила Настя. — Очень неприятный случай был.

— Знаешь, — Марков в упор посмотрел на меня, — я за своего папашу не должен отвечать. Да, он перегнул палку, но я просил его этого не делать. И я никому не жаловался, меня самого из-за этой вони мать запалила.

— Если бы ты не был таким козлом, тебе бы никто ничего не подкладывал. Но ты настроил против себя абсолютно всех. И ещё, из-за тебя досталось хорошим людям, которые никогда даже в сторону твою не смотрели.

— Это ты про Павлика Подольского? — осторожно спросила Настя.

Но мне было не до неё.

— Потому что ты, кроме своей учебы, никого и ничего не видишь. Тебя только твои собственные беды волнуют. Ах, я пропустил контрошу. Всё, конец света! Я, я, я… Бесконечно только о себе и думаешь.

— Осеева, ты чего так завелась? Мы вообще про Кристину разговаривали, — попытался перебить меня Петров.

— А ничего! Потому что я считаю, что он был наказан заслужено. И все эти сопли «ах, меня гнобят гадские одноклассники» для тех, кто с тобой не знаком, и не знает какое ты чмо.

— Тоня, — Якушин покачал головой и укоризненно посмотрел в мою сторону, — кажется, ещё вчера ты собиралась с ним в Сочи ехать.

— Да. Потому что я отходчивая и забываю плохое, и почти всегда прощаю людей. И не ненавижу их, как некоторые.

— Вот ты тут, Осеева, выпендриваешься, а сама дальше своего носа не видишь и слышать ничего не хочешь. Я же сказал, что никогда не поддерживал методы моего отца.

— Тебе нужно было это ещё в началке на плакате написать и над входом в школу вывесить.

— А я помню, как ты лично всех спалил, когда мы на контроше по биологии ответы из интернета скатали, — тихо, но очень едко сказала Сёмина.

— И правильно сделал, — парировал Марков, — потому что это была итоговая. Почему я, потратив кучу сил и времени, должен получать столько же баллов за реальные знания, сколько и Герасимов за то, что списал?

— Вот-вот, — выкрикнула я, не давая Герасимову и рта раскрыть, — не в папаше дело, а в тебе самом. И, если бы у меня была возможность ещё раз запереть тебя в лаборантской, я бы снова так и сделала.

Лицо Маркова вытянулось так, что казалось, будто ещё немного и очки скатятся с носа:

— Это, правда, ты?

— Кривда.

Все резко замолчали, и повисла гнетущая пауза.

— Всё ясно, — наконец, выдавил из себя Марков, — теперь и я считаю эту затею с вопросами и ответами бессмысленной.

Он встал и вышел из зала.

— Сразу было ясно, что именно этим всё и закончится, — бросил ему вслед Герасимов.

— Вот и поговорили, — грустно вздохнул Петров. — Прикольно.

— Зачем ты это сказала? — Якушин негодующе развел руками. — Ведь, понятно было, что он обидится.

— Пусть обижается. Уроды у него кругом, пусть на себя посмотрит.

— Как ты можешь так говорить? — лицо Якушина выражало гневное осуждение. — Мы не в школе, и деться отсюда нам некуда.

— Он первый начал.

— Не знал, что ты можешь быть такой холодной и жестокой.

— А ты меня вообще не знаешь.

Ещё не хватало мне начать спорить с Якушиным, так что я просто ушла. И только когда уже начала подниматься по лестнице, поняла, какую глупость совершила. Потому что в конце коридора мелькнуло что-то неясное и исчезло в темном углу.

— Марков? — тихо позвала я.

Никто не отозвался, а возвращаться было очень стыдно. Я собрала всю волю в кулак и кое-как дошла до нашей комнаты.

А посреди ночи я проснулась просто от явного внутреннего беспокойства, которое бывает, когда на тебя кто-то смотрит. Открыла глаза и в лунном серебристом свечении увидела возвышающуюся надо мной странную тёмную фигуру, но вместо того, чтобы закричать и позвать на помощь, буквально онемела от ужаса. Лежала и, беспомощно хлопая глазами, пыталась сообразить, что происходит.

— Ты обещала прийти, — наконец, сказал Амелин, увидев мою растерянность. В руках он зачем-то держал подушку.

— Какого черта ты опять ко мне приперся? — от возмущения я закричала в полный голос.

— Ты обещала прийти.

— Я приходила. Ты спал. Что тебе сейчас нужно?

— Извини, я не хотел тебя будить. Я просто думал, ты не спишь, и тоже слышишь.

— Что такое? — я настороженно приподнялась в кровати. — Что ты слышал?

— Но у вас оказывается тут очень тихо, — он кивнул в сторону окна.

— Ребята, вы чего? — пробормотала Сёмина сонным голосом.

Мы не ответили, и она, со вздохом перевернувшись на другой бок, тут же снова засопела.

Тогда Амелин сел на край моей кровати и, низко наклонившись, зашептал прямо в ухо:

— Я слышал волков. Настоящий волчий вой, очень громкий, и как будто совсем близко.

— С чего ты взял, что это волки?

— Я в этом совершено уверен. И я, хотя раньше я никогда этого не слышал, ничуть не сомневаюсь. Этот звук записан у нас в генетической памяти, поэтому вызывает волнение и безотчетный страх.

— Слушай, — я вытащила руку из-под одеяла и на всякий случай потрогала его лоб, он не был горячим. — Мы в доме, и нам нечего бояться. У нас тепло и светло, у нас здесь полно народу. И вообще, у нас всё хорошо.

— Я тоже так думаю, — он удержал мою руку в своей. — Но всё равно, там, в мансарде, когда в окно прямо над тобой светит полная белая луна, когда зима, лес, и воют волки, очень неприятно быть одному.

Уж это-то он мог мне не объяснять, я бы в этой мансарде и минуты одна не выдержала.

— А чего ты ко мне пришел? Иди в зал. Места там полно.

— И я опять буду кашлять, и они будут злиться, а они и так не очень-то любят меня.

— Не выдумывай. Они просто сами по себе такие, они никого не любят, — я вспомнила наш вечерний разговор и снова разозлилась. — У каждого своя правда, и никто не хочет уступать. Они очень эгоистичны.

— Мы все очень эгоистичны. Это часть борьбы за выживание. Человек так устроен. И я не обижаюсь. Им не за что любить меня.

— Ладно, всё, иди уже. Если уж ты не боишься призраков и всего такого, то волков тебе уж точно бояться не стоит.

— Я боюсь не их, а того что происходит внутри меня, когда я слышу этот протяжный и жалобный плач, потому что меня безумно тянет откликнуться на него.

— Ещё скажи, что у тебя лезут клыки и начинает расти хвост. Уходи, ты меня и так уже своим мальчиком сегодня перепугал, а мне много не нужно, я и так от каждого темного угла здесь шарахаюсь.

— Тоня, — он умоляюще сжал мою руку. — Можно я тут с тобой посплю? И нам обоим не будет страшно.

— Ещё чего! — я аж села от подобной наглости, и его лицо стало так близко, что я почувствовала дыхание. Черные глаза блестели.

— Ты меня не правильно поняла, — вдруг искренне и по-детски испугался он. — Я лягу тихонько под твоей кроватью. И честно, очень постараюсь не кашлять. Ну, пожалуйста.

========== Глава 18 ==========

Наутро, едва открыв глаза, я вспомнила про ссору с Марковым, и настроение тут же испортилось. Я не чувствовала себя неправой. Потому что твёрдо считаю, что зло должно быть наказано. Я сделала это для Павлика, он был моим другом, а друзья при любых обстоятельствах должны стоять друг за друга.

Вчерашний вечер словно вернул меня на три года назад, когда я переживала за Подольского, как за саму себя. Ведь я ещё не знала, что он предатель, и не понимала, что все люди иногда делают глупости. Но то, как Марков говорил про нас, про школу, то, что он заливал Кристине, было оскорбительно и вчера снова прозвучало, как вызов. Сдержаться я никак не могла. Но хуже всего, что Якушин назвал меня «холодной и жестокой».

Настя уже встала. Её постель была аккуратно застелена покрывалом. Я свесилась и заглянула под кровать. Там тоже никого не было. Подошла к окну, выглянула во двор, и моему взору предстала любопытная картина.

Две свеженасыпанные горы снега, а возле них парни, расчищающие площадку и фонтан перед домом.

Герасимов, одетый в синюю зимнюю спецовку, залез к мраморной деве с кувшином на плече и принялся её обнимать. А Якушин, в расстегнутой телогрейке, довольный, раскрасневшийся на морозе, с белой полоской пластыря на носу, сунул ей под локоть лопату и, сорвав с Герасимова бейсболку, нахлобучил на мраморные локоны. На ступеньках крыльца сидел Марков и, судя по жестам, давал ценные указания. Петров же, само собой, снимал всю эту клоунаду. Не знаю, зачем им понадобилось чистить дорожки, но у меня возникло ощущение, что все работают, а я сплю. Пришлось одеться и спуститься на первый этаж.

На плите под полотенцем стояла кастрюля с ещё теплой геркулесовой кашей, а в маленькой раковине была навалена гора грязной посуды. Я съела пару ложек прямо из кастрюли и налила полную чашку кофе. Извиняться перед Марковым я не собиралась, но пойти на примирение, наверное, стоило. Или хотя бы сделать вид, что вчера ничего не произошло.

— Доброе утро! — Настя вышла из ванны, переодевшаяся в длинный черный кардиган, узкие брючки в красно-черную шотландку и с полотенцем на голове.

У неё был абсолютно домашний и умиротворенный вид.

— Привет. Спасибо за завтрак. И охота тебе было возиться?

— Вставать не хотелось, а готовить — приятно. У нас же тут столько мужиков, а их кормить нужно, — Настя села на табуретку напротив меня, подперла ладошкой подбородок и принялась с интересом наблюдать за тем, как я ем.

— Пускай сами кормятся. Сейчас равноправие, — промямлила я с набитым ртом, Настина каша была замечательная.

— Да, мне же не сложно. Мама говорит, что если мужчин не кормить, они дичают и звереют. А зачем нам тут такое?

Настя засмеялась. От неё вкусно пахло шампунем и гелем для душа.

— Представляешь, жидкость для снятия лака я и не взяла, — она растопырила пальцы, расстроенно глядя на свои когда-то черные, а теперь прилично облупившиеся ногти. — Как теперь ходить?

— Настя! Тебя сейчас заботят ногти?

— Ну и что такого? Меня всё заботит. И ногти, и то, что яиц у нас нет и молока, и что в ванной дует, и что Марков после завтрака даже «спасибо» не сказал, и что посуду мыть за всеми, и побег тоже заботит.

— Посуду я помою, а на твои ногти всё равно никто смотреть не будет. Сейчас нужно о другом думать.

— О чем, например? О Кристине или о том, как нас все ненавидят? — Сёмина мгновенно сникла. — Об этом я и так постоянно думаю. Как ты считаешь, она может поправиться?

Я снова вспомнила ссору с Марковым.

— Хочешь честно? Я больше не хочу о ней говорить. Вообще. Я знаю, что никогда бы нарочно не стала кого-либо обижать или делать гадости.

— Но ты же делала, — Настя неожиданно уперлась в меня своим ясным голубым взором.

— Что я делала?

— Гадости. И обижала. Маркова.

— Это другое! Тогда было справедливо, и он заслуживал.

— Но это месть. Жестокая и продуманная.

— Некоторых людей только так можно чему-то научить.

— Пусть Марков заносчивый и вредный, но то, что ты сделала — это твой поступок. Понимаешь? Ты же думала, что поступаешь правильно, — пытаясь оправдаться, Сёмина говорила ещё более неприятные вещи. — Ведь ты вполне могла сделать Кристине нечто, чему до сих пор не придаешь никакого значения. Мы не всегда видим себя со стороны. Настя так активно закивала, что полотенце на голове нелепо съехало набок.

— Как ты можешь, Настя? Я тебя всегда поддерживаю, помогаю, а теперь ты против меня.

— Я не против, только пытаюсь объяснить.

— Не нужно ничего объяснять, — я быстро встала из-за стола. — Дружи со своим Марковым. И посуду сама мой.

Веселье на улице шло полным ходом. Теперь они отошли немного в сторону и занимались тем, что падали по очереди в нетронутый снег и смотрели, чей отпечаток получился смешнее. Лопаты валялись возле фонтана.

— Привет! — замахал мне рукой сияющий Петров.

А остальные даже не головы не повернули. Я помахала ему в ответ, спустилась с крыльца, взяла лопату и полезла через сугробы в самую глубь сада. Туда, где стояла беседка. Мне всё равно было что делать, лишь бы занять себя чем-нибудь и не думать, что теперь, оказывается, они все против меня: и Марков, и Якушин, и даже Настя.

Добралась до беседки, залезла на её деревянный помост и зашла внутрь. Посредине стоял большой прямоугольный стол, снега на нем было совсем немного, а под ним даже проглядывали доски. В дальнем углу, возле глухой стены, сваленные в кучу длинные деревянные лавки. Повсюду стоял запах мокрой древесины и хвойного леса.

Примерно через полчаса, когда я уже расчистила левую сторону беседки, ко мне пробрался Петров и сказал, что никто не заметил, как я стащила лопату, и Якушин за это теперь ругается на Герасимова. А потом увидел крупные, блестящие, чуть припорошённые снежными шапочками кирпично-алые гроздья рябин, растущих вокруг беседки, и стал восхищаться их цветом и говорить про удивительное сочетание зимней ледяной безжизненности и этих красных, напоминающих о лете ягод, совсем позабыв, зачем пришел.

Но сообразив, что я не расположена болтать, спросил:

— Ты расстроена? Тебе стыдно из-за Маркова?

— Мне нечего стыдиться, — отрезала я. — Просто не вижу поводов для щенячьей радости.

— Это ты зря. Поводов полно. Во-первых, мы живы. Во-вторых, мы сделали то, что хотели. В-третьих, тут отличное место, просто шикарное. Здесь настоящее кино даже можно снять, и никто не напрягает.

— У вас с Сёминой какие-то крайности. У неё всё кошмар, у тебя — розовые очки.

Петров мило вскинул брови.

— Это не очки. Я просто не хочу видеть одно только снежное уныние. Вот ты заметила эту рябину? Наверняка нет. А посмотри, какая она красивая. Пускай её совсем немного, но она же есть. Алая, яркая, сочная. Этакий маркер, напоминалка о продолжающейся жизни. Типа, зима не навсегда, и всё такое. Вон, видишь, птицы тоже так думают.

На дальнее дерево прилетела бойкая стайка снегирей и стала скакать по ветвям, отчего некоторые ягоды срывались и осыпались вниз.

Я перевела взгляд на чистое, усыпанное симпатичными родинками, точно ягодами на снегу, вдохновенное лицо Петрова. На его лукавые, неунывающие глаза, на покрывшиеся изморозью топорщащиеся волосы и спорить с ним совершенно расхотелось. Пускай верит в свои картинки. Но отчасти он всё же был прав: мы сделали то, что хотели, и мы живы.

— Так, что насчет лопаты? — поинтересовался он ненавязчиво.

— Другую найдут, — я продолжила чистить помост.

Однако не прошло и десяти минут, как примчался Герасимов и стал на меня грубо наезжать, что я «выступила в своём репертуаре», «спёрла» у него лопату и «подставила». Складывалось такое впечатление, что они все сговорились. Неужели и Герасимов осуждал меня за историю трехлетней давности? За справедливое наказание? Маркова, между прочим. Молча отдала ему лопату и пошла в дом.

Поднялась в свою комнату, посидела немного, обдумывая, как продолжать жить с ними дальше при таком отношении, но так ничего и не решила. Можно было найти себе другую комнату, забрать свою часть еды, не разговаривать с ними совсем и не пересекаться, благо дом позволял. Но что мне делать, когда наступит вечер? Когда станет темно, и черные тени расползутся по всем комнатам и коридорам? Эта тягостная зависимость просто убивала.

Делать было нечего, пришлось подняться в мансарду.

Амелин, как обычно, с плеером, валялся на кровати в свитере, под одеялом, на коленях у него была книжка, на книжке маленький блокнот с пружинками, и он что-то задумчиво в нем писал.

Я села на край кровати, и от неожиданности Амелин так вздрогнул, что блокнот подпрыгнул на коленях и слетел на пол.

— Что делаешь? — я подобрала блокнот и вернула ему.

— Пытаюсь песни переводить, — ещё немного рассеянно сказал он. — По-нормальному. Чтоб и рифма была, и смысл.

— Ты так хорошо английский знаешь?

— Слова знаю. Много. У меня память хорошая. Но без словаря всё равно фигово выходит. А у тебя как с ним? С английским?

— Нормально. Четыре, пять.

— Тогда помоги, пожалуйста. Что такое «холопойнт»?

У него было такое ужасное произношение, что я даже поморщилась. Тогда он, словно извиняясь, улыбнулся и показал листок. Там было написано «hollow point».

— «Point» — это точка или место, — сказала я, — а «hollow» — углубление, полость.

— Это-то я знаю. Но тут эти два слова вместе что-то конкретное должны обозначать. Видишь? — Он снова показал листок.

«You gotta hollow point smile».

— Типа у неё какая-то там улыбка. Только никак не могу понять какая.

— Почему у неё?

— Тоня, — Амелин отвлекся от своих записей, укоризненно посмотрел на меня, и всю его прежнюю серьёзность, как рукой сняло, — потому что песню парень поёт.

— И что?

— И то, что если бы ты пела эту песню, то тогда было бы всё наоборот, у тебя «булетпруфхат», у него «холопоинтсмайл». Она же про любовь и побег.

— Боже, Амелин, больше никогда не говори ничего по-английски. Как ты в школе-то учишься?

— Я и сам удивляюсь, — он ребячливо пожал плечами, затем сунул блокнот вместе с ручкой и книжкой под подушку и приподнялся повыше. — Всё. Я готов.

— К чему это ты готов?

— Как к чему? Выслушать тебя. Ты же не просто так пришла.

Я хотела сказать об этом не так, просто постепенно перевести разговор. Но то, что он перешел сразу к делу, даже обрадовало.

— Можно, я к тебе перееду?

— Что? — он так глубоко вздохнул, что сразу же закашлялся.

— Ну, то есть тоже в мансарде поживу пока.

— Это ты из-за вчерашнего?

— А ты откуда знаешь? Вчера тебя там не было.

— Утром на кухне все про это говорили.

— И что же они говорили?

— Что в твоём тихом омуте полно чертей, — он покачал головой и так весело улыбнулся, что эта насмешливая улыбочка разозлила меня даже больше, чем смысл слов. Но ссориться ещё и с Амелиным не хотелось.

— Значит, я права. Теперь я у них главная злодейка.

— Вовсе нет. Якушин тебя даже защищал. Говорил, что у тебя обостренное чувство справедливости.

Было очень приятно услышать, что такое сказал именно Якушин.

— А что ещё они говорили?

— Да, я не слушал особо. Ерунду разную. Просто никто не понял, зачем ты это всё выложила.

— А ты сам, что думаешь? — осторожно спросила я.

— А мне всё равно, — Амелин беспечно захлопал ресницами. — Ты мне и так нравишься.

— Я же с тобой серьёзно разговариваю. Ты тоже считаешь, что я неправа?

— Нет. Я, конечно, так не считаю, — он согнул колени и придвинулся ближе ко мне, в голосе звучало участие. — Ты абсолютно права. В тебе всё равно сидела эта злость на него. Лучше о ней было сказать. Всем от этого лучше и Маркову тоже. И вообще, сдерживаться вредно. Человек должен давать волю эмоциям. Кругом полно людей, поступающих не так, как нужно. И если их не ставить вовремя на место, то тогда они поставят тебя. Так, что всё правильно. Ты преподала ему хороший урок. Пусть больше не зазнается из-за того, что он умнее всех нас.

— Спасибо, — немного помолчав, сказала я. — Хоть ты и говоришь ерунду, но хотя бы не осуждаешь.

— Само собой, — он довольно откинулся обратно на подушку. — Я ведь хочу, чтобы ты ко мне переехала.

Его лицо выражало глубокое удовлетворение.

— Погоди, — нехорошее подозрение шевельнулось внутри меня, — ты сейчас это специально сказал?

— Не злись. Я по-любому на твоей стороне. Разве не это ты рассчитывала услышать?

— Я всего лишь спрашивала твоё личное мнение. Твоё собственное. Без тупого ёрничества.

Амелин изобразил огорчение:

— Ничего оно не тупое. Просто у меня об этом нет никакого мнения. Поэтому сказал то, за чем ты пришла.

— Ты всегда так делаешь? Или по каким-то неизвестным причинам решил доводить именно меня?

— Вообще-то всегда, — заверил он. — Говорить то, что хотят от тебя услышать, — это лучший способ понравится людям. Но я не собирался тебя доводить, глупенькая. Ты себе всё сама придумала.

Его голос и тон звучали так, словно издевка и не прекращалась.

И тут я резко вспомнила, с кем имею дело, и что нужно совсем отчаяться, чтобы идти искать поддержку у суицидника. Лучше уж было оставаться с Сёминой. И только я встала, чтобы уйти, как дверь в мансарду со скрипом приоткрылась, и в комнату просочилась Настя с рыжей эмалированной миской и большой ложкой в руках. Над миской клубился густой пар, по воздуху растекся аппетитный запах вареной картошки.

— Тоня, ну мы тебя потеряли. Я уже и обед приготовила, а никто не знает, куда ты пропала, — сказала так, словно ничего и не произошло.

Волосы её высохли и красиво блестели на свету. И пока она опускала миску на тумбочку возле кровати, Амелин смотрел на неё долгим изучающим взглядом, а затем вдруг сказал:

— Настя?

— Что? — она остановилась.

— Я точно ещё не умер?

— Что? — Сёмина испуганно вытаращила глаза. — Что ты такое говоришь?

— Да, так. На всякий случай уточнил, — ответил он ей, а потом перевел глаза на меня. — Вот, видишь, я же говорил, что ты всё себе придумываешь.

И в самом деле, никто не обижался. Странно, что это вообще пришло мне в голову. Если только Марков время от времени искоса поглядывал, но ничего не говорил. И вроде бы всё наладилось, но вечером случилось странное.

Все расползлись по дому и занимались чем-то своим. Герасимов, заявив, что не может с утра до вечера жить колхозе и привык быть один, исчез в «зеленой» спальне. У Маркова оказалась с собой книжка, и он, передвинув свой матрас к камину, завалился читать. Настя, которой Герасимов нашел в гараже растворитель для снятия лака, была изгнана красить ногти в неработающую ванну. Петров бродил по дому, разглядывал комнаты и отыскивал «интересные кадры».

Якушин сначала откровенно маялся, что не может вот так просто сидеть, и что сойдет с ума в этом доме, если не будет ничем заниматься. А после, вдруг придумал заменить перегоревшие лампочки в тех местах, где мы ходим, на горящие там, где это почти не нужно. Я же вызвалась ему помогать.

Было приятно наблюдать как он серьёзно и старательно что-то делает. По природе своей он всегда был похож на нормального парня, даже когда ходил обросший. Тогда как многие мальчики и к одиннадцатому классу часто оставались тощими и худосочными, типа Маркова. Может, Якушин и не занимался никаким спортом, но и без него выглядел вполне спортивно.

Поверх белой с длинными рукавами футболки на нем была очередная клетчатая рубашка, на этот раз синяя с красно-белыми полосами и те же спортивные штаны, в которых он тогда прибегал ко мне, из карманов торчали отвертки, чтобы снимать светильники.

Он лез на стремянку, выкручивал неработающую лампочку и отдавал мне, потом переходили к следующей. А пока это делал, то рассказывал, что привык к тому, что в Москве у него и минуты свободной нет. С утра мчится в колледж, потом сразу домой, чтобы отвезти маму на прогулку, так как она у него прикована к инвалидному креслу, и сама на улицу выйти не может, потом за продуктами, потому что у них в семье это его обязанность, потом что-нибудь ещё важное, и так до самого вечера, пока отец не придет с работы. А там времени остается только позаниматься. Пока брат не женился, то многое было на брате, а теперь вся забота о маме в основном на нем.

Якушин это очень легко и запросто рассказывал, словно само собой разумеющееся, точно большинство людей именно так и живут.

— Но ты же не можешь всю жизнь быть при ней сиделкой, — я попробовала представить себя на его месте.

В этот момент Якушин как раз спустился с лестницы, и мы оказались друг напротив друга. Пластырь у него на носу немного отклеился, и я осторожно прилепила его обратно.

— Может, и не всю жизнь. Папа говорит, что если делать операцию, то маленький шанс всё же есть.

— Так, он у тебя врач.

— Именно. Поэтому и боится, что если ничего не получится, то будет хуже. Боится сам и другим не доверяет.

— Значит, ты поэтому решил в Мед пойти?

Он замер, пристально глядя на меня сверху, однако ответить ничего не успел, потому что на первом этаже что-то громко хлопнуло. Сначала один раз, а потом второй. Звонкое эхо мигом наполнило весь дом. И мы, удивленно переглянувшись, оставили всё и бросились вниз.

Вбежали в столовую, включили свет и остановились в недоумении. Одно из больших, достающих почти до самого пола окон, было распахнуто настежь, створки покачивались на ветру, а в комнату задувал ледяной ветер со снегом.

Из зияющей черноты окна на меня глядела пустая безглазая ночь. Словно ещё секунда и оттуда, из этого мрака, в комнату ворвется нечто жуткое и нечеловеческое. Точно оно притаилось и только и ждет, чтобы наброситься и поглотить нас целиком.

— Плохой знак, — сказала неслышно подошедшая сзади Сёмина. — Это послание или предупреждение.

Якушин резко обернулся на неё, строго посмотрел, пошел, закрыл створки и запер окно.

— Не говори глупостей. Просто открылось и всё.

— Странно, — задумчиво промычал Марков, — когда мы искали, как забраться в дом, все окна были очень крепко заперты.

— Может, днем кто-то открывал его и потом плохо закрыл, — предположил Якушин.

— А какому нормальному человеку придет в голову проветривать, когда мы только и делаем, что пытаемся согреться тут? — продолжал размышлять Марков, усаживаясь на край длинного обеденного стола.

— Нет, ребята, — Настя подошла к пианино и стерла ладонью с его крышки успевшие налететь снежинки. — Это точно знак. У меня очень плохое предчувствие.

— Какой такой знак? — опасливо поинтересовалась я.

— Я думаю, — таинственным голосом сказала она. — Это значит, что Кристина умерла.

— Что? — Якушин резко развернулся к ней. — Не смей даже произносить такое. Какие-то бредовые суеверия.

— Почему бредовые? — удивилась Настя. — Когда мамин брат умер, мы в ту ночь спать не могли, всё время слышали, как кто-то по коридору ходит, в дверь входную стучит. Вставали, смотрели в глазок, но там никого не было. И только на утро узнали, что он умер.

— Мы Кристине никто, чтобы она к нам приходила, — сказала я.

— Ну, не скажи, — в голосе Насти звучала настойчивость. — Раз она считает нас виновными в своей смерти, то и прийти запросто может. Для бесплотного духа нет никаких расстояний и преград.

Я вспомнила пожирающую темноту и опять покрылась мурашками.

— Думаешь, она затаила обиду? И будет теперь преследовать?

— Да, заткнитесь вы уже, — грубо одернул нас Якушин.

— А, ты, — он погрозил Насте пальцем, — чтоб больше вообще про Кристину не заикалась. Тебе словно нравится превращать серьёзные вещи в балаган.

— Саша! — тут же вспыхнула Сёмина. — Это неправда!

— Короче, — Якушин требовательно оглядел нас, — я всем запрещаю в моём присутствии обсуждать её. Сколько раз мы пытались, и ни один разговор не закончился ничем хорошим. Вы так бестолково трепетесь об этом, словно речь идет о ком-то ненастоящем, выдуманном персонаже, о вашей этой Линор, например. А для меня Кристина была живым человеком.

Якушин недовольно передернул плечами и вышел из столовой. В дверях он столкнулся с Петровым.

— Что было? — полюбопытствовал Петров. — Чего это наш Зевс в гневе?

Марков криво усмехнулся шутке и раскрыл окно, осматривая раму с другой стороны.

— Окно почему-то распахнулось, — пояснила я. — Неожиданно, само по себе. Настя решила, что это знак, что…

Я осеклась, боясь повторить вслух предположение Сёминой, точно Якушин мог стоять за дверью и подслушивать.

Настя, видимо, тоже так подумала, поэтому быстро притянула к себе Петрова за капюшон ярко-голубой спортивной толстовки и зашептала ему на ухо, то, о чем у нас шел разговор, и почему Якушин так разозлился.

— Всё бы вам ругаться из-за фигни всякой, — легкомысленно произнес Петров, отплевываясь от её волос. — Вот, мы для чего из дома сбегали? Чтобы не слышать этой ругани постоянной, разборок, скандалов на пустом месте. А вы сами их тут и разводите. Сказал человек, что неприятно ему, ну и всё. Значит, просто больше не говорите об этом.

— А что для тебя, Петров, вообще серьёзное? — тут же откликнулась Настя.

— Смотри, — позвал Петрова Марков. — Тут какая-то царапина, как будто чем-то острым корябали. И свежая же совсем.

— Всё верно, Шерлок. Так и есть, царапина. Глубокая и свежая, — подтвердил Петров, приглядываясь к тому, на что ему показывал Марков.

— Я лично её ключом ковырял, когда мы сюда влезть хотели.

— Да? Ну, ладно, тогда, — Марков как-то огорченно закрыл окно. — Но всё равно, мне кажется, имеет смысл проверить весь дом. Ведь, кто-то же мог сюда влезть.

— Да кому мы нужны, — отмахнулся Петров. — В этой глуши-то.

Но мы всё равно пошли осматривать все комнаты и хозяйственные помещения, на случай если кто пробрался в дом. Конечно же никого не нашли, но потом ещё полночи не могли угомониться и разойтись.

Чувство изолированности и загнанности неожиданно проникло внутрь каждого из нас, мы боялись того, что с нами произошло, того, что сделали, тех новых, не вписывающихся в привычные рамки условий, боялись дома, друг друга и самих себя.

========== Глава 19 ==========

На следующее утро, когда я только закончила мыть посуду, Петров ворвался в кухню прямо с улицы, в спецовке и сапогах.

— Привет, — бросил на ходу он и спешно огляделся. — Где Сёмина?

— Моется, наверное. А что случилось?

— Ну, блин. Не могла в другое время помыться? Слушай, у тебя есть помада? Или какая-нибудь другая ваша краска?

— Только блеск и тушь. У Насти целый чемодан этого добра. А зачем тебе?

— Хотим Маркову девушку сделать. Он согласен. Сказал, статуя — идеальный вариант.

И с этими словами Петров тут же помчался ломиться в ванну к Сёминой и орать на весь дом, спрашивая можно ли у неё взять помаду, а когда та разрешила, попросил меня принести.

Не горя особым желанием, я всё же поднялась в нашу комнату, залезла к Насте в сумку, нашла пузатую косметичку. Чего там только не было! Даже туго свернутые в трубочки красные шелковые ленты.

Выбрала самую яркую, алую помаду, застегнула сумку, задвинула под кровать, и уже было собралась вернуться, как вдруг, где-то совсем рядом, почти за самой дверью, что-то громко и отрывисто стукнуло. А затем отчетливо послышались тихие, крадущиеся шаги. Я сунула в карман джинсов помаду и осторожно выглянула из комнаты.

Посмотрела направо, неосвещенный коридор был всё также пуст. Или мне просто хотелось так думать? С левой же стороны шел тусклый серовато-белый свет, а дверь в башенку, прежде наглухо запертую, неожиданно оказалась приоткрыта и колыхалась на сквозняке. Очень странный и пугающий факт, ведь вчера я лично несколько раз пыталась открыть её.

Любопытство сгубило кошку, но я всё же двинулась в сторону таинственного света, и тут, за моей спиной, вновь раздалось нечто похожее на быстрые шаги, я обернулась, но услышала лишь едва различимый щелчок, словно кто-то бежал, а потом скрылся в одной из спален. Тем временем, открытая дверь продолжала мерно покачиваться, точно кто-то невидимый приглашал меня войти.

Я замерла в нерешительности, а когда снова подалась вперед, то отчетливо уловила, что сзади меня что-то движется, быстро развернулась, но успела заметить лишь неясные очертания белой, плавно удаляющейся фигуры. Через несколько секунд она и вовсе скрылась с моих глаз, растворившись в глубинах коридорного мрака.

В животе похолодело, ладони покрылись испариной, голова кружилась, нахлынувший приступ паники мгновенно парализовал. Неизвестность, одиночество, беззащитность, и просто страх, тупой бесконтрольный страх, животный страх от кончиков пальцев до самого затылка.

В ту же секунду звучный, отрывистый хлопок резко и болезненно вырвал меня из оцепенения.

Не отдавая себе отчет, я пронзительно завопила и опрометью бросилась к лестнице, полетела сломя голову вниз, где-то на уровне второго этажа, соскользнула со ступеней и, чудом уцепившись за перила, проехалась на пятках до первого этажа. Ничего не замечая вокруг, пронеслась мимо растерянной Насти и, стремглав выскочив на улицу, упала прямо в объятия обалдевшему от неожиданности Якушину. Крепко уткнулась ему в плечо и замерла.

— Что случилось? — он с тревогой попытался заглянуть мне в лицо.

Но я растеряно молчала, не зная, как описать то, что я видела, а тем более чувствовала. Опасаясь вообще заговорить о своем страхе. Было стыдно, но в то же время страшно его отпускать, словно стоит вынырнуть из-под телогрейки, и опять начнется паника, но Якушин, всё же, оторвал меня от себя, и сразу стало дико холодно.

— Объясни, пожалуйста, — настойчиво потребовал он.

— Кажется, я видела приведение, — сказала я ему на ухо, так, чтобы никто не слышал.

— Что? — он недоверчиво поморщился. — Это, наверное, Петров прикалывался.

— Нет, правда, там дверь в башенку открыта.

— Да? — Якушин задумался. — Она же была заперта.

— Да. Вчера проверяли.

— Хочешь, чтобы я сходил и посмотрел?

Я смущенно кивнула.

— Чего такое? — поинтересовался стоявший неподалеку Герасимов.

— Идем выгонять призрака, — весело скомандовал Якушин и, подхватив лопату, решительно направился к дому.

И парни, подорвавшись, наперегонки понеслись в дом. Даже прихрамывающий Марков, который время от времени вспоминал про свою «рану». Вломились как стадо обезумевших слонов и засыпали снегом весь холл и лестницу. На крыльце с ними столкнулся Петров, а когда понял, куда все бегут, тут же с улюлюканьем бросился следом, сбивчиво советуя на ходу: «Если увидите привидение, ущипните себя, а если оно не исчезнет, то ущипните его». Они влетели на третий этаж с таким грохотом, что если там и были приведения, то от такого шума наверняка все попрятались.

Внутри башенки была деревянная винтовая лесенка, стены которой были увешаны книжными полками, с точностью повторяющими изгибы перил. Лестница вела вверх и вниз. Наверху — небольшая круглая комната, где стоял широкий письменный стол и кресло, а остальное пространство тоже занимали книжные шкафы. Воздух в ней был спертый, застоявшийся, но ощущения сырости не чувствовалось, хорошее, располагающее место, не хуже чем мансарда. Здесь же мы нашли шахматы, колоду карт, сигары. Но ни малейшего намека на призрак.

А в самом низу обнаружили чулан и две двери. Одна деревянная, но очень крепкая и запертая со стороны лестницы на засов, вела прямиком в гараж, а другую массивную, оббитую железом, открыть не получилось. В чулане под лестницей, за дощатой перегородкой стоял новенький, блестящий снегоход, а за ним целый склад всевозможного зимнего инвентаря: лыжи, снегоступы и санки — маленькие и большие. Сюда, судя по всему, воришки не смогли пробраться.

Якушин так обрадовался снегоходу, что вообще позабыл для чего мы туда пришли. Сразу же полез разгребать чулан и велел парням вытаскивать все эти вещи наверх.

— Всё, Тоня, забудь. Нет здесь никаких призраков. Ты же видишь. Тебе просто показалось, — на бегу бросил он, когда я сказала, что всё равно не понятно, почему башня открыта.

Они стали всё это носить наверх, а когда Якушин и Герасимов с горем пополам достали снегоход и потащили в гараж, я вдруг заметила висевший на загнутом гвоздике, вбитом в дощатую перегородку, большой золотистый ключ с двумя бородками. А когда сняла его и начала рассматривать, нагрузившийся лыжными палками Марков, не доходя до гаражной двери, вдруг повернулся ко мне и сказал:

— Ладно, Осеева, я тебя прощаю. Ты же всё-таки тогда, возле школы за меня заступилась.

— И я тебя, — ответила я со странным облегчением, и он, согласно кивнув, ушел.

Ключ оказался от той второй, запертой железной двери, он без труда вошел в замок и легко повернулся. Я осторожно приоткрыла дверь. Внутри было так темно, что хоть глаз выколи. Бездонный проем мрака — мой самый жуткий страх. О том, чтобы войти туда в одиночку, даже думать было нечего.

Парни уже выкатили на улицу снегоход и пытались проверить, работает ли он.

— Саша, — я легонько тронула за плечо сидящего на корточках Якушина.

— Что ещё? — он резко и недовольно поднял голову.

— Да, нет. Ничего.

Я собиралась уйти, но он всё-таки отложил отвертку и выпрямился.

— Я слушаю.

Это прозвучало как одолжение, как если бы я пришла что-то просить.

— Ну, говори же, — он вытер руки о штаны и даже попытался улыбнуться.

— Когда вы ушли, я нашла ключ и открыла ту железную дверь.

— И чего там?

— Не знаю. Темно и воняет сыростью.

— Ну, и что?

— Саш, я тебя обидела чем-то?

— Нет, — на его лице отобразилось некоторое сожаление. — Просто мы занимаемся важными делами, а ты придумываешь всякое и отвлекаешь. Займись и ты чем-нибудь полезным.

— Если бы не я, то вы бы не нашли все эти штуки.

— Согласен. Огромное тебе спасибо. С остальным давай потом, — и, не дожидаясь моего ответа, снова взялся за отвертку.

В мансарде было светло, тихо и как-то очень спокойно. Амелин сидел на кровати в наушниках и, обложившись книгами, что-то читал. На подоконнике и сундуках тоже стояли стопки книг.

— Привет, — я вытащила у него из уха наушник, от неожиданности он вздрогнул, а затем разулыбался так, словно увидел чудо из чудес.

— Наконец-то ты пришла!

— Откуда у тебя все эти книжки?

— В библиотеке взял. Представляешь, я даже словарь английский нашел. Только он маленький очень, а вот итальянских много. Но итальянский я совсем не знаю.

Он показал квадратный словарик в мягкой обложке.

— В какой такой библиотеке? — подозрительно спросила я.

— Которая в башне. Там оказывается такая большая библиотека от первого этажа до самой верхушки.

— Как ты узнал?

— Просто зашел и увидел.

— Нет. Как ты туда попал?

— Через дверь, глупенькая.

— Слушай, прекрати паясничать. Как ты открыл дверь?

— Я нашел ключи, — сказал он, вытаскивая из-под подушки увесистую связку. — В сундуке, под игрушками были.

Амелин помахал у меня перед носом большеглазой плюшевой пандой.

— Значит, это ты там ходил? — я вырвала у него панду и замахнулась.

Он моментально прикрыл голову руками.

— Где ходил?

— Сейчас, как врежу тебе.

— Я только книжки взял и всё, — жалобным голосом проговорил он из-под рук.

— Дай сюда ключи.

— Не могу, — он шутливо спрятал связку за спину. — Всем известно, что женщинам нельзя давать ключи. Особенно, если это касается запертых дверей.

— Ладно, у меня тоже есть кое-что.

Уловка мигом сработала. Он заинтересовался.

— Что же?

Теперь была моя очередь вредничать.

— Я нашла свой ключ, — достала и показала ему, — от одной таинственной двери.

— Так, значит тот душераздирающий вопль, от которого содрогнулся весь дом и который заставил меня похолодеть от ужаса, был возгласом радости и удивления, когда ты нашла этот ключ?

Он сиял, невероятно довольный своей шуткой.

— Как же ты меня бесишь!

— А ты не бесись. Просто расскажи, что за дверь?

— И не собираюсь. У тебя удивительная способность злить на ровном месте.

— Успокойся. Хочешь, я тебе почитаю? Это всегда помогает.

Он потянул меня за руку и усадил рядом с собой, затем раскрыл книгу и стал с середины читать.

«Пришла в себя девушка и огляделась — видит, стоит перед ней дворец черного мрамора, вокруг него прекрасный сад раскинулся, а возле дворца — косматый зверь. Обмерла красавица со страху, а зверь вдруг говорит ей ласковым голосом: — Не бойся меня, красна девица, я тебя не обижу. Погуляй сперва по саду, а потом во дворец ступай, там тебе и стол и ложе приготовлены. Да смотри: что бы с тобой не приключилось, не произноси ни звука, даже если тебя мучить станут. Сказал зверь и исчез. Дворец и внутри и снаружи был выложен черным мрамором и вся мебель в нем была из черного мрамора. В одной комнате стоял маленький столик, а на нем дорогие яства. Наелась красавица, напилась у колодца ключевой воды, а когда небо окрасилось вечерней зарей, улеглась на ложе спать. Около полуночи раздался страшный грохот, двери с треском распахнулись, и в ее покои ворвалась орава безобразных чудищ. Налетели на девушку, щиплют, когтями рвут, царапают, а она молчит, ни звука не издает. Как налетели чудища, так и улетели. Уснула красавица. А проснувшись поутру, увидала, что треть черного замка стала белой».

— Зачем ты мне это читаешь? — я шлёпнула пандой по книге, и та захлопнулась. — Это подкол такой, чтобы меня ещё больше запугать?

— Это не подкол, — он невинно захлопал глазами. — Это сказка «Розочка». У меня в детстве такая книжка была, когда я с бабушкой и дедушкой жил. В деревне, пока не уехал.

— Как вообще в наше время можно в деревне жить?

— Там было классно. Особенно заброшенные поля, которые летом цвели красным клевером. Очень красивые поля. Ещё там была речка. Маленькая, быстрая и очень холодная. И я на полном серьёзе думал, что это тот самый источник, в котором течет живая и мертвая вода. Даже несколько раз пытался оживить дохлую мышь. Потому что из-за бабушки у меня в голове всё смешалось. Она хоть и была образованной женщиной, воспитанной в советское время, но вся её родня родом из деревни, так что она считала совершенно нормальным оставлять блюдечко с крошками для домового. А ещё она всегда готовила ужин, даже когда после работы приходила. Что-то очень вкусное: жареную картошку или макароны по-флотски. А на обед всегда оставляла нам суп. Дед больше всего любил грибной, и у нас повсюду сушились грибы. Если бы ты знала, как они обалденно пахнут. Наверное, это было счастье, жаль, что я об этом тогда не знал.

— Почему же ты от них уехал, если тебе нравилось?

— Потому что они умерли. Просто взяли и умерли в один день. Так бывает, только не спрашивай, пожалуйста, как «так», — на выдохе прохрипел он и в ту же секунду закашлялся до слез.

— Ты таблетки пил? — попыталась я перевести тему.

Он помолчал немного, возможно всё ещё вспоминая своё, а затем поднял глаза и хитро сказал:

— Главное моё лекарство — это ты.

Ему определенно нравилось ставить меня в неловкое положение.

— Будешь продолжать в том же духе, и я прекращу с тобой общаться. Вроде всё хорошо, а потом бац, и начинается какая-то пурга.

— Расскажешь, чего тебе там привиделось?

— Я точно знаю, что это было на самом деле. Не хотите, можете не верить.

— Они не верят? Даже твой Якушин?

— Почему это мой?

— Что я не вижу, как ты на него смотришь?

— Кончай выдумывать. Никак я не смотрю. Он просто старше, и я к нему прислушиваюсь.

— Особенно внимательно ты прислушивалась к нему у фонтана. Это было очень трогательно.

— Иди нафиг.

— Так, что? Расскажешь, чего боишься? Я же тебе рассказывал про зарезанного мальчика.

— Ага, и про девушку в белом платье на красной машине.

— Думаешь, что тут водится привидение?

Я ответила не сразу, потому что такое было очень сложно объяснить.

— Обычно они приходят ко мне по ночам из темноты и кажутся лишь призрачными образами чего-то жуткого и необъяснимого, теперь же, это случилось средь бела дня и было до ужаса правдоподобно.

Амелин понимающе кивнул.

— Раньше я тоже боялся темноты. Нам соседи снизу регулярно перерезали провода из-за того, что Мила после клуба приводила гостей, и они шумели по ночам. Мы иногда по два месяца без света жили. И поначалу я тоже паниковал, потому что приходилось всю ночь сидеть в темноте одному, но потом привык и научился с ней дружить.

— Почему это ты сидел ночами один? — живо заинтересовалась я.

— Потому что я живу с сестрой. У неё работа такая. Она танцовщица, — новый приступ кашля свалил его на подушку, несколько книг слетели с кровати и рассыпались, а когда я их подняла, он уже снова сидел, как ни в чем не бывало.

— Это ужасно оставаться ночами одному, — понимающе сказала я. — У меня тоже один раз такое было.

— И что?

— Ничего. Просто, — про это говорить не хотелось.

— Понимаешь, темнота — как боль, её просто нужно принять. И потом она станет частью тебя самой, — произнес он многозначительно.

— Глупость какая-то. Зачем мне это принимать, если это ненормально? Если я от этого физически болею?

— А ты просто расслабься и не думай о плохом. Темнота обостряет чувства, обоняние и слух. И ты становишься сильной, только по-другому.

— Ерунда. У меня сердце в эти моменты останавливается, и я задыхаюсь.

— Это как будто так глубоко ныряешь внутрь себя, что мысли отходят на второй план, и остаются только ощущения. Даже приятно. Мы все приходим из темноты и уходим в неё. Темнота, одиночество и боль — это суть нашего пребывания в этом мире.

— Опять твои заупокойные разговоры? Меня от них тошнит.

— От себя не спрячешься, Тоня, — заявил он поучительно, как тогда у него дома, когда мы приходили с Герасимовым. — Или терпи и пересиль себя, или живи всё время в страхе и бегай от призраков.

— Слушай, не нужно мне тут ля-ля про терпение. Я видела твои руки. Ты сам замороченный и слабый. И вообще, суицидники не имеют права поучать кого-либо.

На мгновение помрачнев, Амелин снова натянул сияющую улыбку.

— Я просто хочу сказать, что сильнее смерти ничего нет, а темнота не убивает.

Я пришла обсудить случившееся, а он постоянно уводил в сторону и затевал разговор не о том.

— Мне надоело с тобой разговаривать, — я встала.

— Так, что там за той дверью?

— Тёмный и страшный подвал. Ничего интересного. Если хочешь, могу даже отдать тебе этот ключ.

— О! — вдруг обрадовался он. — Клин клином, Тоня. Давай сходим ночью туда?

— Ещё чего.

— Значит, всё-таки ты слабачка. Что и требовалось доказать, — по лукавому выражению лица я видела, что Амелин пытается взять меня «на слабо», и он не ошибся, со мной это всегда работало.

В конце концов, мне же не одной туда идти. А если ещё и свет включить, то будет совсем нормально.

— Ничего не увидим, значит, там нет никаких призраков, и тебе показалось, — сказал он, — а если увидим, то я докажу всем, что тебе можно верить.

— Хорошо, — сдалась я. — Только пока никому не говори про это.

========== Глава 20 ==========

А через час, за обедом произошел загадочный случай.

Мы сидели все на кухне, тесно набившись вокруг стола, и уже начали пить чай, когда Герасимов неожиданно замычал и подскочил, так, что сидевшая слева от него Настя с визгом слетела с табуретки. Грубо отпихнув не поместившегося за стол Петрова, он бросился к раковине и выплюнул то, что держал во рту. Затем включил воду и принялся пить прямо из-под крана.

— Что случилось? — Якушин встал и подошел к нему.

Я помогла подняться Насте.

— Что за дрянь? — прорычал Герасимов. — Это чья-то шутка или как? Марков, я же тебе голову оторву. Ты достал уже, тупой баран. Или это ты, Сёмина?

— Ты сам достал, — негодующе воскликнула Настя, стряхивая с шотландских брючек мокрое пятно.

— Сёмина мне всё ухо провизжала, — пожаловался Марков.

— Объясни хоть в чем дело, — не переставал тормошить Герасимова Якушин.

— Я выпил какую-то дрянь, — страдальческим голосом произнес тот. — Такой вкус, словно кошки во рту нагадили.

Якушин взял со стола его уже пустой стакан и заглянул внутрь.

— Там что-то белое. Похоже на соль, — он сунул внутрь стакана палец, и уже приготовился облизать его, как Петров, не отнимая камеры от лица, закричал:

— Осторожнее! А вдруг цианистый калий?

Якушин вздрогнул и отставил стакан.

— Если бы это был цианистый калий, то Герасимов бы уже валялся тут с пеной у рта, — заметил Марков.

— Как так получилось? — удивилась я. — У меня совершенно нормальный чай.

— А это, как обычно, — Марков явно злорадствовал. — У всех всё нормально, а у этого через заднее место.

Герасимов резко метнулся к Маркову, но достать не смог.

— Как вообще Марков мог насыпать тебе туда соли, если он сидит с другой стороны? Мимо него даже стаканы не передавали, — попытался успокоить его Якушин.

— А кто передавал стаканы? — спросила я.

Но никто этого не помнил. Так что Герасимов психанул, завалился на свой матрас и лежал там, надувшись, до самого вечера, а стоило нам всем собраться в зале, демонстративно ушел бродить по дому.

Однако ровно в восемь, если судить по бою гостиных часов, которые удалось выставить и завести, мы вдруг неожиданно услышали тревожные и нежные звуки. Тихая, крадущаяся мелодия, точно таинственный отголосок потустороннего мира, неожиданно наполнила дом.

— Что это? — Настя, которая, обложившись разноцветными клубками, вот уже полчаса плела какую-то замысловатую фенечку по заказу Петрова, пугливо замерла с концами нитей в руках.

— Похоже на пианино, — Петров, сидевший рядом и увлеченно складывающий из её клубков различные цветовые комбинации, наклонил голову, прислушиваясь.

В первый момент я невольно вскочила на ноги, чуть было, не выронив из рук карты, в которые мы втроем играли, но потом, заметила насмешливый взгляд Якушина и сразу же села обратно.

— Думаешь, призрак? — не скрывая насмешки, поинтересовался он.

Мы с Настей испуганно переглянулись, Петров в кое-то веки тоже напрягся.

— Одно из двух, — совершенно спокойно сказал Якушин. — Или суицидник, или Герасимов.

— Это не может быть Герасимов, — так же спокойно отозвался Марков, беря из колоды две карты. — Бездушные чурбаны не способны издавать столь чарующие звуки.

По Настиным глазам я видела, что она опять думает о том, о чем Якушин запретил говорить. И я, в свою очередь, тоже почувствовала неясный мистический трепет и даже не пыталась ничего объяснить, потому что от любого такого объяснения стало бы ещё страшнее.

Якушин поймал мой настороженный взгляд и, с протяжным вздохом отложив свои карты, сказал:

— Ну, ладно, давай посмотрим что там.

Мы втроем, включая Петрова, направились в ту сторону, откуда доносилась музыка.

Белая, чуть облупившаяся снизу, створка распашной двери столовой была слегка приоткрыта. За пианино, лицом к нам, действительно сидел Герасимов и, угрюмо нахмурив брови, сосредоточенно и вдохновенно играл какую-то классику.

На лице Петрова отобразилась такая палитра эмоций, что я поняла: не меня одну увиденное привело в полное замешательство. Кажется, такие вещи называются «когнитивным диссонансом». Лицезреть музицирующего Герасимова было всё равно, что обнаружить за пианино ту самую мраморную деву или узнать, что камни обладают нервной системой. Возможно, если бы мы нашли здесь призрака, то я удивилась бы гораздо меньше. Даже Якушин немного оторопел, хотя и сам выдвигал подобные версии. Вот только одно дело предполагать, что жизнь на Марсе существует, а другое, увидеть её собственными глазами.

Мы с Якушиным хотели осторожно уйти, но Петров спешно врубил камеру и, пристроившись к щели, стал снимать это непостижимое явление.

— Потому что иначе никто не поверит, — прошептал нам он.

Но тут вдруг музыка резко оборвалась и хлёстко, подобно пистолетному выстрелу, хлопнула крышка пианино. Это Герасимов заметил Петрова.

— Чё приперлись? — не вставая с места, крикнул он.

Петров медленно приоткрыл дверь, осторожно просочился в комнату и немного заискивающе сказал:

— Клёво играешь. А что-нибудь нормальное, современное можешь?

— Отвали, — сухо ответил Герасимов, машинально покусывая большой палец.

По этому детскому, неуверенному жесту я поняла, что он смутился.

— Это ты из-за соли расстроился? — Якушин взял стоявший поодаль стул, подставил его к обеденному столу и сел.

— Что я дурак, что ли? — Герасимов развернулся к нему. — Делать мне нечего на всякую тупость обижаться.

— Ты, правда, очень красиво играл, — подтвердила я. — Учился в музыкалке?

— Угу, — буркнул он.

— С первого класса тебя знаю, и вот такой сюрприз.

— Я что виноват? — почему-то начал оправдываться он. — Думаешь, я сам? Ненавижу сольфеджио.

— Сыграй ещё что-нибудь, — попросил Якушин.

— Я только по программе умею. Да и то, почти не помню. Как диплом выдали, так больше и не подходил к инструменту.

— А нам всё равно, — я облокотилась о пианино и выжидающе посмотрела на Герасимова. — Ну, пожалуйста. Хотя бы то, что играл до этого.

— Ладно, — сдался он.

Петров пристроился рядом со мной, с интересом наблюдая за тем, как Герасимов откидывает крышку и его крупные широкие руки начинают легко и ласково бегать по клавишам.

Видела бы сейчас его моя мама! И пока Герасимов играл, я не переставляла удивляться, что совершенно ничего про него не знаю.

А потом пришла Настя и всё испортила. Она тихонько прокралась в столовую и встала возле стеночки у двери, но уже через минуту я заметила, как непроизвольная жалостливая гримаса исказила её симпатичное личико. Губы поползли вниз, нос покраснел, и вскоре Сёмина принялась так громко всхлипывать, что на музыку и Герасимова уже никто не обращал внимания.

Герасимов перестал играть, и мы молча уставились на Настю.

— Что опять случилось? — первым нарушил молчание Петров.

— Я не могу сказать, — она горестно всхлипнула.

Такой бессмысленный, абсолютно Настин поступок. Она хотела, чтобы мы начали её расспрашивать, выпытывать, но лично мне было обидно, что она так некрасиво прервала Герасимова, поэтому я не произнесла ни слова.

Якушин только недоуменно пожал плечами, а Герасимов как сидел, так и остался за пианино. Один только Петров засуетился вокруг неё. И по тому, как он утешительно погладил её по плечу, и как сказал «ну перестань, не расстраивайся», было видно, что он воспитывался среди женщин и подобные сцены его в тупик не ставили.

— Я, правда, не могу сказать, — промямлила Настя. — Сейчас, здесь, при Саше.

Такой очевидный укор Якушину означал, что она опять собирается поднять тему Кристины.

— Дом большой, — равнодушно сказал тот. — Можешь идти, куда тебе захочется.

— Я поняла, — её голос дрогнул, предвещая рыдания. — Я уйду. Извините, что помешала.

— Нет, нет, погоди, — остановил её Петров. — Не смотри на него. Ты нам расскажи.

И он так неожиданно с ней ласково заговорил, что я тоже всё-таки подошла к ней, обняла, и тогда Сёмина принялась всхлипывать у меня на плече, причитая о том, что всё вокруг устроено для таких людей, как Марков, которые знают, чего им нужно или таких, как Якушин, которые живут здесь и сейчас, или таких как Петров, которые хотят видеть только хорошее. И что все мотиваторы о том, что главное чего-то очень сильно хотеть — бредовый фейк. Потому что это не работает. Ведь сколько не хоти, всё равно невозможно попасть в мир, где нет несправедливости и насилия, переместиться во времени или заиметь нормального отца. И что от того, что мы живем в скучном, однообразном, приземленном мире, всё вокруг теряет смысл.

Первым не выдержал Герасимов и прямо заявил, что от такого унылого шлака ему хочется повеситься. И ещё очень цинично добавил, что теперь нет никаких сомнений в том, кто внушил Ворожцовой эти дурные мысли.

Зря он это, конечно, сказал, потому что попал в самое её чувствительное место, и Настя ещё более жалобно заскулила.

Якушин поморщился и, осуждающе взглянув на Герасимова, поднялся. Взял Настю за руку, подвел к своему стулу и принудительно усадил на него. А сам встал напротив, скрестив руки на груди:

— Ты, Настя, просто ещё маленькая и не понимаешь, что такое по-настоящему плохо. От этого и придумываешь всякие ненужные страдания на пустом месте, — но в ту же секунду, заметив, как она сжалась, раскаялся.

— Видишь вот этот шрам? — Якушин ткнул пальцем себе в бровь, показывая тот самый маленький шрамик, который я заметила ещё тогда в Москве, когда мы сидели на лестнице. Настя подняла заплаканное лицо. И, убедившись, что она его слушает, продолжил:

— Было у меня два друга — Толик Ильин и Ромка Ильин, близнецы. Петров их знает. Такие веселые, заводные ребята, всегда вокруг себя кучу народу собирали. Мы с ними с первого класса. После школы всегда ко мне ходили, потому что у нас дома всегда есть что пожрать. Они заваливались и всё сметали, но мать никогда не ругалась. Просто готовила ещё больше, зная, что Ильины придут. Толик сильно по химии провисал, так я ему все домашки давал и на контрольных частенько его вариант делал. А когда они заболели скарлатиной, я Ромке свой ноут отдал на две недели, потому что его комп сломался, а Толик своим делиться не хотел. У них вообще между собой всегда конкуренция. По любому поводу, если один что-то сделал, то другой должен сделать ещё круче. Причем, всегда дико спорить начинали, вцепятся друг в друга — не разнять, частенько до драки доходило. Толик посильнее, а Ромка злее. Но я их как-то усмирял, получалось найти компромисс. Они всё меня спрашивали — кто из них лучше: то лимоны жрали, то с гаражей прыгали, то трудовика доводили, а если вдруг выбор вставал какой дорогой пойти, то это была серьёзная проблема, потому что из-за этих выяснений мы могли полчаса на одном месте простоять. Они даже как-то раз жвачки из магазина стырили, доказывая друг другу, кто круче.

Я прекрасно знала этих Ильиных — у нас в классе их назвали «Чикаго булс», за рост и наглость, с которой они распихивали всех в школьном коридоре.

— И вот, в десятом классе они познакомились на курсах с одной девчонкой, и у них обоих точно помутнение случилось. Все уши мне про неё прожужжали. Только и ходили, рассказывали, кому из них она больше внимания уделяет. В итоге, решили, что нужно выдвинуться куда-то вместе, в кино или просто погулять, чтобы я оценил на кого из них она больше смотрит, а то они друг с другом совсем в контрах из-за этого были, невозможно общаться. Не стоило мне на это соглашаться, но не мог же я им сказать, что они оба ей нравятся одинаково, ведь по-любому они не смогли бы с ней встречаться одновременно. Но я согласился. И мы пошли в парк гулять. А девчонка эта — Даша, и в самом деле оказалась очень хорошенькой, но только почему-то не смотрела особо ни на Ромку, ни на Толика, а как подхватила меня под руку с самого начала, так и ходила весь вечер. И я, конечно, видел, что Ильины злятся, несколько раз пытался от неё отвязаться, но она всё равно продолжала глазки строить и в итоге оставила мне свой телефон. В общем, как только мы проводили её домой, так они на меня сразу возле подъезда и набросились оба. Реально, точно крышу сорвало. И не просто двинули со злости, а по-серьёзке, с удовольствием били. Пока прохожие не вмешались. Лучшие друзья детства били меня из-за бабы.

— Сильно? — мой вопрос прозвучал неуместно и глупо.

.

— Да дело не в том, что сильно, — отмахнулся Якушин, трогая пластырь на носу. — Это было ужасно обидно. Вот, Сёмина, ты говоришь — хреново тебе. А я поэтому из школы и ушел, что не мог их видеть. Они, правда, потом пробовали помириться, но не то, чтобы извинялись, а типа «ладно, если хочешь, тоже можешь попытать счастья, но мы по-прежнему в игре».

— Ну, а она чего, Даша эта? — слёзы на глазах Сёминой вмиг высохли.

— Не знаю. Я больше её не видел.

Мы с Настей переглянулись.

— Струсил значит? — без стеснения поинтересовался Герасимов. — А так по тебе не скажешь.

— Это другое, — сказал Якушин.

— Что же? — Сёмину распирало от любопытства.

— Это же их девушка.

— И что такого? — не понял Петров.

— Ладно, — Герасимов метнул в его сторону осуждающий взгляд. — Никто не герой. Это миф. Парни твои — козлы, но друзья — тоже миф, так что не вижу причин для особой запары.

— Друзья — миф, — согласился Петров.

— Друзья — миф, — подтвердила я.

— Спасибо, — сказал Якушин.

Мы ещё поболтали немного и потихоньку разбрелись по постелям.

Стоило мне только опуститься на скрипучую, но мягкую кровать, как сразу же начал накатывать предательский сон. Однако спать нельзя было ни в коем случае, потому что мы договорились с Амелиным идти в подвал. Но как назло, Сёмина никак не могла угомониться.

— Тоня, тебе нравится Саша?

— Я уже засыпаю, — промычала я, чтоб она отвязалась.

— А может, мне показалось. Просто, понимаешь, я никак не могу решить, кто мне больше нравится Саша или Егор.

— Егор? Это кто ещё? А…а. Петров. Слушай, тут у нас всё не слава богу, а у тебя одни парни в голове. Спи уже.

— Ты знаешь, я вот думаю…

Но продолжения я не слушала, с громким тяжелым вздохом, демонстративно накрывшись подушкой. Так что ей пришлось замолчать, а через каких-то десять минут она уже сопела, как сурок.

========== Глава 21 ==========

Когда я открыла подвал, Амелин с любопытством сунул голову во мрак, перешагнул порог и тут же, громко чертыхнувшись, исчез с моих глаз. Через секунду раздался стон.

— Бли…и…ин.

Я кое-как нашарила на стене включатель, и слабый мерцающий свет озарил подвальное помещение. Прямо под ногами начиналась небольшая лесенка. Оступившийся с неё Амелин сидел в толстовке с Рамштайном на кафельном полу и озирался.

— У тебя всё хорошо?

Я осторожно спустилась к нему, и он сразу же бодро подскочил.

— Всё отлично.

Вдоль отделанных серым камнем стен стояли деревянные стеллажи со спиртным, каждая бутылка в своей ячейке. В углу пузатая бочка, рядом круглый кривоногий столик.

— Вот это да, — восхитился он. — Настоящий винный погреб. Даже немного жаль, что я не пью.

Я вытащила одну бутылку, повертела в руках и сунула обратно. Действительно, всё было сделано очень красиво, должно быть, Герасимовский дядька разбирался в винах.

В соседней комнате мы нашли пышные кожаные кресла, бильярдный стол, с заплесневевшим покрытием и огромный, встроенный прямо в стену пустой аквариум.

— Что-то приведениями тут и не пахнет, — сказал Амелин, вытаскивая разноцветные бильярдные шарики из шкафчика на стене. — Очень жаль. Надеялся, увидеть хоть одно.

— То ты веришь в призраков, то не веришь, — я презрительно наблюдала, как неумело он складывает шары в треугольник. — Ты уж определись. Я тебя не понимаю. То ты болен, то здоров, то вредничаешь, то будто бы помогаешь. То просишь защитить тебя, то сам готов прибить кого-нибудь.

От этих моих слов он радостно просиял и даже отвлекся от своего занятия.

— Я же тебе рассказывал про фей?

— Про фей?

— Когда я только родился, к моей колыбели прилетели три добрые феи и подарили мне красоту, ум и доброту, а потом явилась злая и, сказав, что для одного человека это слишком много, разделила меня надвое.

— Ты вообще хоть иногда можешь нормально разговаривать? По-человечески?

— Наверное, мог бы, если бы знал как.

— Вот чего я с тобой связалась? — я открыла одну из двух дверей, выходящих из бильярдной.

Там была недостроенная сауна, а за другой дверью — голые неотделанные стены. Комната, а за ней темные коридоры. Повсюду мешки и кучи строительного мусора. Из глубины сильно тянуло сыростью и холодом.

— Смотри-ка тут целое подземелье, — Амелин двинулся вперед.

Каждый наш шаг, отражался звучным эхом, а под ногами хрустел песок и стёкла. И тут, впереди я внезапно увидела что-то большое, коническое, призрачно — белое, в тревожно мигающем свете оно плавно колыхалось. Я вскрикнула и вцепилась Амелину в спину.

— Что это?

— Как что? — он прибавил скорости, и мне пришлось чуть ли не бежать следом. — Килиманджаро.

Осторожно выглянула из-за него и увидела, что при ближайшем рассмотрении высокий силуэт, действительно, скорее напоминает снежную гору, чем призрак. Устрашающее нагромождение, накрытое простынями. Амелин осторожно протянул руку и сдернул ткань.

Ничего таинственного. Старая, раритетная мебель, скорей всего та, что была здесь до ремонта. Платяные шкафы, тумбы, с краю бордовый бархатный диван позапрошлого века с круглыми подлокотниками-валиками и высокой спинкой.

Амелин, поднимая столб пыли, тут же плюхнулся на этот диван и закинул ноги на подлокотник.

— Перестань, — зашипела я, потому что мне казалось, что в таком месте нужно говорить шепотом.

— А чего такого? — он пристыжено встал и вернул простыню на место. — Думаешь, это не понравится призракам?

— Или мы идем дальше, или я возвращаюсь. Неужели ты не чувствуешь какая неуютная тут атмосфера?

— Нормальная зловещая атмосфера. Мрак, холод, мерцающие лампочки, доисторический хлам — что может быть приятнее?

— Что? Напоминает о родимом доме?

Даже в полутьме было видно, как лицо его вмиг помрачнело, точно густая серая туча наползла на полуденное солнце.

— Извини, — я действительно ляпнула глупость.

Он пару секунд боролся с собой и, наконец, в уголках губ снова заиграла приветливая улыбка.

— Идем дальше.

Мы прошли ещё немного, и попали в помещение, из которого черными прямоугольными проёмами зияли два прохода. Дальше света не было.

— Я туда не пойду.

— Ну, Тоня, мы же договаривались.

— Исключено. Это неприятно и бессмысленно бродить вслепую.

— Хорошо, я схожу один и потом тебе расскажу. Направо или налево?

— Я не хочу оставаться одна.

— Перестань, я просто загляну что там, и всё.

Остановить его я не успела, он быстро нырнул в темноту, а через несколько секунд раздался изумленный возглас, а затем испуганный крик:

— Что это? Чёрт! Тоня, Тоня! Пожалуйста, помоги.

Ледяной холодок пробежал по затылку, дыхание сбилось.

— Что там?

— Иди сюда, помоги мне, — жалобно попросил он.

— Объясни, что случилось, — я стояла возле прохода и держалась за стену, будто нечто неведомое могло затянуть меня внутрь.

— Меня что-то держит. Не могу сдвинуться с места.

Лампочка на потолке моргала, как сумасшедшая, и я трепыхалась возле неё как безмозглый мотылек, не в силах выйти из светового пятна. Дикое, абсурдное положение.

— Амелин? — позвала я, потому что он резко замолчал. — Амелин, пожалуйста, скажи, что-нибудь.

Но вокруг повисла такая гробовая тишина, что аж уши заложило.

— Сейчас, я за ребятами схожу. Слышишь меня? Пожалуйста, подожди немного.

Но не успела я договорить, как послышался сдавленный кашель и Амелин, согнувшись пополам, вывалился из проема.

— Что случилось? — я бросилась к нему.

— Это было ужасно, — задыхаясь, прохрипел он. — Они схватили меня и держали.

— Кто? — у меня дико тряслись руки.

— Демоны, призраки и прочие жуткие твари, живущие в темноте.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться, присмотрелась и уловила едва заметную улыбку.

— Ты это нарочно? Ты просто специально меня пугал?

— Но ведь ты же не поверила. Ты же специально подыгрывала.

— Ещё как поверила, козел, — я вскочила на ноги, он тоже поднялся.

— А ты за меня испугалась или сама по себе?

— Иногда мне очень хочется тебе вмазать, как следует, — уже ни о каком шепоте речи не шло.

— Хочется, ударь. Я потерплю.

— И как тебя только родители выносят? Они, небось, сейчас ликуют и празднуют своё освобождение.

— Родители? А кто это?

Я резко развернулась и быстрым шагом пошла обратно, к выходу. Так, что он буквально побежал за мной вдогонку.

— Нет, правда, я не знаю о ком говорить. Отца я никогда не видел. Мила — сестра. Ну, а мамы как бы нет.

Я остановилась.

— Да нет, не в этом смысле, — он с волнением переводил дыхание, стараясь не кашлять от бега. — То есть она вроде и есть, но её нет.

— Она вас бросила?

— Нас?

— Вас с сестрой.

— Можно сказать и так. Мама бросила Милу или Мила бросила маму, как-то так.

— Знаешь, мне надоело. Правда, надоело. Не хочешь рассказывать, так и скажи. Я всё понимаю. Отношения с родителями — это личное. Но не нужно постоянно мне морочить голову загадками.

Мы вышли из подвала, и я заперла дверь.

— Тоня, пожалуйста, не обижайся. Если ты попросишь, я тебе всё-всё расскажу. Просто спроси, и я отвечу.

Немигающие черные глаза смотрели серьёзно и умоляюще.

— Зачем ты это с собой делал? — я с вызовом задрала ему рукав.

Он тут же смущенно потупился.

— Я думал, ты что-нибудь поинтереснее спросишь. Это сложно объяснить так. Здесь. Сейчас. Ты не поймешь.

— А ты попробуй.

Тогда он взял меня за руку. Я хотела было её отдернуть, но он успел удержать меня за мизинец, а потом так крепко его сжал его, что я даже вскрикнула.

— Перестань. Больно же.

— Подожди, — произнес он тихим, успокаивающим голосом. — Потерпи ещё немного.

И сжал сильнее, так что я уже взвыла и начала вырываться.

Тогда, наконец, отпустил:

— Ну, вот. А теперь как?

— Что как? Ты мне чуть палец не сломал.

— Во-первых, не кричи, разбудишь весь дом, а во-вторых, ты меня сама попросила объяснить. Лучше скажи, что ты теперь чувствуешь?

— Что готова прибить тебя на месте.

— Сейчас лучше, чем было тогда, когда я тебя держал?

— Глупый вопрос.

— Вот оно это чувство, понимаешь?

— Нет.

— Ну как же, боль нужна была для того, чтобы ты потом почувствовала, как хорошо без неё. Это напоминание, что бывает и хуже. Например, когда ты вернешься домой, то даже обычный свет, простая вода и мягкий матрас покажутся тебе счастьем.

— Когда я вернусь домой, самым большим счастьем для меня будет больше никогда тебя не видеть.

Мы поднялись на третий этаж, и только дошли до моей комнаты, как вдруг, в конце коридора, словно из ниоткуда, возникло бесформенное нечто и поплыло в нашу сторону. Мы прижались к стене и затаились. Но фигура медленно приближалась, нервы не выдержали, и я, затолкав Амелина в нашу комнату, закрыла дверь.

Какое-то время мы стояли молча, не шевелясь, придерживая ручку двери. Но никто не ломился.

— Ну, убедился?

— В чем?

— Что это был настоящий призрак.

— Нет.

— Ты это назло мне говоришь.

— Настоящие призраки не бегают по коридору. И не живут в подвале, — Амелин отошел от двери и посмотрел на безмятежно спящую Настю. — Призраки и монстры живут внутри нас. И иногда они побеждают. Мысль не моя, но сейчас реально было страшно, так что придется переждать.

С этими словами он преспокойно полез под мою кровать.

========== Глава 22 ==========

Так бывает, когда вдруг просыпаешься в один прекрасный день, и тебе отчего-то без всякой на то причины становится приятно и легко. И просто не хочется ни о чем думать. Просто чувствуешь себя живым и настоящим. И даже не страшно заглянуть немного вперед, потому что там нет ничего плохого.

Я подумала о вкусном утреннем кофе, об утреннем морозце, о Якушине и о том, что вчерашние подвальные похождения были забавными. Да и мысль, что призрак в коридоре оказался настоящим, отчего-то тоже радовала.

Так я блаженно лежала в сладкой полудреме, до тех пор, пока вдруг явственно не ощутила, что мои запястья что-то сковывает.

Попробовала поднять руку, но не смогла. Что за ерунда! Попыталась скинуть с себя одеяло, чтобы посмотреть, что с руками, но ничего не получилось. Сёмина ещё спала.

— Настя! — крикнула я. — Проснись.

Она нехотя разлепила глаза и долго смотрела на меня, будто пытаясь сообразить, где вообще находится.

— Да, вставай же!

Она приподнялась и села, глядя на меня из-под полуприкрытых век.

— Что случилось?

— Подними мне одеяло.

— Зачем?

— Не тупи, пожалуйста, — я задергала ногами, в надежде всё же обойтись без её помощи. — Просто посмотри, что у меня с руками.

Настя медленно выбралась из постели и приподняла моё одеяло. Обе мои руки были крепко привязаны к кровати теми самыми красными шелковыми лентами.

— Боже! — сказала она, нелепо таращась. — Это же мои ленты.

— Развяжи, пожалуйста, — процедила я сквозь зубы, не знаю, чего во мне было больше злости, страха или недоумения.

И Сёмина взволнованно торопясь начала ковырять длинным ногтем узел.

— Не получается, — прохныкала она тут же, чувствуя, как нарастает мой гнев.

— Ну, оборви тогда, обрежь.

— Сейчас, — сказала она. — За ножиком сбегаю.

Она исчезла, а я попыталась сама дотянуться до запястий зубами, и уже почти смогла растянуть узел на левой руке, как дверь резко распахнулась, и в нашу комнату влетели полуодетые Марков, Герасимов и Петров с камерой.

— Вот это да! — обрадовался Герасимов. — Реально привязали.

— Прикол, — хихикнул Марков.

— Так, Тоня, сделай страдальческое лицо, — велел Петров.

— Проваливайте отсюда, — закричала на них я.

— Вот, хорошо. Пошла эмоция. Очень, очень реалистично, — приговаривал Петров.

— Я же вас всех сейчас убью!

— Интересно как? — хохотнул Герасимов.

— Вы можете быть людьми или нет? Лучше отвяжите меня.

— Людьми мы быть не можем, — не унимался Петров. — Потому что мы злобные и коварные Дети Шини.

— Не знаю, чего ты напрягаешься, — пожал плечами Марков. — Понимаю, была бы раздета, а так у тебя классная тёплая пижама.

— Я напрягаюсь, потому что, у кого-то хватило мозгов такое сделать. А еще, потому что вы ржете. Скажи честно, Марков, это месть?

— Нет, клянусь, это не я, — он сел на корточки и стал меня развязывать.

— И не я, — выпалил Петров.

— Значит, вы это вместе провернули? Зачем?

— У нас тут у только одного человека гестаповские замашки, — усмехнулся Марков.

— Заткнись, — меланхолично отозвался Герасимов.

— А с чего ты взял, что речь о тебе? Я просто вспомнил, как мы температуру снегом снимали, — ему удалось освободить мою правую руку.

Петров запротестовал:

— Да, нет, Саня не мог. Зачем это ему?

— Точно, — озвучила я вслух свои догадки. — Амелин! Больной придурок.

— Вот-вот, — подхватил Петров. — Наверняка он. Нужно дверь запирать на ночь.

— Говорил вам не связываться с суицидником, — подхватил Герасимов — Хочешь, я ему наваляю?

— Нет уж, я сама.

Переодеваться я не стала, побежала в мансарду прямо в пижаме, по дороге мне попалась Сёмина с ножиком в руке, и, сказав «на», зачем-то сунула этот нож.

Разговаривать было некогда.

Кажется, дверь я распахнула ногой, Амелин ещё спал, поэтому от внезапного грохота испуганно подскочил в кровати и, также как Сёмина, недоумевающе уставился на меня.

— Ты пришла меня убить? — спросил он тихо, заметив ножик.

— Как ты мог? Я же тебе сама остаться разрешила!

— Пожалуйста, успокойся, — он осторожно потянулся за одеждой. — Объясни, что произошло.

— И почему с людьми всегда так? Если ты с ними по-доброму, то они тебе какую-нибудь подлянку обязательно устроят.

— Да не устраивал я ничего.

— Теперь будешь отмазываться и утверждать, что это не ты.

— Тоня, почему ты меня все время за врага держишь? Ты мне нравишься, и я хочу с тобой дружить. Я тебе об этом постоянно твержу. Мне даже почти не важно, что ты на это совсем не реагируешь. Но ты всё равно злишься и переворачиваешь всё с ног на голову, — его взгляд стал строгим. — Это жестоко.

— Ты бы тоже злился, если бы тебя привязали к кровати.

— Тебя привязали к кровати? — бледное лицо покраснело. — Это уже слишком.

— Вот именно, что слишком.

Амелин немедленно вскочил и стал одеваться, так что мне пришлось отвернуться, чтобы не видеть эти противные шрамы и ожоги.

— Ты куда?

— Пойду, скажу им, что это слишком. Что если кто-нибудь ещё такое сделает, то я за себя не ручаюсь, — его реакция выглядела неподдельной и даже милой, точно ему и в самом деле не безразлично.

— Не нужно никуда ходить. Просто поклянись, что это не ты. Я уже не знаю, кому верить.

— Мне очень неприятно, что ты могла обо мне так подумать.

По расстроенным глазам я видела, что он говорит правду.

— Но шутка совершенно в твоем стиле.

— Вовсе не в моём.

— Тогда кто? Приведение из коридора?

— Больше такого не повторится, — сказал он серьёзно. — Обещаю.

Якушин собрал нас в зале и объявил, что нужно ехать в лес за дровами, так как мы топили печь каждый день с утра до вечера, а начиная часов с четырех, разводили ещё и камин. И, когда-то доверху набитая поленница в гараже, уже подходила к концу.

Однако эта его затея как-то сразу не заладилась, вызвав неожиданно бурное сопротивление парней, посчитавших это задание очередной придурью Якушина. У каждого обнаружилась очень серьёзная причина, чтобы никуда не ехать.

У Герасимова, как оказалось, с самого утра зверски ныли поясница и шея. Ему хватило того, что он накануне перекидал «не одну тонну снега», «расчистил полдвора» и теперь надеялся, что у него будет хоть какой-то выходной, когда можно просто отлежаться.

Петров был занят постановочной съемкой в «синей» спальне на третьем этаже, там, где стояла большая тёмная деревянная кровать с каркасом под балдахин. И именно в этот момент, по его словам, комната так удивительно освещалась, что при определенном ракурсе, можно было запечатлеть, как в воздухе кружат миллиарды блестящих пылинок, и это как нельзя лучше отображает таинственную суть течения времени.

Маркову же во чтобы-то ни стало необходимо было прорешать все задачки из маленькой потрепанной брошюрки, найденной в библиотеке. И если он это не сделает за сегодня, то это будет означать, что он уже начал деградировать. А отложить не может, потому что «уже завелся».

В ответ Якушин наехал на всех, сказав, что это глупые и детские отмазки, и ради общего дела нужно задвинуть свои личные «хочу» и сначала выполнить то, что необходимо.

Но Марков ответил, что отказывается быть тупым стадом, так как ему это «идеологически чуждо», а Якушин вообще не указ, и что он будет делать, что хочет и когда захочет.

Герасимов тоже намекнул на его замашки диктатора и рабовладельца. Петров же не выступал, но всем своим непривычно молчаливым видом выражал явную поддержку тех двоих.

Они все долго ходили по дому друг за другом препирались и громко и скучно ругались, точно их какая-то муха укусила. От утреннего веселья не осталось и следа.

Мы с Настей, около часа молча наблюдавшие за всеми этими разборками, в конечном счете, не выдержали, пошли, оделись, нацепили найденные в чулане пластиковые снегоступы, взяли санки и топор и с героической решимостью выдвинулись по направлению к лесу.

— Якушин прав, — сказала Настя, тяжело дыша, когда мы шли к калитке. — Без дров мы все замерзнем окончательно. А я так устала уже мерзнуть.

— Конечно, прав, — согласилась я. — Почему кто-то должен за дровами ходить, а кто-то на матрасе валяться и пыль в комнате на камеру снимать? Я может тоже к такой жизни не привыкла. Но сейчас совсем другое дело. Сейчас реально страшно. Ведь нам здесь никто не поможет.

Выйдя за калитку, мы огляделись. Кругом густой, заметенный лес, в какую сторону не посмотри, везде одинаковая картинка: голые стволы, низкорослые ёлки, плотная толща снега. День выдался пасмурный и сырой, в лесу естественный свет и вовсе был мутным и серым, так что нашего энтузиазма заметно поубавилось.

Кое-как приспособившись к передвижению на снегоступах, мы заскользили прямо, никуда не сворачивая. Уходить далеко было опасно, в таком лесу ничего не стоило заблудиться. Поэтому решили, что ни в коем случае не должны терять из вида кирпичную стену забора, отчетливо проглядывающего красно-рыжей полосой среди всего этого свинцового сумрака.

Деревья мы рубить не умели. Даже самые тоненькие стволики, лишь гнулись под моими ударами топора, точно это был и не топор вовсе, а плоский камень. Настя и вовсе боялась его в руки взять. А чтобы наломать толстых, приличных веток, нужно было карабкаться по стволу. Поэтому, увидев большую поваленную сухую березу, мы страшно обрадовались. Однако ветви оказались обледеневшими и влажными, руки скользили, а пальцы моментально замерзали.

В итоге набрав небольшую охапку тонких палочек, которые вряд ли можно было назвать дровами, мы уселись на ствол, обдумывая как поступить дальше.

— Можно вернуться за пилой, — предложила я. — Там, в инструментах есть.

— Можно, — согласилась Настя.

Но с места никто из нас не сдвинулся.

— Интересно, — задумчиво сказала она, поглубже натягивая свою ушастую шапку. — Они хоть заметили, что нас нет?

— Не думаю. Слишком уж заняты спорами и своими неотложными делами. А если и заметили, то наверняка обрадовались, что теперь уж точно не нужно никуда тащиться.

— Я вот просто представила, — Настя наклонила голову набок и из-за ушастой шапки стала похожа на пушистого лесного зверька с человеческим лицом, — что было бы, если бы мы с тобой взяли и заблудились в лесу. Кто-нибудь хоть расстроился?

— Ты сейчас кого-то конкретно имеешь в виду?

— Нет, в общем. Стало ли бы им нас жалко, волновался ли бы кто? Или искал?

— Конечно, искали бы. Ну, может не сейчас, не сразу, но когда поняли бы, что нас долго нет, то наверняка.

— А вот я не уверена. Зачем мы им? Продуктов и так мало. Знаешь, раньше в деревнях, когда пропитания на всех не хватало, то было совершенно нормально отвести в лес детей или стариков и оставить там.

— Зачем ты себя опять накручиваешь?

— Я не накручиваю. Марков бесконечно твердит, что еда заканчивается. Утром сегодня только об этом и говорил. Что я много трачу и нужно сокращать порции. А я ответила, что могу вообще не есть. Я ведь, правда, могу три дня на питьевой диете просидеть если надо. А он ответил «Отлично. Это очень экономно. Только ты меня заранее предупреди, я перерасчет сделаю».

— Видишь, а вы меня все осуждали, что я ему тогда в лицо правду высказала.

— Да я же не говорю, что он плохой, — виновато спохватилась Настя. — Марков, между прочим, совсем не плохой. У него просто установка такая. Он так воспитан, понимаешь? Ему дома постоянно внушают, что он, Марков, как бы сейчас в долг живет. Что всё, что в него вкладывается, он должен будет потом отдать, отработать, оправдать. Представляешь, я бы от одной только мысли, что могу не справиться с этими ожиданиями, уже с ума сошла. Его отец говорит, что дети — это объект инвестирования, который должен приносить доход. А Марков, между прочим, верит во внеземные цивилизации и хотел бы стать ученым. Но, по его словам, ученые денег не зарабатывают, поэтому он сам признает, что это глупость несусветная, а всё равно мечтает.

— Слушай, ты на него вроде жалуешься и сразу же сама оправдываешь.

— Ты просто меня не поняла, — Настя хитро посмотрела. — Я лишь хотела предложить тебе немного потеряться.

— Немного потеряться?

— Ну, да. Потеряться и проверить, нужны ли мы им.

— Ты хочешь заставить людей волноваться только для того, чтобы потешить своё самолюбие?

— Какое ещё самолюбие? — удивилась Сёмина. — У меня его и в помине никогда не было и нет. Я хочу, всего лишь знать, что нужна кому-то кроме мамы. Кристина говорила «Никто никому не нужен», потому что каждый сам за себя. А я хочу убедиться, что это не так.

— Кристина хотела нас проучить, вот почему она так сказала и так сделала. Она хотела отомстить. И твои игры в потеряшки тоже будет выглядеть как месть. Месть Маркову за слова про диету. Или месть Якушину за критику. И никто тебя за это не полюбит и даже не поймет. Помнишь, что ты мне тогда сама на кухне говорила про поступок? Так вот, это будет твой собственный поступок.

Настя огорченно опустила глаза, отчего её худое бледное лицо стало мученически-прекрасным.

— А если бы в лесу потерялся кто-то другой. Не ты. И ты бы не знала, что это розыгрыш такой. Ты бы как себя чувствовала?

— Плохо, — призналась она, — я бы очень переживала. Очень-очень.

— Даже если бы Марков потерялся?

— Я же, Тоня, хочу как раз обратное сказать, — она заёрзала на стволе, точно замерзла, — что это очень важно переживать и волноваться за кого-то. Это значит любить.

Вот уж с чем мне точно не хотелось соглашаться. Всякие переживания — лишь бессмысленные страдания и боль. Мучительное душевное беспокойство, кровоточащая язва, которую нельзя замазать зеленкой или приложить компресс. Одни пустые мысли, сотни вопросов, на которые ответов нет, и подростковая аритмия. От переживаний можно сойти с ума или даже захотеть умереть, только бы их не испытывать.

Я отогнала неприятные воспоминания.

— Любить — это значит не заставлять никого переживать и волноваться. Это значит не делать другим плохо из-за себя.

— Тогда получается, ты не любишь своих родителей. Раз ушла из дома, — Настин голос звучал по-детски беспечно.

— Это они меня не любят, — огрызнулась я, спрыгивая со ствола. — Идем за пилой.

Но тут вдруг мой взгляд привлекло подозрительное шевеление кустарника метрах в ста за Настиной спиной, и через секунду оттуда спокойно и почти бесшумно вылез здоровенный черно-бурый кабан. Выбрался и остановился. Волосатое массивное тело на тонких коротеньких ногах, мокрый кожаный пятак, загнутые в разные стороны клыки, маленькие острые глазки. Зверь пристально уставился в нашу сторону.

— Настя, — сквозь зубы процедила я. — Только не нервничай. И не дергайся, там кабан.

— Что? — глаза Сёминой от ужаса тут же распахнулись на пол-лица. — Где?

— Сзади тебя стоит. Смотрит, — я судорожно пыталась сообразить, что предпринять.

Но придумать ничего не успела, потому что Сёмина дико завизжав, слетела с березы и с невероятной скоростью бросилась в сторону забора. Её снегоступы скользили так быстро и уверенно, точно она всю жизнь ходила на них. Поддавшись панике, я кинулась вслед за ней, машинально подцепив на ходу веревку от санок и зачем-то потащив их за собой.

Благо до калитки было рукой подать. Мы влетели на территорию как два заправских спортсмена и возможно даже установили какой-нибудь рекорд по бегу на снегоступах. Возле беседки Настя потеряла шапку, но останавливаться не стала. Пришлось мне подобрать. Было уже ясно, что кабан нас преследовать не стал.

А когда домчались до дома насквозь взмокшие и валящиеся с ног, то обнаружили, что Якушин всё же выгнал парней на улицу и они, всё ещё недовольно перебрехиваясь, надевали лыжи и вытаскивали снегоход.

Но как только увидели нас и наши пустые санки, то дружно накинулись с издевками.

— Ну, что, выпендрились? — Герасимов уже в лыжах и с палками в руках, светловолосый, прямой и жесткий, точно скандинавский бог, стоял на дорожке между крыльцом и гаражом. Он был первый, кто попался нам на пути. — Типа крутые?

Взъерошенный разрумянившийся Петров, сидя на корточках, чуть поодаль возился с креплениями.

— Нет, — крикнул он, — это они нас так воспитывают. Знаю я эти бабские штучки типа: «Сиди. Уже не надо. Я сама».

Якушин выкатил из гаража снегоход, равнодушно окинул нас взглядом и мимоходом поинтересовался:

— Где топор?

— Там же кабан, — всё ещё пребывая в состоянии легкого шока, пролепетала Настя.

И ведь даже краем глаза его не видела, а ужаса во взгляде было столько, как если бы он дышал нам в лицо.

— Кабан? — Якушин немного сбавил ход, подозрительно оглядел сначала Настю, потом меня. — Реальный кабан? Или призрачный? Или мистический знак о том, что где-то в лесу может быть кабан?

— Реальный, — произнесла я, чувствуя унижение. — Большой и черный.

— Ох, Тоня, — он осуждающе покачал головой. — Мне только что Петров про твою историю с кроватью закончил рассказывать, теперь у вас кабан. Вчера был призрак, а позавчера неупокоенный дух. Может, хватит уже? Я и так их еле на улицу заставил выйти. Вы хотите, что ли без дров остаться? Развлекайтесь как-нибудь по-другому.

— Саш, поверь, честное слово. Там совсем рядом с забором. Мы далеко не отходили.

Якушин резко вскинул голову и, щурясь, принялся всматриваться вглубь сада.

— Тогда почему вы калитку не закрыли? Он же и сюда может зайти.

— Ой, — только и смогла произнести Сёмина.

И он, тяжело вздохнув, завел снегоход и поехал закрывать калитку.

В этот момент с крыльца сбежал Марков, легко сбежал, но увидев нас, вспомнил про ногу и пошел гораздо медленнее, слегка прихрамывая. А когда пробирался мимо Герасимова, загораживающего собой весь проход, то нечаянно наступил ему на лыжу, и Герасимов, недолго думая, раздраженно толкнул Маркова в плечо. Так что тот, едва не свалившись и, похоже не очень-то понимая, что делает, пихнул в ответ.

И этого непокорного, вызывающего, в глазах Герасимова, жеста было вполне достаточно, чтобы он тут же схватил Маркова за шиворот, уронил в снег и набросился сверху.

И у них началась странная, вялая возня, потому что из-за лыж Герасимову было очень неудобно бить Маркова.

Я подлетела к ним раньше Петрова, так как тот никак не мог решиться, что ему делать, хвататься за камеру или идти разнимать, и попыталась удержать Герасимова за руки, но поскольку тоже была на снегоступах, то от любого толчка тут же откатывалась назад.

С третьей попытки мне, наконец, удалось обхватить его сзади за правое плечо и хотя бы перестать скользить. Марков жалобно стонал, очков на нем уже не было, и он кое-как закрывался одной рукой, тогда как другая утопала в снегу под коленом противника.

После того, как Герасимов несколько раз наотмашь треснул Маркова по лицу и по животу, Петров до нас всё-таки добрался и принялся сталкивать его, но сам потерял равновесие и завалился вперед, прямо между ними.

Отчего Марков взвыл ещё громче, а Герасимов, не успев вовремя остановиться, смазал своим большущим кулаком Петрову по уху. Затем поняв, что ошибся, попытался стряхнуть меня с плеча. Но к этому моменту Петров уже начал отбиваться сам.

Якушин опередил Настю на какие-то доли секунды, сунувшись в эту нашу кучу малу и пытаясь выдернуть оттуда меня, но в то же мгновение, я ещё даже на ноги не успела подняться, как Сёмина из самых лучших, самых добрых и самых чистых побуждений окатила нас всех ведром ледяной воды.

========== Глава 23 ==========

Амелин сидел на полу, облокотившись спиной о мою кровать, и вот уже третий час читал вслух «Остров сокровищ».

Я несколько раз просила его уйти, но он упрямо отвечал, что теперь его очередь лечить меня, хотя я и не болела вовсе. Лишь чудовищно продрогла после той Настиной выходки. Переодевшись в длинный свитер, а поверх натянув шерстяную жилетку, залезла в постель, накрылась горой одеял и могла думать только о том, как согреться.

Настя очень расстроилась из-за своего необдуманного глупого поступка, однако, по правде сказать, она действительно всех хорошенько остудила, и теперь лежала на соседней кровати, обхватив обеими руками подушку, и тоже слушала «Остров сокровищ». Подходило время ужина, но она, опасаясь очередной порции праведного гнева, и носа не смела показать из комнаты.

После целого дня ругани, в доме на удивление было тихо. Кроме Амелина, наблюдавшего за всей этой нелепой потасовкой из окна и пребывавшего от увиденного в диком восторге, к нам больше никто не заходил. Он же сначала минут двадцать в красках пересказывал нам с Настей, как всё это выглядело со стороны, и хохотал до слез. А когда уже и я сама, и Настя не могли удержаться от смеха, притащил кучу одеял, навалил сверху на нас, взял из библиотеки эту книжку и стал читать.

Однако стоило Насте выйти из комнаты, как он отбросил книжку в сторону и развернулся ко мне с горящим взглядом:

— Хочешь, пойдем сегодня, выследим призрака?

— Ты же говоришь, что это не призрак.

— Но я же не говорю, что там никого не было.

— И как же мы его выследим?

— Перестань. Как обычно выслеживают? Спрячемся и подождем, когда он появится.

— Ну, даже если мы его опять увидим, то это будет так же, как вчера. Испугаемся и сбежим. И никто опять не поверит.

— Я больше не испугаюсь. Честно. И не сбегу.

— Может, позовем Петрова? Пусть он на камеру снимет.

— Можно и Петрова, но он, скорей всего, всем разболтает. Оно тебе надо? Чтоб опять смеялись?

— Нет, нет. Всем — ни в коем случае.

У меня до сих пор стояли в ушах обидные насмешливые слова Якушина.

— Мы просто посмотрим, откуда оно приходит и куда уходит, а когда уже точно убедимся, что это призрак, ну или не призрак, то и ребятам можно будет сказать.

И мы договорились, как и в прошлый раз, что он зайдет за мной, когда все уснут. Потому что хоть мы и оставляли на лестнице зажжённый свет, но коридоры всё равно были довольно тёмные.

А когда Амелин зашел, то он не просто «зашел», а влетел, отодвинул меня за плечи в сторону и сразу бросился под кровать. И оттуда уже громким шепотом скомандовал:

— Быстро ложись. Там Герасимов идет, он меня чуть не заметил.

И в ту же секунду, как только договорил, ручка двери тихонько скрипнула, и я только успела упасть на подушку, как дверь осторожно приоткрылась.

В тусклом свете окна я увидела массивную фигуру Герасимова. Он зашел и остановился посередине, какое-то время постоял, глядя то на меня, то на Настю. Потом, убедившись, что я сплю, подошел к кровати Сёминой и легонько потряс её за плечо. Настя едва слышно застонала. Он снова потряс.

— Сёмина, слышь, Сёмина.

— Что? — она, наконец, проснулась и сквозь темноту уставилась на него.

— Ты меня прости, ладно?

— Что ещё случилось?

— Это я виноват. Это я тебя подставил.

— Не понимаю, — спросонья пробормотала Настя.

— Ну, ты же не со зла водой нас поливала, если бы я вовремя остановился, то ничего бы и не было. Короче, извини.

— Хорошо, — сказала Настя. — Вы меня тоже. Я просто в стрессе была после того кабана. А у меня мама так делала, когда к дядьке друзья приходили, они вечно сначала пили водку, а потом дрались. Постоянно на кухне погром учиняли. Вот она их из таза прям и окатывала. И, знаешь, всегда помогало.

Герасимов негромко хмыкнул.

— Если бы моя мать такое хоть раз бы сделала, когда отец бухой пришел, то он бы точно её прибил. Он и так сам постоянно повод ищет, а за воду наверняка прибил бы.

— Он вас бьёт? — спросила Настя прямо.

— Можно сяду?

Она подвинулась, Герасимов посмотрел на меня, проверяя, сплю ли, и я зажмурилась.

— Меня иногда. Очень редко. Как правило, за дело. А к ней цепляется просто так. Я уже сто раз говорил ей, чтобы развелась с ним. Но она боится, что жить не на что будет. Достало уже. Что ни вечер, то прям перед его приходом начинается хождение и маята, раз по сто ко мне подходит типа: «как он интересно сегодня?», «может и обойдется, как думаешь?», «ты только не вздумай отца злить» и всё в таком духе. Ходит, трясется, валерьянку пачками ест. Ну, что это за жизнь такая? И я тоже такой весь постоянно в напряге. Сидим. Ждем. Нет, ну он не запойный, конечно. Но пару раз в неделю обязательно что-нибудь этакое устраивает.

— А мой дядька очень запойный был. Но мать мою никогда не трогал. Она с ним козлом с самого детства нянчилась. Фу. Ненавижу алкашей.

— И я вот сейчас думаю, кто теперь там за неё заступаться будет? Дебил я, что повелся на эту тему с побегом.

— А меня мама сама отпустила, — похвасталась Настя.

— Я, ведь, думал, сюда приеду, и всё разрешится. Но ничего не разрешилось, а стало только хуже. Не нужно было рыпаться.

— Остался бы, все шишки на тебя.

— А мне на них пофиг. Вообще не колышет. Если б я знал, что сделал Ворожцовой, то, может, и запаривался бы, а так, какой смысл?

— Наверное, она как раз хотела, чтобы мы об этом думали и раскаивались. Я вот, например, раскаиваюсь.

— Помнишь, я говорил, что не знал Кристину? Но был один случай, мне тогда лет десять было. Нашел на улице котенка и притащил его домой. Знал, что родители ругаться будут, если увидят, но думал, что спрячу его сначала под кроватью, а потом постепенно как-нибудь уломаю их. Стану убираться, там, и в магазин ходить. Пронес его под курткой, посадил в коробку из-под ботинок, накрошил ему туда сосиску и под кровать. А утром мать нашла его спящим прямо у меня в ногах и расшумелась, пришел отец, поднял за шкирку, углядел на розовом пузе каких-то там блох и, недолго думая, тут же вышвырнул в форточку. В тот день я в первый раз сказал, что ненавижу его. И вместо школы пошел искать котенка. Мы живем на третьем этаже, а ещё и зима была, так что разбиться он вряд ли мог. Короче, ходил я под окнами, ходил. Звал, звал, и тут по дорожке мимо бабушка идет с девочкой, останавливаются и смотрят на меня. А мне вроде и стыдно, что я плачу, а вроде и плевать, потому что котенка жальче. В общем, бабушка эта не выдержала и типа: что случилось и нужна ли помощь. Ну, я рассказал. Тогда они с этой девочкой стали помогать мне его искать. Быстро нашли. Бабушка, как знала. Заглянула в подвальное окошко, а там он свернулся на полу и пищит. Девочка тоже начала причитать «ой, маленький, бедненький» и всё такое. В общем, бабушке пришлось идти искать дворника, чтобы открыл подвал. Короче, котёнка вытащили. Девочка спросила, что я буду делать, раз меня не пускают домой с ним. Я ответил, что больше домой не пойду. И она начала умолять бабушку «взять мальчика к себе жить». Если честно, то я был не против. До сих пор мечтаю, чтобы меня кто-нибудь к себе жить забрал. Но бабушка сказала, что взять жить, это невозможно, а вот в гости пригласить вполне реально. И мы вместо школы пошли к ним в гости. У них было очень спокойно и уютно. Они поили меня чаем с самодельными вафлями, и мне до сих пор кажется, что это было самое вкусное из того, что я когда-либо ел. Кристина рассказала, что у неё нет мамы. Но она её почти не помнит и поэтому не так сильно переживает, как могла бы. Хотя, конечно, ей больно думать о том, что у всех мамы есть, а у неё нет, но я сказал, что ей жутко повезло с бабушкой, потому что моя бабка — противная и вредная карга. А после Кристинина бабушка пошла к своей соседке и пристроила моего котенка. Какое-то время, пока я был в четвертом классе, я всегда здоровался с Кристиной в школе, а на следующий год, мы здороваться почему-то перестали, точно и не были никогда знакомы. Не знаю, отчего так бывает, когда люди делают вид, что не знакомы друг с другом. Даже уже и не помню, кто первый начал.

Пока он всё это рассказывал, я почувствовала, что начинаю засыпать, однако следующий вопрос Насти моментально выдернул меня из сна.

— Слушай, Герасимов, скажи честно, ты голубой?

От этого вопроса Герасимов офигел не меньше меня.

— Дура, что ли?

— А чего тогда Полину Галкину отшил и Агееву? Они же звёзды. Их никто не отшивает.

— А ты откуда знаешь?

— Ой, Герасимов, вся школа знает. Они на каждом углу рассказывают, что ты голубой.

— Ну, и плевать. Мне пофигу.

— Так, чего отшил-то?

— А нахрена они мне вообще сдались, если их никто не отшивает, — и, чтобы больше не продолжать этот разговор, Герасимов попрощался с ней и вышел.

А Сёмина ещё долго ворочалась и вздыхала. Когда же она, наконец, отвернулась к стенке, мне удалось свеситься и заглянуть под кровать.

Амелин, как я и думала, свернувшись калачиком, дрых, положив голову на руки.

========== Глава 24 ==========

Якушин разделил нас на три группы. Петров сразу вызвался идти с ним, но тот сказал:

— Нужно, чтобы в паре один рубил, а второй собирал. Не могу же я выдать топор девчонкам. Я поеду с Тоней, Герасимов с Настей, а ты с Марковым.

И моё сердце тут же подскочило от радости.

— Не понял? — переспросил Петров. — Кто из нас рубить-то будет?

— Ты, конечно, дурень, — Марков со вздохом закатил глаза. — У меня же нога больная.

Так что Маркову с Петровым отдали снегоход, а остальные пошли на лыжах и снегоступах.

Вообще, после того, как появился снегоход и прочий зимний инвентарь, Якушин значительно воспрянул духом. Ведь теперь, при желании, мы могли добраться до ближайшей деревни.

Казалось, вся эта неустроенная жизнь доставляет ему огромное удовольствие. Он единственный, у кого не было ломки от отсутствия компьютера и вай-фая. Уверена, если бы Якушин тогда смог остаться в своей деревне, то вполне счастливо прожил бы всю зиму. Ему нравилось носить снег для воды, расчищать дорожки, менять лампочки, возиться со снегоходом, уставать и ни о чем не думать.

Новый день оказался совсем другим. Тихим и ясным. В лесу было невероятно спокойно и безупречно чисто. Снег приятно хрустел под санками. Пахло морозом, хвоей и древесной корой. Где-то в невидимой вышине со слабым протяжным гулом летел самолет, звучно барабанил дятел, жалобно поскрипывали замерзшие деревья.

Якушин, всем своим видом выражая полное удовлетворение и не в силах противиться головокружительному зову этой дикой природы, всё ехал и ехал вперед, так что мне приходилось поторапливаться, чтобы не отстать. По дороге нам попался сидевший прямо на нашей лыжне заяц. Такой пушистый и белый, что мы, чуть было, на него не наехали.

Дрова можно было и поближе найти, сколько раз мы встречали поваленные деревья, но Якушин, похоже, просто наслаждался прогулкой.

Наконец, нырнули в густой, темный ельник и вышли на небольшой пологий пригорок, под нашими ногами, совсем недалеко, залитая холодным солнцем, едва трепыхалась замерзшая речушка.

— Классно же! Вот это я понимаю — свобода. Ради этого стоило сбежать.

Якушин говорил весело и возбужденно. Я никогда ещё не видела его на таком подъеме. Открытое ясноглазое лицо, несомненно, еще больше выигрывало от морозного румянца и широкой жизнерадостной улыбки.

Он раскинул в стороны руки, точно собирался обхватить здесь всё кругом и белесое небо, и пышные ели, уткнувшиеся в него, и малышку-речку, и вообще весь доступный глазу простор. Упоение ощущалось в каждом его движении, в каждом жесте и взгляде. И это было очень заразительно. Мне тоже стало невероятно свободно и легко.

А потом где-то внутри деревьев, совсем близко, почти над нашими головами, послышались смешные отрывистые то ли пощелкивания, то ли причмокивания. Мы оба стали внимательно вглядываться в пушистые темно-зеленые ветви, и, наконец, Якушин, резко вскинув руку, обрадованно воскликнул:

— Вон она, вон. Видишь? Белка.

Но сколько я не смотрела, так никого и не могла разглядеть в этой темноте.

— Иди сюда, посмотри чуть выше, — он обнял меня за шею и стал показывать пальцем.

А когда я всё же заметила скачущую по ветвям и ещё громче разверещавшуюся белку, он повернулся и внезапно, без каких-либо предупредительных сигналов, полез целоваться.

И это было так неожиданно, что я непроизвольно отпрянула и, не удержавшись на ногах, ухнула в снег, едва не слетев с пригорка. Села и замерла, точно мешком по голове ударили.

— Ты чего? Мне казалось, я тебе нравлюсь.

Я быстро кивнула.

— Тогда в чем проблема? — он удивленно развел руками.

Но вместо того, чтобы ответить, что-то вразумительное или хотя бы как-то оправдаться, я, как тупая, пугливая овца, лишь невразумительно пожала плечами. Мы какое-то время молча испытующе смотрели друг на друга.

Потом он поднял мои перчатки и сухо сказал:

— Ладно. Я понял. Проехали.

Обратно шли уже совсем в другом настроении, оба напряженные и задумчивые. Не знаю уж, что там Якушин думал обо мне, но я сама перебрала, кажется, все возможные эпитеты определяющие дурное, неразумное поведение. Оправданий не было никаких, я сама себе не могла объяснить, почему так получилось.

Когда же, наконец, остановились, где-то неподалёку от нашего дома, он свернул с лыжни и, приметив большой валежник, полез по сугробам. Затем обернулся и крикнул:

— Ну, ты чего там застряла? Иди помогать.

Его голос был спокойным и бодрым. Значит, не обижался. На душе ощутимо потеплело. А когда скинул куртку и стал рубить ветки огромной поваленной сосны, из-под неё выскочил ещё один заяц. Конвульсивно подпрыгнул и, комично откидывая назад задние лапы, стремглав припустил в чащу, мы сначала оба вздрогнули от неожиданности, а потом невольно расхохотались, и всю оставшуюся неловкость, точно рукой сняло.

И тогда, прежде, чем опять взяться за топор, он вдруг снял с мизинца кольцо и протянул мне.

— На, забирай насовсем. С ним работать неудобно.

— Ненужно, спасибо, — это предложение заставило меня снова смутиться. — Я не ношу колец.

— Тогда выброшу его нафиг, надоело уже, — он задумчиво покрутил кольцо в пальцах.

— Положи в карман, потом наденешь.

— Не хочу. Надоело оно мне. К тому же оно девчачье.

— Странно. Ты же его носил, значит, в этом был какой-то смысл?

— Не было никакого смысла, — небрежно отмахнулся он. — Одной подруге бывшей хотел отдать, типа прощения попросить, но не получилось.

— Не простила?

— Сначала некогда было бегать за ней, извиняться, а там уж и забыл, в чем провинился. В общем, на всякий случай носил, что может встречу её и вспомню, но она, кажется, в другой колледж перевелась, так что не сложилось. Выкинуть вроде жалко, а кому-то ещё отдавать, то сразу чего-нибудь не то подумают. Ну, нафиг. А ты просто так возьмешь, без всякого такого.

— Ладно, тогда давай.

Кольцо мне подошло только на средний палец, и я решила пока оставить его, чтобы лишний раз не обижать Якушина.

Затем мы загрузили санки доверху, обмотали веревками и потащили домой. Точнее, Якушин тянул, а я кое-как плелась сзади.

То, что лесная калитка оказалась распахнутой, меня ничуть не удивило, наверняка, все уже давным-давно вернулись.

Возле крыльца стоял снегоход, а мраморная нагота девы была изящно прикрыта теми самыми красными лентами. На её бескровных губах устрашающе алела Настина помада, не иначе как Петров успел заскучать.

Возле фонтана Якушин остановился, критически осмотрел новоиспеченное произведение искусства и сокрушенно покачал головой:

— И с этими людьми я сбежал из дома!

========== Глава 25 ==========

На кухне было жарко, душно и пахло горячим маслом. Настя готовила блинчики, и все играли в кулинарную передачу. Она наливала на сковородку густую сероватую жижу, и когда та обретала равномерную плотность и подрумянивалась, переворачивала на другую сторону. А Марков в одной футболке и без очков, которые были безжалостно раздавлены в той самой потасовке с Герасимовым, изображал ведущего: «А сейчас мы покажем вам, как приготовить блин комом» и «Не забудьте записать рецепт: вонючая, отсыревшая мука, и, главное, никаких яиц!».

Герасимов и Амелин, развалившись за столом на табуретках, исполняли роль зрителей.

— Что это за пугало на улице? — поинтересовался Якушин.

— Это капищенская Леди Гага. Культовое божество Детей Шини, — Петров на секунду оторвал камеру от лица.

— Когда вы уже повзрослеете? Научились бы хоть калитку запирать, а то кабаны придут.

С этими словами он ушел, оставив меня одну объяснять, где мы так долго пропадали.

Пришлось плести какую-то чепуху, что мы увидели целое стадо кабанов и пережидали пока они уйдут. А ещё заметили настоящие волчьи следы, и поэтому пришлось свернуть в другую сторону. Последнее, кстати, было правдой.

— От зверей главное не убегать, — сказал Петров, когда я закончила. — Говорят, им погоня интереснее добычи.

— Это точно, — согласился его Герасимов. — Сам один раз так попал. У нас на территории старых гаражей жили сторожевые собаки. Я там мимо каждый день в школу ходил. Носы под забор просунут, глянут на тебя одним глазом, и давай бесноваться. А зимой у них щенки родились. Классные. Смешные. Под воротами пролезали и к прохожим приставали. Я из-за них всё время в школу опаздывал. Вывалят гурьбой к ногам, шагу не шагнуть. А уж если на корточки сесть, так вообще могли зализать до смерти, прямо в лицо. Пушистые такие дурни. Приходилось специально из дома колбасу и сосиски брать, чтобы их как-то отвлекать. Ссыплешь всё это им из пакета и сваливать, пока опять не прицепились. И вот как-то я сыпанул им еду и давай уматывать. Только в этот момент как раз машина в гараж заезжала, сторож ворота открыл, а три здоровенные собаки как подсекли, что я бегу, так и за мной. Очень быстро, между прочим, догнали. Одна в руку вцепилась, а другая в ногу. На мой ор сторож тут же примчался, но кровищи всё равно море было. Я больше той дорогой не ходил. И собак теперь всех избегаю. Хотя щенки всё равно прикольные были.

— Против собак только один верный способ есть, — в своей манере заметил Марков. — Увесистый камень.

— Есть ещё один, — подал голос Амелин. — Когда на меня как-то раз стая бродячих собак напала, я им врубил плеер на полную мощь. Они сначала оторопели, начали головами крутить, прислушиваться, да как завоют дружно. Так увлеченно и вдохновенно, что до меня им уже не было никакого дела. Я потом понял, это на Апокалиптику они так отреагировали. Виолончель — душераздирающий инструмент.

— Вечно у тебя какие-то сказочные истории, — Настя на миг отвлеклась от сковородки. — Лучше передай мне сахарницу.

— А что? Собаки тоже могут через музыку переживать боль и тоску. Это же генетическая память. Всё то ужасное, что происходило с их предками на протяжении веков, мучительно отзывается в их собачей душе, — говоря это, Амелин то и дело подтягивал длинные растянутые рукава свитера, отчего безобразные сетки его белых и розовато-бурых шрамов постоянно маячили у нас перед глазами.

— Генетическая память — это вам не воспитание. В ней всё честно. Собаку можно выдрессировать не шарахаться от выстрелов, но ей нельзя внушить доверие к ним. Инстинкт самосохранения не позволит. В этом смысле животным гораздо больше повезло, чем нам.

Он взял со стола круглую стеклянную сахарницу и протянул мне, но потом, пристально глядя на мою распростертую в ожидании ладонь, неожиданно замедлился и, едва я успела коснуться стекла, разжал пальцы.

Сахарница глухо стукнулась. Крохотные сладкие кристаллики разлетелись по всему полу.

Все тут же начали кричать, что он криворукий, и что у нас почти не осталось продуктов. Я пошла за веником, а когда вернулась, на кухне его уже не было. И к обеду он даже не соизволил спуститься, хотя Петров звал.

После обеда я зависла в библиотеке, нашла там «Жизнь Дэвида Копперфильда», потому что это была мамина любимая книга, и бездумно читала, снова и снова возвращаясь к фразе: «Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы».

Сосредоточиться никак не получалось. В голове крутилось сначала только утреннее лесное происшествие, потом сцена с сахарницей, затем вспомнилась московская квартира, мама с папой и школа. Интересно, кто-нибудь ещё скучал по дому? Если бы я могла хоть как-то дать знать родителям, что со мной всё хорошо, то чувствовала бы себя гораздо лучше.

А когда начало темнеть, я забрала книжку и уже собиралась спуститься в залу, как вдруг мерный тягучий покой погружающегося в сумерки дома безжалостно нарушился громким отрывистым криком. Затем ещё одним.

Я попыталась сообразить, откуда идет звук, но уже всё стихло, и на долгую минуту наступила напряженная тишина. Словно весь дом глубоко вздохнул и затаил дыхание, прислушиваясь.

Однако оцепенение схлынуло мгновенно, когда со всех сторон послышались взволнованные голоса и шумное хлопанье дверей. Я кинулась по коридору к лестнице, и тут, из крайней спальни правого крыла, на меня вывалился Петров.

Догадаться, что это Петров, можно было только по голубой спортивной толстовке и зажатой в руке камере, потому что на голове у него был надет плотный мусорный пакет. Неожиданно Петров вытянул перед собой свободную руку, и я даже пикнуть не успела, как он молча схватил меня за ворот свитера и припер к стене.

— Отпусти, козел, — прохрипела я, задыхаясь. — Тупые шутки.

Но тот лишь тяжело сопел внутри пакета и продолжал держать меня за ворот.

Недолго думая, я с силой ударила мыском ему по лодыжке. Петров жалобно заскулил, однако хватку не ослабил.

Из нашей комнаты выскочила Сёмина, но вместо того, чтобы помогать мне или Петрову, выхватила у него камеру и стала снимать.

— Сёмина, убери его, он правда меня задушит.

— Да, да, конечно, — промурлыкала Настя, не шевельнув и пальцем.

А Петров, точно по мановению волшебной палочки, вдруг упал на пол и принялся дергаться, судорожно пытаясь освободится от пакета. В этот момент к нам уже подлетели Герасимов с Якушиным и помогли ему.

— Она хотела убить меня, — едва слышно прошептал Петров.

— Это он хотел убить меня, — закричала я. — Сёмина видела.

— Я думала, вы играете, — растеряно захлопала глазами Настя.

— Дура, ты!

— Осеева, зачем ты хотела меня убить? — Петров, всё ещё сидел на полу, жадно хватая воздух ртом.

— С ума сошел? Это ты набросился на меня.

— Ты первая начала.

Мы ещё какое-то время препирались, пока Якушин не потребовал, чтобы все успокоились и рассказали всё по порядку.

С горем пополам выяснилось, что кто-то напал на Петрова сзади, когда он снимал из окна, набросил на голову пакет и стал душить, сильно, чуть ли не до потери сознания. Но он всё же вырвался и попытался схватить нападавшего. Выскочил в коридор, наткнулся на меня, и сам уже не понимал, что делает.

Я сказала, что это не могла быть я, хотя бы потому что мне бы не хватило сил кого-либо задушить. Тогда Марков, понятное дело, попер на Герасимова, и тот по-настоящему испугался, что все подумают на него.

— Я же в ванной был, — попытался оправдаться он.

Но, как оказалось, никто никого не видел. Настя сидела в нашей комнате и плела фенечки, Якушин спал, а Марков пересчитывал в кладовке продукты.

— А где Амелин? — подозрительно поинтересовался Якушин.

Все многозначительно переглянулись.

— Он тоже не мог, — убежденно заверила я. — Зачем это ему?

Якушин неодобрительно покачал головой:

— Мне, кажется, ты слишком с ним носишься и чересчур ему доверяешь.

— Глупости. То, что он болеет, не может чистить снег или ходить за дровами, не значит, что нужно приписывать ему дурные поступки.

— Не значит, но он хоть и с нами, и в тоже время его нет. Чем он тут занимается, пока мы на улице? Бродит по дому, переодевается призраком и пугает тебя? Или одевает пакеты на голову Петрову? Мы этого не знаем.

— А я предупреждал, — не преминул вставить Герасимов.

— Вы сами его отселили. Он, между прочим, не виноват, что болеет.

— Но ты не можешь не согласиться, что он странный, — продолжал гнуть своё Якушин.

— А кто из нас не странный?

И тут Петров пристально уставился куда-то наверх, в сторону лестницы, и все остальные тоже обернулись. Там, закутавшись в одеяло, стоял Амелин собственной персоной и, довольно щурясь, слушал нашу перепалку.

— Это ты сделал? — спросил прямо Якушин.

Амелин неопределенно пожал плечами:

— Какой смысл душить кого-то и не довести дело до конца? Или подсыпать соль, вместо крысиного яда, которого, кстати, полно в гараже? Или привязывать к кровати Тоню и даже не воспользоваться этим? Обидно, что вы так несерьёзно ко мне относитесь.

— Вот, Осеева, слышишь, — пихнул меня локтем подслеповатый Марков. — Вот, у него в какую сторону голова работает.

— Он так шутит. Неужели не понятно? — сказала я. — Причем всегда.

— Знаешь, Костя, тут такое дело, что, в общем-то, не до шуток никому, — медленно произнес Якушин с нажимом. — Это ты дома мог изображать придурка и страдальца, когда перед мамой выпендривался. А тут мы все не в шоколаде, поэтому давай заканчивай с клоунадой. Если ты этого не делал, то так и скажи. Просто честно ответь на вопрос!

Амелин с наигранной робостью потупился, помолчал, а затем, решительно вскинул голову и, театрально запахнувшись одеялом, начал медленно спускаться по ступеням:

— Быть иль не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Души терпеть удары и щелчки,

Обидчицы судьбы иль лучше встретить

С оружьем море бед и положить

Конец волненьям?

Всё это он декламировал с чувственным выражением душевных терзаний, проникновенным, трагическим голосом, вызывающе глядя в глаза Якушину.

— Умереть. Забыться.

И все. И знать, что этот сон — предел

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель

Желанная?

И, подойдя совсем близко, с мрачной издевкой, проговорил прямо ему в лицо:

— Скончаться. Сном забыться.

Уснуть. И видеть сны? Вот и ответ.

— Ты меня скоро доведешь, — Якушин несильно отпихнул его от себя.

— Да, брось, — Амелин ласково улыбнулся. — Это ты только угрожаешь, а на самом деле, мухи не обидишь. И уж тем более не станешь пакеты друзьям на голову одевать или к кровати привязывать. Кто угодно, только не ты. Я прав?

Якушин поднял руки, показывая, что сдается:

— Все вопросы снимаются. Иди болей дальше. А то уже осложнение на голову пошло.

— Хочешь, я ему врежу, — беззлобно предложил Герасимов.

— Сам справлюсь. Разбирайтесь без меня, — с этими словами Якушин просто ушел, оставив нас всех в растерянности толпиться в коридоре.

— А я по-прежнему думаю, что в этом доме творится что-то странное, — таинственным тоном произнесла Настя. — И никто из нас тут ни при чем.

— Бред какой-то, — Петров забрал у неё камеру и, криво ухмыляясь, стал просматривать запись. — Вот я чудак. Извини, Осеева. Но ты и меня должна понять. Перепугался насмерть.

И все стали смотреть то, что наснимала Настя и смеяться над сценой моего удушения, отматывая назад и просматривая снова и снова. А потом Амелин не выдержал и попросил:

— Давайте уже дальше посмотрим. Монолог Гамлета. Я очень старался.

========== Глава 26 ==========

Мы облазили дом вдоль и поперек, от гаража до мансарды и библиотеки, внимательно осмотрели все комнаты, все шкафы, заглянули под каждую кровать и за каждую штору.

Про подвал я всё ещё никому не рассказывала, но лично проверила, чтобы он был крепко заперт.

А когда, ничего не обнаружив, собрались в зале, Петров пожаловался, что за это время на нервной почве успел проголодаться. Герасимов поддержал его, но Марков твёрдо сказал, что мы должны быть экономнее и стараться как можно меньше думать о еде.

Поэтому вместо ужина, чтобы отвлечься, стали играть в фанты. Дружно и весело, словно ничего не случилось, точно никто ни с кем не ругался и не ссорился.

На фанты мы разобрали карты, найденные Марковым в библиотеке, а ведущим вызвался быть Петров, потому что сказал, что может придумать кучу забавных заданий. Расселись кругом на стулья и, сначала Петров объявлял задание, а потом Настя вытягивала из шапки карту, обозначавшую кого-то из нас.

Первое же задание, которое выполнял Марков, повергло всех в состояние безумного веселья. Потому что танец умирающего лебедя в его исполнении оказался истинным шедевром. Он так трепетно махал руками и припадал на свою раненую ногу, что мы чуть сразу со стульев не грохнулись.

Но это оказалось только начало, потому что когда завернувшийся в покрывало Герасимов, извиваясь, ползал по полу, изображая удава, и называл нас бандерлогами, у Петрова началась настоящая истерика, он даже камеру с трудом в руках мог удержать.

Затем Якушин бегал на балкон и ел снег, после чего все кидались снежками и жутко замерзли.

Настя, стоя на коленях, признавалась Герасимову в любви и просила на ней жениться. И, хотя это звучало неубедительно, Герасимов всё равно был доволен.

Петрову выпало до конца игры следить за временем и каждые пять минут сообщать, что прошло пять минут. А ещё он делал ужасную кривую березку и Якушин сказал, что это явно больная, погибающая береза. И мы смеялись так, что никак не могли успокоиться, чтобы продолжить дальше.

Потом мне пришлось поменяться всей одеждой с Марковым, и хорошо, что именно с ним, потому что он был единственным из парней, кто мог влезть в мои джинсы и не порвать их.

Якушин, стоя перед зеркалом, должен был десять раз подряд, не улыбаясь, сказать «ах, какой я красивый», и мы угорали до слез, потому что это ему давалось с большим трудом. Каждый раз, когда он начинал улыбаться, счет начинался заново.

Кроме того, ему попалось весь оставшийся вечер обращаться к своему соседу справа «Ваше величество», что всех тоже повеселило, потому что тем соседом оказался Амелин.

Тому же, в свою очередь, досталось укусить Герасимова за ухо и станцевать с Настей.

Получив фант с танцем, Амелин очень обрадовался и сказал, что это лучшее задание за вечер. Мы приготовились к очередной хохме, однако, он, взяв один наушник себе, другой отдав Насте, совершенно серьёзно подхватил её и стал вдруг танцевать настоящее танго.

Мне, во всяком случае, оно казалось настоящим, потому что было очень похоже на то, как это показывают по телевизору. Руки в замок, прямая спина, длинный шаг. И, хотя музыку мы не слышали, Сёмина скорее напоминала тряпичную куклу, а в каждом их совместном движении свозила обычная Амелинская глумливая наигранность, получилось всё же красиво и убедительно. Особенно, наверное, потому, что никто ничего подобного не ожидал. Ведь заподозрить его в таком умении было столь же неестественно, как и увидеть Герасимова за роялем.

А когда танец закончился, даже Якушин аплодировал. У Насти, правда, потом кружилась голова, но она всё равно начала допытываться, где Амелин занимался танцами. И он сказал, что этому его научила сестра, которая сама может станцевать всё, что угодно, а танго считает самым лучшим танцем на свете, потому что оно освобождает.

Затем мне завязали глаза, и я должна была определить всех по запаху. Я сказала, что учитывая наши бытовые условия, после такого задания боюсь упасть в обморок. Но все единогласно заверили меня, что идеально чисты и благоухают фиалками.

Они сидели ко мне спиной, и когда я понимала кто это, то просто клала руку на плечо и называла имя.

Ядреный парфюм Петрова можно было уловить и не принюхиваясь, Настя пахла косметикой, кокосовым шампунем и ещё едой. У девчонок всегда женский запах.

Якушин как всегда — апельсинами и табаком, теперь к этим запахам добавился ещё и запах хвойного леса. А вот с остальными я забуксовала. Ходила туда-сюда, а Якушин и Петров только ехидничали.

Потом я перестала их слушать и сосредоточилась на ассоциативном восприятии. И сразу угадала Амелина — белая роза, тёплое молоко, брызгалка для горла и туман.

А вот, Герасимова и Маркова я чуть было не перепутала. От одного пахло древесной корой, медом и электричеством, а от другого черным кофе, типографской печатью и ещё чем-то очень родным и близким. И только в последнюю минуту, когда меня уже начали поторапливать, вдруг сообразила, что на Маркове по-прежнему надет мой свитер.

Потом мы катали друг друга на спине, ползали на четвереньках, кричали ку-ка-ре-ку, лазили на шкафы, даже пару раз бегали в библиотеку найти Пушкина и Палланека. С первым проблем не возникло, а вот Чака так и не нашли. В конечном счете, здорово утомившись от эмоций и физических нагрузок, перешли к более спокойным занятиям.

По тому же выборному принципу Настя стала задавать анкетные вопросы, а мы, всё ещё в каком-то возбужденном запале, охотно отвечали.

«Ради чего ты просыпаешься по утрам?», «На что ты можешь пойти ради миллиона долларов?», «Что может довести тебя до слез?», «Если бы тебе осталось жить один день, чтобы ты сделал?».

В основном, все отвечали шутливо и неопределенно, поэтому, когда мне достался вопрос: «Чем ты готов пожертвовать ради близкого друга?», я решила, что ответ «у меня нет близкого друга», всех устроит.

Но, как выяснилось, Сёминой ужасно захотелось разузнать, почему я поссорилась с Подольским, и она стала с пристрастием допытываться про это. А как только остальные поняли, чтоя отвечать не хочу, моментально тоже заинтересовались.

«Что же он такого предосудительного сделал?» — с нескрываемым интересом спрашивал Якушин.

«Ты была в него влюблена?» — пытался подловить Марков.

Я сказала, что нельзя быть влюбленной в друга, и что я перестала общаться с Подольским совсем по другой причине. Но они прицепились с этим, как репейники. Потому что никто из них не понимал, и не мог понять. Потому что они не были в моей шкуре и не дружили с человеком столько лет.

Даже Якушин со своими близнецами с первого класса и тот не мог знать, как это, когда у тебя есть один единственный надежный друг, ради которого ты хоть в огонь, хоть в воду, а потом он берет, и в один прекрасный день идет домой не с тобой, а с какой-то тупой новенькой выпендрежницей в короткой юбке. А когда звонишь на мобильник, сбрасывает твой вызов.

И я уже начала по-настоящему злиться и сказала, что любовь тут вообще ни при чем, так как мне нравился совсем другой человек, и Подольский прекрасно знал об этом. Но ляпнула это и тут же пожалела, потому что Марков, инстинктивно почуяв, что наткнулся на моё слабое место, принялся прощупывать его глубину и выяснять, почему же тогда я не встречалась с человеком, который мне нравился.

Я ответила, что не всегда так бывает, что тот, кто тебе нравится, зовет встречаться. И вот с этого момента пошло всё ещё хуже.

Настя спросила: «Это кто-то из нашей школы?». И они накинулись на меня с очередной порцией вопросов, уговаривая «поделиться», и шутить, что глупо стесняться, потому что мы и так уже почти всё друг про друга знаем. Даже Якушин сказал, что я всех заинтриговала, и мне показалось, что он будто ждет моего публичного признания. Всё это было очень мучительно и неловко, как если бы просили раздеться.

Отвечать не хотелось, но ещё позорнее было проявить малодушие и слабость. И я уже почти решилась, когда вдруг Амелин начал беспрерывно хрипеть и кашлять, так же ужасно захлёбываясь, как в первый день болезни. Аж со стула в изнеможении сполз и дохал, дохал, скорчившись на полу, до тех пор, пока все не повскакивали и не бросились к нему. Он попросил воды, но Якушин предложил сделать ему ещё один сеанс снеготерапии.

Минут пять длился этот приступ, я побежала за водой, а когда вернулась, его уже унесли наверх.

После чего все стали укладываться спать. Однако Настя всё равно не успокоилась, и стоило нам только лечь в постель, как она снова пристала с мучающим её вопросом:

— Тоня, ну, пожалуйста, скажи, мне страшно любопытно. Просто я тебя совсем не понимаю, потому что Павлик Подольский очень классный. Как ты могла к нему относиться только как к другу? Тот парень, вероятно, должен быть каким-то особенным.

— Я уже, кажется, говорила тебе. Мы с Павликом, как брат и сестра с детского сада. Он, может, и классный. Эта его дура кривоногая видимо тоже так думала, но для меня он всё равно белобрысый, мелкий и заикающийся мальчишка, вечно проигрывающий мне в крестики-нолики, свалившийся в канализационный люк и регулярно списывающий домашку. У него сколиозное искривление позвоночника, непрошедшая шишка на голове от падения с качелей и гастрит. Он плохо различает цвета и ест сырые сосиски. Раньше он собирал жестяные банки из-под газировки, а его любимый фильм — «Бэтмен. Темный рыцарь». Как я могла в него влюбиться?

— И? — Настя так свесилась с кровати, что казалось, вот-вот свалится.

— Ладно, — сдалась я. — Только ты никому не говори. Это было давно. Это Якушин.

— Ну, тогда понятно, — она вернулась в нормальное положение. — Не знаю почему, но я так и думала. Может, дело было и давно, но и сейчас это тоже заметно.

Настины разговоры злили.

— Да ты только и думаешь о том, кто кому нравится, и кто на кого как посмотрел.

— Конечно, — мечтательно отозвалась она. — Любовь — это здорово. Это то, что имеет хоть какой-то смысл. Я думаю, когда у тебя есть любовь, то жить становится значительно легче. Только представь, что всё, что ты делаешь, о чем думаешь, интересно и нужно кому-то кроме тебя, что кто-то может даже целый день сидеть думать только о тебе. Представляешь? Вот я, если бы любила кого-то сильно, по-настоящему, то всё-всё делала бы для этого человека. Вот, мне бы сказали, что нужно отправиться за тридевять земель, чтобы найти его, я бы пошла. Обменяла бы язык на ноги, рвала крапиву голыми руками, я бы вытащила осколок кривого зеркала из его сердца.

Настя говорила, как полнейший ребенок, и не только из-за всех этих сказок, а потому что думала, будто подобные жертвы вообще кто-то может оценить.

— Настя, так нельзя, ты должна себя уважать. Пусть твой принц сам за тобой приходит и, если нужно, ползет по снегу или прыгает через огонь. Пусть докажет, что ты ему нужна. Пусть сразится с драконом и освободит тебя. И только тогда ты с полным правом будешь варить ему борщ всю оставшуюся жизнь.

— Ну, конечно, — фыркнула Настя. — Думаешь, за свою любовь не нужно бороться? Что нужно сидеть, сложа руки, у окошка, отращивать волосы и ждать? Да это прямая дорога к тому, чтобы на всю жизнь остаться несчастной и одинокой. Моя мама так до сорока лет ждала, а потом просто взяла и родила меня. Только потому, что уже стало понятно, что никакой принц за ней не придет. Просто встретила Петра Степановича с восьмого этажа, и он показался ей подходящим. Он и сейчас там живет. У него два сына по тридцать лет и жена — бухгалтер в нашем домоуправлении. А если мы с ним встречаемся в лифте или у подъезда, то он мне всегда немного денег дает. Аккуратно так просто в карман сует и за что-то всё время извиняется. Поэтому, я уж, лучше, как-нибудь сама. Если бы я только не была такой уродкой.

— Совсем дурочка, что ли? Ты же очень привлекательная. Они вон все вокруг тебя крутятся. Настя то, Настя это. Неужели ты не замечаешь?

— Ты это сейчас специально говоришь, чтобы меня успокоить.

— Хочешь вернуться к своему московскому нытью?

И тут вдруг из-под кровати послышался глухой сдавленный рык.

— Что это? — Сёмина привстала на локте, прислушиваясь.

— Это у меня в животе, — спешно заверила я, и поклялась себе, что завтра обязательно раздобуду ключ от мансарды и на ночь буду запирать этого гада там.

========== Глава 27 ==========

На капищенской Леди Гаге ритуальный креатив Петрова не закончился. На следующий день он достал из гаража несколько старых покрышек, отнес их на заднюю сторону дома, туда, где находилась открытая площадка для отдыха, попросту занесенное снегом ровное место, где не росло никаких деревьев, и не было вообще ничего, забрался прямо в центр этой площадки и расчистил большой ровный круг. Затем выложил по его краю все покрышки, а полые места внутри них забил ветками и палками.

Он занимался этим около часа, серьёзно и старательно, в полном одиночестве и без камеры. А мы наблюдали за этими его чудаковатыми манипуляциями из окна мансарды. Амелин первый заметил и позвал меня.

И сразу возникло множество версий на этот счет, однако Петров заставил удивиться даже Амелина, когда, неожиданно исчезнув из нашего поля зрения, через несколько минут, шумно топая по лестнице сапогами, широко распахнул дверь и ворвался к нам.

Спецовка его была расстегнута, волосы взмокли, глаза блестели. Он был весь дико взбудоражен и переполнен чувствами. В руках Петров держал нерасправленный мусорный мешок.

— Извините, что помешал, я быстро, — по-деловому сказал он, направляясь к сундукам.

— Что ты делаешь? — окликнула его я, когда он, открыв крышку самого большого из них, принялся вынимать оттуда мягкие игрушки и запихивать в мешок.

— Скоро узнаете, — он на секунду остановился и внимательно поглядел в глаза розовой обезьяне с длинными болтающимися руками и ногами. — Это будет шикарно.

— Какое-то у меня нехорошее предчувствие, — сказал Амелин, подходя к нему и вытаскивая обратно из мешка ту самую панду. — Мне кажется, это не самая лучшая твоя идея.

— Идея замечательная, — заверил Петров, закидывая игрушки ещё быстрее, пока Амелин не отобрал остальные. — Вы просто ещё всей концепции не знаете. Я потом расскажу.

Он быстро стянул почти полностью набитый мешок и, послав воздушный поцелуй в ответ на мой растерянный вид, мигом выскочил за дверь.

— Пойдем-ка посмотрим, — озабоченно предложил Амелин.

Я направилась к окну, в то время как он уже зашнуровывал кеды.

— На улицу идем, глупенькая. Если это то, что я думаю, то мне не нравится. Будет очень плохо, если он так сделает.

— Что сделает? — никак не могла понять я. — Вы как будто на каком-то своём языке разговариваете.

— Если он сейчас всё это подожжет, то мы тут все сдохнем раньше времени. Это так вонять будет.

— Да, ладно, — мне очень не хотелось тащиться на улицу. — Петров же не такой идиот. Зачем ему поджигать игрушки?

— Он не идиот, — Амелин натянул пальто — Но он так видит, а это ещё хуже.

— Как он видит?

— Дети Шини — сама подумай. Забыла? И эти игрушки, неужели непонятно? Деструктивизм и отторжение. Взгляд художника. В черном едком дыму горящей резины пылает и плавится наше детство. Жалкие молящие о помощи глаза, перекошенные рты, ну и всё такое.

Звучало дико.

Я осторожно выглянула в окно, Петров уже добрался до своей конструкции и стал перекладывать содержимое мешка внутрь покрышек.

— Нужно найти Якушина, — сказала я.

Амелин уже раскрыл дверь, но после моих слов замер на пороге.

— Зачем это?

— Чтобы остановил Петрова.

Он несколько секунд постоял, подумал, а затем отпустил дверь, и она со звонким щелчком закрылась.

— Действительно. Что-то я и забыл.

Затем резким движением содрал пальто, потому что оно застревало на рукавах, бросил прямо посреди комнаты, пошел и завалился на кровать.

— Потом приходи. Расскажешь, как прошло.

— Не понимаю, на что ты обиделся, — его такая быстрая смена настроения порой меня очень удивляла. — Тебе всё равно на улицу нельзя.

— Пока ты тут стоишь и болтаешь со мной ни о чем, возможно бедные обезьяны и жирафы, пожираемые неистовым пламенем, уже корчатся в предсмертной агонии, и их невинные души молят лишь о том, чтобы этот ужас поскорее закончился, — смакуя каждое слово, мрачно произнес он. — А если я сейчас ещё и начну объяснять тебе, что любая обида — это результат собственных завышенных ожиданий, то спасать твоему герою будет уже некого.

Якушина я действительно немного поискала, но не нашла, зато мне повстречался Герасимов. И после того, как я рассказала, что Петров собрался поджигать шины и игрушки, и зачем это ему, он выскочил на улицу даже без верхней одежды.

Но когда мы добежали до места, и Герасимов чересчур резко развернул Петрова к себе, в руках у него оказалась большая пятилитровая бутыль с прозрачной жидкостью, из горлышка которой шел пар, и он старательно заливал посаженные внутрь шин игрушки.

— Не вздумай зажечь, — угрожающе предупредил Герасимов, от него всего после бега шел такой же пар, как из бутылки.

— Что? — Петров нахмурил брови, пытаясь сообразить о чем речь. — Чего зажечь?

— Ну, вот эту свою хрень.

— Как тебе такое вообще в голову пришло? — Петров посмотрел на Герасимова, как на идиота. Герасимов также посмотрел на меня.

— Я же ледяные скульптуры делаю. В Сокольниках видел. Помните Крысобелку из Леднякового периода, замороженную в куске льда? Должно получиться так же. А шины для того, чтобы мешок нужную форму имел и не расползался по земле. Видите?

Оказалось, что он вставил черные пластиковые мешки внутрь шин, выложил игрушки и теперь заливал водой.

— За ночь застынет и будет красота, — пообещал Петров. — Памятная концептуальная инсталляция «Дети Шини».

Мы с Герасимовым переглянулись.

— Дура ты, Осеева, — помолчал немного и добавил. — И ты, Петров, тоже.

А потом развернулся и ушел.

Я же ещё немного постояла, недоуменно наблюдая за детскими играми Петрова и, переполненная эмоциями, пошла в дом.

Поднялась наверх, чтобы рассказать Амелину, как он ошибся насчет Петрова, и ещё кое-что, но у него уже сидели Настя и Марков. Настя училась танцевать танго, и Амелин, глядя под ноги, показывал ей какие-то движения. А Марков валялся на овечьем ковре и посмеивался над ними.

— О, Тоня, — выпуская Сёмину из рук, обрадовался Амелин. — Давай, я тебя тоже учить буду.

— Нет уж. Развлекайтесь без меня.

Заходить не хотелось, я осталась в дверях.

— А чего ты такая злая? — спросил Марков.

— Знаете, меня не оставляет ощущение того, что всё это полный бред и маразм какой-то.

— Что именно? — Настя удивленно вскинула брови.

— То, что мы здесь, и то, чем занимаемся. Петров со своими игрушками, вы с танцами.

— Что плохого в танцах? — Амелин захлопал ресницами.

— Так не может продолжаться всегда. Это какая-то глупость. У нас нет денег, бензина, никто не знает, где мы и что с нами, более того, мы сами не знаем, что с нами и что будет. Может, вас всех это и устраивает, а я так не могу. Нам нужен какой-то план, какая-то цель, какой-то выход. Мы должны, наконец, принять какое-то решение.

И действительно, эта мысль уже давно бродила во мне, но ясно оформилась только сейчас, когда я увидела нас будто бы со стороны.

— Хочешь вернуться домой? — Марков щурился, как слепой крот.

— Хочу. Потому что глядя на вас, начинаю сходить с ума. Какой вообще смысл в том, что мы торчим здесь?

— Мы прячемся, — сказал Марков, будто я была полная дебилка.

Амелин уселся на подоконнике, болтая ногами.

— А как ты вообще хотела, когда сбегала? — с мягким нажимом спросил он. — Как ты себе это представляла?

— Не так.

— Я тоже себе это не так представлял. Но получилось гораздо круче.

— Тоня, не понимаю, что тебя расстраивает? — Настя опустилась на сундук, но я не сдвинулась с места, по-прежнему стоя в дверях.

— То, что мы живем так, словно завтра не наступит никогда, словно это какой-то один бесконечный день. Но так не бывает. Только подумайте, что может быть, когда вы неожиданно проснетесь, — на одном дыхании высказала я то, что собиралась сказать одному Амелину.

— В одном я с тобой согласен, — признал Марков. — Еда у нас действительно заканчивается.

— Так ты не ответила, как ты это себе представляла? — прицепился Амелин.

Это был дурацкий, очень неудобный вопрос, потому что я никак себе этого не представляла. Думала только о том, как вернусь.

— Или, может, ты хотела на вокзалах ночевать с наркоманами и бомжами? Останавливать дальнобойщиков и всячески умолять их добросить тебя хоть куда-нибудь, чтоб в дороге немного отдохнуть, греться в магазинах и караулить в Маке недоеденный гамбургер? — Амелин развернулся и смотрел на меня так, словно я одолжила у него миллион, а теперь уверяла, что ничего не брала. — Я, вот, например, это себе так представлял.

— Когда я убегала, у меня были деньги.

— Ты права, — поддержал меня Марков. — Без денег мы никто.

— Да мы так и так никто, — вздохнула Настя. — Мы не дети, потому что нас уже никто не жалеет и не любит, и не взрослые, потому с нами ещё никто не считается. Так, не пойми что.

— Ты, Осеева, что-то конкретное предлагаешь? — сощуренными глазами и, подперев голову, Марков вопрошающе смотрел в мою сторону.

— Ты же у нас самый умный. Вот ты и предлагай, откуда еду брать и деньги, и вообще, что нам теперь делать.

— Главное до весны протянуть, — с серьёзным лицом сказал Амелин. — А там подножный корм пойдет. Грибы, ягоды. Можно будет огород вскопать и картошку выращивать. Тоня, ты умеешь картошку выращивать?

— Иди нафиг.

— Нет, правда, если умеешь, то я на тебе женюсь, потому что если есть картошка, то можно даже не уметь готовить.

— Твой тупой юмор уже достал.

— А ты сходи, пожалуйся Якушину, — он вдруг спрыгнул с подоконника, ухватил Настю за руку и резко стянул с сундука, чтобы танцевать дальше. От неожиданности Сёмина громко взвизгнула. Марков засмеялся.

Я ушла, громко хлопнув напоследок дверью.

Всё, что я сказала в запале, не успев даже хорошенько обдумать, было реальным положением дел. Мы сбежали из дома девять дней назад, а складывалось ощущение, что вечность. Да, действительно, в Капищено было относительно спокойно, если не считать все эти странные нереальные вещи с тёмными комнатами, белыми фигурами, бродящими по коридорам, пакетами и привязыванием к кровати.

Но и они принимались всеми, как нечто должное, как необходимое условие проживания здесь. Ведь нельзя приехать в чужой дом, беспрепятственно жить в нем и полагать, что такая жизнь будет протекать совсем без происшествий. А для того, чтобы вернуться в реальность, чтобы зажечь свет в темноте, нужно было проснуться.

Якушин нашелся в беседке. Он сидел на перилах, вытянув ноги вперед, и курил сигару, одну из тех, что мы нашли в библиотеке, потому что сигареты у него кончились ещё пару дней назад. Увидев меня, он как-то беспокойно заерзал, так что чуть было не свалился с перил, точно хотел уйти, но меня это не смутило.

— Что делаешь?

— Ничего.

— Разве ты можешь ничего не делать?

— Как выясняется, могу.

— На тебя не похоже, — я подошла и встала, опершись о столб так, чтобы видеть его лицо.

— Да чего-то надоело всё, — он всё время почему-то избегал смотреть на меня. — В конце концов, живут же люди, не напрягаясь. И мне надоело.

Сигара разгорелась красным огоньком.

Она пахла сладкой вишней. Чужой, густой, незнакомый запах.

— Ты о чем?

— О том, что, может, всё должно идти, как идет. Природа вон, живет себе и живет спокойно, а мы чего-то с ума сходим, дёргаемся без толку.

— Природа, она, между прочим, всегда. Чего ей торопиться и дёргаться?

— А, может, нужно просто ловить момент? Отпустить, и пусть будет, как будет? — он расстегнул молнию на куртке, достал свой кулон и посмотрел на него. — Просто здесь и сейчас.

— Значит, и ты не хочешь уезжать?

— Я ничего не хочу.

— А как же твоя мама?

— Уверен, они прекрасно и без меня справляются. Да и вариантов у нас нет.

— Мы можем поехать в какую-нибудь деревню и попросить помощи.

— Какой такой помощи? — Якушин прищурился от дыма.

— Да любой. Ты сам говорил, что можно попроситься на работу или хотя бы за еду что-то сделать.

— Это я фигню говорил. Сейчас зима. Что в деревнях зимой можно делать? Ты разве не знаешь исконный русский уклад? Только водку пить. Все от безделья дуреют, не только мы. Да сейчас в деревнях уже и людей-то наверняка не осталось.

— А сколько там бензина? Может, до города, какого или поселка доехать получится?

— В баке чуть меньше половины, километров на сорок-пятьдесят, видимо. Но, даже если хватит туда и обратно, а денег не найдем, то вообще не на чем ездить будет. А как раздобыть деньги за одну поездку я без понятия. Единственное, что я могу предложить, так это выехать куда-то подальше, туда, где связь есть, и тупо вызвать полицию.

— Нет, это ужасно, — я вспомнила наши фотографии по телевизору. — Давай ещё что-нибудь придумаем?

— Ну, вот и думай, а я уже устал. С этими раздолбаями даже за дровами нормально не сходишь. Дети Шини, блин. Монстры и демоны. Да это даже не сгущение красок, это просто глум. Вы все, как выпускники детского сада. Совершенно неприспособленные к жизни. Оторванные. Только разговаривающие взрослыми заумными словами, а на самом деле — ничего, кроме своих компов не видевшие.

— Не знаю, что ты там за свои восемнадцать успел увидеть, но если бы не был таким же, то не сидел тут с нами.

— Девятнадцать.

— А то я не в курсе, сколько тебе лет.

— Значит, не в курсе.

— Что, правда? Получается сегодня двадцатое января?

— Так и есть.

— Круто, я тебя поздравляю, — я сделала шаг к нему, но он, со словами «Только никому не говори. Ненавижу этот день», перекинул ноги через перила и прыгнул в сугроб.

В ту же секунду раздался страшный треск, и на моих глазах Якушин начал медленно проваливаться под снег.

Я и предположить не могла, что умею так быстро преодолевать барьеры, вот бы наш физкультурник порадовался. Даже через коня я так не летала.

Упала рядом с Якушиным и ухватила двумя руками за куртку на плечах. На какое-то время он перестал сползать вниз. Снег вокруг него быстро осыпался, и моим глазам предстала глубокая и черная дыра, дна которой видно не было, и в которую, Якушин вот-вот мог сорваться. Хорошо, что он сам этого не видел.

Повиснув на локтях, где-то на уровне груди, он рывками подтягивался, но снег под его руками и животом скользил, и он снова и снова плавно съезжал обратно. С каждым следующим разом всё ниже и ниже.

Говорят, в критических ситуациях у людей просыпается сверхсила, и в тот момент я испытала это на себе. Потому что Якушин был уже нормальный взрослый парень, килограмм восемьдесят, наверное, вместе с одеждой, а я, по данным полицейских, «на вид пятнадцать».

Когда же до меня вдруг жаркой головокружительной волной накатило осознание того, что любая следующая попытка может стать последней, я инстинктивно сгруппировалась и дернула его на себя с такой силой, что чуть было не вырвала себе руки, но зато у него получилось вылезти по пояс, а я, потеряв равновесие, упала назад.

Якушин, наконец, выбрался и остался лежать возле той ямы лицом вниз, а я подползла к ней на четвереньках и заглянула внутрь. Пустота и чернота. По краям гладкие каменные выступы. И стены тоже серые, каменные.

— Это колодец, — сказала я ему, словно это должно было успокоить.

В ответ Якушин горестно застонал и нехотя поднялся.

— Что же это я такой неудачник? Почему это всё со мной происходит? Почему постоянно так: либо по морде, либо в колодец?

Он был весь с ног до головы в снегу, даже на лице снег. Пластырь отклеился и потерялся. На носу осталась небольшая ссадина.

— Ерунда. У всех случаются неприятности, — дрожащими руками я помогла ему отряхнуться. — Петров вон кроссовки в сугробе посеял, нас с Марковым гопники поймали, а Герасимову собственный отец в глаз дал.

— Зря ты меня спасала, — с тяжелым вздохом произнес он. — Умереть в свой день рождения довольно эпично.

Если бы это сказал Амелин, я бы пропустила мимо ушей, но слышать подобное от Якушина было более, чем странно.

— Ничего эпичного не вижу. А ещё говоришь, что ты взрослый.

— Ладно, в следующий раз моя очередь спасать. Увидишь призрака — зови, — он весело усмехнулся своим словам о призраке, дружески похлопал меня по плечу, и вскоре окончательно вышел из того уныло-задумчивого состояния, в котором я его нашла.

========== Глава 28 ==========

Амелин приперся внаглую среди ночи, словно это было уже в порядке вещей, и предложил спрятаться в «красной» спальне на третьем этаже, и оттуда наблюдать за коридором, потому что именно там призрак появлялся в прошлые разы. И он таким громким шепотом уговаривал меня, что пришлось быстро согласиться, чтобы не разбудить Настю.

Та комната была самой холодной из-за углового расположения, но при этом самой светлой, из-за двух больших окон. А когда Амелин поставил на подоконник толстенную ароматизированную свечку «белая роза» из мансарды, там стало возможно даже картины рассматривать. Чем он и занялся минут через пятнадцать нашего бессмысленного торчания возле распахнутой двери.

Вначале мы действительно постояли несколько долгих минут друг напротив друга, поочередно выглядывая в коридор, но Амелин пребывал в очередном дурашливом расположении духа и явно пытался подыгрывать, нарочно вздрагивая от любого звука в доме, испуганно хватая меня за руку, и прячась под капюшоном Герасимовской толстовки. Однако потом ему это надоело, и он стал бесцельно ходить по комнате, сказав, чтобы я звала, если увижу что-то страшное.

Здесь стояла широкая квадратная кровать с высоким мягким изголовьем, обитым темно-бордовым материалом, внешне напоминающим кожу. Такой же тканью была обтянута и маленькая прикроватная банкетка, и штук шесть декоративных подушек, раскиданных до нашего прихода по всему полу, а теперь наваленных на одном из гарнитурных кресел возле двери. И из-за этого густого винного цвета, мы называли эту спальню «красной».

Штор на окнах не было. На вешалках в шкафу, дверца которого закрывалась с жутким скрипом и потом с таким же скрипом раскрывалась, висели три классических черных пиджака. Всё вокруг было грязное и пыльное. На голом матрасе кровати валялись три картины, которые мы тоже подобрали с пола, но не нашли куда повесить.

Амелин, устав бестолково ходить и выглядывать в окна, собрал полотна, сел на подоконник возле свечки и стал разглядывать.

— Ты разбираешься в живописи? — в полный голос спросил он.

— Тише. Дверь же открыта.

Он повторил вопрос, но немного приглушеннее.

— Нет. Но мне нравятся Моне и Дега.

— Всё ясно, обычные красивости. А мне нравятся Брейгель и Босх.

— Ничего удивительного. Тебе всё гадости какие-нибудь.

— Это не гадости, а художественное отражение реальной жизни. И не только жизни.

— Я, правда, не понимаю, что может быть хорошего в этих отвратительных, уродливых людях и животных, которых обязательно кто-нибудь мучает или убивает? Неужели тебе приятно на это смотреть?

— А ты думаешь, только цветочки и мельницы кругом? И весь мир наполнен лучезарным сиянием любви и добра? — поинтересовался он с лёгкой издевкой.

— Нет, конечно. Но зло тоже можно красиво изобразить. «Демон» Врубеля, например.

— Который из них? Сидящий, летящий, поверженный?

— Обычный.

— Обычный — сидящий.

— Откуда ты это знаешь?

— Тоня, — я видела, что он поднял голову, наверное, как обычно, укоризненно смотрел. — Откуда люди всё узнают?

А потом вдруг заговорил специально низким шепотом тихо-тихо, едва слышно, так что мне, для того чтобы расслышать, пришлось даже сделать несколько шагов в сторону окна:

Я тот, которому внимала

Ты в полуночной тишине,

Чья мысль душе твоей шептала,

Чью грусть ты смутно отгадала,

Чей образ видела во сне.

— Это что?

— Помнится, кто-то меня ещё в незнании английского упрекал, — прокомментировал он своим голосом, и, снова изменив тон, но уже чуть громче, продолжил:

Я тот, чей взор надежду губит;

Я тот, кого никто не любит;

— Это Лермонтов, да?

— А ещё кто-то спрашивал, как меня в школе держат.

Я бич рабов моих земных,

Я царь познанья и свободы,

Я враг небес, я зло природы,

— Ну, ладно, хватит уже, — попросила я.

Но он, подняв свечку с подоконника, поднес её снизу к лицу, так что оно зловеще осветилось желтоватым пламенем, и опять заговорил со страдающей интонацией.

И, видишь, — я у ног твоих!

Тебе принес я в умиленье

— Всё. Заканчивай.

Молитву тихую любви,

Земное первое мученье

И слезы первые мои.

— Эй, — пришлось взять с кресла подушку и кинуть в него, чтобы перестал.

Подушка чуть было не попала в свечку, но Амелин вовремя отбил, и она упала на кровать.

Затем спрыгнув с подоконника, он полез доставать её, но возвращаться не спешил, вместо этого поднялся на кровати в полный рост и, стоя на прямых ногах, принялся покачиваться на матрасе. Пружины жалобно заскрипели.

— Прикольно. Как на батуте, наверное. Ты прыгала когда-нибудь на батуте? — неподдельная радость в голосе умиляла.

— Нет, не прыгала.

— Я тоже. Говорят, это очень приятно. Физическое ощущение свободы.

Пружины скрипели громко и надоедливо.

— Слезай уже оттуда. Мы зачем сюда вообще пришли?

— Призрака ловить.

— Ну, вот иди и стой здесь.

— Да ты и сама прекрасно справляешься.

— Слушай, ты меня днем уже успел разозлить, но я промолчала. А теперь опять начинаешь.

Пружины продолжали визгливо и ритмично поскрипывать. Похоже он и не собирался прекращать это баловство.

Я схватила другую подушку и швырнула в него. Странным образом, в полутьме, Амелин поймал её и быстро метнул в меня. Подушка пролетела мимо, попав в дверной проем. Я опасливо выглянула, но там никого не было. Только пустой, холодный, длинный, темный, страшный коридор из другого конца которого в любую секунду мог появиться призрак.

Набравшись смелости, я выскочила, подняла её, подбежала к продолжающему раскачиваться на кровати Амелину и хорошенько треснула его этой подушкой.

Он мигом отпрянул назад, подхватил первую подушку, и не больно, но весьма ощутимо ударил меня в ответ прямо по голове. И это было так нагло и вызывающе, что все негодование по поводу его утренних высказываний и дебильного поведения сейчас настойчиво требовало выхода.

Я пихнула его в живот, чтобы столкнуть с кровати, но он громко вскрикнув «ай», лишь согнулся пополам, театрально застонал, рухнул на колени и мгновенно прикрыл голову руками, и тогда я как следует шлепнула его пару раз сверху, а затем оставила в покое и пошла к двери. Однако он всё равно не успокоился, а взял и предательски швырнул свою подушку мне прямо в спину. Я резко развернулась, чтобы ответить, но он быстро отполз назад и соскочил по другую сторону кровати.

— Тоня, — в полный голос, в котором я уловила подавленный смех, заговорил он, — я впечатлен. Ты, оказывается, очень взрывоопасная штучка. А с виду не скажешь.

— Я больше вообще с тобой никуда не пойду, — сквозь зубы прошипела я. — Каждый раз ты всё в глум превращаешь.

— Прости, пожалуйста. Честно. Я больше не буду.

— Ты мне уже это обещал.

— Но ты первая меня ударила.

— Если бы ты сразу послушался меня, не ударила бы.

— А что, за непослушание нужно сразу бить?

— Да, если человек по-другому не понимает.

— Не завидую твоим детям. Ты их, наверное, с утра до вечера лупить будешь.

— Если ты не замолчишь, то лупить я буду тебя. И на этот раз по-настящему.

Он радостно прыснул.

— Звучит заманчиво.

Молниеносно, без предупреждения, я вскочила на кровать и, под визгливые стоны пружин, пробежала к тому краю, где он стоял в проходе между кроватью и стеной.

Однако убегать Амелин не стал, и, только я занесла руку, как он, вместо того, чтобы нападать или защищаться, принялся меня щекотать.

И это был дьявольски коварный и предательский ход. Трусливый и подлый поступок. Ничуть не лучше удара ниже пояса. Потому что, естественно, я выронила подушку, завизжала и, извиваясь и перепрыгивая с ноги на ногу, стала отдирать его пальцы от своих ребер. Не понимаю, почему люди смеются, когда им щекотно, если терпеть щекотку ещё труднее, чем боль.

— А ты, оказывается, тоже неплохо танцуешь, — всхлипывая от смеха и одновременно закашлявшись, выдавил он. — Будешь ещё драться?

— Нет. Нет, — закричала я пронзительным, но тоже смеющимся голосом. — Только отпусти. Умоляю.

Но как только он разжал руки, и я перестала кричать, мы поняли, что в комнате кроме нас ещё кто-то есть.

Я быстро повернулась. В дверном проеме стояла темная недвижная фигура.

От неё веяло напряжением, враждебностью и гневом.

— Хоть бы дверь закрыли, придурки. Мы все не обязаны слушать, как вы тут резвитесь, — Якушин вышел, с такой силой хлопнув дверью, что все, кто, может, до этого и спал, теперь уже точно проснулись.

========== Глава 29 ==========

На другой день он начал воплощать свои угрозы «забить на всё» и «не напрягаться».

Сначала, демонстративно закинув руки за голову, лежал на матрасе в зале, потом, до тех пор, пока не стемнело, сидел у окна, а после, снова лежал и на все вопросы «что случилось?» отвечал только: «устал».

Но долго всё же не выдержал, на следующее утро пошел в гараж и стал возиться с какими-то штуками, однако, кроме этого действительно не делал ничего. Даже снег для воды не носил. А когда дрова снова подошли к концу, Маркову с Герасимовым пришлось самим уламывать его поехать в лес.

И с тех пор, как Якушин впал в это полусонное, овощное состояние, наше существование стало ещё более странным и бестолковым, чем было прежде. Пофигизм, безвременье и первозданный хаос.

Вскоре уже сложно было понять, сколько точно прошло дней. То ли четыре, то ли пять. Мы из-за этого даже иногда спорили. Вначале было сегодня, вчера, позавчера, одиннадцатое января, десятое, девятое, шестое, но постепенно ясность прошлого начала стираться, оставив только «раньше»» и «когда я был маленький».

Время определялось по телефону Якушина и часам в гостиной, но бывало, их стрелка застревала на девяти, так что ориентировались в основном по интенсивности света за окном. Выяснить же длительность нашего пребывания в Капищено можно было, только заглянув в журнал Маркова, где он записывал, сколько осталось еды.

Отдельные мгновения то замирали и существовали сами по себе, то сливались в общий, растянутый до вечности поток. Мы как будто всё время что-то делали и в тоже время ничего не делали.

Каждый день происходило нечто важное и значимое, но в голове надолго не задерживалось, тут же ускользая и растворяясь в череде последующих событий. Что отчасти даже напоминало умственное помешательство. Каждый день — за год моей прошлой московской жизни. Так, что даже закрадывались смутные сомнения, существовала ли она на самом деле. А когда, блуждая по дому, я натыкалась на зеркало и видела в его тёмной поверхности своё отражение, то не всегда была уверена, с какой стороны нахожусь.

Чтобы как-то взбодриться, мы немного убрались в доме: запихнули вываленные вещи в шкафы, вернули картины на стены, шторы на карнизы, цветочные горшки на подоконники, помыли полы и большую часть окон, так что угнетающая атмосфера постепенно рассеялась. Запах сырости вскоре заглушился запахом дыма, еды и нас.

Однако странные случаи, продолжали время от времени происходить, и я уже с трудом отделяла собственные страхи от мистики или чьей-то продуманной провокации. Они смешивались в нечто общее, естественное и неотъемлемое, нечто без чего жизнь в Капищено была бы не совсем полноценной.

Раз на Якушина упал шкаф, который обычно находился в хозяйственной комнате, а в ту ночь отчего-то стоял поперек коридора на первом этаже. Якушин пошел в туалет и в темноте прямиком впечатался в него.

Шкаф был легкий, без полок и дверей, внутри него на крючках висели халаты, поэтому от резкого толчка он тут же свалился, и Якушина накрыло целиком, как жука спичечным коробком. Физически он пострадал не сильно, но получил массу неприятных ощущений.

Якушин безапелляционно заявил, что кто-то специально толкнул шкаф на него, чем вызвал очередной поток выяснений, споров и обид, потому что доказать, что это сделал кто-то из нас, а не призрак, например, он не мог.

В другой раз, мы обнаружили по всему коридору на втором этаже загадочные желтоватые следы, небольшие, но сильно напоминающие отпечатки лап.

Присутствие в доме животного было исключено, но для надежности снова пришлось осматривать каждый закоулок.

Я попросила Амелина отдать мне ключ от нашей комнаты, чтобы мы с Настей могли запираться на ночь. Он согласился, но с условием, что я разрешу ему всегда спать под кроватью. И я была вынуждена в очередной раз уступить, но не только из-за ключа. Ему и в самом деле тоже могло быть страшно и плохо одному.

О нашей договоренности пришлось рассказать Насте, чтобы случайно не перепугалась и не подняла на уши весь дом, но оказалось, она уже давно знает про это.

Но когда мы заперли нашу комнату на ключ, то утром обнаружили посредине комнаты неизвестно откуда взявшуюся напольную вешалку из прихожей, а на ней, насаженные сверху, валенки и сапоги из гардеробной. Ключ же благополучно исчез. Амелин сказал, что «местный призрак большой шутник», вот только нам с Настей было не до шуток.

И всё-таки самого призрака я больше не видела, но зато увидела нечто другое, отчего застыла возле окна с таким выражением на лице, что Амелин долго и обеспокоенно тряс меня, опасаясь, что вот-вот грохнусь в обморок. А потом и сам увидел это.

На площадке с другой стороны дома, перед входом в аллею из высоких старых деревьев, ветви которых смыкались арочным сводом, прямо по центру стоял большой, пузатый снеговик с алюминиевым ведром на голове, угольками вместо носа и глаз, и корявыми руками-палочками. А в самом центре его пухлого снежного живота, торчал кухонный деревянный нож, вокруг которого растеклись буро-красные разводы, и весь взрыхлённый у его подножья снег был тоже буро-красный, и к крыльцу тянулись такие же мерзкие кровавые струйки.

— Круто, — с чувством одобрил Амелин. — Очень красиво.

И после Настиного дикого вопля все побежали на улицу — смотреть.

Петрову едва удалось заснять снеговика на камеру, прежде чем ударом ноги Якушин разрушил всю эту мистику. А после крайне серьёзно предупредил, что если вдруг застукает кого-то за подобным, то убьет собственными руками без суда и следствия. Но когда мы в тот день утром уезжали за дровами, снеговика точно не было, и в доме оставался один Амелин, поэтому когда Якушин говорил это, то было совершенно очевидно кого он имеет в виду.

А однажды вечером Марков как будто тоже видел в саду таинственную белую фигуру. Но и ему со стороны скептиков доверия не было никакого, потому что без очков Марков дальше своего носа ничего не видел.

Только Петров, неожиданно вспомнивший не один десяток фильмов про дома-монстры, предпочел перейти на нашу с Настей сторону, потому что это, по его словам, «всё объясняло», чем очень сильно расстроил Якушина.

Тот же после той ночной истории всячески избегал оставаться со мной наедине, даже за дровами теперь ездил с Марковым, а я с Герасимовым.

Обида сквозила и в его молчании, и в сдержанности, и когда он специально делал вид, что не слышит мой вопрос. Порой, когда я обращалась к нему, становился неоправданно резким, точно я говорю о чем-то ненужном и второстепенном.

Странные кратковременные вспышки раздражения, и я чувствовала, что он постоянно ждет от меня каких-то слов, какого-то шага. То ли каких-то признаний, то ли извинений не понятно за что.

Однако я слишком долго жила с ощущением его абсолютной недосягаемости, чтобы вот так запросто перешагнуть этот барьер и избавиться от сомнений. Это вполне могло быть лишь уязвлённое самолюбие. Или же он слишком привык всем нравиться? Но самой неприятной казалась версия о том, что ему просто скучно в отсутствии женского внимания.

С Амелиным же было просто. Этот, если вдруг и обижался, то дольше десяти минут дуться не мог. Бросал что-нибудь колкое, потом сразу раскаивался и, если сам не просил прощения, то спешно менял тему, будто ничего и не было. В те же моменты когда он становился серьёзным, когда что-нибудь читал, переводил свои песни, слушал музыку или когда мы просто разговаривали, мне иногда казалось, что мы знакомы давно. Потому что, порой, он высказывал такие мысли, которые я как будто уже от кого-то неоднократно слышала.

Однако при всей мальчишеской непосредственности и природном обаянии, глубоко внутри него сидело нечто темное, что-то тяжелое, порочное и опасное, то, что он отчаянно и очень тщательно скрывал, нечто вроде того, что я видела в его глазах тогда, у Якушина в деревне, и куда снова заглядывать не хотелось.

Кроме стихов, которые, казалось, он знал все на свете, ему очень нравилось всерьёз рассказывать что-нибудь совершенно невероятное и шокирующее, чтобы все сидели и слушали его, раскрыв рты и затаив дыхание. И большинство этих историй были жутковатые и противные, хотя в конце их неприятный настрой обязательно развеивался какой-нибудь забавной чепухой. В них вечно переплетались правдоподобные обстоятельства и полнейшая ерунда.

Вроде того, как когда он был маленький, его сестра пошла в магазин, а коляску оставила на улице и к ней привязала собаку, чтобы охраняла. Но собака увидела кошку и бросилась за ней, коляска покатилась следом и прямиком на проезжей части перевернулась. А он вывалился прямо на дорогу и долго катался там под колесами машин, потому что никто из водителей его не замечал.

Или как его один раз ударило током, и он, находясь, некоторое время без сознания и дыхания, почти умер, и видел себя со стороны, и как его дух, отправившись бродить по городу, чуть было не потерялся, забыв в какое тело он должен вернуться.

Или после вполне здравого рассуждения о том, что если большая часть Земли покрыта водой, то вполне возможно, что в глубинах океана существует разумная жизнь, вдруг начал рассказывать, как однажды стал тонуть. Очень громко кричал и звал на помощь, но дедушка, который сидел на берегу, этого не замечал, потому что читал газету, а слышал он плохо. И, якобы, тонуть в первый момент было очень страшно и больно, а потом стало хорошо и даже приятно. Но потом, откуда ни возьмись, к нему приплыла здоровенная усатая рыбина, с плавниками в виде острых зазубрин, и сказала, что она наказывает его за то, что он не слушался дедушку и без спроса полез в воду, и поэтому утонуть не даст. Ведь тот, кто плохо себя ведет, не заслуживает того, чтобы припеваючи жить в прекрасном подводном царстве.

И тогда Марков, который приходил специально послушать эти фантастические байки, обязательно начинал спорить, что так на самом деле быть не может, но Амелин только лукаво улыбался и отвечал, что Марков так рассуждает только потому, что никогда не пробовал отделять мозг от тела.

Настя же помимо этой смешной затеи с танго, фенечек и оригами, отыскала простой карандаш и белый лист картона и заявила, что собирается написать портрет Герасимова, потому что он, единственный, кто может просидеть, не двигаясь, дольше десяти минут.

А Петров по-прежнему развлекался игрой в Детей Шини. Закончив свою концептуальную инсталляцию из ледяных игрушек, он переключился на нас, заставляя надевать старые тряпки и разыгрывать какие-нибудь глупые сценки. Ему иногда везло, и кто-нибудь соглашался, но чаще всего посылали. Однако всё это чудное театральное действо определенно придавало и без того странной капищенской атмосфере оттенок явного массового помешательства.

Марков какое-то время добросовестно пытался придумать, откуда взять деньги, но кроме «что-нибудь продать» или «ограбить банк» ему ничего в голову не приходило. Тогда он пошел и на два дня оккупировал библиотеку, но только вместо ожидаемого от него решения, он нашел нечто совсем другое и зачитал нам вслух:

Для наступления ответственности по ст. 110 УК необходимо, чтобы угрозы, жестокое обращение или систематическое унижение человеческого достоинства привели к самоубийству или покушению на него. Лицо, виновное в угрозах, жестоком обращении или систематическом унижении человеческого достоинства, несет уголовную ответственность только при условии, что эти действия составляют самостоятельный состав преступления.

Доведение до самоубийства, как правило, осуществляется активными действиями виновного в отношении потерпевшего, которые состоят в угрозах расправиться, в истязаниях, телесных повреждениях, нанесении побоев, незаконном лишении свободы, распространении клеветнических измышлений, издевательствах, оскорблениях и т. п.

Самоубийство на почве личных отношений между потерпевшим и обвиняемым не может быть поставлено последнему в вину, если не будет установлено, что самоубийство явилось результатом жестокого или иного подобного обращения обвиняемого с потерпевшим.

Выслушав его, мы не разговаривали друг с другом около часа.

Каждый думал о своём, я, например, о том, почему мы не озадачились этим вопросом раньше.

Ведь никакой вины нашей не было, и доказать её никто бы не смог. Даже если полиция влезла бы в нашу переписку с Линор, то они бы сразу увидели, что там всё нормально. В конце концов, мы тоже могли заявить, что нас оклеветали. А вместо этого, поджав хвосты, сбежали, точно действительно были виноваты. Просто поддались шумихе в Интернете и, если бы не разгневанная толпа и истерия, то вполне могли бы сопротивляться.

С каждым последующим днем, голод ощущался всё сильнее. Марков сократил дневной паек до самого минимума. Ложка гречки утром, на обед половник супа из одной консервной банки на два дня, на ужин ещё две ложки гречки, которая стремительно подходила к концу. Так, что вскоре мы думали только о еде и разговаривали о еде, и засыпали с мыслями о ней. Даже Сёмина.

В конечном счете, стало ясно, что если мы немедленно не очнемся, и не сделаем хоть что-нибудь, то со дня на день придется сдаваться в полицию. Так, что нам пришлось всем вместе, не сговариваясь, просить Якушина снова начать «напрягаться», и хотя бы попытаться съездить в ближайшую деревню.

Мы сидели в столовой за длинным овальным не застеленным столом с исцарапанной полировкой, перед каждым стояла уже пустая тарелка с едва заметными следами гречки, но по общей сосредоточенности, витавшей в воздухе, и выражению большинства лиц, сбор больше напоминал военный совет, нежели ужин.

Хрустальная люстра высоко под потолком сияла чересчур празднично и весело, а воющий в оконных щелях ветер, напротив, пугал и рождал чувство безысходности.

Выслушав наши неловкие призывы к действию, Якушин, сидевший в торце стола, потупился, озадаченно покачал головой, а потом сказал, что если мы действительно готовы прислушаться к его мнению, то пора начать думать об охоте. И это его заявление сразу же вызвало ярый протест и бурю обсуждений. Особенно почему-то задело Маркова.

— Где-то я уже такое встречал, — он прилежно сложил руки перед собой, точно за партой, но гневный, рассеянный взгляд подслеповатых глаз был вызывающе направлен в сторону Якушина. — Предлагаешь охотиться на свиней, отрезать им головы и вешать на столбы?

— Да, да, — обрадованно подхватил Амелин, привычным движением подтягивая рукава свитера, отчего бурые полосы шрамов всё время оголялись и невольно притягивали всеобщий взор. — Бей свинью, глотку режь, выпусти кровь.

— Что? — ужаснулась Сёмина. До этого момента она внимательно разглядывала свои ногти, но услышав про «бей» и «режь» испуганно вскинула глаза.

— Всё начинается со свиней, — через весь стол громко шепнул ей Амелин, лукаво поглядывая на Якушина и одновременно медленно сползая со стула вниз.

В ответ Якушин посмотрел на него так, словно только заметил:

— А ты вообще лучше помалкивай. От тебя толку, как от козла молока.

— Да разве я против? — Амелин быстро и, как будто даже заинтересованно, вернулся в нормальное положение. — Я готов охотиться. Только расскажи, как ловить и кого? Потому что резать я, пожалуй, лучше тебя умею.

Он один усмехнулся своей шутке, и повисла неловкая пауза.

— Это они о «Повелителе мух», — аккуратно пояснила я Насте, чтобы она не паниковала. — Там мальчишки на остров попали необитаемый, ну и…, и перессорились все.

— Глупости, — фыркнула Сёмина. — Мы ведь не на острове.

— Природа у всех одна, — Маркова буквально распирало от желания поспорить.

И слово за слово он всё-таки втянул Якушина, потом и остальных в этот странный спор, упрямо утверждая, что затевать охоту ни в коем случае нельзя, потому что подобный шаг снимет с нас всякий «моральный контроль», и, начав с зайцев, мы перекинемся друг на друга. Его слова звучали дико и как-то очень страшно.

Словно он говорил не про нас, а про кого-то другого, чужого и дикого, кого-то злого, жестокого и кровожадного.

— Но мы же не животные, — в конце концов, подхватила я, хотя тоже не была рада тому, что нам придется кого-то убивать. — У нас мозги есть.

— Ерунда, — произнес в волнении Марков, оттягивая ворот пуловера, похоже, в прохладной столовой ему стало уже жарко. — Всем известно, что человек — это животное, пускай и разумное. Всё построено на инстинктах: борьба за место под солнцем, секс и жажда власти. В точности, как у животных.

— Животное не может управлять своими инстинктами, — сказал Якушин, после некоторого молчания, — а человек может.

— И человек не может управлять, только тупо контролировать, — не сдавался Марков.

— Не цепляйся к словам, — одернул его Якушин.

— Это не цепляние, а реальный факт. Предположим, мы будем вынуждены остаться тут до самого лета. А жратва на всех закончится уже через неделю, максимум две. И как ты думаешь, как будут разворачиваться события? А я тебе скажу. От голода не подохнет только самый сильный самец и его самка. Остальные в пролете. И всё это будет тянуться долго и мучительно. И лишь потому, что мы можем «контролировать» свои инстинкты — этого не произошло сразу.

Пока Марков это говорил, мы все немного недоуменно переглядывались, точно ища в глазах друг друга опровержение этим страшным злым словам, словно стоило только допустить подобное, как мы стремительно полетим в бездонную пропасть.

Все кроме Амелина, который, задрав голову, беспечно разглядывал сияющую люстру.

— Всё ясно, — Петров тихонько из-под стола выудил камеру и, включив, аккуратно положил рядом с собой, мы так привыкли к ней, что уже не обращали никакого внимания. — Марков чует, что без очков он тут не самый сильный самец. И последняя банка тушенки достанется не ему. Я, кстати, тоже не претендую.

Ему удалось немного разрядить обстановку, но общий смысл дошел до всех и не мог не зацепить. Особенно про последнюю банку.

— Ну, тебя, Марков, противно слушать. Для животных охота — это способ выжить, а мы люди, потому что можем купить что-нибудь в магазине, — сказала Сёмина, уводя разговор подальше от нашей собственной борьбы за еду.

— Какой магазин? — разозлился Герасимов. — Где ты тут видишь магазин?

— Я говорю, что раз мы не животные, то и охотиться не должны, — пояснила Настя.

— То есть ты за Маркова? — уточнил Якушин.

— Да, я против охоты, но может, Марков и животное, а я — нет.

— Мы все тут животные, — набросился Марков на Настю. — Ты просто боишься это признать. Пока. Пока не начался беспредел.

— Давайте просто Маркова первым съедим, и больше никто выступать не будет, — развеселился Петров, в ярком свете хрустальной люстры, его сережка радужно поблескивала.

— Знаешь, Петров, ничего нового ты сейчас не сказал, — тут же переметнулся на него Марков, — я всю жизнь живу с чувством того, что меня постоянно пытаются сожрать. Но в отличие от тебя, я хоть какую-то пользу могу приносить. Если бы не я, вы бы в первые же два дня все продукты потратили.

— Я, между прочим, за дровами ходил, — по-детски горделиво заявил Петров.

— Для дров одного Герасимова вполне достаточно, а ты совершенно бесполезен. И не только ты, — грудь Маркова тяжело вздымалась, складывалось ощущение, что он уже включился в эту борьбу за выживание.

— Помнится, кто-то говорил, что он не стадо, — продолжал подначивать его Петров. — Так чего сейчас примазываешься? Пользу он может приносить. Не смеши. От того, что ты задачки умеешь решать, здесь никакой пользы.

— Так же как и от твоего кино.

— А ты, кстати, знаешь, — Петров лег всей грудью на стол и, весело посмеиваясь, уставился на Маркова, — что в стаях от больных и беспомощных попросту избавляются. А ты без очков. И ещё нога раненая.

— Ну, хватит уже, — Якушин медленно поднялся, красно-синяя рубашка на нем была расстегнута, металлический кулон мерно покачивался поверх белой футболки, — так мы вообще ничего не решим.

Он оперся о стол обеими ладонями и повернулся ко мне:

— Тоня, а ты что думаешь?

Но я не успела ничего ответить, потому что тут же суетливо и возбужденно затараторила Настя:

— А что вы нас-то вообще спрашиваете? Что мы можем? Охотой занимаются мужчины, вот и решайте сами.

— Шикарно, — простонал Марков, роняя голову на руки и сразу же вскидываясь снова. — Как жрать, так равноправие, а как проблемы решать, так значит только мы должны.

— Разве я говорила про тебя, Марков? — Настя резко встала, с шумом отодвинув стул, и принялась собирать тарелки. — Я сказала — мужчины.

— Блин, — выругался Якушин. — Короче, тогда придется как-то разделиться. Все кто не животные и прочий Гринпис — обеспечивают себя сами или хотя бы не мешают. А мы с Петровым, Герасимовым и, — он посмотрел сверху вниз на безучастного Амелина, — тем, кто умеет хорошо резать, попробуем всё-таки кого-нибудь поймать.

— Вот-вот, — мгновенно взвился Марков, — так всё оно и начинается. Именно так! С разделения.

— А я тоже против охоты. Я не могу, — негромко, но уверено проговорил Герасимов, так что Якушин даже не смог скрыть изумления.

— Чего ты не можешь?

— Ничего. Забей. Всё равно не поймешь, — отмахнулся тот.

— Нет, уж объясни, — потребовал Якушин.

Было ясно, что в первую очередь он рассчитывал именно на Герасимова.

— Человек хотя бы понимает, почему его убивают, а животное нет.

— Да ладно тебе, — сердито фыркнул Якушин. — Что ты как Марков? Животное — это животное. Это люди запариваются «за что?», «почему?», «справедливо-несправедливо», а у зверей такого нет. Они просто знают, что могут умереть и всё.

— Между прочим, — неожиданно оживился Амелин, и его черные глаза азартно заблестели. — Именно этого они и не знают. Может, и чувствуют что-то, но не осознают. Вот это, кстати, и отличает их от нас. Они живут, чтобы жить, а мы, чтобы умереть. Ведь только осознание своей конечности рождает вопрос о смысле жизни. И если бы животные знали, что сдохнут в один прекрасный день, то мы бы регулярно встречали в лесу повесившихся белок или утопившихся зайцев. Но они не знают. Поэтому у них есть счастье, а у нас его нет.

— Вот, нафига ты сейчас всё это несёшь? — раздраженно поморщился Якушин.

— Просто так, что бы ты знал, — Амелин немедленно разулыбался и захлопал ресницами. — Ведь мы же сейчас просто так болтаем. Каждый о своём, да?

Якушин выпрямился.

— Охота касается всех.

— Да? Странно. Тогда почему мы говорим о чем угодно, но только не о том из чего делать самострелы и силки?

На лице Якушина читалось явное желание врезать ему.

— Потому что нужно было понять, как вы к этому относитесь.

— А разве вожаки интересуются вкусовыми предпочтениями своей стаи, а не просто кормят её? — Амелин смотрел со смущенным и одновременно наглым любопытством.

Вывести Якушина у него получилось, но только тот успел сделать шаг, как Петров, уловивший, к чему всё идет, быстро развернулся к Амелину:

— А из чего лучше сделать самострел?

— Понятия не имею, — пожал плечами тот. — Видимо, это должен быть лук. Только стрелы нужно хорошие придумать, так, чтобы сразу наповал убивали, а то стрелять же мы нифига не умеем, перекалечим пол-леса и будем потом повсюду находить истекшую кровью падаль.

И поняв, что Якушин передумал его трогать, Амелин снова расслаблено откинулся на стуле.

— Но, если честно, лично я предпочел бы удочку.

— Удочку? — ядовито переспросил Якушин, точно не расслышал.

— Ну, да. Тоня рассказывала, что тут неподалеку речка есть.

Если бы он знал, как воспримет его слова Якушин, то вероятно подал бы их более изощренным способом, но он, к счастью, не знал.

Однако тот и без этого покраснел или побледнел, или то и другое одновременно, или мне это всего лишь показалось, но точно посмотрел на меня так, словно под его взглядом я должна была немедленно провалиться сквозь землю.

Объяснять, что я рассказывала только про речку, а не про то, что там произошло, было неуместно и бессмысленно.

— Отличная идея! — тут же воспрянул духом Марков. — Я тоже за рыбалку.

— И я, — поддержал Герасимов.

— Замечательно, — сказал Якушин ровным, чересчур спокойным голосом, стараясь ни чем не выдавать раздражения, но по заигравшим на скулах желвакам, всё равно было понятно, что он в бешенстве. — Это хоть какое-то здравое предложение. Но с вас удочки.

— О» кей, — весело отозвался Петров. — Будем считать, что рыбы ничего не чувствуют.

После этого разговора я долго думала об охоте, о рыбалке, об одной любопытной идее, касающейся нашего дальнейшего проживания, неожиданно, пришедшей в голову, и о том, как всё же подло поступила Кристина, не попытавшись даже поговорить с нами, не высказав обиды и не пояснив «за что?».

А затем полночи мысленно спорила с Марковым о том, чем мы отличаемся от животных, думала о смерти, как об обязательном условии существования смысла жизни, о том, что затаенные обиды ничего не стоят, слушала, как мирно сопят Настя и Амелин, прислушивалась к звукам в коридоре, прислушивалась к себе.

Широко раскрыв глаза, смотрела, как бледная луна бросает призрачные тени на стены комнаты и чувствовала, что внутри меня скопилось очень много нового. Чего-то, что я пока даже не знаю, как назвать, потому что ничего похожего прежде не испытывала.

Но всё равно больше всего на свете мне хотелось бы оказаться сейчас дома, с мамой и папой, сидеть просто рядом, смотреть какой-нибудь глупый фильм, и знать, что кроме контрольной по физике беспокоиться больше не о чем.

========== Глава 30 ==========

Когда я заглянула к Якушину, он, сидя на корточках, разбирал в гараже какие-то инструменты, а увидев меня, лишь повернул голову, равнодушно посмотрел и снова принялся ковыряться в деревянном ящике со странными железяками.

— Знаешь, я тут подумала. Мне пришло в голову… — перешла я сразу к делу, чтобы не создавать лишнего напряжения. — Марков прав. Нужно поехать в ближайшую деревню и продать там что-нибудь.

— Какая свежая мысль! Сто раз уже обсуждали. Чтобы что-то продать, нужно, как минимум, это иметь. В доме не осталось ничего ценного. Кроме библиотечных книг. Впрочем, — он выпрямился, — ради того, чтобы поржать над тем, как ты будешь впаривать их деревенским, я даже готов отвезти тебя туда.

— Зачем ты так? Я ничего ему не говорила.

— Это ты о чем?

— О том, что ты подумал, когда вчера Амелин сказал про речку.

— Шутишь? Я должен был об этом что-то думать? С какой стати мне вообще про это думать? У меня, типа, других проблем нет.

— Всё ещё обижаешься за тот случай в лесу? Или на что-то другое?

— Я вот одного только не пойму, ты так хорошо придуриваешься или реально не врубаешься? — он пнул ногой ящик.

— Не врубаюсь, — не могла же я признаться, что мне бы хотелось думать, что я ему всё-таки по-настоящему нравлюсь.

— Ты просто не хочешь врубаться. Ты живешь, как будто внутри своего стакана. И смотришь из стакана. И думаешь только о себе и никогда не ставишь себя на место других. Попробуй хоть раз выбраться оттуда. И тогда тебя ждет множество удивительных открытий.

— Ты говоришь загадками, — пролепетала я, ошалев от такого напора.

— Просто хорошенько подумай об этом. Так ты что-то конкретное хотела предложить или просто пришла глазки строить? — отвернулся и сделал вид, будто ищет что-то на полке.

Он совершенно спутал мои мысли, так что уже не хотелось ничего рассказывать, но назад дороги не было.

— Помнишь, я тебе говорила, что нашла ключ от подвала, рядом с гаражом? Тогда, когда ты просил оставить тебя в покое и не мешать заниматься делами? Так вот, в том подвале полно всяких бутылок: вино, водка и виски. Я подумала, что спиртное — не книги, и его в деревне можно было бы легко обменять на еду и бензин.

Якушин на миг замер, а затем медленно развернулся ко мне, и в следующий момент лицо его озарилось.

— Что же ты молчала-то? Столько времени!

— Ты не хотел слушать.

— Честное слово, Тоня, я сейчас расплачусь, мы четыре дня пытались что-то придумать и вчера чуть не переругались из-за этого, а ты точно с неба упала. В некоторых вопросах ведешь себя хуже Насти и Петрова. Ещё хуже, чем детский сад. Но само по себе предложение очень крутое.

И больше не говоря ни слова, он забрал ключ и тут же побежал рассказывать об этом остальным. Толком даже не закончив разговора, не объяснив, о каком стакане вообще шла речь.

Через десять минут они с Герасимовым и Петровым отправились обследовать подвал.

Мы сидели на ковре перед камином и играли в дурака.

Мне ужасно не везло, в голове постоянно крутился недавний неприятный разговор, и сосредоточиться на игре никак не получалось.

Тогда как Насте, которая не то, чтобы очень быстро соображала, по каким-то непонятным причинам всё время выпадали козыри и, быстро отбившись, она оставалась наблюдать, как Амелин с Марковым по очереди беспощадно обыгрывают меня. Так что в какой-то момент я начала сильно расстраиваться, хотя виду старалась не подавать, однако, судя по регулярным нападкам Маркова и виноватой улыбочке Амелина, это всё равно было заметно.

— Вот, Осеева, — ехидным голосом проблеял Марков, закончив отбиваться от Амелина и выходя из игры, — наглядное подтверждение реального положения дел.

Он гордо задрал голову и вызывающе таращился на меня, тогда как во время игры постоянно щурился и низко нагибался, чтобы рассмотреть достоинства карт и масти.

— Мне за всю игру только один козырь попался, — объяснила я.

И, хотя был мой ход, на руках оставалась одна дурацкая трефовая девятка. Тогда как у Амелина, я не сомневалась, было явно что-то более значительное. Так что я решила доиграть последнюю партию и больше не позориться.

Но только собралась перевернуть лежащую возле колен карту и принять проигрыш, как Марков сказал:

— Да нет, теперь ясно, чего ты столько дней про подвал молчала. Я ж раньше думал, что ты умная.

— Я уже объяснила, почему не рассказывала об этом.

— Но я всё равно не понял.

— А это уже проблема не моего ума.

Марков тут же вперился в меня, точно собирался просверлить глазами в моей голове дырку. Я ответила тем же, и мы так сидели около минуты, играя в гляделки, до тех пор, пока Сёмина не сказала: «Ну, всё, хватит. Надоело уже».

Так что нам пришлось прервать эту молчаливую дуэль, а когда я, собираясь закончить игру, открыла оставшуюся карту, то какое-то время долго и недоуменно смотрела на неё, не веря своим глазам.

То, что было минуту назад девяткой треф, каким-то непостижимым образом превратилось в козырного бубнового туза.

— Вот, блин, — с расстройством сказал Амелин. — Ты выиграла.

Марков ошарашено промычал:

— Странно, мне казалось, у Осеевой нет козырей.

Я заметила, как Настя, сидящая справа от меня, разулыбалась — она-то видела, как Амелин поменял свою карту на мою. Мне тоже стало смешно, что Марков так запросто повелся.

— Вот, ты хитрая, — обижено поджав губы, сказал Марков, — а строила из себя невинность. Но зато теперь я понял. Так и с подвалом было.

— Если ты не прекратишь, то в следующий раз я тебя опять где-нибудь запру, — пригрозила я.

— Перестаньте портить всем настроение, — вмешалась Настя. — Сейчас же уже всё хорошо.

И мы перестали, а в следующей игре Амелин начал так откровенно и глупо поддаваться, что уже ни о каком азарте речи не шло. Мы с Настей только и смеялись над тем, как он виновато оправдывался перед Марковым, что короли у него случайно склеились, шестёрки с девятками путаются от голода, а буби стали червами просто потому что «тоже красные».

Марков стал сварливо ругаться, что если «это безобразие» сейчас же не прекратится, то он с нами никогда в жизни больше играть не сядет, и Амелин торжественно, но не очень убедительно, поклялся, что будет играть в полную силу.

Поэтому уже в следующем коне, мы снова остались с Марковым один на один и, похоже у него были все шансы обыграть меня в четвертый раз.

Однако пока он, совсем зажарившись, стаскивал через голову пуловер, Амелин незаметно подобрался ко мне сзади и, по-наглому выхватив из моей руки пару валетов, вместо трех, с которых я собиралась пойти, кинул в центр на ковер перед Марковым.

От неожиданности я обернулась и чуть было не стукнулась с ним лбом. Хотела возмутиться, но он, предчувствуя мою реакцию, сразу отпрянул.

Настя радостно захихикала.

Марков поднял голову, неодобрительно посмотрел на нас и снова воткнулся в свой веер. Затем побил валетов двумя маленькими козырями, и я тут же подкинула своего третьего.

— Черт. Не могла сразу с трех сходить? — зло проворчал он и забрал всё.

Амелин довольно кивнул и, пока Марков разворачивал в руке новые карты, заполз на четвереньках ему за спину, заглянул через плечо и, рьяно жестикулируя, стал подавать какие-то странные знаки.

Настя снова едва слышно захихикала.

Марков же, услышав эти писклявые сдавленные звуки, резко поднял глаза и застукал Амелина с поличным. Однако какое-то время терпеливо, но осуждающе наблюдал за тем, как тот хлопает себя по груди и растопыривает пальцы, складывая из них крестики и ромбики.

А когда Амелин понял, что попался, и стыдливо спрятал руки за спину, мы с Настей не выдержали и расхохотались уже в голос.

— Да я просто, — начал он неловко отмазываться, тоже едва сдерживая смех. — Это я так. Ничего такого. Это я Тоне в любви объясняюсь.

И снова шутливо приложил руки к сердцу, делая вид, будто посылает его мне. Но Марков оставался строг и непоколебим:

— Нечего меня тут за дурака принимать. Я и так всё вижу.

И после слов «всё вижу» нас троих разобрал такой искренний смех, что мы около минуты не могли успокоиться.

— Так, — Марков пихнул Амелина в плечо, — немедленно отлезь. И не подсказывай ей больше. А ты, Осеева, сейчас поплачешь у меня.

— Не дождешься, — я всё ещё смеялась. — Я никогда не плачу.

— Не может быть? — изумился Амелин, точно не поверив своим ушам.

— Я тебе уже говорила.

— Как же ты живешь?

— Завидую тем, кто умеет не плакать, — со вздохом сказала Настя, накручивая с двух сторон свисающие с плеч волосы на пальцы.

— А я вот с трех лет не плачу, — похвастался Марков, кажется, сам себе не особо веря.

— Ну, сравнил, — сказал Амелин таким тоном, словно нам всем до Маркова, как до Луны. — Ты — мужик. Кремень, закаленная сталь, а Тоня — девушка. Впечатлительная и ранимая. Ей вредно не плакать.

— Это Осеева ранимая? — ядовито хмыкнул Марков. — Да она пуленепробиваемая, огнеупорная и водоотталкивающая.

— Ну, вас, — отмахнулась я. — Обсуждать больше нечего?

Марков просто пожал плечами и включился в игру, а Амелин задумался, и, когда ему кидали карты, страшно тормозил, ошибаясь теперь уже не специально.

— Уснул, что ли? — наконец окликнул его Марков. — Или строишь планы, как заставить Осееву плакать?

В ответ Амелин потряс головой, точно только очнулся, и, рассеяно перехватив мой вопросительный взгляд, быстро кивнул:

— Угадал. Именно это и собираюсь сделать.

— Пальцы ломать будешь или щекотать? — у меня всё ещё было отличное настроение, потому что я совершенно отвлеклась от разговора с Якушиным.

— За кого ты меня принимаешь? — он снова был собой: глаза полны невинности и притворства. — Никакого членовредительства. Просто сижу и гадаю, есть ли у нас лук.

— Лук? — удивилась Настя. — Репчатый? Нет, и не было. А тебе зачем?

— Да, вспомнил вот, раньше, когда бабушка лук резала, то всё время горючими слезами рыдала.

========== Глава 31 ==========

Из подвала парни вернулись ещё нескоро. Пришли и сразу на кухню, по холодильнику шариться, а когда мы услышали внизу голоса и раскатистый гогот Герасимова, то сразу сообразили, что происходит.

И Марков, позабыв про свою ногу, со скоростью гепарда рванул спасать еду. И разразился такой скандал, какого за всё время нашего пребывания в Капищено ещё не было. Даже разбитые очки не в счет.

Оказалось, что они, пока бродили в подвале, решили «продегустировать продукт» и так надегустировались, что Герасимов уже едва разговаривал, а Петров с Якушиным только смеялись над всем подряд.

Над тем, как Марков орал, что они сожрали две последние банки тушенки, над Герасимовым мычавшим, что он большой, и его организм должен питаться. И снова над Марковым, сующим им в нос свои записи с расчетом еды по дням и обзывающим их тупым стадом.

Петров качался на табурете и едва не падал, а Якушин красный и взъерошенный, как Петров в своём обычном состоянии, подпирал стенку возле раковины.

И стоило Маркову сказать хоть слово, как у Петрова, перекашивалось лицо, и он, хоть и кусал губы, и даже держал руками щёки, чтобы они прекратили растягиваться в улыбку, ничего не помогало.

Всхлипнув раз, другой, третий, он начинал молча трястись всем телом, беззвучно рыдая, и Якушин, глядя на него, тоже сразу дико заходился, закрываясь рукавом.

Он всячески пытался отвернуться и не смотреть на побагровевшего от злости Маркова, но как только перехватывал взгляд содрогающегося в истерике Петрова, они оба снова начинали безудержно ржать в голос.

И мы с Амелиным, уже начавшие смеяться над Марковым во время игры, и теперь вспомнившие его «я всё вижу», рыдали вместе со всеми. Это был глупый, почти беспричинный смех, но чем больше Марков злился, тем сильнее мы вчетвером хохотали.

Петров, упав лицом вниз, распластался на столе и бился на нем. Якушин сполз спиной по стене возле раковины и закатывался, закрыв лицо ладонями.

Я непроизвольно уткнулась Амелину в живот и всхлипывала там, каждый раз силясь сказать, что у него сейчас реальный шанс увидеть как я плачу, но из-за каждой следующей волны хохота не в состоянии произнести ни слова.

Один только Герасимов невозмутимо стоял, опершись о холодильник, и хладнокровно соскребал вилкой остатки жира со стенок банки. А Марков, хоть и понимал, что мы смеемся над ним, так завелся со своими расчетами, что в голове у него что-то замкнуло, и он уже не мог остановиться, всё время повторяя «быдло» и «стадо».

А потом примчалась Настя, оглядела всю эту картину и, взвившись точно фурия, истошно закричала, размахивая руками и переходя на визг:

— Какие же вы скоты! Двинутые отморозки. Такие же конченые ублюдки, как и все мужики. Сволочи. Твари и алкоголики.

Её распущенные волосы воинственно развивались, глаза метали тысячевольтные разряды.

За одну минуту мы услышали от неё такое количество ругательств, сколько от Герасимова не слышали за всё время, а Петров, томно и нежно глядя на Настю, сложил губы в трубочку и громко чмокнул, адресуя этот поцелуй ей, и снова все дружно грохнули от смеха, даже Герасимов. Так что остальные гневные слова Сёминой потонули в диком неистовом хохоте.

Тогда она стремительно развернулась и выбежала из кухни, а через пару секунд мы услышали, как хлопнула дверь в гараж.

— Иди, глянь, чего она, — шепнул мне на ухо Амелин, наклонившись так близко, что его щека коснулась моей.

— Да ладно, — я всё ещё утирала слёзы о его свитер, — у Насти всегда так. Скоро успокоится.

— Нет, глупенькая, — он вдруг резко отстранил меня за локти. — Сейчас что-то другое. Идем вместе.

И мы пошли за Настей в гараж, но там её не обнаружили, зато увидели, что дверь в подвал распахнута настежь, и в ту же секунду услышали дикий грохот и звон.

А когда влетели в подвал, Настя с топором в руках, в нервном припадке молотила по крайней стойке с бутылями. Стойка бешено сотрясалась, и бутылки из её отверстий выскальзывали на пол и с шумом разбивались, а те, которые не разбивались, Настя отчаянно добивала топором.

— Настя! — закричала я. — Перестань! Успокойся, пожалуйста. Не нужно.

— Алкоголики. Ненавижу, — яростно прорычала она и больше ничего не говорила, не слышала и не видела.

На шум пришли и остальные.

Но когда Якушин попытался её остановить, Настя стала размахивать топором так, что на полном серьёзе могла кого-нибудь задеть.

И вот тогда уже никому стало не до смеха.

Они все, включая Маркова, начали кричать на неё и обзывать по всякому, ведь вино, действительно, было нашей последней надеждой на спасение, но Настя только плакала и продолжала ожесточенно лупить по бутылкам, которые с тупым звуком лопались и медленно растекались по полу.

Только один Амелин спокойно стоял в стороне и безучастно смотрел на всеобщую панику, точно у нас каждый день происходит нечто подобное.

И меня, уже пребывавшую в иступленном состоянии всеобщего драматического накала, это так дико разозлило, что я тоже в первый раз в жизни разоралась, как ненормальная. Сама не ожидая, что способна на такое.

И Герасимов заорал на меня, чтобы я прекратила орать, потому что у него голова вот-вот лопнет, как бутылка, но Марков стал орать на Герасимова, что я ору справедливо, и всеобщее равнодушие и пофигизм, в которых я обвиняла Амелина, его тоже бесят. И Якушин, в свою очередь, принялся орать, что он прямо сейчас уезжает вызывать полицию, а Петров, чтобы он этого не делал.

Тогда Амелин подошел к Насте и отнял топор.

Она, правда, чуть было реально не шебанула ему по пальцам, потому что у неё действительно тогда ум за разум зашел, но он успел вовремя отдернуть руку, а топор выхватил другой.

Оставшись без своего грозного оружия, Настя беспомощно упала на колени, прямо на осколки, в красную липкую лужу, согнулась до самого пола, так что концы её волос и рукава кардигана тут же пропитались вином и горько-горько разрыдалась.

Все парни были такие взбешенные, что мне даже начало казаться, что в любой момент кто-нибудь может её ударить, поэтому я тоже села в эту воняющую спиртом лужу и крепко обняла, прикрыв от возможных посягательств.

И мы долго так сидели, пока не закончился общий псих, и они не ушли. А потом подняла её, отвела в ванную, запихнула под душ и помогла переодеться, за всё это время мы не сказали друг другу ни слова.

Затем я уложила её в кровать, накрыла той самой кучей одеял, под которой отогревалась сама, и около часа читала ей оставленный Амелиным «Остров сокровищ» до тех пор, пока она не перестала трястись и вздрагивать.

— Вот бы заснуть и больше не просыпаться, — умирающим голосом наконец проговорила она. — Теперь все ненавидят меня, как Кристину. Или даже ещё больше.

— Не волнуйся. Они отойдут. И ты тоже, и… — я не знала, что ещё сказать, что вообще говорят в таких случаях.

Меня родители никогда особо не успокаивали, не потому что они жестокие или равнодушные, просто так обычно получалось, что в те моменты, когда это мне было нужно, не было их. Как в тот день, когда физичка поставила мне двойку за контрольную, обвинив в том, что я всё списала. Но я не списывала, а доказать этого никак не могла. Или когда я потеряла в школе Тамагочи, а позже увидела его у Степановой, но она сказала, что это её. Или когда меня обыскивали в магазине, заподозрив в том, что я что-то украла.

Но зато я слышала, как несколько раз папа утешал маму. Он говорил «Перестань. Я в тебя верю, ты им всем ещё покажешь» или «Светик, ты очень сильная, не вздумай сдаваться», но это были совсем не те слова, которые нужны были сейчас Насте.

— Всё наладится. Как-нибудь. Если ты скажешь им об этом. Объяснишь хоть что-нибудь. Ведь никто не может залезть к тебе в голову и понять, что там происходит. Ты сейчас спи, а завтра подумаешь спокойно.

Тогда Настя приподнялась и, глядя на меня распухшими заплаканными глазами, принялась запойно тараторить о том, что ей ужасно стыдно за свой поступок, и что это случилось оттого, что она совершенно не выносит алкашню. Оказывается, её дядя, материн младший брат, испоганил матери всю жизнь, так как пил с восемнадцати лет. Мать только и делала, что занималась им, а он и работать толком не мог и всё время попадал в разные неприятности. Ему постоянно нужны были деньги, то на водку, то на долги, то лечиться от побоев. Он даже таскал вещи из дома и продавал их. Мама ставила новые замки, а тот вышибал двери, пока она на работе была, и бомжей домой водил. Дядька жил с ними и всё Настино детство донимал её по-всякому. А у мамы астма, потому что он бесконечно курил дома, и больное сердце из-за постоянных переживаний. Ведь все вокруг, и женщины на работе, и соседи, и дальние родственники советовали ей гнать его в три шеи, а она никак не могла на это решиться, потому что родители их очень рано умерли, и она, как старшая сестра, должна была заботиться о нем.

А когда потом, этот дядька вместе со своим приятелем сгорел заживо в дачном домике, Настя даже была рада этому и сейчас тоже рада, потому что после его смерти их жизнь хоть как-то наладилась. Только мама теперь обвиняет себя в том, что недоглядела и упустила, как он связался с плохой компанией. Поэтому она всё время выспрашивает про Настиных друзей, а убедившись, что она ни с кем не дружит, успокаивается. И, несмотря на то, что они очень скромно живут, она в прошлом году купила Насте новый компьютер, лишь бы та сидела дома, и ей не пришлось искать себе другие развлечения. Но всё равно сама предложила ей сбежать, потому что новой волны общественного осуждения она боится ещё больше.

— Ты права, — в конце концов, заключила Настя, — я должна попросить прощения. Они же не виноваты, что это я такая.

Сёмина набросила на плечи одеяло и прямо босиком по холодному полу засеменила в коридор. С распущенными ещё влажными волосами, с белым одеялом на плечах, она плыла, подобно ожившему призраку, — нечто потустороннее, бледное и печальное. И мне вдруг стало очень жалко её так, что я какое-то время стояла растерянно в коридоре, провожая взглядом, и не в силах сдвинуться с места.

Поэтому начало я пропустила и, когда вошла, она, со словами «В общем, первой можете съесть меня», уже заканчивала свой монолог. Все парни, почему-то до этого игравшие в карты, замерли, словно их включили на паузу. Наступила, как это пишут в книгах, «немая сцена».

Герасимов подозрительно и недоверчиво смотрел на неё исподлобья, однако его вечно сумрачное лицо прояснялось на глазах, обрадованно и изумленно, точно увидел в витрине магазина вещь, о которой мечтал всю жизнь.

Якушин сидел, потупившись в карты, но по остановившемуся взгляду было видно, как он напряженно переваривает услышанное.

Марков щурился, кривился, ёрзал и явно сдерживался, чтобы не начать снова высказываться. Но держался, осознавая, что это будет перебор.

Амелин тихо улыбался, не дурашливо, не вызывающе, не издевательски, как у него часто бывало, а неожиданно нормально и по-человечески, очень ясно и тепло.

Петров отвис первый:

— Ну, уж нет. Кто же нам тебя приготовит?

— Твоё счастье, — вредным голосом сказал Марков. — Что там огроменные запасы.

— Тебе ещё на одну истерику хватит, — заверил Петров. — Или может на три. А вообще, когда мы в Москву вернемся, я тебе дома камеры в каждой комнате поставлю. Чтобы круглосуточно записывали. Так что если вдруг у тебя снова нечто подобное случится, то посмотришь, как это выглядит со стороны, и сразу психовать расхочется. Я один раз матери с тёткой их скандал записал. Где они два часа из-за мусора ругались. Видела бы ты их, когда они потом мою запись смотрели. За то удовольствие, которое я получил, когда увидел их офигевшие лица, мне даже камеру не жалко было, когда тётка её на пол швырнула, говоря, чтобы я больше никогда не смел показывать ей подобную гадость. Они, правда, после этого начали снова орать друг на друга, потому что мама сказала, что тётка не смеет портить вещи, которая она покупает мне, и напрочь позабыли то, что видели, но ты же не такая. Ты же сделала это не потому что считаешь, что все вокруг должны поступать по-твоему. У тебя, наверное, какие-то другие причины были?

— Да чего ты пристал? — вдруг вступился Герасимов. — Она не обязана объяснять. Это личное. Человек извинился, сказал, что не прав. Что ещё тебе нужно?

— Я в другом смысле, — пояснил Петров. — Что, может, нам нужно знать про эти причины.

— Да, — подхватил Марков. — Я бы очень хотел знать про эти причины.

— Заткнись! — закричали мы с Герасимовым в один голос на Маркова.

Настины плечи опять начали мелко подрагивать, и тогда Петров подошел и обнял её и погладил по голове, и сказал:

— Ты, Сёмина, настоящий ребенок Шини. Страшный и ужасный. Вся такая тихая, замороченная, отстраненная, точно не из этого мира, а чуть что, без объяснений за топор. Но когда ты вот так по-нормальному, честно и без нытья разговариваешь, как сейчас, то становишься очень красивая, такая красивая, что за эту красоту простить тебе можно всё что угодно.

Настя недоверчиво покосилась на него:

— Ты, правда, так думаешь?

— У меня взгляд художника. Настоящую красоту ни с чем не спутаешь. Спроси хоть у Герасимова. Правда, Герасимов?

— Угу, — буркнул тот.

— Я же тебе говорил, что тебе нужно актрисой быть.

— Ага, в фильмах ужасов с топором за главными героями гоняться, — не удержался Марков.

И все заулыбались, даже Настя, а Якушин поднял, наконец, глаза и сказал Петрову:

— Ничего, что твоя красавица на холодном полу босиком стоит?

И они продолжили играть в карты, потому что, оказывается, не просто так играли, а разыгрывали еду на три дня. Все, кроме Герасимова, который, по словам Маркова, свою уже порцию съел. В результате, Марков выиграл три завтрака, один обед и два ужина. Амелин — два обеда, Якушин один ужин, а Петров, похоже, вообще играть не умел.

Но, после того случая с Настей, между нами всеми что-то очень сильно изменилось.

========== Глава 32 ==========

Утром Якушин и Герасимов взяли по рюкзаку с бутылками и уехали на снегоходе в деревню.

На улице сильно потеплело. Ночью будто бы даже шел дождь. И всё вокруг было мокрым, а воздух серым и влажным. Выходить из дома не хотелось.

Когда я вошла в мансарду, Амелин, завесившись волосами, сидел на овечьем ковре и усердно пытался складывать оригами, как его учила Настя.

Я опустилась рядом и забрала себе один наушник. Играл «Литиум».

— Как у тебя ещё батарейки не разрядятся?

— Они вечные.

— А это что такое?

— Лягушка вроде.

— Сомнительно.

— Да. Фигня какая-то выходит.

— Понятно почему не получается, — я забрала лягушку и попыталась исправить. — Ты же ничего не видишь. Когда в последний раз в парикмахерской-то был?

— Никогда, — он смущенно пожал плечами. — Меня Милины подруги стригли.

— Всё ясно, — ехидно усмехнулась я. — Значит, эти потрясающие стильные прядки тоже они?

— Им было весело, — извиняющимся тоном проговорил он. — А мне всё равно.

— Слушай, — Амелин вдруг оживился, нашел на полу ножницы и протянул мне, — может, ты меня пострижешь?

— Нет уж, я на себя такую ответственность не возьму.

— Да, ладно, чего такого? Берешь, отрезаешь и всё, — он попытался вложить мне ножницы в руку, но я с шутливой брезгливостью отбросила их в сторону.

— Чтобы ты ходил, как урод?

Я представила себя в роли парикмахера и даже рассмеялась, но он воспринял мой смех как-то по-своему.

— Ничего же не изменится. Никто не заметит.

— Тебя сложно не замечать.

— В смысле? — он разом посерьёзнел.

— В прямом. Такой персонаж, как ты, всегда в центре внимания.

— А, ну я понял, — он сосредоточенно потупился. — Типа человек-слон? Главный номер представления. Противно, жутко, но не замечать невозможно.

— Это ты сейчас так кокетничаешь?

— Нет, Тоня, я серьёзен, как никогда.

Он сделал паузу, и создалось такое ощущение, что музыка в плеере заиграла на всю комнату.

I'm so happy 'cause today I've found my friends…

They're in my head

I'm so ugly, but that's okay, 'cause so are you…

We've broke our mirrors[6]

— Скажи, пожалуйста, только честно, я очень противен? Тебе я очень противен?

— Что за глупости? — эти его резкие перемены в настроении постоянно ставили меня в тупик. — Речь не о внешности, а о том, как ты себя ведешь. Все эти твои стихи, темы про смерть, провокации и кривляние. Ты же и сам всё это знаешь.

— Нет, не знаю. Я даже внутри себя ничего не понимаю.

— Всё ты понимаешь. Ты же умный, только придуриваешься много.

— Умный? — он невесело ухмыльнулся. — Традиционные слова утешения для уродов.

— Никакое это не утешение. Наличие ума совершенно не оправдывает идиотского поведения.

— Хорошо. Умный фрик-идиот — это я понял. Но ты не ответила на главный вопрос — я тебе противен?

— Перестань, — я подтолкнула его под локоть. — Что за упадничество? Если бы ты был мне противен, я бы не приходила сюда.

— И ты не испытываешь отвращения, когда сидишь рядом?

— С чего бы это?

— Ну, типа я резаный и от этого больной и мерзкий.

— Пока ты не напомнил, я не думала об этом. Почему это вообще пришло тебе в голову?

— Потому что ты не хочешь меня стричь.

— Я не хочу, потому что не умею, а вовсе не из-за того, что ты там себе надумал.

Тогда он медленно и лукаво улыбнулся, придвинулся ближе и, осторожно пробежавшись по спине пальцами, обнял за плечо.

Я моментально вскочила. Наушник беспомощно повис у него на шее.

— Боже, Амелин, как ты умеешь всё испортить! — мой возмущенный голос заглушил музыку. — Нормально же сидели.

Его брови жалобно и чересчур наигранно взлетели вверх.

— Просто хотел проверить, что ты не обманываешь.

— Вот поэтому ты идиот и фрик. Не смей меня больше трогать.

— Теперь убедился, что обманываешь.

— Думай, что хочешь. Мне плевать.

— Почему ты всегда так напряжена? Один сплошной комок нервов.

— Да потому что постоянно кто-нибудь напрягает. Достало уже.

— Иди сюда.

Он быстрым движением смахнул с ковра недоделанные оригами, но я не сдвинулась с места.

— Глупенькая, не буду я тебя трогать, — с тяжелым вздохом, он отполз в сторону. — Только расскажу кое-что. Честно. Просто сядь так, чтобы удобно было. Куда хочешь. И хватит уже всего бояться.

Послышавшаяся в его голосе интонация теплого участия, задела меня ещё сильнее. То был прямой вызов моему самолюбию. И я, преисполнившись решимости, всё же вернулась на ковер. Ещё раз сунется, получит хорошую затрещину.

— Закрой глаза и дыши одним животом, — сказал он, когда я уселась, откинувшись на руки и вытянув ноги вперед. — Прислушайся к дыханию.

Представь, что напряжение, с каждым выдохом, точно маленькое облачко, вылетает из твоего тела. Вдохни и не дыши, досчитай до четырех. Давай ещё раз.

Это было любопытно и необычно. Размеренный негромкий голос гипнотически успокаивал. И я послушно выполняла все его задания.

— Теперь представь, что в центре твоей груди стоит прекрасный белый замок, в котором живет прекрасный, оберегающий твой покой белый рыцарь. Представь, как он спокойно выходит из замка и медленно движется по твоему внутреннему пространству. Он заботливо собирает всю боль, весь негатив, попадающиеся по дороге, и прячет их под свой защитный плащ покоя и безопасности. И там, где рыцарь прошел, всё вокруг становится кристально-чистым и лёгким, как снег у нас в лесу. Так, он идет и, шаг за шагом, очищает тебя от всего темного, злого и страшного, что накопилось.

Когда я открыла глаза, Амелин смотрел с таким внимательным ожиданием, словно я вернулась из космического полета.

— Ну, что? Мой психиатр говорит, что в девяти случаях из десяти это помогает снять внутреннее напряжение и избавиться от дурных мыслей.

— Психиатр?

— Каждый должен наблюдаться у психиатра даже после одной попытки.

— Попытки?

— Тоня, мы сейчас вообще о другом. Что ты чувствуешь?

— Не знаю. Может то, что перестала злиться на тебя.

— Ну, хоть что-то, — он удовлетворенно кивнул.

— Ты тоже так делаешь?

— Нет. Я тот самый десятый случай. Мой рыцарь калека и выродок. Куда не пойдет, сам всё перепачкает.

— Опять ты всё придумываешь. Ну почему тебе так нравится прикидываться больным на голову? Что ещё говорит психиатр?

— Что агрессию нельзя вытеснять в бессознательное, заглушать окружающее плохо, а эмоции нужно освобождать. То есть открыто делиться с людьми чувствами, которые они в тебе пробуждают. Ну, к примеру, если тебе противно тут сидеть со мной, то ты должна так и сказать. Или если ты меня боишься, то тоже должна сказать.

— Боюсь? Вот ещё. И про то, что ты не противный я тоже уже сказала.

— Значит, ты не думаешь, что я психопат, монстр и всё такое?

— Амелин, не пойму, ты сейчас специально на комплименты напрашиваешься? Хочешь услышать какой ты милый и распрекрасный?

— Нет, нет, что ты, — он смутился. — Просто уточнил. Ведь ты шарахнулась, как ошпаренная.

Я вернулась к нему и села плечо к плечу.

— Дело не в тебе. Я просто хочу уже домой и часто думаю об этом. Всё, что с нами произошло и происходит, слишком много и тяжело для меня. Мечтаю закрыться в своей комнате и тупо сидеть, чтоб никого не видеть, ни о чем не думать и ничего не чувствовать.

— Хочешь уехать? — глаза его удивленно расширились. — Зачем? Хорошо же живем. Здесь спокойно и весело. Нас никто не трогает, ничего не заставляет, мы сами себе хозяева. Зачем тебе возвращаться?

— Чтобы всё встало на свои места.

— Ладно, — он небрежно отмахнулся, — по-любому это пока нереально.

— Почему же? Если у нас будут деньги и бензин, мы запросто вернемся. Представляешь, как все удивятся?

— И тебя не пугает полиция и сетевое линчивание?

— Нет, не пугает. Потому что мы даже не попытались сопротивляться.

Сумрачная тень проскользнула по его лицу, но я продолжила:

— Мы не можем сидеть тут вечно. Нам нужно учиться, нужно ходить в школу, нужно всех успокоить, нужно доказать, что ничего плохого мы не сделали.

— Мне ничего не нужно, — он весь как-то сразу напрягся и судорожно сглотнул. — Не нужно никуда ехать. Пусть всё будет как сейчас, пожалуйста.

— Не переживай, мы наверняка сможем это как-то решить. Кто захочет, тот останется.

Он беспокойно заерзал, не зная, куда себя деть.

— Зачем тебе возвращаться? Пожалуйста, выброси из головы эти глупости.

— Хотя бы затем, что там родители с ума сходят.

— Ты вроде говорила, что не очень-то нужна им.

— Не совсем так.

— А мне нужна.

Подобный поворот был неожиданный и неприятный. Стоило уйти, чтобы не слышать нелепых, похожих на упрек, признаний, и уж тем более не отвечать на них.

— Зайду попозже.

Я встала с ковра и попробовала отойти, но он стремительно метнулся мне в ноги, с силой обхватив, так, что сдвинуться с места было уже невозможно.

— Пожалуйста, не уходи.

Я машинально погладила его по голове, и от легкого прикосновения он вздрогнул, точно от удара. И даже если это была игра, то настолько правдоподобная, что у меня самой защемило сердце.

Пришлось опуститься на корточки и обнять его, как маленького ребенка. Он же, отчаянно уткнувшись мне в волосы, замер, и сидел, почти не дыша, около минуты. И из-за этого, во мне зашевелилось странное болезненное чувство очень похожее на сострадание, только ещё более острое и жгучее, что аж комок в горле встал.

— Это от нервов. Сейчас все ведут себя глупо и неестественно, — наконец пролепетала я, отстраняясь.

Бездонные темные глаза взволнованно блестели, и на миг мне показалось, что я проваливаюсь и падаю их бесконечную неизвестность, как Алиса в кроличью нору.

— Мы просто вышли из зоны комфорта, — я всё ещё пыталась выдержать этот взгляд, — и пытаемся справляться.

— Да не было никакого комфорта, — грустно сказал он. — Как ты не понимаешь?

— Всё у нас было. Только мы этого не ценили.

— А чем тебе сейчас-то плохо?

— Сидеть тут и прятаться от жизни — безответственно и по-детски.

— По-детски бояться бытовых трудностей и считать, что настоящая жизнь — это механическое выполнение общепринятых порядков. Тупое закатывание камня в гору. Оттого и серость, что всё однообразно и фатально предрешено, — его печальное оцепенение тут же сменилось очередным приступом красноречия. — Всё равно там, куда ты хочешь вернуться, ничего кроме жестокости и зла. Кроме грязи и горя. Ничего, кроме моральных инвалидов и тупых баранов.

— Но мы и сами оттуда. Значит, не всё так плохо, — я с трудом понимала, к чему он клонит.

— Мы — Дети Шини, — сказал он на полном серьёзе, без всякого Петровского пафоса. — Мы — их чахоточный плевок.

— Прекрати. Вот, сейчас ты меня пугаешь.

Его обычно бледное лицо раскраснелось на скулах.

— Ты не должна никуда ехать.

И это наглое требовательное заявление в раз заставило позабыть и о белом рыцаре, и о маленьких облачках.

— Твоё мнение интересует меня в последнюю очередь. Я скажу Якушину, и решать будет он.

— Почему это он должен что-то решать? — Амелин нервно заморгал.

— Потому что только он может вернуть нас обратно.

— Какая же ты упрямая и бесчувственная, — он задохнулся от негодования.

— А ты капризный и жалкий.

От этих слов он аж подпрыгнул, выпрямился во весь рост и, глядя на меня сверху вниз, с укором произнес:

— Это ты про то, как я тут ползал? О, да. Я могу унизиться. Мне несложно. Многие люди это обожают.

— За кого ты меня принимаешь?

— Всё. Больше я тебя не держу.

Он даже подошел к двери и распахнул её.

Это было так неожиданно и несправедливо, что я совершенно растерялась и осталась сидеть, только потому, что не собиралась выполнять его оскорбительные приказы.

В течение нескольких минут мы молча смотрели друг на друга. А потом мне на глаза попался воткнутый в замочную скважину ключ, и предчувствие сладкой мести в сразу же подняло меня с ковра. Я демонстративно вытащила ключ и сунула в джинсы.

Амелин попытался, что-то ещё вякнуть мне вслед, но и так было понятно, что последнее слово осталось за мной.

Прошло совсем немного времени, я успела лишь найти шкатулку с иголками, чтобы вытянуть образовавшиеся на свитере зацепки, как снизу послышались странные крики.

Сначала короткие и отчаянные, а затем протяжные и пугающие.

В первый момент подумала, что это Петров опять снимает своё кино, но крики не стихали и длились почти всё то время, пока я бежала вниз по лестнице.

А когда примчалась в ванную, то обнаружила там растерянную Настю и Петрова, а внутри, в самой ванне, закутавшись в содранную с крючков и порванную в нескольких местах клеенчатую занавеску, сидел мокрый, трясущийся от холода Марков и слепо щурясь, время от времени выкрикивал: «а..а..а».

Следом за мной, влетел Амелин.

— Да, всё уже. Всё, — Петров тихонько похлопывал Маркова по голому плечу. — Это мы.

— На него кто-то напал с ножом, — сказала мне Настя перепуганным шепотом и кивнула в угол, где валялся на полу огроменный тесак с кухни. Её лицо выражало полнейший ужас.

Я заглянула в ванну, но крови там не увидела.

— Ты дверь-то запирал? — спросил Петров, заметив, что Марков уже пришел в себя и прислушивается к нашему разговору.

— Запирал, — с трудом пролепетал Марков.

— А когда мы пришли, — сказала Настя, — она была нараспашку.

Амелин присел на корточки и стал осматривать замок.

— Но хоть что-то ты видел? — я приподняла двумя пальцами нож. — Или слышал?

— Видел белый силуэт и нож, — всё ещё дрожащим голосом произнес Марков, — вода текла.

— Боже мой, — Настя прижалась ко мне. — Опять призрак.

— Просто Хичкок какой-то, — покачал головой Петров, медленно водя камерой вокруг.

— Этот замок, хоть монеткой, хоть ногтем отопрешь, — сказал со знанием дела Амелин. — У нас такой дома, в ванной специально поставили, чтобы в случае чего, взламывать не пришлось.

— И что? — не понял Петров.

— То, что призраки замки не открывают, они проходят сквозь стены.

— Хочешь сказать, что это сделал человек? — подозрительно спросила я.

Амелин убежденно кивнул.

— Намекаешь кого-то из нас? — как-то неуверенно проговорила Сёмина.

— В доме других людей нет, — ответил Амелин.

Сёмина укоризненно посмотрела на него и поджала губы.

— Мы с Егором были в зале. Скажи, Петров, что мы никуда не ходили раздельно.

— Да, несомненно, — последовал отрепетированный ответ. — Хотя…

— Что хотя? — вспыхнула Настя.

— Честно сказать, не видел. Я просматривал вчерашние записи и на тебя даже не смотрел.

— Ты дурак? — Сёмина разволновалась. — Зачем ты так говоришь, если мы сидели в одной комнате?

— Я просто пояснил, — сказал Петров.

— А вот, ты где был? — Настя отпустила мою руку и воинственно развернулась к Амелину.

Но тот лишь рассеянно улыбнулся и неопределенно развел руками.

— Вот, именно, — она перешла в наступление. — Я уверена в себе и в Петрове. Ни у кого из нас нет причин, чтобы делать подобное.

— А у меня разве есть причины? — удивился Амелин.

— А у тебя просто не все дома. Тут и причины не нужны.

Обычно они хорошо ладили, странно, что Сёмина так наехала. Но я уже заметила, что когда она заводилась, то её просто несло. Как, например, вчера в подвале.

— Это не он, — быстро сказала я, чтобы прекратить беспочвенные взаимообвинения.

— Мы были вместе.

— Да? — Настя недоверчиво прищурила глаза. — Ты уверена?

— Уверена, — подтвердила я, хотя на секунду всё же засомневалась, потому что после моего ухода у него было достаточно времени, чтобы спуститься вниз.

— Ладно, если вы отказываетесь верить в призрака, — заявила она. — То придется признать, что среди нас завелся маньяк.

— Хорошо, — послушно согласился Амелин. — Давайте верить в призрака. Так спокойнее.

— Слушай, Марков, — задумчиво спросил Петров, — может это ты сам себе так? Просто сознайся, и мы спокойно разойдемся.

— Ребят, — жалобно пролепетал Марков, — можно я хотя бы оденусь?

Следующие два часа до приезда Якушина и Герасимова, мы провели в обсуждении ужасающего случая с Марковым. И как не крути, каждый раз приходили к тому, что Настя права. Либо это сделал кто-то из нас, либо призрак, без вариантов. Но и то и другое было в равной степени неправдоподобно. Сто раз проговорили, кто, где был и что делал, заставили Маркова тысячу раз пересказывать случившееся и описывать каждое своё ощущение, даже попробовали разобрать психологию призраков, но так ни к чему и не пришли.

Якушин с Герасимовым вернулись очень поздно, замерзшие и усталые. Они ничего не рассказывали, просто притащили два пакета с продуктами, кинули их прямо в холле, и даже не раздеваясь, и ни с кем не разговаривая, завалились на свои матрасы и тут же вырубились.

И мы обрадованные и немного успокоенные, заснули все вместе в зале, как в тот первый день, когда только попали сюда.

Мне снилось, что я дома, что у меня день рождения, и я хочу позвать на него всех Детей Шини, но мама с папой категорически против. Они ругаются и говорят, что им некогда заниматься моими выдумками, потому что они и так потратили слишком много времени на мои поиски и теперь нужно наверстывать упущенное. И сколько я не пыталась, никак не могла им ничего ответить, точно мне рот кашей набили.

От этой их несправедливости и собственного бессилия стало нестерпимо обидно, очень горько, так, что я проснулась с мокрым лицом и с мыслью, что может Амелин и прав, говоря, что там мы никому не нужны.

========== Глава 33 ==========

С утра Герасимов, который, как ни странно, встал значительно раньше Якушина и, пока мы с Настей делали самый прекрасный в мире завтрак — бутерброды с вареной колбасой и с сыром, нехотя рассказал об их вчерашних похождениях.

В первой деревне, которая попалась им по дороге, оказалось всего семь домов. Они стучали, ломились, но безрезультатно. Кругом снег и полное затишье. Собрались уже уезжать, потому что жителей там не было, но неожиданно Якушин заметил, где-то над лесом дымок и они пошли в том направлении. Снегоход пришлось оставить, через ели не проедешь. Дотащились пешком. Небольшой дом в глухомани. Зря вообще лезли туда, потому что было ясно, что скорей всего у них никто там ничего не купит.

Из дома выползла бабка, Герасимов назвал её Ягой, потому что вид у неё был страшный: скрюченная, беззубая с кочергой в руке, но они всё же спросили, где поблизости может быть какое-нибудь человеческое место, чтобы продать вино и водку. Но бабка захлопнула перед ними дверь, даже не дослушав. А потом из дома вылезла ещё одна старуха, высушенная, тощая, как жердь, с огромными вылупленными глазищами, ни дать, ни взять — Ведьма. Тоже страшная, но чуть поприятнее, чем Яга, потому что у неё хоть зубы были.

Ведьма сказала, что для их дела нужно ехать в «Кукуево», а это километров семь. И Якушин стал прикидывать, хватит ли бензина. Но решить ничего не успели, потому что Ведьма вдруг позвала их и попросила помочь.

Оказывается, в доме у них был ещё и дед. Прямо на полу, посреди комнаты, накрытый горой одеял. Якушин спросил, что он там делает и бабки ответили, что умирает. Уже два дня, как упал, так и лежит. Бабки просили поднять деда и переложить на кровать. Но Якушин немедленно начал выступать, что если у деда инсульт, то его нельзя трогать и нужно вызвать скорую, и что это очень жестоко и безнравственно тупо ждать, когда человек помрет. И он так на них наехал, что бабки чуть ли не разрыдались, дескать, они не могут никого вызвать, потому что никакой связи с поселком нет.

В итоге, Якушин подорвался и решил ехать за врачами в поселок — десять километров, и из-за этого они с Герасимовым сильно поругались. Он предлагал сначала ехать в «Кукуево», а уже потом за медиками. Но Якушин уперся, что в вопросах жизни и смерти дорога каждая минута, психанул, сел на снегоход и бросил Герасимова с бабками.

Его возвращения они ждали очень долго, часа четыре может или пять. И за это время Герасимову пришлось таскать «дебильные» ведра с водой, прибивать «хреновы» доски, колоть «тупые» дрова, и выполнять всякую прочую «ненусветную ерунду». И он почувствовал себя «рабом лампы». Но бабки всё же оказались не очень ужасными и даже накормили его сушеными яблоками и грибами.

Якушин не вернулся, но зато приехала неотложка. Врачи осмотрели деда, разрешили переложить его на кровать, сделали капельницу, оставили какие-то лекарства. Яга, как это увидела, так сразу начала причитать, что у неё нет денег, но санитар сказал, что деньги не нужны, потому что их внук уже расплатился. И когда она услышала про внука, то рухнула на стул и принялась громко рыдать. А Ведьма пояснила, что внук Яги умер пять лет назад. Но медики отмахнулись, типа им всё равно кто это был. Но Герасимов разозлился ещё больше, потому что даже для Якушина это был явный перебор. До поселка он добрался на неотложке, и когда уезжал, бабки так стали его благодарить и целовать, что ему потом всю ночь кошмары снились.

Якушин ждал возле больницы. Оказалось, что у него кончился бензин, ещё не доезжая поселка, и пришлось пару километров вручную катить снегоход. Но зато потом они довольно быстро пристроили девять бутылок вина в местном магазинчике.

Три продавщицы и уборщица сразу себе их и забрали, правда, по двести пятьдесят рублей за штуку, но на большее сложно было рассчитывать, хотя всем было понятно, что стоит оно намного дороже. В итоге, на полученные деньги получилось купить немного еды, а один дальнобойщик на заправке за две бутылки виски налил им полный бак.

И когда Герасимов, наконец, закончил рассказывать, Марков, которого всё время приходилось одергивать, чтобы не перебивал, наконец, дал волю эмоциям.

— Какого хрена по двести рублей? Вы бы им ещё даром всё отдали. Две бутылки виски! Да, каждая из них не меньше двух тысяч стоит. И насколько нам хватит того, что вы привезли? Ну ладно ты, Герасимов, лопух, но Якушин-то! — Марков нервно бегал по кухне.

— У Якушина иногда крышу сносит. Ведь с каждым из нас, что угодно могло случиться. А ты говоришь. Ещё и самую классную бутылку коньяка этим врачам отдал. Дорогущая, наверняка, — пожаловался Герасимов, а потом загадочно сказал Маркову. — Но если ты не прекратишь наезжать на меня, я не отдам тебе то, что привез.

— А что ты привез? — подозрительно полюбопытствовал Марков.

Герасимов даже не поленился, встал, пошел в прихожую, а когда вернулся, торжественно вручил Маркову очки в мощной роговой оправе и толстыми выпуклыми стёклами.

Марков отчего-то грустно посмотрел на очки, потом на Герасимова, потом на нас и сказал «спасибо».

— Ну, одевай, — Герасимов явно был очень доволен собой.

Марков тяжело вздохнул и нехотя надел очки. Его глаза увеличились даже не вдвое. Сквозь толстые стёкла в нас вперились две огромные шарообразные лупы.

— Боже! — в ужасе вскрикнул Петров и чуть не свалился с табурета. — Что это?

— Кошмар, — подтвердила Настя.

— Что не так-то? — не понял Герасимов. — Нормальные же очки.

— Ну, да, — покорно согласился Марков. — Нормальные. Только у меня минус, а это плюс.

— Короче, поедешь, завтра с ним в поселок и, если такой умный, сделаешь всё сам и очки какие нужно купишь, — обижено фыркнул Герасимов и, забрав с собой стопку бутербродов, ушел.

А потом, Петров с Амелиным вырядившись в черные пиджаки из «красной» спальни, один со свечой «белая роза», другой с бутылкой воды «Святой источник», вырядились в найденное в доме тряпьё и проводили «изгнание призраков». За ними следом по всем комнатам таскался Марков с толстенной книгой в руках и громко читал «очищающее заклинание». К этой своей игре они умудрились привлечь даже Якушина, который на удивление серьёзно воспринял известие о нападении на Маркова и, кажется, был в одном шаге от принятия мистической версии случившегося.

Однако в одной из комнат, Петров так увлекся, а может и специально, набрав полную горсть воды, плеснул ею в лицо Маркова, за что незамедлительно получил книгой по лбу. И мгновенно завязалась потасовка и беготня по дому с обливаниями, разбрасыванием вещей и дикими криками. Участвовали все. А после, дружно вывалившись на улицу, устроили снежную битву.

Снег был мягкий, влажный и как будто даже теплый на ощупь.

И мы так заигрались, что я буквально опьянела от воздуха и избытка радости, так что мне хотелось обнять и расцеловать всех и каждого.

Время остановилось окончательно, и мы пропали в его белом полном радости и счастья безвременье: ни тревог, ни мыслей, ни страхов.

Вымышленные персонажи, бестелесные духи, правдоподобная выдумка Кристины Ворожцовой, психопомпы, Дети Шинигами — растворившиеся между вчера и завтра, между реальностью и сном, между жизнью и смертью.

Тот день выдался очень солнечный и чистый. По огромному пронзительно-ясному куполу небосвода мелькали темные точки порхающих птиц. Одна веселая стайка прилетела к нам на рябину и так громко щебетала, что можно было подумать, будто приближается весна.

И в душе поселилось такое глупое, беспечное, но упоительное чувство, будто мы навечно останемся молодыми и никогда не умрем.

А когда стемнело, жарили на морозе сосиски и хлеб и, пока высоким оранжевым пламенем горели дрова, скакали вокруг мангала, воображая себя победителями. Потом на небе высыпало столько звезд, что аж закружилась голова, и мы попадали в пушистый нерасчищенный снег и неотрывно смотрели на них.

Марков начал придумывать, что когда он выучится и заработает кучу денег, то купит огромный старинный замок где-нибудь во Франции или Италии, и позовет всех нас к себе жить.

На что Петров заметил, что замок — это проблематично, потому что мы замучаемся выгонять оттуда призраков. Настя же решила, что не сможет жить в замке Маркова, потому что станет известной актрисой и будет всё время занята на съемках.

Но Петров ответил, что её никто не отпустит на съемки, потому что иначе «кто нам будет готовить?».

А Герасимов сразу согласился переехать в его этот замок, даже несмотря на вредный характер Маркова. Только поставил условие, что в этом замке должны быть виноградники, тогда он будет выращивать виноград и производить самое лучшее в мире вино. А лучше, если там будут ещё и оливковые плантации.

И Маркову это предложение понравилось, и он начал фантазировать про их совместный винно-оливковый бизнес.

А Якушин сказал, что если там будут конюшни, то он даже сам готов работать на этих самых плантациях днем, а по вечерам сидеть в кресле-качалке, курить трубку и смотреть на звёзды.

Тогда Настя спросила можно ли она возьмет туда с собой маму. Марков разрешил, если её мама не станет читать нотации и умничать. И Настя пообещала, что «она не станет», и что она вообще может воспитывать наших детей, потому что она любит детей.

Но Петров стал возмущаться — «каких ещё детей? Не будет у нас никаких детей. Потому что мы никогда не будем взрослеть и вообще стареть».

И тогда я сказала, что в таком случае не согласна ехать в этот замок, потому что я хочу, чтобы у меня когда-нибудь были дети и не меньше двоих, чтобы им никогда не было одиноко или страшно одним в темноте.

Один только Амелин ничего не говорил ни про замок, ни про планы, и это было странно, потому что уж он-то любил повыдумывать нечто подобное. И когда я спросила его, почему он молчит, он ответил: «мне и сейчас хорошо».

Замерзшие, но жутко довольные мы, наконец, разбрелись по своим комнатам, но я не стала ложиться сразу, подождала, пока Амелин не поднимется к себе, а после пошла и заперла его на ключ.

Он, конечно же, пытался ныть из-за двери, но я собрала волю в кулак и, вспомнив данное себе обещание, устояла. Но перед тем как заснуть, уже лёжа в постели, я в первый раз за всё время совершенно отчетливо услышала, как воют волки, и почувствовала себя гадко.

========== Глава 34 ==========

А утром выяснилось, что у Маркова разболелся живот, как сказал Герасимов: «от жадности», и ехать он никуда не смог. Лишь валялся на матрасе и негромко скулил, а когда краем уха услышал, препирательства Якушина, Герасимова и Петрова по поводу того, кто должен отправиться в поселок, жалобно попросил разрешения «оставить завещание» о том, что ехать должен кто-то разумный, а единственный такой человек среди нас, кроме него — Осеева.

И они все втроем посмотрели на меня, сомневаясь, что я смогу поднять полный рюкзак бутылок. Но я, быстро сообразив, что это отличная возможность ещё раз поговорить с Якушиным о возвращении домой, твердо заверила их, что это только с виду я слабая.

А когда мы уезжали, Петров в своём репертуаре зачем-то взял и кинул снежок Герасимову прямо в ухо.

Герасимов немедленно вспыхнул и метнул ответный, но промахнулся и попал в Якушина. За тем, конечно же, дело не стало. И они на ровном месте, прямо перед самым отъездом, снова затеяли вчерашнюю мальчишескую игру.

Но теперь это было очень не вовремя, так что я подошла к Якушину и спросила, поедем ли мы вообще сегодня или нет, но он был слишком увлечен, мельком повернул голову в мою сторону, ничего не ответил и продолжил кидаться.

Это был очень невежливый игнор с его стороны, поэтому я просто набрала снега и, выбрав подходящий момент, запихнула за шиворот.

Якушин вскрикнул от неожиданности, и тут же натянул мне шапку на глаза, за что получил хороший пинок. Тогда он сгреб меня в охапку, поднял и попытался кинуть в сугроб, но я намертво уцепилась за шею, и мы рухнули туда вместе. Якушин — на спину, я — сверху.

— Мой нос, — взвыл он, закрываясь ладонями.

— Ничего, вот тебе заморозка, — я легонько брызнула ему в лицо снегом.

И вдруг увидела его таким красивым, каким не видела никогда прежде, эти его серо-зеленые глаза блестели светом и жизнью, он рассмеялся, и я точно взлетела высоко-высоко, что аж дух захватило.

Секундное промедление стоило мне полученного преимущества.

Мы барахтались в сугробе, пытаясь утопить друг друга в снегу, и я чувствовала, как стучит у него сердце.

И тут неожиданно Сёмина как заголосит: «Смотрите, смотрите!». Мы все моментально застыли, точно в манекен челлендже, подняли головы, и посмотрели наверх, туда, куда показывала Настя.

В распахнутом окне мансарды на подоконнике в полный рост стоял Амелин и махал нам рукой.

Даже снизу была видна его широкая, сияющая улыбка. Но то была нехорошая, опасная улыбка, и это тотчас поняли все.

— Он же прыгнет, — завизжала Настя.

Мы все, как по команде, сорвались и помчались наверх. Герасимов первым долетел до дверей мансарды, начал ломиться, но дверь оказалась запертой.

И вдруг я с ужасом вспомнила, что забыла его открыть. Кое-как нашарила в кармане джинсов ключ. Руки тряслись и не слушались. Якушин нетерпеливо выхватил у меня ключ и распахнул дверь.

Ледяной хлёсткий порыв ветра ударил нам в лицо, такой сильный, что мне на секунду показалось, будто Амелин на нем пошатнулся. Полы его пальто колыхались.

— Привет! — весело сказал он. — Уезжаете? А я вот вышел проводить.

Якушин не раздумывая, без промедления направился к окну, но Амелин, держась одной рукой за створку, дернулся так, словно вот-вот собирается спрыгнуть, и сердце у меня чуть было не выпрыгнуло вслед за ним.

— Немедленно слезай! — закричала я не своим голосом.

— В какую сторону? — он пребывал в своем идиотском глумливом настроении.

— В комнату, конечно.

— Боже! Какая тебе вообще разница? — он демонстративно покачался туда-сюда на створке.

Я нервно зажмурилась, а Настя начала отчаянно истерить срывающимся голосом «Костя, не нужно»! Так истошно, что Герасимову попросту пришлось выпихать её за дверь.

— Слушай, правда, чего ты психуешь? — Петров в недоумении развел руками.

— О! — воскликнул Амелин, точно только что его заметил. — Давай, доставай камеру. Я сейчас тебе, знаешь, какое кино устрою — настоящий жесткий реализм. Кровь, кишки и всё такое. Ютуб на руках носить будет.

Петров замялся в нерешительности, но Амелин ждал и, под встревоженными взглядами, Петрову всё же пришлось поднять камеру.

— Я готов начать,

Не важно, с чего. Открыть

рот. Я могу молчать.

Но лучше мне говорить.

Амелин произносил слова четко, но негромко, хриплым полушепотом, и мы сначала не поняли, что он декламирует очередной стих, настолько естественно это прозвучало.

— О чем? О днях, о ночах.

Или же — ничего.

Или же о вещах.

О вещах, а не о

людях. Они умрут.

Все. Я тоже умру.

Это бесплодный труд.

Как писать на ветру.

Он то поднимал глаза на нас, то косился вниз, точно именно сейчас обдумывал, что ему предпринять дальше.

— Да перестань ты уже. Какая муха тебя укусила? — не выдержал Якушин, делая несколько осторожных шагов.

Амелин осекся и резко изменился в лице, я ещё ни разу не видела, у него такое темное и страшное выражение.

— Ещё приблизишься хоть на шаг, и падать будем вместе.

— Я не буду тебя трогать, просто подойду, — попробовал договориться Якушин.

— Ты меня понял, герой хренов?

Якушин остановился, немного опешив от такого неожиданного наезда.

— Я тебя чем-то обидел?

— Обидел? Пожалуй. Не то, чтобы очень сильно, просто получилось метко, — Амелин смотрел на него прямо, не моргая.

Приняв этот вызов, Якушин вперился в ответ. Повисла напряженная тишина. И это было ещё страшнее, нежели глупая эпатажная болтовня и стихи.

— Эй, — крикнул Петров и пихнул Якушина в плечо.

Тот вздрогнул и опустил голову.

— Костя, — как можно спокойнее сказала я. — Это из-за того, что я тебя закрыла? Извини, пожалуйста, сегодня было сумасшедшее утро.

Амелин неопределенно покачал головой, так, словно дело было в другом. Но я-то знала.

— Трагедия человека не в том, что он один, а в том, что он не может быть один, — сказал он в камеру Петрову.

— Нафига ты это делаешь? — неожиданно подал голос Герасимов. — Что за хрень? Мало нам Ворожцовой. Ну, скинешься ты и чего? Нам же это в итоге предъявят. И так проблем по горло. Было бы лето — кидайся сколько влезет, закопали бы в лесу, никто бы не узнал. А сейчас? Только если выбросить куда подальше, чтобы звери сожрали.

— Герасимов! — я в негодовании бросилась к нему и зажала рукой рот, чтобы больше ничего не ляпнул. Впрочем, куда уж больше.

Наступила напряженная тишина. Занавески беспомощно трепыхались на порывистом, студеном ветру, и было слышно, как шелестят страницы в раскрытой, оставленной на полу книге. Затем, после этого тяжелого молчания, Амелин кивнул в сторону парней:

— Пусть они уйдут.

И те, ни слова не говоря, немедленно вышли, а когда дверь за ними закрылась, он медленно опустился и сел на подоконник, свесив ноги наружу.

— Глупо получилось. Хотя, может теперь и к лучшему. Кстати, из окна я ещё ни разу не прыгал. Возможно, стоило попробовать.

— Я как-то читала в новостях, что одна женщина упала с тринадцатого этажа и не погибла.

— Пьяная, наверное?

— Ну, да.

— А этим вообще ничего не бывает.

— Можно я подойду?

— Валяй. Если хочешь, можешь даже подтолкнуть. Мне будет приятно.

Я подошла и села рядом. Спину обжигал мороз.

— Тут случайно вспомнилась одна история, — сказал он неожиданно спокойно, словно я как обычно просто заглянула поболтать. — Так, неожиданно на ум пришла. И как-то всё завертелось, одно за другим.

На самом деле история веселая. Ну, почти.

Однажды Милу кинул частный таксист. Отнял деньги, телефон, даже украшения заставил снять. Нет, он её и пальцем не тронул, но она перепугалась, и ей было ужасно обидно, что так произошло. Пришла домой вся в истерике и рыдала, как маленькая. А я бегал вокруг и не знал, как утешить.

Там была её зарплата за месяц. Сначала я предложил, заявить в полицию, но она ответила, что это бесполезно, потому что им некогда такой ерундой заниматься, тогда я хотел пойти и найти его. Выследить там, и всё такое, ну, а что ты хочешь, мне было лет тринадцать, и я много смотрел всякого кино, но она всё равно плакала и плакала. Я сказал, что если нужно могу вообще хоть месяц не есть. Но это тоже не помогло. В общем, я и так и эдак — лежит себе на диване, прямо в платье и туфлях, лицом вниз и трясется, как осиновый лист.

Так что мне пришлось позвонить её подруге Диане, обрисовать ситуацию, и та сказала: «Подобное подобным. Если деньги уплыли, то нужно тратить оставшиеся».

И уже через час, мы втроем сидели в дорогущем кафе, я потом в таких-то больше и не был никогда. Они пили вино и убеждали себя в том, что всё к лучшему. А потом, я уж не очень помню, как так получилось, но к нам подсели какие-то веселые мужики.

И один из них прям явно запал на Милу, как сел с ней рядом, так и не отходил больше. В общем-то, он был даже ничего. Я подумал, что из всех её ухажеров он самый приличный. Миле мужик тоже понравился. И они постоянно танцевали, я же говорил, что если Мила танцует, то уже никто не может отвести от неё глаз. Так что я их почти уже не видел.

Просто сидел и ковырялся в телефоне, музыку слушал, а когда очнулся, понял, что уже и не вижу их больше. Бросился искать, всё кафе облазил — не нашел. Хотел было позвонить ей, но телефон-то у неё украли. Вот и сидел я там часов до четырех, пока из посетителей уже почти никого не осталось и на улице окончательно не рассвело.

А затем вышел на улицу и очень разволновался, ведь, знаешь, что угодно в Москве может случиться. И решил сначала домой пешком пойти, ведь денег у меня не было, но потом подумал, что если она вот-вот вернется и не найдет меня, то будет очень переживать.

Поэтому сел прям там, на бордюр, и просто сидел, пока из кафе не вывалился какой-то пьяный, возрастной интеллигент. Увидел меня, устроился рядом, и тут же начал какие-то свои любовные страдания изливать, а потом и ко мне прицепился.

Дескать, чего это я такой маленький и тут сижу. Ну, я ему и рассказал примерно, как дело было. А он допытываться стал, что за мужики и всё такое. Я ответил «вроде хорошие», а он такой — «если твоя женщина уезжает с хорошим мужиком, то она уже не вернется». А я говорю: «Мила мне не женщина, а сестра просто». А он: «это не важно — они все такие». Потом дал мне тысячу рублей на такси и так поучительно сказал: «запомни, если не можешь уйти первым, не отпускай».

Наверное, ему всё это было близко. Ну и поехал я домой, а когда вошел в квартиру, то прямо сразу так и натолкнулся на того хорошего мужика, он уже уходить собирался.

А Мила такая выходит из комнаты и говорит: «Ой, Костик, извини, пожалуйста, я совсем забыла про тебя». Представляешь? Она просто забыла и всё.

И я даже сделал вид, что не обиделся, ей и так неприятностей за день хватило.

— Дикая история, — сказала я. — И странная у тебя сестра. А я ещё думала, что это мои родители равнодушные.

— Зачем вы так долго собирались и затеяли эту возню тут под окнами?

Ветер безжалостно дул в шею, волосы постоянно лезли в глаза, и я даже сидя в куртке начала промерзать.

— Слушай, но сейчас-то ты уже можешь слезть? Очень холодно.

— Могу, если ты поклянешься, что ты с ним никуда не поедешь.

Рука, державшаяся за подоконник, осторожно подползла к моей и накрыла её сверху, согревая ледяные пальцы.

— Пусть едет с кем-то другим, — выдохнул он вместе с паром.

— Костя, это называется шантаж.

— Знаю. Но, я имею право.

— Почему это?

— Потому что я антигерой. И могу делать любые гадости.

— Какая всё-таки у тебя в голове ерунда творится.

— И это тоже. Так, что? Обещаешь?

— Ладно, — сказала я, ведь у меня не было другого выхода. — Обещаю.

— Смотри как хорошо, — он поднял голову к небу и глубоко вдохнул. — Одно лишь слово способно убить или вернуть к жизни. Даже воздух пахнет по-другому. Глупо, конечно, но начинает казаться, что, быть может, и ты кому-то немного нужен. Пусть даже из жалости.

— Вот, видишь, если бы ты прыгнул, то ничего бы этого не почувствовал.

— А я бы и не прыгнул, — он хитро прищурился.

— Как? Очередной блеф?

— Конечно, глупенькая. Но получилось хорошо, очень убедительно, мне самому понравилось. Вот, что значит дурная репутация.

— Но это нечестно и гадко.

— Возможно.

— Или это ты меня сейчас дуришь, что не собирался?

— Возможно.

— Твоё хорошее настроение ещё хуже плохого. Пусть ты мне отомстил за дверь, но ребята-то в чем виноваты?

Тогда он по-деловому перевернулся, спрыгнул на пол, пересек всю мансарду и широко распахнул дверь. Там, на небольшой площадке, сгрудившись, стояли все и терпеливо ждали, что будет.

— Ребята, извините меня, пожалуйста, — просто и по-детски сказал он.

И Якушин не сдержался, туго схватил его за ворот, точно намеревался задушить, а потом с силой притянул к себе и обхватил голову руками.

— Ты что, устраиваешь? Так же нельзя с людьми поступать.

Петров в кои-то веки убрал камеру, растопырил руки и обнял их обоих.

— Нужно было просто поговорить с нами. Мы что, не люди, что ли?

И Настя начала шмыгать носом, а Герасимов недоуменно скривился и покачал головой:

— Ну, вы, блин, даете.

А когда всё закончилось и все разбрелись по своим делам, Якушин подошел ко мне и сказал:

— Это твоя вина.

— Почему это?

— Всё тебе игрушки. Забыла, что ты в ответе за того, кого приручаешь?

— Я не приручаю. Мы друзья.

— Он из-за тебя то на топор лезет, то из окон бросается, а у тебя всё — друзья. Я думал, Тоня, ты умнее.

========== Глава 35 ==========

А ночью я проснулась от едкого запаха гари, вскочила с кровати и, с трудом растормошив Сёмину, выглянула в коридор.

Действительно, повсюду висела мутная сероватая пелена, и свет, который мы оставляем на лестнице, казался неясным и очень далеким.

Я добежала до лестницы, обнаружила, что дым валит сверху, из мансарды, и с криками: «Подъем!» и «Пожар!», бросилась наверх.

С трудом поднялась по ступеням. Двери даже видно не было. Я только смогла нащупать ручку, толкнуть дверь, и едва различила красноватые языки пламени, как у меня начала кружиться голова. Но в спину уже кто-то бесцеремонно толкал:

— Что стоишь? Вали отсюда.

Я протерла слезящиеся глаза и увидела, как Якушин, нацепив на голову футболку, пробивается сквозь дым в мансарду. Подоспели и остальные.

— Нужно смочить одежду, чтобы дышать через неё, — начал поучать Марков, когда Герасимов, по примеру Якушина стянул через голову рубашку и ломанулся внутрь.

— Что же делать? — закричала Настя. — Сейчас весь дом загорится.

Я слышала, как они звали Амелина и ругались, что ничего не видно, и что огонь разгорается сильнее, а Марков бубнил, что Амелина нужно найти, потому что при большой концентрации угарный газ убивает человека в считанные секунды.

И тогда я тоже полезла туда, пришлось встать на четвереньки, потому что на ногах меня шатало.

Кое-как я доползла до его кровати, обшарила там всё вокруг, потом проверила овечий коврик, где мы обычно сидели, и почти уже добралась до сундуков, как вдруг кто-то сильно наступил мне на руку, и я так заорала от боли, что у меня самой чуть барабанные перепонки не лопнули. Герасимов запаниковал, дернул ногой, и, не удержавшись, с грохотом рухнул, где-то справа от меня.

— Что там? — закричал Якушин, продолжая сбивать огонь покрывалом. В оранжевых отблесках я смогла различить, что горел один из сундуков.

— Костя! — отчаянно закричала я.

И тут вдруг, откуда ни возьмись, явился Петров с двумя спасительными ведрами воды, хорошенько залил ими всё кругом, и стало ясно, что пожар потушен. Дым понемногу рассеивался, кто-то зажег свет.

Герасимов кое-как поднялся и, добравшись до окна, распахнул створки.

Амелина в комнате не было.

Я выбежала на площадку, перегнулась через перила и снова растеряно крикнула:

— Костя!

И тогда он неторопливо вышел из темноты за дверью.

— Повезло, что сегодня ты меня не заперла.

— Ты где был?

— Раз не заперла, то, как обычно, — он смущенно улыбнулся.

— Но почему ничего не сказал? Ты же слышал, что мы тебя ищем? — я была готова расплакаться от негодования и обиды.

В то время, как он, в одной футболке, не вынимая оголенных изуродованных рук из карманов, продолжал нагло улыбаться.

— Извини, но никак не мог поверить, что ты за меня волнуешься. Надеюсь, панда не пострадала?

— Козел! — выкрикнула я и уже даже замахнулась, но тут из комнаты решительно вышел Якушин, который всё слышал, и все слышали, и, ни слова не говоря, просто взял Амелина за шкирку и со злостью швырнул с лестницы.

Настя ойкнула.

Тот скатился вниз и остался сидеть там, на площадке, между мансардой и третьим этажом, закрывая голову этими своими безобразными руками, точно мы сейчас все слетимся и будем бить его. Но мы лишь стояли в недоумении и смотрели на него сверху.

— Зачем ты поджег комнату? — требовательно спросила Настя.

Тогда он осторожно поднялся по стене, утерся локтем и, глядя то ли на нас, то ли Петрову в камеру, сказал:

— Как тяжело ходить среди людей

И притворяться непогибшим.

— Сейчас убью, — озверевший Герасимов ломанулся по лестнице, но Якушин удержал его.

— Мы его по-другому накажем.

Они заперли Амелина в подвале и объявили, что с этого момента он будет жить там, потому что психов нужно держать подальше от нормального общества. И если уж ему сильно приспичит, то может хоть о стену убиться.

Герасимов предложил его ещё и на цепь посадить, но Якушин ответил, что это слишком, хотя, перед тем, как запереть, недвусмысленно намекнул, что теперь вся мистическая ерунда с призраком и странными нападениями точно прекратится.

Я находилась в полном замешательстве. Мне очень не хотелось верить в то, что Амелин ненормальный и специально проделывал все эти страшные штуки, но я неоднократно слышала, что многих психов с первого раза невозможно распознать, они отличаются редкостным обаянием, и нарочно очаровывают людей, чтобы использовать их в своих целях.

Это вполне могло бы объяснить то странное темное, магнетическое воздействие, которое он на меня оказывал, заставляя всё время доверять ему, сочувствовать и защищать. Вполне возможно, что он просто от скуки или от своих бредовых фантазий играл с нами. И в первую очередь со мной, зная, что я боюсь темноты и всего необъяснимого. Чего стоил один рассказ про зарезанного мальчика? А разговор про психотерапевта? И, конечно же, вся эта его суицидальная история. И стихи, и неожиданные перемены настроения, и музыка. Всё, буквально всё, кричало о том, что от этого человека нужно держаться подальше.

Однако на следующее утро, после отъезда парней, Петров, которому доверили ключ от подвала, пошел и со словами «у него только что воспаление лёгких было», выпустил, пообещав лично следить за каждым его шагом.

А к обеду повалил густой снег, накрыл дом своим тяжелым пуховым одеялом и за какие-то два часа засыпал то, что мы так старательно расчищали эти дни. И всё кругом, включая нас, немедленно погрузилось в вязкое дремотное бездействие.

Настя сказала, что это давление.

С трудом преодолев желание проспать целый день, а может и следующие два, я пошла в мансарду разбирать пожарище. Нам, конечно, повезло, потому что огонь с сундука мог запросто перекинуться на деревянные балки, а если бы загорелась крыша, то тогда уж точно ничего не потушить. От одной этой мысли, на меня накатывал ужас. Мы были в одном шаге от настоящей катастрофы.

Пару раз ко мне в мансарду сунулся Амелин, выразив желание «помочь», но в первый раз мне под руку подвернулась только панда, которая легонько шмякнулась о косяк, а во второй раз, когда я хорошенько прицелилась и метнула веник, он успел вовремя закрыть дверь.

Я смела отовсюду куски гари, стряхнула с обгоревших поверху книг пепел, протерла подоконник, и когда начала вытаскивать из-под сундука перепачканный, но неповрежденный коврик, вдруг заметила на полу странный сверток, точнее то, что от него осталось.

Плотно закрученные в короткий и толстый рулон газеты, выгоревшие изнутри, а снаружи оставшиеся нетронутыми. Сверток сильно вонял какой-то химией.

Видимо именно из-за этой штуки всё и загорелось. Кто-то же её сделал и подбросил сюда. Зачем же Амелину понадобилось бы себя поджигать? Он мог устроить это в любой точке дома. Даже если он не планировал оставаться в мансарде.

Всё это было очень подозрительным и странным. И даже скорее больше смахивало на подставу.

Но зачем кому-то, рискуя жизнями всех, так подставлять Амелина? К тому же, если бы он действительно оказался в комнате, то вполне мог бы и реально угореть. Все эти мысли запутали меня окончательно. Теперь, кажется, я уже не доверяла никому.

Удивительно, но стоило мне только согласиться с тем, что никакого призрака нет, мои безотчетные, отступившие в эти дни страхи зашевелились с новой силой.

Умиротворяющее ощущение покоя и безмятежности было жестоко нарушено. И от ставшего за эти дни почти родным дома вновь повеяло мраком и тревогой.

Мы ждали возвращения парней сначала после обеда, потом к ужину, потом к девяти, а после девяти часов стрелка остановилась.

Никто не был готов к тому, что может случиться что-нибудь плохое.

За окном продолжался чудовищный снегопад, точно природа решила вывалить всю месячную норму осадков именно сегодня и мы, развалившись в зале у камина, бесцельно спорили о всякой ерунде, лишь бы выгнать из головы дурные мысли и уж тем более не обсуждать их друг с другом.

Я лежала на матрасе Якушина и почти не слушала их болтовню, понемногу проваливаясь в сон.

Лишь, время от времени, до моего сознания доносились странные замысловатые фразы: «монохром в графике — это философский взгляд художников, с самой древности символизирующий двуединую сущность всего», или «мир не разделен только на хорошее и плохое, во всем хорошем есть крупица плохого и наоборот», или «равновесие и гармония появляются в соединении противоположного».

Возможно, это было нечто, что мои уши сами хотели слышать. Одно из тех странных явлений, когда, находясь в полушаге от реального физического сна, мозг внезапно работает сам по себе, без моего на то желания, ни с того ни с сего озадачивая нежданными вопросами.

А что, если мы и не были поводом для Кристининого самоубийства? А что, если повод совсем другой? И мы все только как-то связаны с этим поводом. Просто подобраны по какому-то особому принципу? Может дело не в том, что мы ей говорили, а в том, какие мы есть? Но какие?

Обычные ребята, ничем не хуже других, а может даже и лучше. Ведь, она долгое время воспринимала нас, как своих друзей. Предположим, у меня есть люди, которых я считаю своими друзьями, и которые, возможно, даже нравятся мне, что же может заставить меня поступить с ними подобным образом?

И тут, буквально в нескольких шагах от долгожданного ответа, в мои ясные, здравые рассуждения вероломно ворвался ненужный, пустой разговор, и вмиг оборвал тонкую интуитивную нить мысли.

— Да ты, Петров, и начал, — сказала Настя. — Ты всегда в школе такой.

— Какой это такой?

— Вечно носишься со своей камерой и замечаешь людей только когда тебе нужно их снять.

— Нууу, — Петров задумался. — Может, отчасти ты и права. Потому что для меня люди — это в первую очередь объект искусства.

— Искусства? — насмешливо хмыкнул Марков. — И вот те свои горе-видеоролики, ты называешь искусством?

Настя обмолвилась, что в художке им говорили, что искусство — это отражение внешнего и внутреннего мира художника, и тут же затянулся долгий спор про искусство и внутренний мир Петрова.

А потом Амелин заметил, что слово «искусство» произошло от слова «искушение», и они начали спорить про это.

Но сколько я не пыталась вернуться к той точке размышлений, на которой остановилась, ничего не получилось, и я так погрузилась в методичное прокручивание в голове этих вопросов, что кажется, действительно задремала.

Потому что в какой-то момент, Петров закричал прямо мне на ухо:

— Тоня! Заснула что ли? Уже пятый раз спрашиваю, почему тебя так назвали?

— А, ну это в честь маминой бабушки — Антонины, — сонно пробормотала я. Она партизанкой была. В лесах пряталась и поезда подрывала, ей даже награды за это дали.

— О, ну точно, — засмеялся Марков. — Теперь понятно в кого ты такая боевая. Так и вижу тебя с гранатой в руке.

— Сомнительный комплимент, — эта шутка Маркова заставила меня окончательно проснуться. — Не люблю её. Она — предательница. Всего через пять лет после окончания войны, взяла и уехала жить в Германию.

— Странно как-то, — Настя сидела на спальном месте Герасимова, скрестив ноги по-турецки и ровно выпрямив спину.

— Вот, именно. Там у неё в деревне немец какой-то был, который знал, что она партизанка, но не сдал. И она тоже в него влюбилась, и когда война закончилась, он разыскал её и позвал к себе. У мамы даже письма его остались, и она почему-то считает, что это жутко романтично. Типа, любовь сильнее войны. А я думаю, что это полный бред, потому что человека любят за характер и поступки, а какие уж там поступки, можно себе представить.

— Ну, почему? — Петров задумчиво пожал плечами. — Бывает же так, что у людей просто башню сносит. Любовь зла, слепа и всё такое.

— За красоту любят и за доброту тоже, — сказала Настя. — Я, вот, твою прабабушку понимаю.

— У неё до войны даже жених был, который остался жив и потом хотел на ней жениться, но она его послала и выбрала фрица.

— Да, ладно, Тоня, не бери в голову, — Марков махнул рукой. — Это гормоны всё. Помнишь, мы про животных спорили? Партнера выбирает не сознание, а подсознание, и не по виду или поступкам, а по запаху. Так испокон веков в природе устроено.

— Ты вообще можешь себе представить, какие-то другие виды любви? — возмутилась Сёмина.

— Глупости, — фыркнул Марков. — Ты просто ещё маленькая.

— Да ты сам, небось, ни разу не целовался — тут же развеселилась Настя.

— Не беси меня, — пригрозил Марков.

Но она уже почувствовала свою любимую тему и не собиралась её упускать:

— Я с тобой принципиально не согласна. Любовь — это состояние души, а не какой-то там запах, это чувства: радость, добро, сопереживание, свет.

— Даже если оставить в стороне гормоны и рассматривать чисто социальное явление, — Марков готов был спорить по любому поводу, — то тогда это просто потребность в том, чтобы кто-то послушно выполнял то, что мы от него хотим, думая, что сам этого хочет. И всё. Без каких-то этих розовых соплей.

— Не правда, когда ты по-настоящему любишь, тебе ничего не нужно от человека. И ты не просишь ничего взамен.

Они сошлись не на жизнь, а на смерть.

— Я тоже думаю, что это чистый эгоизм, — вставил свои пять копеек Петров. — Желание всё контролировать в жизни другого человека и требовать, чтобы он постоянно был рядом.

— Не обязательно рядом, — глаза Сёминой возбужденно горели. — Человека можно любить и просто так, на расстоянии, правда, Тоня?

После этого её обращения, у меня по спине поползли мурашки, предчувствуя неладное.

— Возможно.

— Как это «возможно»? Ты сама рассказывала, что целых три года была влюблена в Як…, в Як…

Сообразив, что ляпнула глупость, Семина осеклась, но было поздно.

— О! — Петров радостно взъерошил пятерней волосы. — Вот это новости.

— А что? — Марков встал, чтобы подкинуть в камин дров. — Это очень даже заметно, и моей теории про гормональную совместимость не отменяет.

Абстрактная тема любви тут же была позабыта.

— Тоня? Ты чего? Стесняешься что ли? Да, брось, мы ему не скажем, — Петров подмигнул так, что сразу стало ясно, это будет первое, что он сообщит Якушину. — Мало ли кто в кого был влюблен. Я, например, училку по русскому любил.

— Ольгу Леонидовну? — единственное, что я смогла из себя выдавить. — Она же толстая.

— Вот, видишь. Это такая ерунда.

— Ерунда?

Я вспомнила, как бегала по школе в надежде встретить его на перемене в коридоре, как рыскала в соцсетях, выискивая фотки на страничках его одноклассников, потому что ему самому было пофиг на соцсети, и придумывала разные истории о том, как мы, наконец, познакомимся. Но этого не происходило, и я сидела, тупо уставившись в стенку, и думала, что счастья никогда больше не будет или, валяясь на полу, слушала самые грустные на свете песни и пыталась не вспоминать, как он любезничает с другими девчонками.

Но всё ещё усложнило предательство самого близкого друга, с которым мы прошли через огонь, воду и медные трубы.

Вместо того, чтобы успокоить или поддержать, он только и делал, что рассказывал про какую-то глупую курицу, которая с нами и года-то не проучилась.

Хорошо хоть Линор была готова всегда выслушать. Она постоянно писала: «или дай ему о себе знать и подружись, или выброси из головы. Потому, что нельзя полюбить того, кого не знаешь».

Но я отчего-то упорно хотела, чтобы он сам влюбился в меня. А мне, между прочим, было тринадцать, я была ещё ниже ростом, ещё худее, с обыкновенными прямыми русыми волосами и без грамма косметики.

Оглядываюсь назад — даже смех разбирает, с чего бы это он разглядел меня? Но совет Линор я всё же один раз попыталась воплотить. Глупость страшная, до сих пор стыдно. И как такое могло в голову прийти?

Вырядилась, намазалась, и пошла в магазин, куда он всегда после школы заходил.

Дождалась, пока не наберет продукты и не оставит на пять минут в стороне тележку, чтобы сходить за хлебом. Он всегда так делал.

А потом просто взяла, поменяла его тележку со своей и встала неподалёку, якобы мороженое выбираю. Ну, он вернулся, увидел в оставленной тележке два яблока и давай метаться по залу. Потом, наконец, заметил меня и свою тележку, подошел, встал сбоку, а я вроде как не замечаю, крепко за ручку держусь и в морозильнике ковыряюсь.

Он такой:

— Извините, у вас, кажется, мои продукты.

А я голову рассеянно поднимаю:

— О, привет.

И он машинально:

— Привет.

— Какие продукты? — специально хлопаю глазами и туплю.

— Ну, вот у тебя — это моя тележка.

И тут, словно внезапное озарение на меня находит:

— Точно! Какая же я рассеянная. Извини. А ты же из нашей школы, из десятого, да?

— Да, — коротко подтверждает он, забирая тележку.

— А я из восьмого. Тоня.

Но Якушин только вежливо улыбнулся, пошел к кассе, пробил свои продукты и даже не обернувшись, ушел.

Более того, он даже и не вспомнил тот случай, а вспомнил только дурацкую историю со снежками.

После этого я всю неделю так плакала, что даже заболела.

Павлик пришел. Посидел немного. Выслушал про моё это тупое приключение, и сказал, что я совсем из ума выжила, и ему даже слушать противно, что я докатилась до такого. И, что ему стыдно за меня и, что я «по-любому в пролете», потому что если бы я любила Джони Деппа, толку было бы больше, а ещё, что я «наивная и слепая».

Но через два дня принес номер Якушина.

Я спрятала его в карман вечернего платья, которое никогда в жизни так и не надевала, и хранила там, время от времени доставая, садясь перед трубкой и гипнотизируя и то, и другое. Однако до истории с Кристиной, так ни разу им и не воспользовалась.

А Подольский вместо того, чтобы оставаться настоящим другом и поддержать в трудную минуту, взял и начал встречаться с той новенькой девочкой, которую сам же бросил всего через два месяца.

Но всё равно его поступок был таким нечестным и подлым, как если бы он вонзил мне нож в спину.

И тогда я поняла, что никогда в жизни не смогу никому доверять, делиться и тем более привязываться к кому-то.

Когда же я рассказала Линор про свой позор, то она завела успокоительные речи о том, что не нужно сдаваться, что стоит пытаться, и что нужен какой-то другой, более естественный повод.

Но, я бы во век больше так не унизилась. Поэтому дала себе слово прекратить думать об этом и уж тем более не плакать из-за такой фигни.

Потом Якушин ушел из школы, и стало ещё легче.

А в сторону Подольского я больше и не посмотрела ни разу, хотя он и пытался помириться.

От всех этих внезапно нахлынувших воспоминаний, я не сдержалась:

— Иди в пень, Петров. Для тебя всё ерунда. Ты ничего не знаешь. И ты Сёмина ничего не знаешь, и язык у тебя длиннее мозгов. А ты Марков вообще слепой, что ты там заметить-то можешь? Какое вам вообще до меня дело? Я к вам не лезу и болячки ваши не ковыряю.

— А никто и не лез, — Петров немного растерялся. — Мы просто разговаривали.

— Правда? — закричала я. — Тогда какого черта обсуждать тут, что я три года за Якушиным бегаю?

— Тоня, — вдруг подал голос, молчавший всё это время Амелин, выползая из своего темного угла на свет. — Ты не права. Ребята не хотели тебя обидеть.

— А ты-то чего выступаешь? Больше всех надо?

— Всё хорошо. Успокойся, — проговорил он мягко противным участливым голосом. — Поверь, ты ему тоже нравишься.

— Что? — я чуть не задохнулась от такой наглости. — Да какое мне до этого дело?

Марков усиленно щурился, видимо стараясь разглядеть выражение моего лица:

— То-то ты так взбеленилась.

— Блин, Осеева, никогда не видел тебя такой бешеной, — Петров смотрел на меня через объектив.

— Если ты ещё раз сунешь в меня эту штуку, клянусь, тресну так, что мало не покажется.

— Она треснет, — со знанием дела предупредил Марков. — Знаешь, как Солдатову сменкой по морде прошлась?

— Чё, правда? — лицо Петрова озарилось восторгом.

— Отвечаю.

— А ты оказывается, опасная, — Петров восхищенно и одновременно насмешливо посмотрел на меня, выглянув из-за камеры.

— Вот, видишь, Сёмина, что любовь с людьми делает, — Марков развернулся к Насте и поучительно помахал перед ней пальцем, точно сейчас доказал теорему. — Говорю же — животная страсть.

И тут они все начали заливисто и громко смеяться, будто над какой-то очень веселой шуткой. Даже Сёмина.

— Так, Тоня, ещё позлее лицо сделай, — от смеха Петров еле удерживал камеру.

И это было последней каплей.

Я молниеносно вскочила и со злости пнула сидящего ближе ко мне Маркова в бок. Он завопил, начал извиваться и кататься по полу, придуриваясь, что ему очень больно. Тогда я ударила посильнее, и он взвыл уже по-настоящему.

А у Петрова началась настоящая истерика, упал на матрас и давай там биться в конвульсиях, выть и всхлипывать.

Я схватилась за камеру, пытаясь вырвать у него из рук, но он вцепился и стал тянуть на себя.

Понятное дело, Петров был сильнее, и я уже замахнулась, чтобы отвесить ему подзатыльник, но тут ко мне подскочил Амелин, больно схватил за локоть и попытался оттащить.

Однако в такие минуты меня лучше не трогать, наверное, он просто ещё об этом не знал, и я, стремительно развернувшись, закатила ему такую звонкую оплеуху, что аж Марков вскрикнул.

На секунду наступила тишина, все резко перестали смеяться и уставились на Амелина, а он на меня. С очень серьёзным таким лицом, непроницаемым, карие глаза как будто остекленели, словно я не пощечину ему влепила, а пырнула ножом.

Затем мрачно сказал:

— Надеюсь, тебе было так же приятно, как и мне. Давай ещё раз.

Он с силой схватил мою руку и хлёстко ударил себя.

— Можешь бить меня в любое время, когда тебе захочется. А других не трогай. А то в один прекрасный день найдется тот, кто даст сдачи. И тогда ты узнаешь про боль, гораздо больше, чем тебе хотелось бы.

И вдруг я почувствовала себя истеричкой и ужасной дурой, ещё большей, чем Настя, громящая винные запасы.

Стыд переполнял меня целиком, изнутри рвалось нечто яростное, но совершенно беспомощное. Я отлично знала это мечущееся щемящее чувство, едкой горечью закипающее в горле и ненавидела его всем сердцем. Призвала на помощь гнев, но от него уже ничего не осталось, только мелкая, постыдная жалость к себе от захлестнувших непозволительных эмоций.

— Это ещё что, — отпустив меня Амелин резко повеселел. — Я как-то раз влюбился в подругу моей сестры. Точнее я думал, что влюбился.

И когда она к нам приходила, очень стеснялся, садился где-нибудь в углу комнаты и смотрел, как они болтают. В конце концов, Мила это просекла и начала надо мной прикалываться. Направо и налево про это рассказывала, типа: «А вот мой Костик Диану любит», и все, кто это слышал, поголовно смеялись, потому что Диана очень красивая и видная девушка.

Ей же, похоже, нравилось, что я за ней как щенок ходил, так что она постоянно при других гостях со мной сюсюкалась и специально смущала: то обнимет, то на колени сядет. А она и без каблуков была меня на голову выше, с ногами до ушей и убедительными такими формами. Когда по улице шла, то обязательно все мужики оборачивались.

— Да, ладно тебе заливать, — скептически поморщился Петров.

— Да я не про то, — отмахнулся Амелин. — Просто как-то раз, Мила взяла меня с собой на свадьбу к их друзьям, а там ведущий затеял какие-то конкурсы.

Вызвал к себе пятерых девушек и попросил каждую выбрать себе партнера, который ей будет помогать. Ну, Диана, недолго думая, ради общей хохмы взяла и позвала меня. А потом мы услышали условия конкурса.

На полу расстелили по пять газетных листов, и каждая пара должна была протанцевать, каждая на своей газете, дольше остальных.

Все взрослые мужики тут же похватали своих женщин на руки и вперед, а я стою такой, как столб и пытаюсь сообразить, что же делать мне.

Но Диана не колебалась ни секунды, просто сказала «ты же сильный» и как сама заскочит.

Я пытался устоять на месте, но ничего не вышло, тут же вперед повело. И дело было не в неожиданности, я просто физически не смог бы её удержать. Так что мы с приличным грохотом рухнули посреди зала.

И больше на конкурс никто не смотрел, потому что следующие десять минут гости рыдали от смеха, то и дело, просматривая в своих телефонах повтор этого эпического момента.

Мне даже за себя не было так стыдно, как за то, что я поставил в такое положение Диану. К тому же она руку себе отшибла и потом два дня работать не могла. Одним словом это было позорно и унизительно. Но зато всё. Любовь как рукой сняло.

И в то же мгновение, как только Амелин договорил последнее слово, снизу послышался глухой, требовательный стук в дверь.

========== Глава 36 ==========

В полной уверенности, что, наконец, вернулись Герасимов с Якушиным, мы с Петровым наперегонки помчались вниз. Он обогнал меня совсем немного и первым распахнул входную дверь.

Из холодной темноты зимней ночи нам навстречу шагнул крупный, заметенный снегом человек в широкой камуфляжной куртке, толстых утепленных штанах и сапогах по колено, на плече у него висело ружьё.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался он. — Могу ли я поговорить с хозяином дома?

Я попятилась, а Петров, не моргнув и глазом, любезно ответил:

— Добрый вечер. К сожалению, в данный момент хозяин находится в отъезде.

Потом замялся немного и добавил:

— Завтра вернется.

— Хорошо, — у мужчины был цепкий острый взгляд, и он за какие-то секунды успел оглядеть нас с ног до головы. — Тогда мне нужен кто-то из старших.

— А что случилось? — спросил Петров со свойственной ему наигранной лёгкостью.

— Дело в том, что мы тут немного заблудились и хотели бы как-то до утра перекантоваться. Просто в тепле и под крышей переждать снегопад. Нам и кровати-то не нужны. Мы неприхотливые. Но вы не волнуйтесь, мы оплатим за простой. По штуке с носа.

— А сколько вас? — тут же заинтересовался Петров, позабыв про осторожность.

— Четверо. А ещё, у нас вот, что есть, — он потряс над головой связкой мёртвых зайцев.

Я, отступив за дверь, так, чтобы мужик не мог меня видеть, замотала Петрову головой, показывая, что не нужно соглашаться.

Но тут к нам подошел Марков и, быстренько войдя в курс дела, сказал, что цена вполне приемлемая, и за эти деньги мы им сможем даже кровати найти.

Но когда завалились остальные, возможно, он и пожалел, что пошел на эту сделку. Здоровые, шумные, чересчур раскрепощенные мужики. От них несло дорогим парфюмом, потом, шерстью и кровью.

Точнее мужиков было трое, а с ними странный молчаливый парнишка, примерно наш ровесник. У него было узкое болезненное лицо с выступающим вперед подбородком, длинные волосы, такие же светлые и прямые как у Сёминой и черная вязаная шапка, которую даже в доме он снимать не стал. В нижней губе у парня красовался пирсинг, а в ушах тоннели. И, если мужики держались доброжелательно, то парень не выразил абсолютно никаких эмоций, даже не сказал нам «привет», просто вошел и стал озираться по сторонам.

Когда же гости сняли свои страшные охотничьи одеяния, то оказались не такими уж страшными.

Вполне приличные мужчины лет за сорок, очевидно с хорошим достатком и социальным статусом, наподобие родительских друзей. Кроме того, они тоже оказались москвичами.

Один, тот, что постучался к нам, весь разодетый в хаки, с красивой атлетической фигурой и накаченными мышцами, немного грубоватый, но подчеркнуто вежливый. Друзья звали его Старый, хотя на вид они все выглядели одногодками.

Второй — Макс, в серо-белом, напоминающем окрас березовой коры, комбинезоне и толстом свитере цвета слоновой кости, явно из породы циников, сдержанно-саркастичный и расслабленный. И всё в нем, от золотого браслета на запястье и модной модельной стрижки до пухлых женственных губ и невероятно бирюзовых глаз, кричало о том, что он успешен, независим и отлично знает себе цену.

Третий же — Кузя, невысокий, суетливый, с большими карими глазами навыкате, ласковой улыбкой и наметившимися залысинами, понравился мне, пожалуй, больше остальных. Он вел себя бойко и приветливо, но при этом довольно скромно, постоянно повторяя «прошу прощения», «не беспокойтесь», «если не будете возражать».

Охотники обрушились на нашу дремотную тишину, как цунами на тихий берег.

«Кругом одна молодежь, а такое ощущение, что пенсии живут»; «В этом доме кто-то умер?»; «Так, вот оно какое — сонное царство»; «Где у вас музыка, танцы и веселье до упаду?».

И, со словами «Ребят, вы не волнуйтесь, мы вас тут несильно потревожим», они принесли из машины магнитофон, колонки и врубили на весь дом, что-то наподобие «дискотеки восьмидесятых».

Потом притащили из столовой в залу тяжеленный обеденный стол, сказав, что ужинать у камина гораздо приятнее, постелили одноразовую скатерть, достали свою еду и пластиковую посуду.

И пока шла вся эта движуха, кто-нибудь из них по ходу обязательно бросал в нашу сторону нечто вроде: «Чё вы такие вялые-то?».

Наши незваные гости, явившись, точно из другого, инопланетного мира, расшевелили нашу память, напомнив, что мы не одни в этой вселенной.

И я была благодарна им за возможность выбросить из головы недавнюю отвратительную сцену, как дурной сон, который с пробуждением бесследно развеялся.

Они достали походный мангал и поставили его на крыльце, чтобы снег не засыпался внутрь. Накидали кучу дров и быстро развели, полив какой-то горючей жидкостью.

И мы все, кроме Насти, которая осталась караулить картошку, вывалились в морозную ночь, и принялись жадно вдыхать колючий ночной воздух. Столб огня, разбрасывая вокруг себя крошечные искры, рвался высоко вверх, под самую крышу, то и дело, норовя лизнуть её своим жарким языком.

— Ух, вот это прям пионерский костерок, — маленький Кузя с восторгом потер ладони. — Я уж даже отчаялся провести сегодня хорошо время.

— Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры — дети рабочих, — пробасил ему в ответ, рассевшийся на каменных перилах крыльца Старый.

На что Кузя весело отозвался:

— Близится эра светлых годов. Клич пионера — всегда будь готов.

И вместе с подключившимся к ним Максом, они допели этот пионерский гимн до конца, не переставая отхлебывать из круглых кожаных фляжек. А как закончили, Старый печально вздохнул:

— Были же времена. Когда меня в первую очередь не приняли в пионеры, я жутко расстроился. Нет, серьёзно. Я знал, что сначала принимают только ботанов и активистов, но всё равно было неприятно, типа «не первый сорт».

— А я, первые два месяца, после того, как меня приняли, каждое утро гладил этот дурацкий галстук, а через год уже преспокойно носил его в кармане, — Макс достал очередную сигарету, он очень много курил, буквально одну за другой, и машинально предлагал нам, так что я непроизвольно вспомнила о Якушине. — Ко всему ведь привыкаешь. Думали, получишь галстук и будет тебе счастье, а потом оказалось, что его и в кармане нормально носить, ничего не меняется.

— Да ну, перестань, — Кузя пихал длинную ветку в огонь и с любопытством смотрел, как загораются её кончики. — Всё ж — идея. Вот, ты хотел быть нужным и полезным обществу?

— Прикинь, а ведь я хотел, — гоготнул Старый. — Честно. Хотел какой-нибудь подвиг совершить. Реально. Прям, спал и видел, что вот если начнется война, то пойду и стану пионером — героем. Так перед сном частенько себе представлял, как вражеские танки взрываю.

— А я верил, что если человек сказал «честное пионерское», то он точно не соврет, — трогательно улыбнулся Кузя. — Во всяком случае, я не мог.

— Представляю, как ты потом жестоко обломался, — захохотал Макс. — Вот, из-за таких лопухов, типа тебя, у нас в стране и проблемы.

— Это Кузя-то лопух? — Старый недоуменно вытаращил глаза. — К твоему сведению лопухов к банковской бухгалтерии на пушечный выстрел не подпускают.

— Я просто легко обучаем, и быстро перевоспитался, — скромно потупился Кузя.

Они все засмеялись, и потом ещё долго болтали о своём, курили и хлебали из фляжек. С нами же заговаривали редко, но запросто и по-свойски, точно старые знакомые.

Оказалось, что они бывшие однокурсники, закончившие какой-то технический вуз, и вот уже двадцать лет свято придерживались традиции раз в год проводить вместе хотя бы один отпуск, то на яхте, то на горных лыжах, в этот раз — охота.

Договорились с лесником охотиться на кабанов, а он оказывается, день перепутал и теперь должен вернуться из города только завтра. Велел им в своём лесном домике остановиться, но они три часа рыскали повсюду, но домика так и не обнаружили.

Вскоре выложенные на решетку зайцы покрылись лёгкой желтоватой корочкой и, дурманящий, первобытный аромат, смешавшийся с запахами свежего снега, ночи и дыма, здорово нас взбудоражил. Особенно Петрова.

Ему явно хотелось понравиться охотникам, и он начал плести про то, что собирается стать режиссером и снимает авторское кино.

Марков тоже попытался поддержать эту тему, сказав, что в наше время роль кино в первую очередь экономическая. И авторское кино Петров может снимать только для своей бабушки, потому что если оно не станет приносить деньги, то оно никому не нужно и будущего у Петрова нет.

Они уже готовы были затеять очередной спор, но мужики просто не стали их слушать, увлекшись собственными воспоминаниям о видеосалонах, кассетах, которыми все обменивались в то время, и фильмах со Шварценеггером и Сталлоне.

Старый начал рассказывать, что из-за них стал ходить в качалку, и что тогда во многих подвалах понаделали самопальные залы для тренировок.

А мы с Амелиным просто стояли у мангала, грели руки и иронично переглядывались.

Наконец сели за стол.

В одном конце Старый, в другом, его сын Валера, неожиданно расторопно занявший место подальше от отца, а Макс и Кузя с двух сторон от него. Когда же они закончили по-хозяйски рассаживаться, то пригласили и нас, и никто отказываться не стал, потому что при виде накрытого стола, после наших вынужденных голодовок, все только и думали, что о еде.

В доме запах жареного мяса и маринованных овощей ещё больше усилил атмосферу праздника, и я поймала себя на мысли, что, наверное, в первый раз в жизни я ему рада.

Во время ужина опять говорили в основном наши гости, мы торопливо ели. Один только Валера, почти ничего не ел и не разговаривал. Сидел как истукан, внаглую уставившись на Настю и, в самом прямом смысле, не сводил с неё глаз.

За окном по-прежнему валил снег, поленья в камине трещали, приглушенная музыка звучала ненавязчиво, и вместе с сытостью, на меня накатило странное чувство уюта, спокойствия и умиротворения. Однако длилось оно совсем недолго, потому что, наговорившись, охотники всё же решили обратить на нас внимание.

— А чего вы тут сидите в этой глуши в самый разгар учебного года? — Старый, наконец, задал вопрос, который всё это время со страхом ожидал каждый из нас.

Повисло напряжение. Можно было продолжать сочинять про временно отсутствующего хозяина, но они не дураки и уже успели заметить, что у нас тут не сильно устроенный быт. Другой же легенды мы придумать не успели, поэтому Марков, взяв на себя ответственность, признался:

— Мы сбежали.

Они недоуменно обменялись взглядами, и Старый, вальяжно откинувшись на спинку стула, пристрастно оглядел нас по очереди.

— Чего-то вы не похожи на детдомовцев. И шмотки недешевые, и лексикон несоответствующий, и чересчур скромные какие-то.

— Просто сбежали из дома. Обычного. От мамы с папой, — нехотя пояснил Марков.

— Прикольная тема, — одобрительно покачал головой Макс. — Я тоже сбегал из дома.

На Северный полюс. Тогда уже никто не сбегал на полюс, мода закончилась, а я всё равно хотел. Далеко, правда, не ушел, потому что думал, туда можно на метро доехать.

— Вас кто-то обижал? — участливым тоном поинтересовался Кузя.

И, прежде чем кто-либо начал разбалтывать им подробности, я нарочито бунтарским лозунгом заявила:

— Мы хотим независимости и свободы.

— Точно, — поддакнул Марков.

— Свободы? — Старый, точно не расслышал. — А вы хоть знаете что это такое?

— Это когда тебе мозг не выносят с утра до вечера, — тут же выпалил Петров.

— Вот-вот, — согласился Марков.

— И когда не нужно постоянно оправдываться, и делать то, что хотят другие, и не думать, что ты дерьмо только потому, что твоё мнение отличается от большинства, — Петров мог и дальше продолжать, но Марков сказал, что он про себя так не думает, и для него свобода — это умение прожить без родительского участия.

Пока они это говорили, Старый неодобрительно качал головой, а затем назидательно произнес:

— Свобода — это возможность самому определять свои жизненные цели и нести ответственность за поступки. Вы уже умеете нести ответственность? Или только хотите определять жизненные цели?

Никто не проронил ни слова, каждый рассчитывал, что ответит кто-нибудь другой, но тут Кузя вдруг оторвался от своей тарелки и, замерев с заячьей ножкой в руке, сказал:

— Когда я был маленький, у меня в клетке жил попугай. Обычный такой, волнистый, синий попугай. Мне его на шесть лет подарили. И вот, однажды весной или, может, в начале лета, потому что кругом было уже полно зелени, я открыл окошко, вдохнул этот упоительный воздух оживающей природы, увидел на ветвях счастливых воробьёв и решил, что мой попугай очень несчастен, потому что я его держу его насильно взаперти, и он не знает ни радости полёта, ни красоты природы, ни свободы. Поэтому я, ни секунды не сомневаясь в правильности своего поступка, взял клетку, поставил на подоконник и выпустил попугая. Возможно, первые несколько минут он и был счастлив, но уже на следующий же день, соседская кошка принесла его со свернутой шеей.

— Кончай запугивать пацанов. Всё нормально они делают, — отмахнулся Старый, разливая из фляжки по стаканам.

— Я просто пытаюсь донести, — подвел итог своей истории Кузя, — что к свободе нужно быть готовым.

— Главное, не бояться, — Старый призывно обвел нас всех глазами. — Вот, мы в детстве вечно шастали по стройкам, делали бомбы из селитры, жгли шины и кидали в костер шифер, лазили в окна по водосточной трубе, воровали яблоки и даже пили воду из-под крана. Мы рисковали и ничего не боялись, поэтому из нас выросли бойцы. Так что всё правильно, пусть рискуют. И чем выше ставка, тем крепче закалка. Слышишь, тюфяк?

Старый через весь стол воззрился на Валеру.

— Если хочешь чего — добейся!

Но Валера только безразлично пожал плечами:

— Сто раз слышал.

— Видишь, ребята тут живут и не парятся, трудности преодолевают, а ты что?

Но Валера сделал такую гримасу, будто что-то протухло у него под носом.

— А нахрена мне трудности, если можно без них?

— Человек не может развиваться, если не борется с трудностями, — продолжал наседать Старый.

— А зачем?

— Что ты, — вмешался в разговор Макс, — в их жизни полно трудностей: аккумулятор разрядился или вай-фай не ловит.

Но Валера демонстративно перевел взгляд на Настю, показывая, что больше не намерен слушать.

— Это да…, - Кузя задумчиво затянулся сигаретой. — Вы уж, ребят, не обижайтесь, но всё ваше поколение — это какое-то сплошное недоразумение. Живете на всём готовом. Ничего не хотите, потому что зажрались. Существуете, как простейшие одноклеточные амёбы, целиком внутри самих себя.

— А я рад, что у меня детей нет, — сказал Макс. — Ты, Старый, ему и курорты, и учебу, и деньги, и охоту вместо школьных занятий, а он сидит и страдает, что его не прикалывает шататься по лесу и мёрзнуть. Добрый ты и терпеливый, вломил бы раз по первое число, чтобы все эти колечки из него посыпались, тогда может и просветление наступило.

— Я бы воспитал, да Ленка не даёт, — пожаловался Старый. — Прям, как курица над ним кудахчет. Разве, что сопли не вытирает. Говорит, что в нашем совковом детстве ничего не было: ни шмоток, ни жрачки, ни поехать никуда нельзя было, так пусть теперь у него всё это будет. У ребенка, говорит, должно быть полноценное детство. Пускай живет и радуется. И чего? Посмотри на него. Где там радость-то?

Он сердито шлепнул ладонью по столу, резко встал и, подойдя к магнитофону, прибавил звук.

— А ну, пацаны, давайте, научите нас какие там у вас сейчас модные танцы.

Но, не дожидаясь нашей реакции, тут же сам подхватился, выскочил в центр зала и начал отплясывать с сигаретой в зубах. К нему присоединился Кузя. Они выпили уже достаточно много и пребывали в стадии активного веселья.

Гнусавая певичка то и дело звонко вскрикивала «сause you are young», и они, по всей вероятности, в этот момент именно такими себя и чувствовали.

— Идите, идите, — настойчиво велел нам Макс, тоном, не терпящим возражений. — Вон, старые дядьки, а как зажигают.

— Я не могу, у меня нога больная, — нашел отмазку Марков.

Было видно, что Петрову идти не хотелось, но упасть в грязь лицом он хотел ещё меньше. Позвал Настю, и та охотно согласилась, потому что сидеть под прицельным взглядом Валеры было ещё хуже.

Мы же с Амелиным, не сговариваясь, схватились под столом за руки.

— Вы тоже больные? — Макс изучающе разглядывал нас, неторопливо пережевывая маслины.

— Нет, у нас всё хорошо, — Амелин моментально засиял лучезарной улыбкой, точно внутри него зажгли лампочку. — А, правду говорят, что когда зайцев убивают, они плачут как дети?

Я насторожилась, а Макс удивленно вскинул брови и криво усмехнулся.

— Не скажу, а то спать плохо будете.

— Просто я не верю. В интернете любят выдумывать то, чего нет. С какой стати зайцам плакать? Они же зайцы.

— Косули ещё хуже рыдают, а их детеныши издают натуральный крик ужаса, очень похожий на человеческий. И что теперь? — Макс с вызовом навалился локтями на стол и подался вперед.

— Ничего, — Амелин скромно потупился. — И много вы зверей убили?

— Немало, — бирюзовые глаза смотрели холодно и недобро.

— Что же вы с ними со всеми делаете? Всех съедаете, а головы на стену вешаете?

— Вот ещё, — Макс брезгливо скривился. — Всякую дрянь домой тащить. Лесник забирает и рад.

— Тогда зачем вам охотиться? — Амелин явно лез на рожон, хотя Макс это ещё не до конца понял.

— Дело не в добыче, а в процессе. Прикинь, сегодня даже волка чуть не завалили. Жаль, поздно заметили, он уже умотал почти, но я, кажется, всё равно попал.

— Но это же жестоко, — сказала я, — убивать просто так.

— В животном мире убийство — это не преступление, а в человеческом охота — адреналин и спорт, — от его мрачного тона у меня по спине побежали мурашки.

— Один человек сказал, — Амелин ангельски захлопал ресницами. На тех, кто его не знал, это действовало успокаивающе, но я поняла, что он готовится к очередному выступлению, — что охота на оленей была бы замечательным спортом, будь у оленей винтовки.

Макс цинично хмыкнул.

— Если бы её не было, люди убивали бы друг друга гораздо чаще. Это естественная реализация древних инстинктов.

Мы одновременно повернулись в сторону Маркова, но он сидел дальше от нас и из-за музыки не слышал разговора.

И тут всё-таки Амелина прорвало:

— Страсть к убийству, как страсть к зачатию, — негромко, но с выражением проговорил он, — ослепленная и зловещая, она нынче вопит: зайчатины! Завтра взвоет о человечине…

Макс настороженно замер, перестал жевать и уперся в него тяжелым взглядом.

— Что?

— Извините. Просто к слову вспомнилось. Но вы не думайте, я вас понимаю. Ничто так не заводит, как применение силы при полной безнаказанности. Самоутверждение через чужую боль и страх.

Лучезарное сияние усилилось во сто крат.

Макс с подозрением прищурился, склонил голову набок, а потом словно о чем-то догадавшись, одобрительно кивнул самому себе.

— Ты типа, дурачок местный?

— Я понимаю. Это нормально. Это природа. Сильный всегда ест слабого. Помните, как у Заболоцкого?

Я, как следует пнула его ногой под столом. Но это не помогло.

— Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие.

По лицу Макса расползлась раздраженная ухмылочка.

— Хорошо, дурачок, за стишки зачет. А теперь — свободен.

И прежде, чем Амелин успел раскрыть рот, чтобы выдать очередной перл, я, как дурочка, воскликнула «ой, какая хорошая песня» и, сдернув его со стула так, что он чуть не упал, потащила танцевать. Играл Коэн.

— Ты чего опять творишь?

— Извини, пожалуйста. Случайно получилось. Я больше не буду. Честно. Иногда так бывает, — по его старательным оправданиям, я совершенно точно поняла, что он действительно не собирался цепляться к Максу.

Видимо, у него не всегда получалось это контролировать, точно так же, как я, порой, не справлялась со своими вспышками гнева.

— Они наши гости и не нужно их обижать. Обещай, что больше слова не скажешь.

Он клятвенно пообещал, а потом начал громко петь мне прямо в ухо на ужасном английском: «Dance me to your beauty with a burning violin, dance me through the panic till I'm gathered safely in». Так, что я просто не могла не смеяться, потому что знакомые слова в его произношении звучали, как инопланетный язык.

Но зато, он действительно так легко и уверенно вел, что я неожиданно увлеклась этим занятием. Ведь, после того, как я бросила бальную студию, мои парные танцы закончились, и я уже забыла как это.

А когда, классе в шестом или седьмом, в школе просили выступить на каком-то празднике, со скандалом отказалась, потому что нужно было танцевать с противным семиклассником, который больно сжимал руки, грубо дергал, дышал в лицо и всё время винил меня, в том, что я из вредности не хочу под него подстраиваться. С тех пор, меня больше на концерты не звали, а других поводов не было.

Но, оказывается, танцевать с тем, кто хорошо это делает, очень удобно и приятно, достаточно было просто расслабиться, слушать музыку и плыть, не боясь ошибиться, не думая, как выглядишь со стороны, никому ничего не доказывая, и это давало ощущение удивительной легкости и свободы. Вот тогда я поняла, почему Сёминой так приспичило выучить то танго.

И только я о ней вспомнила, как Настя вдруг высвободилась из танцевальных объятий Кузи и быстро выскочила из зала, а за ней немой тенью отправился и Валера. И мне это очень не понравилось.

Проследив за моим взглядом, Амелин сказал «лучше тебе не лезть», но я ответила, чтобы следил за собой, и пошла искать Настю.

На кухне её не было, в туалете тоже, тогда я поднялась на третий этаж и в привычном мерцающем свете коридора увидела тощую фигуру Валеры. Он стоял возле нашей распахнутой двери, потому что Настя, дурочка, не закрыла её за собой, и наблюдал как она, сидя на полу, ковыряется в своей сумке.

Заметив меня, Валера вздрогнул, и, ни слова не говоря, ушел.

— Вернись ко всем, — требовательно сказала я.

Настя испуганно вскинулась.

— Я просто хотела кофту переодеть. В этой жарко.

— Вернись ко всем.

— Ненавижу пьяных. Мне они не нравятся, — пожаловалась она.

— Мне тоже, — ответила я. — Потому-то и вернись.

Когда мы пришли в залу, музыка уже не орала, а мужики взяли наши карты, расчистили половину стола и приготовились во что-то играть.

Очень удачное решение, потому что больше не нужно было с ними сидеть, и терпеливо выслушивать разговоры и нравоучения.

Но, каково же было моё удивление, когда я обнаружила, что вместе с ними, вдохновленный местными победами, собрался играть и Марков. Он где-то нашел блокнот и, под руководством Кузи, что-то в нем рисовал. «Здесь у тебя будет пуля, а здесь гора», — говорил тот странные вещи.

И Марков, чуть ли не уткнувшись лицом в листок, внимательно вникал в суть этой их студенческой игры.

Валера же, закинув руки за голову, развалился на спальном месте Якушина, а когда мы пришли, перевернулся на живот и опять уставился на Настю.

Поэтому мы быстро подсели к Амелину и Петрову, которые в одинаковых позах, натянув капюшоны и обняв колени, о чем-то тихо переговаривались, сидя на матрасе Петрова.

— Я больше не могу, — зашептала Настя, прячась за плечом Петрова. — Он мне уже так надоел. Чего ему нужно?

— Хочешь, я ему скажу? — предложила я.

— Сиди ты, глупенькая, — шикнул на меня Амелин. — Нужно было думать, когда вы их сюда звали.

— Мы не звали, — попробовал оправдаться Петров. — Зря вы так напрягаетесь, они просто выпили немного. Но не буянят же. Всё нормально, сейчас поиграют в карты и успокоятся.

А когда у них началась игра, Амелин вообще предложил уйти на кухню или в какую-нибудь другую комнату, но Петров сказал, что не хорошо бросать тут Маркова одного, и мы остались.

Минут двадцать обсуждали, что будем делать, если завтра утром Герасимов с Якушиным не возвратятся.

Петров хотел попросить охотников довезти кого-то из нас до поселка, но это всё равно толком ничего не давало, ведь, если парни там, то они и сами найдут способ вернуться, а если нет, то где их искать не понятно.

Мы бы могли попросить у них телефон и позвонить Якушину, но его номера, конечно же, никто не помнил.

Тогда я сказала, что если они не приедут, то нам всё-таки придется обратиться в полицию.

Настя меня поддержала, а вот Амелин с Петровым как-то не особо, утверждая, что наверняка можно найти какой-то другой выход.

В итоге, сошлись на том, что утро вечера мудренее, и я сама не заметила, как задремала.

Ребята милостиво перебрались на место Герасимова, но я всё равно время от времени просыпалась и видела сквозь пелену дыма сосредоточенные лица, слышала матюки и недобрые комментарии.

И пару раз, где-то на задворках сознания даже мелькнула приятная мысль о том, что должно быть Марков всё-таки неплохо играет.

========== Глава 37 ==========

Меня разбудили громкие, недовольные голоса.

Просыпаться очень не хотелось, но когда я, с трудом разлепив один глаз, увидела сквозь плотный туман сигаретного дыма, как Кузя в расстегнутой рубашке, с бутылкой коньяка в руке, грозно нависает над Марковым, сон сняло, как рукой.

— Ты, блин, кого назвал шулером? Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Конечно, понимаю, но от этого ваш поступок лучше не становится, — довольно спокойно ответил Марков, в своей обычной манере. — Вы всё время так делали. Но в этот раз я отчетливо видел, что это не Бубновый Король был в прикупе, а Червовый Валет. Совершенно точно.

С другой стороны от Маркова, придвинувшись вплотную, сидел Старый в одной черной майке, на здоровенных бицепсах даже издалека можно было различить модные цветные татуировки. Он был красный и распаленный от алкоголя и возмущения:

— Ты чё, мразь, совсем совесть потерял?

Макс тоже раздетый до футболки, развалившись на стуле напротив, пускал вверх колечки дыма, и чему-то тихо улыбался.

На столе появились бутылки.

— Я сказал только то, что есть. Человек, который обманывает в картах, называется шулером. Вы меня обманули. Что не так? — упрямо стоял на своём Марков.

— Ты что, не понимаешь, чего бы там не происходило, ты должен отдавать себе отчет в том, кто ты есть и как нужно разговаривать со старшими, уважаемыми людьми, — язык у Кузи немного заплетался, и многословие ему только вредило.

— Во-первых, — Марков принялся загибать пальцы, — вы старше, а значит умнее и опытнее, во-вторых, я в первый раз играю в этот ваш преферанс и в-третьих, я без очков довольно плохо вижу даже вблизи. Так, что для данной ситуации я выразился достаточно мягко.

— Чё ты запариваешься? — подал голос Макс. — Сказали тебе — это была шутка. Ты тупой или как? Просто извинись и всё.

— Вот, ещё, — фыркнул Марков.

И тут, резким движением Старый безжалостно припечатал Маркова лицом к столу.

Это был такой звук, что я аж вздрогнула всем телом и уже собиралась вмешаться, но Марков поднял голову, вытер ладонью кровь с разбитой губы и сказал.

— Всё равно я не собираюсь извиняться, потому что я прав.

В эту минуту я бы собственноручно дала бы ему по башке.

Старый поступил так же, яростно вскочил, пнул со злости стул, на котором сидел Марков, а потом отвесил ему подзатыльник.

— Макс прав, уважение к старшим нужно воспитывать. Просто брать и вбивать в их дурные головы.

— Ну всё, успокойся, — Кузя дружески обнял его за плечи одной рукой, — все всё поняли.

Но Старый уже завелся.

— А ну идите все сюда.

— Перестань, — сказал Кузя, — да они вон спят.

— Быстро, — заорал Старый.

Я посмотрела на парней, которые натянув на лица капюшоны, спали, привалившись к стенке, но теперь уже проснулись и пытались сообразить, что происходит.

— Вы чё глухие? — с неожиданным наездом подключился Макс. — Вам, что сейчас взрослый человек сказал?

— И ты туда же? — осуждающе сказал Кузя, обессиленно роняя руки, так, что остатки коньяка чуть было не выплеснулись на пол. — Ну, зачем весь этот напряг?

— Ко мне, блин, — злобно рявкнул Макс. — Не заставляйте тащить вас силой.

И Старый направился в нашу сторону, поэтому мы втроем, потому что Настя, как обычно, преспокойно спала, встали и осторожно подошли к столу.

— И ты иди к ним, — Старый толкнул в плечо Маркова. — Искатели свободы, блин. Вы вообще, когда сбегали о своих родителях хоть подумали? Это ведь знаете, какая подстава? Ты этому гаденышу всё на блюдечке, а он наглеть начинает, а стоит только заикнуться, что компьютер заберешь, так он возьмет и удерет из дома. Вы вообще просто офигели от безнаказанности и вседозволенности.

— Они просто по природе своей ограниченные и неблагодарные, — с тяжелым печальным вздохом произнес Кузя, медленно, чтобы не промахнуться, опускаясь на стул. — С этим ничего не поделаешь. Такое вот, новое поколение — нарциссов и потребителей.

— А всё почему? — сказал Макс. — Потому что никто не воспитывает. Толерантные и мягкотелые родители нынче, как Ленка твоя. А нужно так: в школе двойку получил — ремня, грубое слово родителям сказал — ремня, застукали в подворотне с сигаретой — ремня, да такого, чтобы потом три дня садиться не мог. Тогда вмиг и уважение проявится, и ответственность за свои поступки.

— А знаете, как раньше на Руси воспитывали? В большой строгости и страхе перед старшими. На трех столпах всё держалось: порка, труд и молитва, — поучительно вещал Кузя. — А сейчас они ни к лопате подойти не могут, ни на колени встать. Всё зазорно. Никто им не пример, и никто не указ.

— А может, всё дело в нас? — язвительно заметил Макс, закидывая ногу на ногу. Он определенно получал удовольствие от того, что Старый так завелся и охотно подливал масла в огонь. — Может, это мы сами распустили их в конец? Вырастили на свою голову овощей, которые ничего не боятся не потому что смелые, а потому что не знают ничего, кроме своего тёплого гнездышка.

Старый метнул прицельный взгляд в сторону Валеры, словно хотел ему что-то сказать, а потом вдруг как гаркнет:

— А ну, быстро все на колени.

Но мы так оторопели, что никто и с места не сдвинулся, тогда он резко вырвал из руки Петрова камеру, отшвырнул её в сторону и шебанул кулаком о стол:

— Быстро! Я не шучу.

Не знаю, чего в тот момент во мне скопилось больше гнева или обиды, но совершенно точно, эти два чувства были сильнее страха.

Однако я и глазом не успела моргнуть, как Петров и Амелин с беспрекословной покорностью опустились на колени, а мы с Марковым остались стоять.

— Не понял, — Старый подошел к нам вплотную.

От него отвратительно несло перегаром, а глаза застилала мутная пелена.

— О! Вот и нарыв вскрылся, — вялым пьяным жестом Кузя махнул на нас. — Сразу видно, кому не хватает воспитания.

— Слушай, ботан, я тебе плохо объяснил? — Старый опять попер на Маркова.

Тот сделал шаг назад.

— Я не собираюсь вставать на колени. Я не раб и не верующий.

— О как! — хохотнул Кузя. — Отбрили тебя, Старый.

— А я вот, тоже не стал бы вставать, — Макс лишь наблюдал за происходящим и комментировал, — а те, что внизу, просто трусливые овцы.

— Я не овца, — немедленно отреагировал Петров и поднялся на ноги.

Только Амелин не шелохнувшись, продолжал стоять в молельной позе, занавесившись волосами. Мне показалось, что он что-то тихо говорит.

— Ты чего? — я ткнула его коленом, но он даже не повернул головы.

— Давай вставай, я вам новое задание придумал, — велел ему Старый.

Но с тем же успехом он мог обратиться к столу или стулу.

— А, этот у них дурачок. Я его знаю, — сказал Макс. — До него, наверное, долго доходит.

Но Старый никак не мог успокоиться:

— Чего ты там бормочешь?

— Стихи, наверное, читает. Он тут уже пытался, — подсказал Макс.

— Или заклинание, вызывающее Гарри Поттера и его волшебную палочку, — Кузя один усмехнулся собственной шутке.

— Никакая палочка тебе не поможет, — Старый несильно пнул его мыском сапога. — Быстро упал и отжался двадцать, нет, лучше тридцать раз. И вы все давайте, отжимайтесь.

— Я могу пятнадцать, — спокойно сообщил Петров и начал отжиматься.

К моему удивлению, Амелин, не переставая шевелить губами, смиренно последовал примеру Петрова.

— То, что вы сейчас делаете, это называется насилием над личностью, — дерзко заявил Марков. — Ладно, я согласен, когда мы играли в карты, я сказал грубо и возможно, чисто гипотетически, вы ударили меня справедливо, но то, что вы нас заставляете делать сейчас — это унизительно.

— Фигасе! — Макс радостно оживился. — Нет, ботан, определенно крут. Хоть и нарывается. Скажи честно, тебя наверняка дома пороли?

— Никто меня не порол, и не будет пороть, — заносчиво сообщил Марков. — Я бы никогда не допустил такого по отношению к себе.

— Да, ладно, — Макс был очень доволен. — И что бы ты сделал?

— Обратился бы в полицию или в организацию по правам человека.

— Ах-ха-ха, — закатился Макс.

— Какой милый мальчик, — прыснул Кузя.

— Ну, а если я возьму и отшлёпаю тебя прямо сейчас? — не переставая смеяться, поинтересовался Макс. — Какая организация мне помешает?

Марков непроизвольно поправил очки, которых на его носу уже давно не было:

— Только попробуйте.

Тогда Макс шумно отодвинул стул, встал, и, задрав Старому футболку, вытащил из его штанов здоровенный кожаный ремень с металлическими клёпками.

— А вот и попробую.

— Всё, пятнадцать, — браво доложил Петров, вставая и отряхивая руки.

Но за ними никто уже не смотрел и тем более не считал количество отжиманий.

Старый и Кузя подозрительно уставились на Макса.

— Ладно, не ссы, твои родители мне только спасибо скажут.

— Если вы меня хоть пальцем тронете, — в голосе Маркова послышались нотки неуверенности. — Мой папа вас засудит.

— А мне казалось, ты хотел быть свободным и самостоятельным, — Макс медленно, демонстративно помахивая ремнем, двинулся к Маркову. — А теперь чуть что за папку спрятался? Не расстраивай меня, будь уж мужиком до конца. Ты так хорошо начал.

Макс звонко шлёпнул ремнем по своей ладони.

— Маленькая порка, без обид, чисто в профилактических целях.

Марков попятился.

— Слышь, не надо, — Старый поморщился. — Это лишнее.

— Вот, я так и знал. Тут не Ленка виновата, а ты сам чересчур добренький.

— Да, Макс, брось, — Кузя, сполз со стула и, подойдя к нему на подгибающихся ногах, попытался забрать ремень из рук. — Давай, какое-нибудь другое воспитание придумаем. Нужно их чему-нибудь полезному научить. Такому, чтоб в жизни пригодилось. Чтобы они дядю Старого и дядю Макса потом добрым словом вспоминали.

— Например, пить водку, — Старый вернулся к столу.

— Мы всё допили, — Кузя расстроено поднял пустую бутылку. — Нужно в машину тащиться. А там снег и холод.

— Ну так пошли кого-нибудь, — сказал Макс. — Вон тех, покладистых, они уже и на коленях постояли, и отжались, теперь и за водкой сбегают. Правда, пацаны?

— Я могу, — охотно отозвался Петров. — Только скажите где.

— А ты чего? — Макс ткнул всё ещё сидящего на полу Амелина, и тот снова машинально прикрыл голову руками. — Расслабься, дурачок, порка временно откладывается.

— Идите за водкой! — скомандовал Старый. — Бегом.

Амелин медленно поднялся на ноги, потер ладонями лицо, точно отходя ото сна и, пока мужики объясняли Петрову, где оставили машину, и где в ней искать водку, быстрым шагом подошел ко мне, крепко схватил за руку и вытащил за дверь.

— Всё. Уходим, — на его лице было непривычное выражение серьёзности и сосредоточенности.

— Куда это мы уходим? — я рывком высвободила руку. — Что с тобой происходит? Ты какого чёрта на коленях ползал? Испугался ремня?

— Ты не понимаешь. Это всё очень опасно.

— Да? А вот Марков не испугался. Я его теперь уважаю, а тебя — нет.

Черные глаза недоуменно расширились, в них промелькнули укор и смятение.

В тот же момент из зала выскочил обрадованный Петров:

— Пойдемте, проветримся.

И мой гнев мгновенно перекинулся на Петрова:

— Слушай, Петров, а если они прикажут, ты им и ноги будешь целовать?

— Ой, Осеева, не утрируй, — небрежно отмахнулся Петров. — И не драматизируй. От меня не убудет, а геморроя меньше. Может и пронесет. Главное, чтобы камера не сломалась.

— Ничего не пронесет. Знаю я таких воспитателей. Нам не нужно туда возвращаться, — никогда не видела, чтобы Амелин так нервничал. На нем буквально лица не было. — Можно пойти, закрыться где-нибудь и переждать.

— Можно и переждать, — согласился Петров. — Но у меня ключи от их машины и, если мы не вернемся, то они пойдут нас искать. И тогда, будет не лучше, чем сейчас.

— Ключи оставишь в машине, — сказал Амелин, — а сами в подвале закроемся. Там дверь железная.

— С ума сошел? — закричала я. — А Настя? А Марков? Мы что их бросим? Противно даже слушать.

— А как ты их можешь защитить? Вот, скажи, как? — закричал он в ответ. — Что ты сделаешь, если эти полезут? Если они докопаются до тебя?

Мы похватали с вешалки одежду и вывалились в метель.

Ночь отступала, близилось утро, тьма едва заметно поредела, а снегопад уменьшился. Но ветер всё равно дул такой, что срывал капюшон и заставлял глаза слезиться.

Повсюду намело огромные сугробы, закрываясь локтем от колючих порывов, я лезла за Петровым след в след, а Амелин за мной, продолжая, что-то бешено орать в спину. Но слышно было плохо, и я даже не оборачивалась.

Меня переполняли злость, разочарование и обида, но я только кусала губы, чтобы продолжать молча идти дальше, потому что всё равно не смогла бы объяснить ни ему, ни себе, в чем именно его вина.

Вскоре, пройдя через лесную калитку, мы выбрались на дорогу. Огромный навороченный черный Форд охотников был припаркован вплотную за нашей Газелью, и напоминал хищника, загнавшего жертву.

— Может, угоним? — мечтательно предложил Петров.

— Ты водить не умеешь, — отрезала я. — А того, кто всё умеет, с нами нет.

Петров разочаровано пожал плечами и полез открывать багажник. Сверху были беспорядочно накиданы: одеяла, пледы, куртки, собранная палатка, фонарь, складные стулья, лопата, канистры с водой и какая-то мелочь.

Должно быть, они перевернули всё это в спешке, когда вытаскивали мангал и колонки. Коробки с продуктами обнаружились чуть дальше, но для того, чтобы достать из них что-либо Петрову потребовалось влезть в багажник целиком.

Он зажег фонарь, повозился там немного и вдруг удивленно воскликнул:

— Вот, это да!

— Что там? — мы тоже сунулись внутрь.

В самой глубине, под куском откинутого Петровым брезента, обнаружился целый оружейный склад: ножи, арбалеты, сигнальные пистолеты и ружья большие и маленькие.

И у них обоих тут же, как у детей, попавших в игрушечный магазин, глаза жадно загорелись.

— А давай, пойдем и их на колени поставим? — Петров призывно потряс над головой ружьем. — И потом воспитывать будем.

— Сдурел? — я постучала ему костяшками пальцев по лбу. — У них же тоже оружие, и они, в отличие от нас, им пользоваться умеют. Жутко представить, что будет, если они за него схватятся.

— Бабские страхи, — с вызовом бросил мне в лицо Петров.

Но Амелин неожиданно поддержал меня.

— Она права. При таком раскладе может случиться что угодно. Это тебе не кино, — он взял в руки короткий охотничий нож, покрутил, вытащил из ножен, посмотрел на лезвие и положил к себе в карман. — Вот, это то, что нужно.

— Ты, что? А ну, положи на место!

— Тоня, послушай, если мы всё же решим вернуться к ним, то у нас должно быть хоть что-то, чем защищаться.

— От чего защищаться-то? От отжиманий? — я отобрала у него нож. — Что ж ты такой трус-то? И вообще, Амелин, не беси. И отвяжись уже от меня. И вы оба сейчас же прекратите нагнетать обстановку. Они уже такие пьяные, что через полчаса просто упадут и заснут. Ну, почему Якушин с Герасимовым уехали именно сегодня?

Забрав две бутылки водки, черный хлеб и банку с огурцами, мы потащились назад. Особо, конечно, не торопились, но для прогулок погода была не самая приятная.

А когда зашли в дом, отряхнули снег и скинули одежду, Амелин снова докопался. Просто прижал меня силой к стене и завел прежнюю песню:

— Тоня, я тебя умоляю, не ходи туда. Хочешь, мы с Петровым пойдем, а ты останешься. Обещаю, я обязательно придумаю, как забрать оттуда Настю. Давай так, ты пойдешь в подвал, а потом к тебе придет Настя, и вы закроетесь, и будете там сидеть, пока они не уедут.

— Да отвали ты! — я решительно отпихнула его. — Иди сам отсиживайся.

— Что ж ты такая глупая-то? — он трагически закрыл глаза ладонью.

— Ну, давай, самое время поплакать.

Когда же он убрал руку, то его лицо было темное и каменное.

— Где вы там? — крикнул Петров уже сверху.

— Идем, — отозвалась я.

— Хорошо, — сдался Амелин. — Пусть будет по-твоему.

А когда мы догнали Петрова, и все вместе вошли в залу, то нашим глазам предстала ужасающая картина.

Марков сидел на корточках у стены, обхватив голову руками, а над ним с ремнем возвышался тщедушный Кузя и нещадно охаживал его.

На матрасе, жалобно рыдала Настя, даже Валера, приподнявшись на локте, с любопытством наблюдал за происходящим.

— Ну, наконец-то, — всплеснул руками Макс, завидев нас. — Мы уж думали, что вы ноги сделали и нужно идти вас ловить. Всякие же люди попадаются, не всем доверять можно.

— Что происходит? — отчаянно закричала я, захлебываясь негодованием. — Зачем вы это устраиваете? Мы вас пустили, по-хорошему отнеслись, а вы беспредельничаете. Вы же взрослые люди! Как вы можете?

— О! — хмыкнул Старый. — Килька умеет разговаривать?

Охотники переглянулись, и стали громогласно хохотать, точно он сказал что-то смешное.

— Иди в угол и сиди там, пока не позвали, а вы двое бегом сюда.

— Никуда я не пойду. Я, конечно, понимаю, что вы взрослые, и хотите уважения, но мы тоже люди. Так что давайте всё-таки по-человечески общаться. Мы вам ничего плохого не сделали.

— Иди в угол, — сквозь зубы процедил Старый.

— Вы пользуетесь тем, что вы сильнее, и сами уже не знаете к чему придраться.

Старый, угрожающе глядя на меня исподлобья, развернулся на стуле, собираясь встать, и тут вдруг Амелин как заорет мне в ухо:

— Иди в угол, идиотка.

И как пихнет в плечо так, что я отлетела на несколько шагов назад.

Дальше всё происходило словно во сне.

Они им налили по полному стакану водки и заставили пить. Петров и несчастный Марков взяли и стали цедить маленькими глотками, а Амелин попытался объяснить, что у него на алкоголь аллергия, и что от водки он может даже умереть. Но Макс отвесил ему подзатыльник и сказал, что если он продолжит артачиться, то в него её вольют силой.

Тогда Амелин медленно, но не отрываясь, точно это была вода, всё-таки выпил весь стакан, и Кузя весело зааплодировал.

— Не благодарите, — не понятно к чему произнес Старый. — Не надо.

Его движения были уже нечеткими и заторможенными. Того и гляди уснет прямо за столом. Он с трудом концентрировал взгляд и каждый раз забывал, что хотел сказать.

Зато Кузя после измывательств над Марковым обрел какую-то новую силу. Он уже не сильно качался и более связно говорил, но большая часть его слов была адресована Маркову. И все эти слова звучали либо нецензурно, либо оскорбительно, но чаще и то, и другое.

— Слышь, ботан, какая из них твоя девчонка-то? — Кузя мотнул головой в нашу сторону.

— Ах-ха-ха, — закатился Макс.

— Ничего, — сказал Кузя, многозначительно покачав пальцем. — Раз уж мы взялись из них мужиков делать, нужно идти до конца.

Он уверенно встал, подошел к нам и резко выдернул Настю с матраса. Она только пискнуть успела.

— На вот. Целуй её, чтобы мы хоть поняли, что не зря тут стараемся, воспитываем вас.

Марков с разбитой губой, размякший от водки, слепо щурясь, как-то весь сжался и задергался, даже, когда он водку пил, у него лицо и то спокойнее было.

— Что за хрень? — подключился Старый. — Задроты конченные. Даже девок поцеловать не могут.

— А ты ему пример покажи, — гнусно улыбаясь, посоветовал Макс.

— Я могу, — с готовностью отозвался Старый и даже кое-как поднялся.

И тут вдруг с матраса, где лежал Валера, послышался недовольный полусонный голос:

— Папа. Кончай фигней страдать.

— Что? — Старый изумленно замер. — Валера, я не ослышался? Ты это за мою нравственность переживаешь?

— Ну, конечно, — гоготнул Макс. — Он вон, за неё волнуется.

— Слушай, Валер, ты это серьёзно? — Старый опешил. — Вот эта вобла тебе приглянулась? Скажи, что Макс ошибся, пожалуйста. Не расстраивай меня.

— Просто отвяжитесь от неё, — сказал Валера тоном, не терпящим возражений.

— Я в шоке, — схватился за голову Старый.

— Там ещё Килька в запасе есть, — подсказал Кузя.

Я и без этого поняла к чему всё идет, но на этот раз у меня в руках не было даже мешка со сменкой. Так что Амелин, наверное, ликовал, потому что я поняла какая была дура, когда не разрешила ему взять хотя бы нож.

Теперь же у меня было три выхода: вскочить и вылететь пулей из зала, пока Макс прикуривает новую сигарету, наброситься на Старого и бить его до тех пор, пока он не врежет мне или же послушно, по совету Петрова, без геморроев выполнять то, что скажут.

Но когда я встала, специально не дожидаясь пока они подойдут, всё же выбрав побег, Макс, самый трезвый и сидевший ближе всех к двери, так пристально уставился на меня, что я поняла, стоит дернуться, и он тут же сорвется следом, даже не дав добежать до двери.

Поэтому оставался только вариант с дракой.

Но не успела я для решительности набрать в легкие побольше воздуха, как вдруг перед Старым неожиданно возник Амелин:

— А хотите, я покажу, что могу?

Старый как-то недовольно нахмурился, а Макс сразу охотно согласился:

— Конечно, хотим.

Амелин подошел к столу, так, чтобы всем было видно, и быстро, резкими движениями стащил через голову толстовку, затем футболку, выставив на всеобщее обозрение своё бледное изуродованное тело с порезанными руками, ожогами и странными шрамами на спине и плечах.

— Хренасе, — присвистнул Макс.

— Жёстко, — подтвердил Старый.

Амелин осторожно взял из рук Старого сигарету и медленно, неотрывно глядя ему в глаза, поднес её к изгибу своего локтя и прижал.

Сигарета задымила, норовя вот-вот потухнуть. Тогда он снова раскурил её и опять затушил о себя, затем повторил это ещё два раза. При этом лицо его было ровное, сосредоточенное, губы поджаты, но когда он остановился, они вновь растянулись в привычную детскую улыбку.

Все потрясенно молчали и смотрели точно зачарованные, словно в цирке, когда факир показывает опасные фокусы.

В воздухе запахло паленой кожей.

— Да ты погляди-ка, — тихо, но очень отчетливо пробормотал Кузя. — Реально больной ублюдок.

— Нет, ты серьёзно ничего не чувствуешь? — поинтересовался Старый.

А Макс живо встал со стула, спешно закурил ещё одну сигарету и энергично подошел к Амелину.

— Погоди, а давай я сам попробую.

— Я тоже хочу, — подскочил Кузя.

— Хорошо, — Амелин распростёр руки в стороны. — Только давайте по одному.

Я видела, как по его лицу пробежала тень, он глубоко вдохнул и перестал улыбаться.

В этой реальности, мы не герои. Это когда я в «Beyond: Two Souls», играю за Джоди Холмс, справиться со мной не так-то просто. А здесь в этом мире мы — никто: без силы, способностей и скилов.

Любая гопота, любые вот такие охотники могут запросто взять и уничтожить нас без отката, без восстановления, раз и навсегда, могут сломать и причинить реальную физическую боль.

Офлайн мир настоящих ружей, ремней и кулаков, больной, деградирующий мир. Мир охотников за просто так. Мир вероломства, вседозволенности, натурального страха и крови.

Мир, осуждающий и ненавидящий нас. Нас, не убивших ни одного зайца!

Сознание разрывалось от беспомощности, а сердце от несправедливости.

— Не трогайте его больше! — мне казалось, что я не узнаю своего голоса. — И никого не трогайте. И вообще. Проваливайте отсюда!

Остановиться я уже не могла. Ничего не видела, не слышала и, наверное, не понимала, в голове точно щелкнуло что-то, предохранитель сорвало, и я изо всех сил вцепилась зубами в чью-то руку, прижимающую красный уголек к чистому, прежде нетронутому, участку белой кожи.

Макс истошно взвыл и, со всей дури, ударил меня наотмашь по лицу. Туман в голове мгновенно озарился искрами из глаз.

И в ту же секунду, кажется, я за щёку ещё не успела схватиться, увидела, точно в замедленной съемке, как тяжелый, с изогнутыми ножками и высокой кожаной спинкой стул из гостиной, беспощадно обрушивается ему на голову.

Макс тут же повалился на пол и потерял сознание.

Однако за первым ударом последовал и второй, и третий, страшные, сильные, жестокие удары. Стул не переставал подниматься и опускаться до тех пор, пока Старый и Кузя не опомнились и не оттащили, наконец, Амелина.

========== Глава 38 ==========

Старому пришлось хорошенько двинуть ему, чтобы успокоить, но это было правильно, потому что Амелин совсем потерял над собой контроль, ещё больше, чем я сама.

И то была не дикая обезумевшая ярость, а скорее сомнамбулический приступ или транс, точно его сознание находилось совсем не здесь, а лишь отдавало телу команды «уничтожить противника» и оно, с методичной одержимостью и спокойствием, пыталось их исполнить.

В широко распахнутых глазах ни грамма эмоций, только холод, зияющая пустота и мертвое безмолвие. Выглядело это жутко.

После мощного хука Старого Амелин тихо поплыл, замедленно, как падающая в обморок девушка, осел на руки едва стоящему на ногах Петрову, и отключился.

— Что же вы за нелюди-то такие? — Кузя иступлено тряс своего друга за плечи. — Макс, Максик, эй.

Но тот не пошелохнулся, кровь из разбитой головы залила уже пол-лица, белую футболку и закапала пол.

Старый сел и стал щупать на шее пульс.

Настины тихие всхлипывания переросли в истерические рыдания, пьяный Петров только глупо улыбался, в кои-то веки ничего не говоря, а Марков, точно на автопилоте, развернулся, устало добрел до своего матраса и повалился там.

Я подошла к Старому и заглянула через плечо. Макс выглядел неживым.

— В больницу нужно, — сказал Старый.

— А кто за руль сядет? Я в таком состоянии даже из сугроба не вырулю. Ты тоже, — запричитал Кузя.

— Я в любом состоянии за рулем адекват, — неуверенно отозвался Старый.

— Может, всё же скорую вызвать? — предложил Кузя.

— Связи на два километра нет, — сухо сказала я, — а дорогу всю занесло.

Мы задумчиво замолчали, продолжая разглядывать Макса.

И тут из коридора послышался гулкий раскатистый стук шагов, и мы резко обернулись.

— Здрасьте, — сказал Герасимов и обалдело застыл в дверях.

— Это ещё кто? — нахмурился Старый.

Вдруг Настя, совершив невообразимой силы рывок, наскочила на Герасимова. Прицепилась и замерла.

— Что тут происходит? — Якушин отодвинул Герасимова с прилипшей к нему Настей и вошел в зал.

— Так, значит, вот это ваши альфа самцы? — хмыкнул Старый, нервно прикуривая. — Отлично. Пацаны, кто у вас за рулем?

— Ну, я, — отозвался Якушин, всё ещё ничего не понимая и озираясь. Весь промокший от снега он казался сильно уставшим, но по мере увиденного глаза его всё больше и больше округлялись.

— Поехали, — скомандовал Кузя. — Человека спасать нужно. Тут у вас одни беспредельщики.

— Мы на снегоходе-то еле сюда проехали. Дороги отвратительные, — сказал Якушин.

— Кузина машина зверь — прорвемся, — Старый попытался приподнять Макса.

— Стой, — Якушин быстро подошел к нам, сел на корточки и стал его ощупывать. — Что случилось-то?

Кузина версия происшедшего не лезла ни в какие ворота, но никто из нас вмешиваться не стал.

Якушин выслушал и понимающе кивнул:

— Этот может. Ладно, поехали, пока живой.

— Так, Валера, подъем, — скомандовал Старый, с помощью Кузи взваливая Макса себе на плечи.

— Я не пойду, — спокойно отозвался Валера.

— Валера, пожалуйста, кончай фигней страдать, ты же видишь, что происходит, — сказал Кузя.

— Я не пойду, — чётко проговаривая каждое слово, произнес Валера.

— Что за дерьмо? — Старый позеленел от бешенства. — Убью, гада.

— Валера, — сделал ещё одну попытку Кузя. — Макс может умереть. Мы должны ехать.

— Без меня, — Валера перевернулся на другой бок.

— Хрен с ним, — взвился Кузя. — Тут вопрос жизни и смерти, блин, Старый. Поехали.

— Потом убью, — процедил сквозь зубы Старый и со своей тяжелой ношей грузно проследовал до дверей.

Якушин посмотрел на нас и потрясенно развел руками:

— На день оставить нельзя.

А потом коротко бросил Герасимову:

— Поехали.

— Нет, — неожиданно у Сёминой прорезался голос. — Вы не должны нас бросать. Пожалуйста!

Она так крепко держалась за Герасимова, что тот только пожал плечами и, многозначительно скосившись на Настю, покачал головой.

— Ну, хоть кто-то в состоянии со мной ехать? — раздраженно спросил Якушин.

— Я поеду, — вызвалась я.

— Я знаю, Тоня, что ты во всех бочках затычка, но сейчас ситуация серьёзная. Машину толкать или снег расчищать.

— Почему это я затычка?

— Только не вздумай сейчас ещё и обижаться.

— Петров?

Но когда Петров поднял на него мутные, осоловевшие глаза, Якушин сам отказался от этой затеи, в ужасе схватившись за голову.

— Я поеду, — Марков неуверенно поднялся. — Пусть меня тоже доктор осмотрит.

— А у тебя ещё что?

— Скорей всего, рука вывихнута, возможно, зуб шатается и синяки наверняка по всему телу. И это не считая ноги.

— О, боже, — Якушин шлепнул себя по лбу. — Ладно, потом нормально расскажете, а то ведь реально чувак помереть может.

Громко топая и оживленно переговариваясь, они ушли, и в доме снова воцарилась тишина.

— Что случилось? Кто они? Зачем вы их пустили? Как вы доперли сюда стол? — начал выспрашивать Герасимов, безуспешно пытаясь освободиться от Насти.

Тогда Сёмина принялась быстро и сбивчиво, пересказывать ему ночные события, большую часть из которых, из-за присутствия Валеры, пришлось шептать на ухо.

Подобрав с пола черную футболку и толстовку с Рамштайном, я хотела привести в чувство Амелина, которого Петров заботливо привалил к стене, но, стоило подойти, как он сразу открыл глаза. Его мелко колотило, то ли от холода, то ли стресса, а всё лицо покрылось яркими красными пятнами.

— Живой? — тихо поинтересовался он.

— Надеюсь, хотя бы сотрясение ему обеспечено, — резко сказала я.

— Ты злая, — Амелин еле шевелил губами.

— Ну, конечно, теперь оказывается это я злая. Ведь, это я лупила человека стулом так, чтоб он наверняка сдох.

Улыбнуться он не смог, хотя и попытался, только кивнул, и я поняла, что ему действительно плохо.

— Что с тобой?

— Я же говорил, — он перевел дыхание, — аллергия.

— Ты, правда, можешь умереть? — когда имеешь дело с таким человеком, всегда нужно быть начеку. — Только без шуток, пожалуйста.

— Не знаю. Я не хочу. Сейчас.

— Что же ты за наказание такое?

Мне казалось, в этот день у меня уже не осталось никаких сил ни на волнения, ни на активные действия. Однако новый приступ паники невероятно взбодрил.

Я опрометью бросилась вниз, слетела по лестнице, не одеваясь, выскочила на крыльцо, и, то и дело, утопая в снегу, помчалась по уже вновь наметившейся тропинке догонять Якушина.

С того момента, как они ушли, прошло совсем немного времени, и я вполне могла успеть.

Но когда выскочила на дорогу к Газели, черного Форда там уже не было.

На улице совсем рассвело, снег прекратился, и лес вокруг стоял изумительно пушистый и белый, в точности как на самых волшебных сказочных картинках.

Такое издевательское противоречие между природой и моим душевным состоянием. Я стояла, дыша паром и медленно коченея, смотрела, как он растворяется легкой дымкой в чистейшем прозрачном воздухе. Где-то в глубине меня из замка медленно вышел белый рыцарь и принялся расчищать скопившуюся грязь и разгонять тучи.

И тут вдруг, вместо кристальной белизны, перед глазами встала ночь, дорога, Якушин, рассказывающий про свой кулон DNR и ругающий медсестру, давшую ему аспирин. И ведь, я точно помнила, как он достал эти таблетки и кинул в бардачок. Аспирин и супрастин, который, вроде бы, от аллергии. Оставалось как-то открыть машину. И я понеслась обратно.

Добежала до дома, ворвалась в зал. Положение дел было ещё хуже, чем я думала.

Амелин дышал странно, со свистом и хрипами, но никакого кашля не было, только тяжелое шумное дыхание, губы посинели, глаза закатились.

И все они: и Герасимов, и Петров, и Настя, и даже Валера сидели на полу вокруг него с выражениями растерянности и страха.

— Тоня, где ты ходишь? — упрекнула меня Настя. — Он всё время теряет сознание и тебя зовет. Иди посиди. Я не могу этого видеть. У меня слабая нервная система. Что с ним вообще происходит?

— А помнишь, он рассказывал, что у него на алкоголь аллергия, — я принялась яростно перерывать вещи Якушина: сумку, постель, карманы одежды, — а Герасимов не верил?

— Что ищешь? — камень в свой огород Герасимов безразлично пропустил.

— Ключи от машины. Там в бардачке лекарства. Надеюсь, Якушин не стал брать ключи с собой.

— Не надейся, они всегда у него в куртке, — сказал Герасимов. — Но я могу открыть машину и без ключей.

Спустя два часа, после того, как мы впихнули в Амелина таблетки, дыхание его стало спокойным, пятна начали бледнеть, руки потеплели, а он сам то ли находился без сознания, то ли спал, но улучшения были очевидны.

Все это время мы почти не разговаривали, сидели, следили за каждым его движением и ждали, что будет.

Часы в гостиной громко тикали. Огонь в камине потух. Сквозь покрытые узорчатой изморозью стекла пробивались слабые солнечные лучи.

Настя первая нарушила тишину, умиленно проворковав ласковым, сюсюкающим голосом, точно новоиспеченная мать у колыбели младенца:

— Посмотрите, как он похож на ангела.

Это прозвучало глупо, наивно и совершенно неуместно, но мы дружно засмеялись сначала над её словами, а потом над словами Герасимова, что если ангелы такие, то он сделает всё, для того, чтобы не попасть в рай. И сразу с наших плеч, точно страшный груз свалился.

Сёмина принесла всем, даже Валере, чай с лимоном, яблоки и целый пакет сухарей с сахаром. И я, наконец, начала согреваться.

Потом постепенно стали расползаться по своим делам. Герасимов, всё ещё в куртке, озадаченно кружил вокруг стола, думая, как тащить его обратно, Настя подметала с пола окурки, Петров схватился за камеру и начал проверять, работает ли она.

Валера вышел коридор. Мне тоже стоило занять себя чем-нибудь до возвращения ребят, но подняться я не успела, потому что Амелин открыл глаза и сразу же схватил мою руку.

— Я не хотел. Я нечаянно.

— Успокойся. Всё прошло.

— Только, пожалуйста, не отдавай меня им.

— Никого больше нет. Все ушли. Спи.

— Они скоро за мной приедут и арестуют.

— Кто тебя арестует?

— Полиция, глупенькая.

— Прекрати. Мы действительно защищались. Если будет нужно, я скажу, что это он о тебя бычки тушил, и все подтвердят.

— Нет, вам не поверят. Ну, почему мы не сбежали, когда могли?

— Скажи, спасибо, что я тебе нож не дала.

— Спасибо. Но я ведь знал, что будет что-то такое. А ты меня не слушала. Почему?

— А что собственно было? — попыталась отшутиться я. — Может, я давно мечтала поцеловаться с Марковым, а ты влез.

— Ты можешь целоваться с ним тогда, когда сама захочешь, а не когда заставляют. Это неправильно. И потом, этот гад тебя ударил.

— Успокойся. Давай, я тебя провожу в мансарду, и ты нормально выспишься. У тебя был жуткий приступ.

— Нет, сейчас нельзя спать, — на его лице читалась паника. — Нужно срочно уходить отсюда.

И тут вдруг только-только наметившийся покой вновь нарушился оглушающим звуком. Что-то мощно грохнуло на весь дом и гулким эхом прокатилось по коридорам. После всего пережитого я нервно вздрогнула.

Амелин попытался вскочить, но я удержала.

— Сиди тут. Надоело уже постоянно тебя откачивать. Подумал бы хоть о других.

Когда мы вчетвером вышли на лестницу, то явственно услышали доносящиеся с первого этажа крики. Побежали на звук, и посреди коридора нашли тот самый шкаф, который недавно свалился на Якушина, и который вроде бы убрали, но теперь из-под него снова доносились стоны.

Бедный Валера оказался жив и невредим, только шапка у него слетела, обнаружив под собой роскошную копну пшеничных волос.

Он сказал, что не понимает, как так получилось, ведь он просто проходил мимо, но Петров быстро успокоил его, объяснив, что это нормально, потому что у нас в доме живут призраки и всё время вытворяют нечто подобное.

Я вернулась в зал, но Амелина там уже не было.

Поднялась в мансарду, там тоже было пусто. Ни вещей, ни подушки, ни одеяла. Я ведь забыла, что его переселили в подвал.

Подошла к окну, постояла немного, подумала и решила, что не буду пока лезть к нему с разговорами, пусть успокоится, отдохнет, а попозже обязательно извинюсь.

Взгляд мельком скользнул по фонтану, деве, кованым воротам и неожиданно, справа, почти под самыми окнами уловил неясное движение. Я залезла коленками на подоконник и, крепко прижавшись лбом к стеклу, глянула вниз. И в самом деле, к крыльцу пробирались трое. Долго разглядывать их не потребовалось, на них была форма.

Я успела добежать только до второго этажа, как на первом послышался настойчивый стук в дверь, и обрадованные голоса Петрова и Насти.

— Не открывайте! — изо всех сил крикнула я, но было поздно.

— Что такое? — Герасимов, высунулся из залы.

— Полиция. Они им открыли.

На обычно непробиваемом лице Герасимова явственно отразились недоумение. Он тупо уставился на меня.

До нас донеслись возмущенное негодование Петрова, Настино жалобное поскуливание и отрывистые, резкие вопросы полицейских.

— Бежим, — я схватила его за руку, потому что этот тормоз мог раздумывать ещё тысячу лет, и мы помчались к башне, вылетели на лестницу, в считанные минуты добравшись до подвала.

Дверь сразу распахнулась, я не ошиблась, Амелин действительно был где-то там внутри. Главное, чтобы не далеко.

— Амелин, — заорала я. — Быстро запирай дверь.

Он вышел со стороны бильярдной и застыл со своим рюкзаком в руках, глупо хлопая глазами.

— Запирай, кому говорят.

Амелин встряхнул головой, соображая чего от него хотят, но тут раздался нарастающий топот ног по металлическим ступенькам, и до него моментально дошло.

Выхватив из кармана ключ, быстро повернул его в замке, и тут же выключил свет.

Через пару секунд кто-то остановился за дверью и подергал ручку:

— Эй, Семеныч, тут подвал. Но вроде заперт и свет, кажись, не горит.

— Вроде сюда бежали, — отозвался немолодой, с явной отдышкой голос. — А вон там, что там за дверь? Гараж? Глянь-ка.

— Точно, гараж.

— Ну, значит смотались. А я предупреждал. Давай, вызывай наряд теперь, я за ними по лесу гоняться не собираюсь.

— А тех?

— Тех оформляйте. Повезем в участок. Улов, конечно, небольшой, но на месячную премию, может, потянет.

Их голоса удалялись, и вскоре уже было не разобрать ни слова.

В кромешной темноте раздавалось только наше взволнованное дыхание.

========== Глава 39 ==========

— Включите, пожалуйста, кто-нибудь свет, — попросила я.

Сзади послышалось какое-то движение, это Амелин перешел в бильярдную, и когда она осветилась тусклым холодным мерцанием, жестом позвал нас.

Герасимов сразу плюхнулся в пухлое кожаное кресло и лишь потом заметил, что сел на подушку Амелина. Вытащил, бросил на бильярдный стол.

— Что будем делать? — спросила я, пытаясь отдышаться.

— Валить, что же ещё? — отозвался Герасимов.

— Куда нам валить? В лесу либо заблудимся, либо замерзнем, либо нас сожрут волки, — Амелин запрыгнул на край стола, дотянулся до подушки и, прижав её к животу, остался так сидеть.

Его лицо было ещё бледнее, чем обычно, то ли от света, то ли после приступа. Но красные пятна окончательно исчезли, точно их и не было.

— Какого черта тебя вообще из подвала выпустили? — Герасимов с раздражением следил за тем, как он беспечно болтает ногами в кедах. — Осеева, объясни. Вам же сказали держать его здесь. Если бы послушались, то никакого шухера сейчас бы не было.

— Ты такой всегда умный, Герасимов, когда нужно других поучать, — огрызнулась я. — Хотелось бы взглянуть, что бы делал ты.

— Мы бы их сразу не пустили.

— Якушин бы не пустил бедных заблудших путников? — губы Амелина растянулись в обычной издевательской усмешке. — Верится слабо.

С этим не мог поспорить даже Герасимов, поэтому он только негромко пробурчал:

— Ничего бабы нормально сделать не могут.

Но я услышала и, учитывая наше местоположение, не могла упустить такой шанс. Сняла со стены кий.

— Дуэль?

— Ты серьёзно? — скептически нахмурился Герасимов. — Типа ты умеешь.

— Типа играем на то, что если я проиграю, то до самого возвращения в Москву, буду называть тебя «Ваше величество» и, соответственно, наоборот.

— Что ж, — Герасимов потер колени. — Вызов принят. Только ты очень быстро пожалеешь об этом необдуманном поступке.

— Посмотрим. А ты, — я согнала Амелина со стола, — будешь вести счет.

И мы стали играть, потому что всем нужно было успокоиться и ждать, пока полиция не уберется из дома.

О том, как там чувствуют себя Сёмина и Петров думать не хотелось.

Герасимов, конечно, зря соглашался со мной играть. Потому что с самого детства, когда родители выезжали в эти свои дома отдыха, бильярд был единственным развлечением, которое мне там нравилось. В него можно было просто играть, и никто ничего не расспрашивал. А ещё, мне нравилось, что в нем я могла побеждать кого угодно, любых взрослых мужиков, если они плохо играли. И ни возраст, ни пол, ни даже рост не мешали мне быть для них серьёзным соперником.

Так что обыграть три раза подряд Герасимова мне тоже ничего не стоило.

Это было весело, он явно взбесился и уже ближе к своему окончательному фиаско начал цепляться к каждой моей позе, слову, даже взгляду.

В заключении со злостью так ударил в черный шар, что тот подскочил, вылетел со стола, гулко стукнулся об пол, и выкатился за дверь, ведущую вглубь подвала. Но поднимать его не пошел:

— Ладно, Ваше величество, уже около часа прошло, как мы здесь сидим. Наверняка все ушли. Нужно хотя бы сделать небольшую вылазку за едой.

— Ещё рано, — предостерег его Амелин. — Они тут и весь день ошиваться могут. Подождем, пока точно не уйдут.

И я уже было собиралась поддержать его, как вдруг в моё сознание, словно из ниоткуда, вторглась неожиданная, запоздалая мысль: «а что будет, когда они уйдут?».

— Вы уверены, что хотите остаться здесь? В доме? — задала вслух вопрос, озадачивший меня саму. — Только представьте, когда все уедут, мы останемся здесь одни. Без машины, Якушина, снегохода и телефона.

Вместе с этими словами пришла и твердая уверенность в своей правоте.

Амелин, расслаблено развалившийся в кресле нога на ногу, тут же собрался и напряженно выпрямил спину.

— Ты хочешь сдать меня полиции?

— Да, перестань, ничего с этим Максом не случилось. И ничего тебе за это не будет. Если честно, то я уже очень хочу домой.

Герасимов как-то безразлично пожал плечами.

— Давай ключ. Мы выходим, — скомандовала я Амелину.

Развернулась, и он, поймав этот мой решительный взгляд, тут же сорвался из кресла и бросился в глубину коридоров.

Герасимов, недолго думая, помчался за ним. Они проскочили мимо комнаты с мусором, свернули в коридор, и скрылись из виду.

А когда я добежала до «Килиманджаро» то увидела, как Амелин, точно издеваясь, гоняет Герасимова вокруг этой мебельной горы.

Заметив меня, он изменил направление и, проскользнув у того под рукой, припустил в другую сторону.

Это было очень глупо и совершенно в стиле его детских, дурашливых выходок. Но сейчас было не до шуток.

Я медленно и строго пошла наперерез. И он, сообразив, что мы ловим его теперь вдвоем, легко рванул к дальним неосвещенным комнатам, нырнул в их черноту и вмиг исчез там.

Громко топая и сопя, Герасимов метнулся следом.

Идти за ними в кромешную тьму я просто не могла. Поэтому осталась бродить вокруг Килиманджаро.

Как же мне всё это сразу в голову не пришло? Побег от полиции был машинальной, будто бы даже естественной реакцией, но совершенно глупой.

Спрятавшись здесь, мы обрекали себя на добровольное заключение с непредсказуемыми последствиями. Как прожить в доме втроем? Без деятельного Якушина, без Маркова с его рациональными соображениями, без неиссякаемого энтузиазма Петрова, без сердобольной Сёминой? Без них пребывание здесь и вовсе становилось неполноценным и бессмысленным.

Да, конечно, впереди предстояли муторные разговоры и объяснения в полиции, но насчет охотников мы всё могли доказать, у Маркова остались свежие следы побоев, если он только додумался их зафиксировать. А Петров даже кое-что успел снять на камеру.

Очевидно, что данное происшествие, с учетом нашей репутации, проникновением и проживанием в доме, было нам не на руку, но теперь, я чувствовала себя не только абсолютно правой, но и способной отвечать за всех.

Устав ждать, я прилегла на бархатном диване с круглыми подлокотниками, казалось на секунду, а когда открыла глаза, то возле меня на полу сидел Амелин и с сосредоточенным интересом смотрел.

— Давай, принесу одеяло?

Задремав, я действительно жутко закоченела. В отличие от Герасимова, который был всё ещё в куртке, и Амелина, перетащившего сюда все свои вещи, я так и убежала в одном свитере.

— Ты где был?

— Там куча комнат и переходов.

— А Герасимов? — я энергично растирала пальцы и плечи.

— Не знаю. Сам еле вернулся. Там очень темно и ещё холоднее, чем здесь. Он снял пальто и попытался надеть его на меня. Но я не далась. Эта его бестолковость порой, очень злила. После воспаления-то лёгких и аллергии!

— Давай, всё-таки принесу тебе одеяло?

— При чем тут одеяло? Нужно просто уже уходить отсюда.

— Ты была когда-нибудь в катакомбах?

— Перестань мне зубы заговаривать! Ты видел Герасимова?

— Как я его мог видеть? Там же темно. Мне повезло, что я заметил свет.

Я хорошенько шлёпнула его по колену.

— Ты можешь нормально сказать, что произошло? Я тебя уже достаточно изучила. Прекращай уводить в сторону.

— Он первый начал. Чуть не задушил меня. Но я убежал и всё.

— Я тебя сейчас сама задушу! Что с Герасимовым?

— Не знаю, честно. Мне тоже показалось странным, что он вдруг исчез.

— Тогда что ты тут расселся? Найди его.

— Да, конечно, Ваше величество, — Амелин быстро вскочил на ноги, придуриваясь. — Сейчас же пойду и найду.

— Ладно. Я тоже иду.

Глубоко вдохнув, я схватила его сзади за пальто, и мы окунулись в непроглядную, бесконечную тьму.

Осторожно скользя ладонью по шершавой, во многих местах облупившейся до кирпича штукатурке стен, я то и дело звала Герасимова, но он не отзывался. Только подземельное эхо пугливо разбегалось во все стороны.

Когда же через какое-то время стало ясно, что так найти его не получится, мы решили вернуться за фонарем и свечкой, которую Амелин взял из мансарды.

Пошли обратно. Свернули раз, второй, третий, но с тем же успехом можно было блуждать с завязанными глазами в лесу. Мы явно заблудились.

Я остановилась и села на сырой, холодный, каменный пол. Было так дико холодно, что хотелось просто сжаться до точки. Амелин снова снял пальто и стал пихать его мне в руки. И у меня уже не хватило мужества отказаться.

Долго возилась с рукавами, а как только нашла, вдруг раздался тихий стон.

Герасимов полусидел возле стены, наверное, мы проходили мимо него несколько раз. Я с силой потрясла за плечо. Он не ответил. Нашла руку, взялась за запястье, оно было холодное, как рыба из морозилки, но пульс прощупывался вполне отчетливо.

— Жив, — прошептала я сама себе.

— Конечно, жив, — отозвался Амелин. — Он же стонал, а трупаки звуков не издают. Во всяком случае, пока не превращаются в зомби.

И тут Герасимов подал слабый, ворчливый голос:

— Если я превращусь в зомби, то первым на очереди будешь ты.

— Что случилось? — спросила я.

— Потолки, сволочи, низкие.

— Головой ударился? Разбил?

— Не знаю. Не хочу трогать.

Тогда мне пришлось самой потрогать его голову и лоб. На ощупь показалось, что рассечение всё же есть, потому что на пальцах осталось немного крови.

— Нужно обвязать, — сказала я.

— Погоди, — Амелин принялся возиться в темноте.

— Не вздумай раздеваться.

— Мы можем порвать мою футболку. Она мне не нужна.

— Ты только что после воспаления лёгких, тебе нельзя, — запретила я. — У меня тоже есть футболка.

— Вот ещё, — фыркнул Герасимов. — Мою светлую голову обматывать вашими ношеными тряпками. К тому же у меня куртка тёплая. Я уже запарился в ней тут сидеть.

Мы помогли Герасимову снять футболку, а затем нещадно изодрали её и сделали повязку. А когда закончили, пошли искать выход.

И начался новый виток наших бесполезных блужданий. Ходили и ходили, снова и снова проходя коридоры и комнаты. И все они казались совершенно одинаковыми, точно выходя из одного помещения, мы тут же снова в него попадали.

— Что происходит? — удивился Герасимов. — Просто мистика какая-то. Мы не могли так далеко уйти, чтобы так долго идти обратно.

— Здесь, наверное, под всем домом тянутся эти тоннели, — предположил Амелин.

В ту же секунду я наступила на что-то очень твёрдое и круглое, оно пулей вылетело из-под ноги и гулко покатилось, я еле успела ухватиться за Герасимова, чтобы не упасть.

— Эй, полегче, — буркнул он. — Сам не очень держусь.

— Там на полу шарик какой-то.

Амелин присел на корточки и пополз в ту сторону, откуда доносился этот катящийся звук.

— Это же бильярдный шар, — удивленно выдохнул он.

Повисла озадаченная тишина.

— Если это тот черный, то значит, налево должна быть бильярдная, — сказал он, поднимаясь.

— Так и есть, — подтвердил Герасимов, отходя в сторону, чтобы проверить есть ли там дверь. — Мы на месте.

— А почему же нет света? — запаниковала я.

— Всё ясно, — в голосе Герасимова послышались тревожные нотки. — Они отрубили генератор.

— Давай скорей сюда ключ, — потребовала я. — Нужно поторопиться, а то все уйдут.

Но Амелин как-то подозрительно притих, хотя я видела его силуэт совсем рядом.

— Ты что опять задумал? Давай сюда ключ.

— Я ищу.

Послышалось усердное сопение и копошение, мы ждали.

— Ну, что? — не выдержал Герасимов.

Амелин опять не ответил.

— Костя, дай, пожалуйста, ключ, — произнесла я очень медленно и отчетливо, показывая, что наше терпение на исходе. — Я тебя очень прошу, по-хорошему.

— Извини, — с трудом вымолвил он. — Его нет.

— Как так нет?

— Должно быть выпал.

На секунду Герасимов от изумления онемел, а затем ринулся к Амелину.

— Давай быстро сюда ключ, клоун.

Я услышала, как Амелин быстро отошел за бильярдный стол.

— Его нет. Честно. Не верите, пусть Тоня обыщет меня.

— Я тебя сам сейчас так обыщу, — Герасимов двинулся на голос.

— Только притронься.

Учитывая обстоятельства, угроза прозвучала вполне убедительно.

— Слышь, Осеева, Ваше величество, обыщи его, — скомандовал Герасимов.

— Ещё чего.

— Тогда пусть раздевается, и я сам проверю его карманы.

Я осторожно подкралась к Амелину и схватила за руку:

— Костя, скажи мне только честно, у тебя, правда, нет ключа? Если ты меня сейчас обманываешь, то я больше никогда не буду с тобой разговаривать, я даже в твою сторону не взгляну, и вообще навсегда забуду кто ты такой.

— Только не это, Тоня. Ты мне угрожаешь самым страшным.

— Значит, врешь?

— А будешь обыскивать?

— Я же тебя по-хорошему спросила, но раз ты не понимаешь человеческих слов, то пусть тогда Герасимов с тобой разбирается. Я дернула руку, но он крепко сжал пальцы, удерживая мою ладонь в своей.

— У меня, правда, нет ключа. Просто я не сильно расстроен из-за этого.

— Блииин, — взревел Герасимов.

Я услышала, как он начал бегать из стороны в сторону, точно дикий зверь, загнанный в клетку.

— Нас и не нужно было ловить. Мы сами себя поймали.

========== Глава 40 ==========

Мы пытались искать ключ. Ползли гуськом на четвереньках с фонарем и толстой, обжигающей воском, свечкой «белая роза» и обшаривали каждый сантиметр грязного, усыпанного камнями, битым кирпичом и стёклами пола, до тех пор, пока наши ладони не стали шершавыми, как подошвы, а пальцы холодными и негнущимися, как ледышки.

С самого начала эта затея была бессмысленной, но мы должны были попробовать.

Затем, Герасимов решил сломать дверь, и где-то около получаса с диким ревом бился о металл, так что я уже начала волноваться за его душевное состояние.

И, чтобы его как-то морально подбодрить, Амелин достал со стеллажа пару бутылок и принялся выстукивать по трубам, проходящим под потолком, «We will rock you». От чего поднялся страшный грохот.

Я тоже схватилась за бутылки, и вскоре стало так жарко, что парни даже скинули верхнюю одежду. А потом мы начали орать песни, и, после оглушающей тишины, подземелье наполнилось адским шумом.

Но Герасимов с Амелиным больше хохотали надо мной, чем подпевали. Они сказали, что теперь можно не волноваться, потому что этот дикий вой наверняка слышали все окрестные деревни, и вокруг Капищено уже собирается толпа с факелами, чтобы изгнать подземного монстра.

То был момент, когда нас немного отпустило. Когда на миг вдруг показалось, что ещё немного и всё благополучно разрешится.

Но время шло, за нами никто не возвращался, внезапный всплеск энтузиазма сменился паникой, а нахлынувший жар надежды, холодом отчаяния.

И никаких идей или предложений, уж слишком всё до глупости безысходно. Какое-то время мы просто сидели в темноте в бильярдной и даже не разговаривали, только музыка в плеере Амелина орала так, будто он не в наушниках был, а подключил колонки.

Тогда я спросила, как он может слушать музыку, если тут такое, а он ответил, что это помогает думать. Уж не знаю, как Слипнот может помогать думать, но, в конце концов, он всё же предположил, что раз там много коридоров и проходов, то наверняка где-то должен быть ещё один выход. Иначе, зачем делать такие подземелья.

И Герасимов вспомнил, что, действительно, когда читал про Капищено, то в Интернете было написано, что раньше до войны в этом доме была больница, а когда началась война, то они благополучно прятали пациентов под землей. И это был хоть какой-то план.

Герасимов сказал, что можно посыпать те места, где мы уже проходили керамзитом из строительных мешков. В таком случае, мы не будем кружить на одном месте, а чтобы не таскать с собой эти мешки, пересыпать керамзит в рюкзак.

А Амелин предложил пронумеровать помещения, бильярдными шариками. Класть их по степени нашего удаления от Килиманджаро от одного до пятнадцати, а чтобы не укатились, решили крепить их на строительный скотч.

Я была согласна с тем, что мы должны были попытаться что-то сделать, это казалось разумным и давало надежду, но как только я представила, что мне придется пойти по этим жутким коридорам, наполненным кромешным мраком, то окончательно сникла. И без того, всё это время, чувство постоянной тревоги никак не покидало меня, под ложечкой ощутимо посасывало и вовсе не от голода. Верные предвестники подкрадывающейся панической атаки. Отвлекали лишь разговоры и присутствие других людей.

Поэтому, когда они поднялись и сказали: «всё, Тоня, пойдем» я не смогла ответить ничего вразумительного.

Оба стояли надо мной, один с фонариком, другой со свечкой, и их лица казались подобиями моих кошмаров.

— Что с тобой? — спросил Герасимов.

— Давайте ещё немного посидим, — попросила я, чтобы оттянуть решающий момент. — Мне как-то нехорошо.

— Ладно, — изо рта Герасимова шел пар. — Мы тогда пойдем, а ты посиди здесь.

— Нет, — закричала я слишком громко. — Не уходите.

— В чем дело? — насторожился Герасимов.

— Не бойся, — понимающе сказал Амелин. — Мы же все вместе пойдем. Если бы призраки хотели нас съесть, они бы уже сто раз сделали это.

— Ты боишься призраков? — удивленно усмехнулся Герасимов. — Точно, я как-то совсем и забыл. Но, если Амелин тебе обещает, что призрака не будет, то его не будет.

— Ты всё ещё думаешь, что это я? — в голосе Амелина слышалось расстройство.

— А ты всё ещё хочешь, чтобы я думал, будто призрак существует? Чтобы Тоня думала, так? Сейчас самое время сознаться.

Герасимов произнес это, и сразу наступила душная, гнетущая тишина. Амелин молчал, его глаза в свете свечи казались пустыми глазницами черепа.

— Эй, — позвала я. — Так, что? Значит, реально ты?

— Нет, — отозвался он на удивление очень серьёзно. — Не я.

— Но ты что-то про это знаешь?

— Я знаю, Тоня, что проблема не в призраке. На самом деле ты боишься не его. И даже не темноты.

Это, определенно, был очередной вызов, столь же неуместный, как и всегда.

— Аллилуйя! У меня появился собственный психолог. Это именно то, чего здесь в подвале, мне так не хватало. Чего же я, по-твоему, боюсь?

Он переложил свечку в другую руку так, чтобы лучше видеть меня.

— Ты боишься собственной беззащитности и одиночества.

— Что за чушь? — его слова прозвучали как диагноз. — Ты меня сейчас специально злишь и унижаешь?

— А что в этом унизительного? Всего лишь естественные человеческие страхи. И если бы я даже сказал, что призрак — это мой прикол, то тебя бы это не успокоило. Поэтому я говорю, что когда мы туда пойдем, ты будешь с нами, и мы будем тебя охранять.

— Глупо было ожидать, что ты сознаешься, — сказал Герасимов.

Но Амелин проигнорировал его.

— Скажи, Тоня, только честно, тебе станет легче, если я сознаюсь в том, что это мой прикол?

— Нет, — неуверенно проговорила я, — не станет. Тогда я буду думать, что ты сумасшедший и вообще с тобой никуда не пойду. Хотя, я уже давно нечто похожее думаю.

— Вот видишь, — бросил он Герасимову. — Она не хочет, чтобы я сознавался.

— Зашибись, — фыркнул тот. — Тогда сидите оба здесь и помирайте.

Однако меня этот разговор задел, а недосказанность взбудоражила.

— Я хочу, чтобы ты сказал правду. Амелин, пожалуйста, скажи правду. Я уже не понимаю, чего я больше боюсь: того что мы здесь заперты, темноты, призрака или тебя. Пожалуйста, мне нужна хоть какая-то ясность. Мне даже лица не нужно видеть твоего, чтобы понимать, что ты сейчас чего-то недоговариваешь.

— Хорошо, — он сел на корточки возле меня. — Это не я. Честно. И ты не должна меня бояться. Мне физически плохо от одной мысли, что ты можешь меня бояться. Хочешь сидеть здесь? Я готов остаться с тобой. Если боишься меня, я могу уйти. Пусть Герасимов останется.

— Ничего я не останусь, — пробурчал Герасимов.

Я схватила Амелина обеими руками за воротник:

— Если ты сейчас же не скажешь, что ты об этом знаешь, я всё же задушу тебя. Клянусь. У меня уже не осталось ни сил, ни нервов. Пожалуйста! Прекрати надо мной издеваться.

— Ладно, — сдался он. — Я знаю, кто это делал и зачем. Но я обещал не говорить и если расскажу, будет нечестно.

— Ты в своем уме? — облачка пара из моего рта яростно вылетели прямо ему в лицо.

— Мы все из-за этого спать спокойно не можем, а ты плетешь о какой-то честности.

— Блин, у нас нет времени на загадки, — Герасимов опустился на подлокотник моего кресла. — Сейчас же говори.

— Я обещал, что не скажу, — упрямо произнес Амелин. — Просто поверьте, здесь нет никакой мистики.

— Это кто-то из наших? — осторожно поинтересовался Герасимов.

— Типа того.

— Да он опять всё наврет. Ему нравится постоянно морочить людям головы, чтобы заставлять их делать, то, что удобно ему. Прикидываться больным и несчастным. Входить в доверие, а потом обманывать, — я разошлась не на шутку.

— Тоня, как ты можешь так говорить? — Амелин возмущенно отшатнулся, и если бы я не продолжала держать его за ворот, то наверняка упал бы назад, — Я никогда нарочно тебя не обманывал.

— Да? Я прекрасно помню, как ты «типа» прыгал из окна!

— Это было другое.

— Короче, — сказал Герасимов. — Лично мне плевать на всяких там призраков и на тебя, Амелин, плевать. И на то, что ты там задумал тоже. Я просто хочу жрать и поскорее выбраться отсюда. Ты, Осеева, можешь оставаться — твоё дело.

— Нет, я пойду. Только он сначала должен сказать, кто это был.

— Тоня, — Амелин искренне возмутился, — это же шантаж!

— А я быстро учусь.

— Ладно, — после некоторого раздумья сдался он. — Торговаться, наверное, уже поздно, но вы мне даже тридцать сребреников не предложили.

— Костя!

— Это Петров.

— Что? — я аж чуть с кресла не свалилась.

— Он кино своё снимает. Страшилку. Ему нужно было. Живые эмоции и всё такое.

— Вот скотина, — от души выругался сразу же принявший в эту версию Герасимов.

Я же привыкла относиться ко всем его словам с недоверием:

— И ты ему в этом помогал?

— Помнишь, тогда когда ты в первый раз призрак увидела? Когда на весь дом кричала? Он прятался на третьем этаже в боковой спальне. Я нашел его и пообещал, что не расскажу.

— Как ты мог пообещать такое? Ты же знал, что я схожу с ума из-за этого?

— Я тебе тысячу раз сказал, что это не призрак. А ты не слушала. Ты никогда меня не слушаешь!

— Это подло, — осуждающе заметил Герасимов.

— Не подло, — Амелин высвободился из моих рук и, поднявшись, повернулся к нему.

— Вам с Якушиным ничего не мешало самим озадачиться этой проблемой, а не просто бегать по дому. Но зачем, когда значительно проще просто кого-нибудь бездоказательно обвинить?

— Мы были заняты, — ответил Герасимов. — Для всех, между прочим, старались, а не косили по белому билету.

— А ведь было столько случаев, когда они реально запалились. Этот спектакль с пакетом у него на голове. Как вы могли всерьёз поверить, что призрак душил его пакетом? Я уж не говорю про сцену из «Психо» с Марковым.

— Мы и не верили. Якушин всё время говорил, что нет никакого призрака, — сказал Герасимов.

— Так в чем же дело? Ведь, Петров очень старался и даже хотел, чтобы вы догадались, что это он. Вспомни хотя бы того прекрасного кровавого снеговика. Подобное мог создать только человек с особым художественным видением. Но вы этого не заметили. Да и зачем, когда под боком есть нечто, не вписывающееся в рамки привычного, а значит, дурное и ненормальное. Скрытое зло по определению.

— Кончай грузить, — не очень понимая, о чем он говорит, Герасимов заерзал на подлокотнике. — У нас было полно причин думать на тебя. Ты сам постоянно нарывался.

— Да ладно, к этому-то я привык, — Амелин сделал шаг назад и покинул освещаемую фонариком зону. — Никаких обид.

— Они? — это было главное, что я услышала. — Ты сказал «они запалились».

— Да, потому что Петров не смог бы один организовать все эти штуки. Ему было необходимо, чтобы кто-то помогал, отвлекал, подыгрывал, и иногда брал камеру.

— О боже, — наконец догадалась я. Это всё объясняло. — Сёмина, это она привязала меня к кровати и дождалась пока не прибежит с камерой Петров. Она открыла нашу запертую на ключ комнату. Она была в паре с Петровым, когда появился снеговик. Она пришла первая, когда Петров душил меня и забрала у него камеру. И с Марковым тоже…

— Умница Тоня, — голос Амелина прозвучал одобрительно и довольно, таким тоном хозяин хвалит правильно выполнившую команду собаку.

Я вскочила.

— Какой же ты, оказывается, жалкий тип. Скользкий и двуличный.

— Это не так. Ты меня плохо знаешь.

— Я тебя совсем не знаю. А теперь и вовсе не хочу знать.

Он сделал шаг в мою сторону, но потом, предусмотрительно остановился.

— Успокойся. Я тебя не обманывал. Я просто не говорил. Ведь, это не моя тайна.

— Это тот же обман и предательство. Уж лучше бы ты сам это устраивал. Как же я жалею, что вообще с тобой связалась.

— А я не жалею. С того момента, как мы уехали из Москвы я не жалею ни об одной минуте. Ни о воспалении легких, ни об охотниках, ни о том, что происходит сейчас. Потому что…

— Заткнись! Заткнись уже раз и навсегда.

Меня буквально трясло, а голос срывался.

И, о чудо, он замолчал.

Я так разозлилась, что на копошащиеся в густой темноте углов страхи в моей голове не оставалось места. Столько всего нужно было вспомнить, осмыслить, сопоставить.

И мы пошли. Сначала Герасимов с фонариком, потом я с «белой розой», процессию замыкал Амелин и рассыпал керамзит.

Мы передвигались очень медленно, внимательно осматривая каждую комнату, чтобы не пропустить спасительную дверь со «вторым выходом».

После «Килиманджаро» нам попались только две двери, все остальные помещения соединялись просто черными проходами, и чем глубже, тем уже и ниже становились дверные проемы.

Темнота кралась за мной попятам, но я старалась в неё не смотреть. Ловила глазами светлый луч фонаря или теплое сияние свечи. Смотрела только туда, где было хоть что-то видно. Тем более, что по ходу нашего продвижения, нам стали попадаться разные любопытные предметы, и стало ясно, что в этом подземелье когда-то происходило много всего интересного.

Мы начали нумерацию с левого прохода от «Килиманджаро». Комната номер один была большая, но сквозная. В её дальнем углу мы нашли огромную старую батарею, лежащую плашмя, перевернутый таз и разломанные стулья. Вторая комната через коридоры вела в две другие, одновременно, сообщающиеся между собой, номера три и четыре, и имеющие по своему отдельному проходу. Там было разбросано много всякого барахла: заплесневелые вонючие тряпки, куски досок, коробочки от лекарств и даже шприцы, превратившиеся от времени в некое единое месиво.

Проход третьей комнаты заканчивался тупиком, а четвертой привел в комнату номер пять, где мы обнаружили железную пружинистую кровать и велосипед, а когда кто-то из парней сел на неё, пружины рухнули и всё подземелье потряс жуткий грохот.

В этом же месте у нас закончился керамзит. И Амелин пошел за новой партией, а мы с Герасимовым остались его ждать.

— Очень хочется жрать, — Герасимов влез на велосипед и, опираясь на стену, попытался даже крутить педали. — Между прочим, я со вчерашнего дня толком не ел. Только сухари эти. Или даже с позавчерашнего.

— Как ты думаешь, сколько мы уже здесь находимся?

В свете свечи лицо Герасимова выглядело очень благородно. Видела бы сейчас его моя мама.

— Думаю, вечер или даже ночь. И я уже задолбался ходить, хочу жрать, спать и шишка теперь на башке будет. Ноет ужасно.

— Ноешь ты. Просто подумай о конкретной конечной цели. Например, о колбасе, которую вы притащили.

— Про колбасу лучше не напоминай.

— Где же вы были целую ночь?

— Да, ну, — он так махнул рукой, что велосипед опасно покачнулся, — эти тётки-продавщицы, когда узнали, что нам обратно ехать, пожалели и пригласили к себе.

— И что, неужели не покормили?

— А ты не знаешь Якушина?

— Что же на этот раз?

— Короче, там работают три бабы. Мать с дочерью и ещё какая-то их родственница. Та, что дочка, молодая девчонка, года на три нас старше, так прям, на Якушина и запала. А когда её мать узнала, что мы из Москвы, тоже резко подобрела.

Но тот как баран уперся, что, мол, это нехорошо, что вы тут сидите и нас ждете, а мы по гостям ходить будем. В итоге, после долгих препираний с продавщицами, стало ясно, что ехать назад уже вообще без вариантов, поэтому пришлось всю ночь провести с каким-то Анваром в круглосуточной палатке, куда нас эти продавщицы пристроили.

— Мне иногда кажется, что он с другой планеты, — сказала я. — Вроде бы правильно всё делает, но почему это выглядит странным?

— Знаешь, а я его понял, — доверительно произнес Герасимов. — Вот мы тогда в палатке сидели, болтали и до меня вдруг дошло. Я бы, конечно, так не смог. Один раз нашел на улице телефон, вернул хозяйке, так она даже спасибо не сказала, а глянула так, будто это я его и украл. Нет уж, добренькими делами я зарекся заниматься.

— Ой, Герасимов, кому ты рассказываешь? Я своими глазами видела, как ты той бабке чокнутой в электричке билет купил.

— Забудь, — веселым голосом отозвался Герасимов. — Не было такого.

— Хорошо, — охотно согласилась я, потому что про другое мне было интереснее. — Так, что же ты про Якушина я понял?

— Что это у него комплекс такой.

— Какой ещё комплекс? Чего ты выдумываешь?

— Ну, я не знаю, как там это правильно называется. Неполноценности или вины.

— У Якушина комплекс неполноценности? — Герасимов меня прямо-таки рассмешил. — Ты бредишь.

— А ты знаешь, что у него мама инвалид?

— Ну.

— Из-за него, между прочим. Ну, то есть как бы из-за него. Родила и стала инвалидом. В общем, Якушин уверен, что из-за него. И вся его семья так считает. И папаша, и брат. У них с братом одиннадцать лет разница. И они Сане постоянно рассказывают, как им раньше хорошо было, пока он не родился. Если честно, я бы тоже напрягался. Мой отец хоть и бесится, но я знаю, что любит.

— Это тебе Якушин прямо так сам и рассказал?

— Ну, не прямо так. Там просто в палатке телек маленький был, и мы смотрели. А когда кино закончилось, программа какая-то началась про театр. Анвар быстро её переключил.

Но Якушин попросил вернуть, а потом сказал мне, что его мама раньше тоже играла в театре и была хорошей актрисой. И что его отец увидел её на сцене во время спектакля и влюбился. Ну и слово за слово, начал про все их семейные дела рассказывать.

Про брата, который в свои тридцать диссер защитил, и которым родители жутко гордятся, потому что он умный и серьёзный.

Про то, что они постоянно удивляются, как в семье могут быть такие разные дети, про то, что у них действительно с братом ничего общего, из-за возраста и из-за того, что старший его недолюбливает.

Потому что с самого детства винит в том, что стало с матерью. А отец, хоть этого не говорит, но тоже так думает. Якушин один раз краем уха даже слышал, как тот говорил с кем-то по телефону и сказал, что если бы Люся сделала тогда аборт, то всё сложилось бы по-другому.

Короче, я так понял, что Якушин сильно запаривается тем, что не может ничего исправить, вот и сходит с ума по-своему. Теперь же ко всему этому добавилась ещё и Кристина. Но я тебе ничего не рассказывал. Договорились?

— Конечно.

Мне стало очень грустно и жалко Якушина, ведь на самом деле он же ни в чем не виноват, и родители должны понимать это. Он вообще, может быть, в сто раз лучше своего брата и отца вместе взятых.

И тут я вдруг поняла, что имела в виду Кристина, когда жалела его, и почему он тогда стал на неё ругаться. А ещё, почему он так старательно ухаживает за матерью и мне стало ещё тоскливее.

Наконец, Амелин принес керамзит, и мы смогли пройти в следующую комнату, но за ней коридор неожиданно закончился.

Вернулись к «Килиманджаро», чтобы обследовать правую сторону. Но Герасимов со словами «скоро приду» вмиг исчез вместе с фонариком, и нам пришлось его несколько минут ждать. Поставили свечку на пол, сели в разные концы дивана.

Я думала о Якушине, а Амелин слушал свою музыку и шепотом подпевал «We were never alive, and we won't be born again. But I'll never survive with dead memories in my heart». И этот беспросветный трагизм просто добивал. Как сейчас такое можно было слушать? После всего, что случилось, находясь в таком отчаянном положении?

Я попросила вырубить эту хрень. Он безропотно выключил, демонстративно натянул капюшон, закрыл лицо ладонями, пригнулся к коленям и замер.

И это вышло у него так показушно, словно я какой-то там вредный доставучий родитель, который бесконечно пилит и выносит мозг нравоучениями. Очень неприятное отношение. Да и с какой стати?

Попыталась прояснить ситуацию, сказав, что в голове не укладывается, как он мог не рассказать мне про Петрова. Но он молчал.

А потом добавила, что всегда знала, что никому верить нельзя и что кругом одни подлецы. И что вся их компания: Настя, Петров и он сам, моральные уроды. И что он вообще не имеет права изображать из себя обиженного, и что если бы мы не были заперты здесь, то я никогда больше в жизни с ним не заговорила.

Но он всё равно молчал, и это пренебрежительное игнорирование просто убивало.

Среди нас двоих пострадавшей стороной определенно была я, и именно я имела право не разговаривать.

Но даже на замечание о том, куда подевалось его бурное красноречие, он отвечать не стал, только поднялся с явным намерением свалить.

— Не вздумай уйти, — предупредила я. — Я не могу оставаться одна.

Он сел обратно и снова назло врубил «Dead visions in your name, Dead fingers in my veins, Dead memories in my heart!».

И только тогда до меня дошло, что это было демонстративное исполнение моего приказа «заткнуться».

Герасимов вернулся, бросил на пол рюкзак, достал из кармана бутылку вина и, как бы оправдываясь, сказал:

— Я устал и жрать хочу.

— А ты не думай, — неожиданно у Амелина прорезался голос. — Лучше представь, что ты сыт, и при любой мысли о еде тебя просто воротит.

— Как я могу представить, что сыт, если у меня уже желудок прилипает к спине?

— Ты, Герасимов, на диетах никогда не сидел, — сказала я. — Настя может и три дня на питьевой просидеть.

Амелин как-то невесело усмехнулся:

— Мила тоже может. Три дня. На питьевой. Так что не волнуйся, Герасимов, вина у нас тут хоть отбавляй.

Мы пошли дальше, и Герасимов, видимо, выпил всю бутылку, потому что его голос стал громче и оживленнее, а слова резче и грубее.

В восьмой комнате нам попалась страшная, вбитая в стену цепь и он сказал, что вот именно на такую цепь посадил бы Амелина, чтобы изолировать от приличного общества.

И я нарочно подыграла, что похоже это единственный способ воздействия на таких людей, и тоже всыпала бы ему по первое число. Тогда Амелин в первый раз за всё это время откликнулся, сказав, что в моих способностях на этот счет, ничуть не сомневается и, в течение следующих нескольких часов, больше в мою сторону не произнес ни слова.

В седьмой и девятой комнатах мы обнаружили два места, где кирпичи в стенах были неровно разобраны, открывая доступ к узким потайным лазам.

Жутким, уходящим вниз извилистым тоннелям с выпирающими буграми каменистых стен и осыпавшимися при малейшем прикосновении. Передвигаться по ним возможно было в лучшем случае ползком.

Добравшись до тринадцатой комнаты, мы опять попали в тупик.

Подземелье оказалось не таким уж большим и бесконечным, так что стало совершенно ясно, что шансов выбраться, у нас больше нет.

На этой почве у Герасимова случился приступ отчаяния. Он разбил со злости разбил бутылку о стену и, едва не уронив фонарь, стал орать, как его всё задолбало, а когда Амелин попытался его успокоить, он со словами «это ты мечтал подохнуть, а я ещё жить хочу» с силой оттолкнул его и стал бить кулаками о стену.

========== Глава 41 ==========

По мере остывания всего дома, в подвале тоже заметно похолодало. В какой-то момент Герасимов собрался развести костер из разломанных стульев и досок, но когда Амелин сказал, что тоже предпочитает умереть от удушья, потому что это почти не больно, сразу передумал.

Я взяла всё-таки одеяло, закуталась в него, и больше не было ни желания, ни сил двигаться и вообще что-либо делать.

После долгих препираний, решили, что спать нам придется прямо на бильярдном столе в тесном соседстве, чтобы удержать хоть какое-то внутреннее тепло. И как потом выяснилось, то было на удивление разумное и правильное решение. Потому что Герасимов, когда заснул, грел почти, как печка. А вырубился он сразу, стоило ему опуститься на серо-зеленое сукно.

Я же, несмотря на усталость, никак не могла уснуть, поверхность стола была очень твердой, единственная подушка, которую отдали мне, неудобная, одеяло постоянно стягивал Герасимов, а в животе урчало от голода. В голове теснились чересчур тревожные и пугающие мысли.

Амелин тоже не засыпал. Слышно было только его дыхание, музыка не играла, спина напряжена.

— Ладно, — я примирительно похлопала его по плечу, — глупо сейчас ругаться. Ты действительно не обязан был ничего рассказывать. Просто я думала, мы друзья. Мне так почему-то казалось.

Он отозвался моментально, словно только этого и ждал.

— Видимо, я должен был обмануть Петрова, — сказал серьёзно. — Ради тебя.

— Я такого не говорила.

— У меня никогда не было друзей. Так что не очень-то умею дружить. Знаю только, что нужно поступать честно. И я старался. Но сейчас всё как-то перепуталось. Теперь вижу, что одной честности недостаточно. Что нужно делать выбор, и всё равно, не важно, что выберешь, всё будет нечестно.

— Ты должен был понимать, насколько мне это важно.

— Но Петрову же тоже важно. Он только и думает, что о своем кино. Живет этим. В нем его смысл, понимаешь? Это очень круто, когда есть смысл.

— Ясно. Петров тебе важнее.

— Значит, всё-таки я прав, это вопрос выбора, а не честности, — Амелин развернулся ко мне лицом. — Я выбираю тебя. Ты важнее.

И, хотя я не могла видеть выражение его глаз, была уверена, что он смотрит на меня сквозь непроницаемую темень так, как тогда, когда умолял перестать думать об отъезде.

— Отвернись.

Он послушно повернулся обратно, а затем, нащупав мою руку, притянул её к себе и засунул в карман своего пальто.

— Важнее всего. Любых обещаний и клятв. Но, понимаешь, Петров единственный человек, который заступился за меня тогда в Волоколамске. Если бы не он, вы бы меня там и оставили. Помнишь?

Я сразу вспомнила тот момент и Амелина, валяющегося на горе разбросанных шмоток и просящего вступиться за него, и мне стало немного стыдно.

— У тебя, правда, нет ключа?

— Похоже, ты меня совсем за идиота держишь, — он грустно усмехнулся, и это движение отдалось в моем плече.

Мы немного помолчали.

— Почему ты собирался умереть? — спросила я то, что меня так давно интересовало.

Он немного помедлил.

— Потому что устал и хотел начать всё заново.

— Как это заново?

— Забыть всё, что было, и переродиться. Стать кем-то или чем-то другим.

— Ты серьёзно в это веришь?

Он пожал плечами.

— Скорей всего нет. Но забыть наверняка получилось бы.

— Что забыть?

Я повторила этот вопрос ещё три раза, но он не ответил. И я не стала давить, просто спросила другое.

— Расскажи мне про смерть. Как это вообще?

— Глупая, выброси сейчас же это из головы, — он тут же оживился и опять попытался повернуться. — Когда допускаешь подобные мысли, они начинают неотрывно преследовать и становятся навязчивой идеей.

— Уж кто бы говорил.

— Пожалуйста, хоть раз поверь мне. У тебя нет причин думать о смерти.

— Как это нет? Очень даже есть. Если ты забыл, я лежу в подвале, на бильярдном столе, в темноте, в холоде, без еды, воды и шансов на спасение.

— Как-то уж слишком легко ты сдаешься. Я тебя не узнаю. Через снежное поле просто так, без смысла потащилась, а сейчас, когда важно, сразу в кусты.

— Я просто хочу подготовиться. На всякий случай. Ты говорил, что всё про это знаешь.

— Мало ли что говорил, а вот Конфуций считал, что раз мы и о жизни-то ничего не знаем, то о смерти не можем знать и подавно.

— Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Мне это нужно, чтобы не бояться.

— Хорошо. Слушай.

«Умирать — это как автостопом приехать ночью в незнакомый город, где холодно, льёт дождь, и ты опять один».

Он сделал паузу, сжал в кармане мои пальцы, нащупал то самое кольцо Якушина и непроизвольно стал крутить его.

«Там солнца не будет… Мерцанье каких-то лучей во мгле, последнее напоминанье о жизни и о земле. Там солнца не будет… Но что-то заставит забыть о нём, сначала полудремота, полупробужденье потом».

И потом опять принялся рассказывать все эти свои стихи, вспоминать цитаты и красивые фразы.

Я спросила, зачем он выучил столько стихов, и он ответил, что учить стихи — это примерно, как резаться, только для головы.

И что когда он был маленький, бабушка ему всё время громко читала их перед сном, чтобы не слышать, как ссорятся соседи, а потом он запомнил один стих, и, когда она уходила на ночную смену, сам себе его рассказывал.

«Мы не заметили жука. И рамы зимние закрыли, а он живой, он жив пока, жужжит в окне, расправив крылья».

Другой он выучил, лишь бы заснуть и не слышать голос того мертвого мальчика. Чуть позже понадобился новый стих. А после ещё очень много новых стихов.

И он снова начал их читать. Было просто удивительно, как у человека в памяти может уместиться столько всего.

Когда же я проснулась, то было очень холодно, потому что он куда-то ушел. Позвала, но мне никто не ответил, а под рукой ни фонаря, ни свечки.

Только Герасимов храпел так, что я никогда бы не подумала, что ему всего семнадцать.

От постоянного пребывания в темноте, мне начало казаться, что я уже даже различаю очертания стен и странные уродливые фигуры, отделяющиеся от них и норовящие приблизиться ко мне. Ледяные ладони покрылись испариной, сердце заколотилось. Потом Герасимов неожиданно затих, и наступил настоящий панический ужас.

Кто никогда не боялся темноты, тот не в состоянии понять то чувство животного, бесконтрольного страха, которое охватывает всё тело целиком, полностью затуманивает сознание и застревает острым колом в горле. Словно нечто огромное, всемогущее и злое обволакивает тебя со всех сторон, и начинает раздирать на части тело, отнимать разум, глоток за глотком вытягивать душу.

Я села на столе и долго вглядывалась в раскинувшуюся фигуру Герасимова, чтобы убедиться в том, что я не одна. Но оказалось, что этого мало. Пришлось дотронуться до его большой теплой руки.

— Чего тебе? — промямлил он сонным пьяным голосом.

— Поговори со мной.

— Спи давай.

— Пожалуйста. Мне очень страшно. Мне очень нужно знать, что я не одна.

— Ты не одна, — его голос на какой-то момент сделался приглушенным, точно из-под стола, а потом к моей ладони прикоснулось что-то гладкое и холодное. Это Герасимов сунул мне в руку свою початую бутыль.

— На, пей.

— Я не хочу.

— Пей уже. Успокоишься хоть, — и он перевернулся набок.

Вкус вина был кислый и будто бы немного горьковатый, но не такой противный приторно-сладкий, как мы однажды с Павликом пробовали у него дома. Я сделала пару глотков и отдала Герасимову бутылку.

— Умоляю. Расскажи что-нибудь.

— Где же твой болтун? — нехотя пробубнил он, явно собираясь снова заснуть.

— Не знаю. Расскажи, что там ещё вы видели в поселке. Или про школу что-нибудь. Или про дядьку этого своего. Ты про него почти ничего не говорил. Почему он поссорился с твоей мамой?

— Потому что запрещал ей замуж за отца выходить.

— Значит он злой дядька?

— Слушай, отстань, дай поспать.

— Ну, Герасимов, будь человеком. Расскажи мне про дядьку.

Он с недовольным стоном откинулся на спину.

— Нужно было вообще её запереть и никуда не пускать. Мать сама знает. До замужества дядька с ней как с ребенком возился. А отец он такой, как тебе сказать… Она всё хотела перевоспитать его… Ну и вот… Довоспитывалась.

Его голос становился всё тише, а слова неразборчивее.

— Дура она. Давно бы развелась. Но боится. Я хотел здесь с дядей поговорить. Чтобы он помог ей… Потому что отец реально уже всех достал…

Пришлось его снова пихнуть, чтоб не спал.

Тогда он с грохотом спрыгнул со стола, отыскал свечку, зажег её и поставил в аквариум. Получилась огромная лампа. Затем снова сделал несколько глотков и передал бутылку мне.

В этот момент вернулся Амелин с фонариком и хотел погасить свечу, но Герасимов попросил оставить, потому что иначе боится сойти с ума. Ему уже один раз показалось, что он лежит в морге.

И пока Амелин рассказывал, что он проверил оба тоннеля, и можно попробовать в одном месте разобрать кусок стены, потому что там сильно дует и камни шатаются, словно там когда-то была дыра, Герасимов благополучно отрубился и даже захрапел.

Мне же, наконец, стало значительно легче. В желудке потеплело, руки и ноги согрелись, и, хотя мрачные тени никуда не исчезли, безотчетный страх съёжился и отступил.

Амелин хотел было идти обратно разбирать тоннель, потому что это «надолго», но я так умоляла его никуда не уходить и разговаривать со мной, что, в конце концов, он сдался.

— Хорошо. Я останусь, но при одном условии, — забравшись к нам на бильярдный стол, он сел по-турецки.

— Давай, — смело и немного с вызовом сказала я, вино явно прибавило мне бодрости.

— Ты мне расскажешь, почему на самом деле боишься темноты. Не что-то абстрактное, как тогда, а реальное. Что-то, что до сих пор не дает тебе покоя.

Я немного подумала, сделала ещё один глоток, тоже села по-турецки и сказала:

— О» кей. Только это тайна. Я про неё ещё никому не рассказывала, и поэтому ты должен пообещать, что не станешь над этим шутить и слушать будешь внимательно, не перебивая.

— Конечно, не сомневайся. Какие тут могут быть шутки? — и он сразу так улыбнулся, будто уже приготовился острить.

— Тогда не расскажу.

— Нет, Тоня, я, правда, клянусь. Можешь не сомневаться. Ты же теперь знаешь, как я умею слово держать.

— Ну, ладно, — удивительно, что я так легко согласилась рассказать самую жуткую в мире тайну. Более того, очень сильно хотела её рассказать, даже несмотря на то, что мысли и слова немного путались. — Короче, не помню, сколько мне было лет, совсем мало, возможно, четыре или пять.

Помню только, что со мной обычно сидела моя первая няня — Алёна Ивановна, пожилая такая тётенька, хорошо её помню, сутулая сильно, почти горбатая, потому что спина больная была.

Так вот она из сада меня как забирала, так и сидела до вечера, пока на ночь не уложит. И когда родители приходили, я уже спала давно.

И вот однажды просыпаюсь я среди ночи, открываю глаза, кругом темно совсем, шторы зашторены, только щёлка небольшая приоткрыта и через эту щёлку смутный желтоватый свет от уличных фонарей пробивается, смотрю на кресло, где Алёна Ивановна обычно сидела, и она вроде бы и сидит там, а вроде бы её и нет.

Я позвала, но она не откликнулась, я стала всматриваться, и вижу — точно сидит, только в какой-то странной, неестественной позе. Голова сильно назад откинута и набок немного, и тело всё перекособочено, одно плечо почти возле уха, а другое у подлокотника.

Этакая человеческая каракатица, а лица совсем не вижу, как не пытаюсь разглядеть.

Я опять позвала, но — ничего. Тишина полнейшая, как если бы мне в уши ваты напихали. Глухая тишина, страшная.

Тогда я слезла с кровати и пошла к ней в тот угол, где кресло стояло. И чем ближе я подходила, тем медленнее становились мои шаги, потому что я отчетливо начала различать, как подбородок её, кверху задранный, двигаться начинает. Туда-сюда, медленно по кругу ходит, как если бы она набила себе полный рот сена и пережевывать начала.

А лица всё равно не вижу, потому что голова поднята. И так неприятно она челюстью двигала, что я остановилась, не сходя с ковра. У меня такой же ковер как в мансарде — белый, пушистый и теплый. И почему-то когда он закончился, мне вдруг стало страшно сходить с него.

В общем, я остановилась и очень громко закричала, один раз, другой, звала её всё, так что если бы она спала, то обязательно проснулась бы. Но она не проснулась, только челюсть двигаться перестала, а затем я с ужасом увидела, как начинает подниматься её рука.

Сначала просто отделилась от колен, а затем плавно поплыла к голове, легла сверху на макушку, где у Алёны Ивановны обычно пучок был, и с силой её вниз наклонила. Тогда лицо, наконец, в нормальное положение пришло, и я смогла увидеть его. Но лучше бы и не видела.

Потому что это было и не лицо вовсе, а некая подвижная масса, то и дело принимающая очертания совершенно разных лиц: мужских, женских, старых, молодых, детских. И каждый раз, когда они менялись, челюсть того, что было Алёной Ивановной, начинала по кругу ходить. Туда-сюда.

И я помню, так закричала, что у самой чуть барабанные перепонки не лопнули, но всё равно на ковре этом стояла, знаешь, как будто уверенность во мне какая-то была, что стоит сойти с него и случится что-то жуткое.

И тут, в одну секунду это всё мелькание прекратилось. Все лица собрались в одно. Понятное и знакомое. В Алёну Ивановну. И она вся такая миленькая и добренькая начала улыбаться мне и на ручки звать. Типа иди, Тонечка, я тебе книжку почитаю, сказку расскажу. А я уже и дышать боюсь. Стою, задыхаюсь, описалась даже.

И когда я не пошла к ней, то это лицо быстро-быстро вниз поползло, к животу как бы, а горб стал расти и расти и превратился в большущий мешок, и голова к тому времени, у неё между ног оказалась, словно коленями зажатая. А потом как вдруг этот подбородок отвиснет до самого пола, рот как раскроется, огроменный такой рот, черный, пустой и беззубый, как пещера, как проход какой-то. И меня в эту пещеру вдруг тянуть начало какой-то силой странной, не могу сказать, что жуткой, потому что наоборот, мне как будто бы и самой начало хотеться туда заглянуть.

Точно манило что-то, как магнитом тянуло, вроде хорошо там спокойно и совсем не страшно. А свет от щели в шторе сразу начал слишком ярким и ослепительным казаться, и болезненным и неприятным даже, словно я должна поскорее убежать от него и спрятаться в этой пещере и тогда всё снова встанет на свои места.

Я уже даже шаг в ту сторону сделала, ногу на пол поставила, а он оказался холодный очень, и как будто мне этим холодом сквозь ногу до самой головы прошел.

Тогда-то я мигом очнулась и отпрянула, так резко, что на попу шлёпнулась, и в тот момент из этой пещеры, как полезут тени. Длинные, уродливые и все ко мне и вокруг меня. Как в той твоей сказке про Розочку. Только не щипались и не кусались, просто кружились, будто вихрь, а потом сплелись в большущий кокон и надо мной повисли, как если бы хотели накрыть меня им.

И я уже совсем кричать не могла и ничего не могла, только помню слёзы сами по себе катились и катились, и трясло меня сильно, а после я не знаю, что было дальше, потому что я закрыла лицо руками и так и сидела, долго-долго. Тогда мне казалось, что я всю жизнь уже просидела, и что может быть, даже уже умерла.

Но потом, спустя вечность, в коридоре послышались голоса. Мамы и папы. Они очень тихо и весело переговаривались и смеялись даже, как будто только пришли с работы. И мне этот их приход показался совсем нереальным и неестественным.

Ведь была уже ночь и мои настоящие родители должны были спать в это время. А то, что они не слышали, как я кричала, в этом я не видела ничего странного, потому что папа храпит громче Герасимова.

Значит, это могло быть только ещё одной ловушкой, подстроенной этим жутким нечто, сидящим в кресле. И я решила, чтобы мне сейчас не предлагали эти голоса, как бы не уговаривали сойти с ковра, я ни за что не поддамся. Что готова просидеть тут ещё одну вечность, пока не наступит утро, и не встанут мои настоящие родители.

Но дверь в мою комнату медленно открылась, и тихий белый призрак, очень похожий на маму, медленно поплыл ко мне, остановился прямо напротив и заговорил маминым голосом: «Тоня, что ты здесь делаешь? Почему ты не в кровати?» и как потянет свои тонкие руки ко мне. И даже ковер его не остановил, потому что я почувствовала реальное, вполне ощутимое и прохладное прикосновение у себя на плечах.

И я снова заорала, это был такой инстинктивный крик. Неосознанный. Как вот, наверное, у тех зайцев и косуль, которые кричат, когда их убивают.

Тогда вдруг резко зажегся свет, и в комнату вбежал папа. И я увидела, что это настоящий, мой реальный папа, потому что он был в одном тапочке и растянутом, болтающемся на животе галстуке, и по перепуганным глазам я тоже поняла, что он настоящий и, что мама тоже настоящая, потому что от неё пахло конфетными духами и мамой.

Они положили меня в кровать и долго потом сидели со мной, пока я не заснула. Так что ты теперь понимаешь, почему я боюсь темноты?

— Понимаю, — Амелин без тени иронии, сочувственно погладил меня по голове. — Жуть жуткая. Я бы точно с ума сошел. Но теперь-то ты уже можешь, объяснить себе, что это был просто кошмар? Как у меня с тем кричащим из ковра мальчиком.

— Не совсем, — категорично сказала я. — Ты увидел мальчика и от этого испугался, а я увидела то, что видела, ещё не зная, что случилось.

— И что же случилось?

— А то. А то, что на следующий день оказалось, что Алёна Ивановна умерла. Дома у себя умерла. В своей кровати. Просто у себя. Не в моем кресле, а там, у себя, — мне отчего-то казалось, что Амелин не совсем понимает важность моих слов, и что нужно их повторить несколько раз, чтобы до него дошло. — Оказывается, родители всегда разрешали ей после десяти уходить. Когда я спала. Чтобы ночные часы не оплачивать.

А она как ушла от нас, так спокойно пошла к себе, поела, посмотрела телек, а ночью у неё тромб оторвался. Представляешь? Типа просто тромб. Это я теперь уже знаю. Но как тогда я могла это знать? Как? А так, что никакой это не тромб, а темнота из кресла её забрала. А ты говоришь, «объяснить себе». Объяснить себе. Да не могу я этого объяснить.

— Круто, — с чувством произнес Амелин, продолжая успокаивающе гладить меня по голове. — И правда, мистика. Как у Сёминой, к которой сгоревший дядька приходил.

— Видишь, — я помахала перед его носом пальцем, — а ты мне не верил. Перетерпи, типа, Тоня, темнота — это приятно и всё такое. Приходим, уходим. Да к этому нельзя привыкнуть. К такому. Ужасу.

— А я и сейчас в мистику не верю, — ответил он спокойно, точно я ему какую-то фигню ненастоящую рассказала. — И твоя история меня ни капли не переубедила.

— Думаешь, я вру? — я с вызовом скинула его руку со своей головы.

— Я думаю, знаешь, что? — он собрал обе мои руки, положил их мне на колени и прикрыл ладонью, чтобы я перестала ими размахивать. — Что когда ты к кому-то сильно привязан, когда кого-то любишь, то волей-неволей чувствуешь, если с этим человеком происходит плохое.

Что всё сознание знающих друг друга людей или их души, я уж и не знаю, как это правильно назвать, они все взаимосвязаны, как если бы были вплетены в одну большую паутину.

То есть каждый человек — как бы центр этой своей паутины, и когда там, на каком-то её конце вдруг обрывается та или иная нить, то в твой центр приходит сигнал — извещение о том, что случилось. Ты же наверняка любила свою няню, раз она сидела с тобой целыми днями.

— Любила, — призналась я. — Но Сёмина-то не любила своего дядьку.

— Зато её мама его любила и почувствовала. А Настя просто поверила маме.

— Ну, знаешь, так это просто у тебя всё получается. Ниточка дернулась… сигнал пошел… реакция подсознания…

— Так наоборот же. Это ведь гораздо сложнее, — вдруг очень убежденно заговорил он. — Мистикой легко всё объяснить, и всё на неё списать. Это как с Петровым, когда всем проще поверить в призрака, чем в то, что это делает кто-то из нас. Я просто хотел сказать, что то, что люди способны привязываться друг к другу настолько сильно, что потом переживают чужую смерть — просто нереально круто.

И я сразу подумала о своих родителях, явлюсь ли я к ним, когда тут умру. Дернется ли у них какая-нибудь ниточка?

— Давай о веселом, — попросила я. — Просто сейчас ты меня немного грузишь. Извини.

И тогда Амелин спросил, знаю ли я данетку про чайку. Но я понятия не имела, что это вообще такое.

Оказалось, что это такая загадка, где для того чтобы её разгадать нужно задавать такие вопросы, на которые можно отвечать только «да» или «нет». И он стал рассказывать про мужика, который пришел в ресторан и заказал мясо чайки, а когда его попробовал, то вышел на улицу и застрелился. Вопрос — почему?

Я долго гадала эту ерунду, потому что уже вообще плохо соображала, выдвигала разные глупые предположения, и Амелин постоянно шутил над ними и надо мной.

В конце концов, совсем запутавшись и устав смеяться, я потребовала рассказать мне ответ. Оказалось, что когда этот мужик жил на необитаемом острове, то под видом чаек его друг скормил ему его пропавшую жену. Так что, случайно раскрыв истину, он был шокирован и покончил с собой.

— Хочешь, чтобы мы съели Герасимова? — к этому моменту я допила всё его вино и была готова смеяться над всем подряд.

— Зачем Герасимова? — сказал Амелин. — Можешь съесть меня. Жаль, что здесь нет крыс или летучих мышей, под их видом могла бы скормить меня и Герасимову.

— Фу, мерзко.

— Это просто так кажется. Стереотип. Говорят, человеческое мясо похоже на свинину. Хочешь, попробуй, — он поднес к моему лицу ладонь. — Я ничем таким не болен. Честно.

— Придурок! — я с силой пихнула его так, что он чуть было, не свалился со стола.

— Раз так, — сам спрыгнул вниз и потянул меня за ногу. — Тогда я съем тебя.

И мы стали гоняться друг за другом и просто беситься в кромешной темноте, потому что фонарик остался в бильярдной. Не знаю, откуда ещё силы взялись. А когда, наконец, нервное напряжение начало спадать, обессилев, свалились на старый диван в комнате с Килиманджаро.

В голове был уже сплошной туман, а в глазах пелена. И мне вдруг стало страшно любопытно, как мы умрем. Будем ли постепенно худеть, а потом заснем навсегда? Или, если пить всё время вино, то можно ещё продержаться какое-то время. Хотя Амелину это всё равно не поможет, потому что от вина он умрет ещё быстрее. О чем я его так прямо и спросила.

Но он сначала ничего не ответил, как обычно делал, когда ему не нравились вопросы. Вместо этого взял мои руки в свои и принялся растирать мне пальцы, точно это отвлекало его от плохих мыслей. А когда я настойчиво повторила вопрос, неожиданно запел. Тихо, хорошо и печально.

«Никому не доверяй наших самых страшных тайн. Никому не говори, как мы умрем. Мы лежим на облаках, а внизу бежит река. Нам вернули наши пули все сполна».

И вдруг, происшедшее с нами мне перестало казаться фильмом. Ведь, люди, с которыми случается нечто плохое, никогда не ждут плохого, они всегда думают, что это не их история, что самолет не упадет, корабль доплывет, а кирпич из окна свалится не на их голову. Всё, конечно, бывает, но только с кем-то другим.

Однако пропавшие Дети Шини и в самом деле стали пропавшими. И просто мы были маленькими и беспомощными. Так хотели сбежать от своей необъяснимой тоски, слабости и неприкаянности, что в итоге добежали.

«Когда я умру — я стану ветром и буду жить над твоей крышей», — вкладывая всю душу, запела я, чувствуя себя совсем пьяной и едва сдерживая слёзы.

— Только не это, — воскликнул Амелин в ужасе и попытался зажать мне рот. — Тоня, ты желаешь мне самой мучительной смерти?

Но мне действительно было настолько тоскливо и горько, что только песня могла выразить эту невероятную, щемящую безысходность в моей душе, так что остановить меня в этом страстном эмоциональном порыве, вряд ли у кого-нибудь получилось бы.

«Когда ты умрёшь, ты станешь солнцем, И всё равно меня будешь выше», — с чувством продолжила я, отдирая его руку.

— Ах так, — с вызовом заявил он и громко, мстительно запел в ответ: «I gotta bulletproof heart. You gotta hollow point smile».

Отвратительное, рубленное, деревенское произношение, и если бы кто-то специально пытался так исковеркать английские слова, то у него никогда бы так убийственно не получилось. Как металлом по стеклу.

Я закрыла уши ладонями и почти закричала: «Только ты не будь пока солнцем, слышишь, я буду петь тебе песни с крыш».

Тогда он тоже заткнул уши и закричал в ответ: «We had our run away scarves, Got a photograph dream on the getaway mile».

И мы, вероятно, около часа так орали всё подряд, кто, что помнил, потому что у меня потом сильно разболелась голова и я, признав, что проиграла, всего на мгновение прикрыла глаза и тут же задремала.

Но когда раздался отдаленный протяжный бой часов в гостиной, обозначая условную связь с внешним миром и разрывая мою голову на сотни крошечных болезненных частей, я как будто бы проснулась.

Амелин сидел возле стены на корточках, сгорбившись и, нагнувшись вперед, пристально изучал свою ладонь, светлые пряди таинственно сияли в тусклом свете лежащего возле ног фонарика.

В другой руке он сжимал что-то блестящее и острое. И только я успела подумать, что это, наверное, осколок стекла, как он неожиданно, быстрым резким движением, полоснул себе им по раскрытой ладони и тут прижался к ней губами. А потом медленно поднял на меня глаза, и понял, что я всё видела.

— Что ты делаешь? — я явно охрипла, то ли от песен, то ли от вина, то ли от холода.

Но он по-прежнему смотрел, не говоря ни слова и не отрываясь от руки.

Его глаза были темнее всего подземельного мрака и страшнее самых жутких теней.

Меня затошнило:

— Ты пьешь кровь?

Он кивнул и, вероятно, это был новый виток сна, всё реальное стало нереальным, а нереальное — реальным.

— Это так ты это делаешь? Ещё один шрам от боли?

— Это шрам на память о тебе, — издевательски ответил он, оторвавшись от руки.

— Но ты пьешь кровь!

— Я так питаюсь.

— Ты, что вампир?

Я ещё никогда не слышала, чтобы он так искренне и по-детски смеялся, но от этого простого и легкого смеха у меня в голове стало что-то взрываться, лопаться, крошиться и раскалываться. И по этой нестерпимой, мучительной боли я поняла, что точно не сплю.

— Теперь ты всё знаешь, — наконец, веселым сдавленным голосом проговорил он, — именно поэтому я никак не могу сдохнуть все эти семнадцать лет.

— Ты же пьешь кровь?!

— Глупенькая, вампиры не пьют свою кровь, — он поднялся, держа кулак порезанной руки крепко зажатым, и укоризненно уставился на меня. — Ты разве не знаешь, что так всегда делают люди, попавшие в катастрофу, оставшиеся без воды и еды? Этакий обман организма. Понимаешь? Восстановление сил на короткое время. А ты правда подумала, что я это… Того? Или просто так удачно пошутила?

— Ты режешься грязным стеклом, и у тебя будет гангрена.

— А ты волнуешься за меня? — он демонически улыбался окровавленным ртом.

— Нет. Меня просто сейчас стошнит.

Я качнулась, задела ногой фонарик, он покатился, стукнулся о стену и погас.

Наступила кромешная тьма.

А дальше мне было ужасно плохо, так, как никогда в жизни, а затем невероятно холодно, потому что Амелин заставил снять всю лишнюю одежду, сказав, что если я замерзну, то протрезвею гораздо быстрее. И сидел на диване рядом, положив руку на плечо, заговаривая зубы всякой ерундой и задавая вопросы, на которые не нужно было отвечать.

— Представляю, как хорошо здесь летом. Тишина, пойкой и природа, почти как сейчас, только в сто раз лучше. Давай, приедем сюда летом? Если тебя отпустят. Я бы тоже хотел когда-нибудь иметь такой дом, наверное, даже больше, чем путешествовать. Или нет, сначала путешествовать, а потом поселиться в таком доме. А ты бы хотела путешествовать? Хотела бы увидеть настоящую Килиманджаро? Я бы хотел. Поедешь со мной в Африку?

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

Конечно, я понимаю, что не поедешь, но неужели так сложно подыграть?

========== Глава 42 ==========

А потом я спала. Долго спала, может, даже целый день или ночь. И сквозь сон слышала, как приходил и уходил Амелин, как вставал и возвращался Герасимов, как они о чем-то тихо переговаривались, но заставить себя проснуться никак не могла.

Однако когда Герасимов начал вдруг истошно кричать, я подскочила, как подстреленная. Попыталась его разбудить, но он только промычал «что происходит?», выслушал мои сбивчивые пояснения, пробормотал что-то вроде «ещё пять минут» и отключился. Повязки из футболки на нем уже не было.

Он снова крепко заснул и опять принялся громко постанывать.

Я хотела потрясти его, но Амелин меня остановил, объяснив, что если Герасимов проснется, то опять что-нибудь выпьет и никогда не сможет протрезветь. А он хочет, чтобы тот поскорее протрезвел, так как одному разбирать стенку в тоннеле тяжело.

Тогда я предложила помогать ему вместо Герасимова, но он категорически отказался, сначала ответив, что там опасно, потому что камни в стене всё время осыпаются и, того и гляди, могут упасть прямо на руки, но когда меня это не убедило, просто сказал, что там очень темно и жутко страшно. Против этого возразить было нечего.

Но когда Герасимов сначала стал жалобно звать маму, а после сбивающимся шепотом, едва разборчиво с настоящими слезами в голосе принялся ныть: «папочка, пожалуйста, я больше не буду. Не надо, не надо». Я не выдержала.

Встала, достала из аквариума совсем уже короткую свечку и решила уйти куда-нибудь далеко-далеко, лишь бы не слышать этих его стонов.

Но Амелин тут же нагнал меня в коридоре.

— Не нужно. Не жалей его, — заговорил он тихо и поспешно, точно мы опаздывали на урок и стояли за дверью класса. — Это очень неприятная жалость. Унизительная. Ему бы не понравилась.

От такого укора мне стало неловко. Как будто я сделала что-то стыдное.

— Всем нужно, чтобы их жалели.

— Не правда. Это заблуждение. На жалость напрашиваются только беспомощные и неполноценные. А Герасимов сильный. Ему не нужна жалость.

— Ерунда. Мне раньше тоже хотелось, чтоб меня кто-нибудь пожалел, только было некому.

— Ты не понимаешь. Путаешь. Тебе хотелось, чтобы кто-то выслушал, обнял, погладил по голове, утешил — всё это проявления сочувствия, а жалость — взгляд сверху вниз, моральная милостыня. Язва, которую ковыряют, чтобы посмотреть, как она гниет.

Его внезапный возбужденный и жаркий настрой показался мне более чем странным.

— Зачем ты всё усложняешь?

— Тебе просто повезло. Тебя никогда родители не били. Ты не можешь знать.

— Можно подумать, ты знаешь.

— Я знаю.

Иногда он напоминал мне ребенка, который вдруг вообразил себя взрослым.

— Для начала определись есть ли у тебя родители. Папы типа у тебя нет. Мама неизвестно где. Бабушка и дедушка жили долго и счастливо и умерли в один день. Ты живешь с сестрой — Милой. Разве не так? Тебе самому не надоело? У Герасимова — это жизнь, а у тебя сплошные фантазии и голые рассуждения.

— Это не фантазии, — он отчего-то сильно занервничал. Быстро заморгал, рот скривился, как от горечи. — Я тебе сейчас расскажу только для того, чтобы ты больше не говорила так обидно и несправедливо. Знаешь, почему у меня такая аллергия на спиртное? Потому что в тринадцать лет в меня влили бутылку водки, и это была моя третья несостоявшаяся смерть из шести.

— Неужели?

— Я уже рассказывал тебе, что Мила очень красивая, но неустроенная? Она постоянно находит себе каких-то моральных уродов, недоумков и бухающих беспредельщиков. И все они, как один, задерживающиеся в её жизни не дольше, чем на месяц, почему-то всегда считали своим долгом заняться моим воспитанием.

Уж не знаю, что со мной не так, но, как правило, это начиналось с упреков, что у меня такие волосы, что они не могут разобрать мальчик я или девочка, или что я слишком много улыбаюсь, или что опускаю глаза, когда разговариваю с ними, или наоборот «уставился». Да мало ли чего это могло быть.

Один всё время требовал, чтобы я мыл посуду, даже когда её не было, а другой, как увидел, что я мою чашку, тут же влепил подзатыльник, дескать, это бабское занятие.

Кому-то нужен был дневник, кому-то пресс и мышцы, кто-то заставлял клясться, что не курю, кто-то предлагал сам, один как-то дико взбесился, когда послал меня за сигаретами, а я не принес, потому что не продали.

А другой вылил за шиворот полную тарелку только сваренной каши, лишь за то, что вошел утром на кухню и плохо поздоровался, а я тогда вообще не мог разговаривать из-за ангины.

Бардак на столе, не выключил свет в коридоре, вошел в комнату без стука, оставил мокрый пол в ванной и куча чего ещё. Сложно было предугадать, к чему прицепится следующий её мужик, но я очень не хотел расстраивать Милу, поэтому старательно делал всё, что говорили.

Только чем больше я пытался быть послушным, тем это их больше бесило. — Голос Амелина заметно дрогнул, и он закашлялся. — Тогда они начинали говорить Миле, что она неправильно меня воспитывает и, что парня нужно растить мужиком, а не тряпкой.

И они воспитывали. По-всякому. Иногда промывкой мозгов, но в основном, лупили.

Их было много, отвратительных, тупых скотов. Чуть меньше, чем у меня шрамов на руках. Особенно семейные, те, у которых были свои дети, и которые не могли сделать это дома. А Мила сначала пыталась возражать, но она у меня податливая и слабохарактерная, поэтому сдалась легко и быстро, каждый раз надеясь, что один из этих баранов позовет её замуж.

Со временем это вошло уже в какую-то негласную норму, часть ритуала, особый аттракцион. Меня били резиновым шлангом, шваброй, шнуром от компа, лыжной палкой, железной вешалкой, ремнем, да всего и не вспомнить, но в основном, конечно руками. И если бы мне сейчас сказали, что за каждую порку, синяк или ожег, она брала деньги, то я бы не удивился.

Его взволнованное дыхание с усилием и хрипом вырывалось во мрак. Такое не могло быть ложью.

— Так вот, тому, который насильно напоил меня водкой, я, наверное, должен сейчас сказать «спасибо». Ведь, благодаря ему, тогда до меня впервые дошло, что это предел, край, за которым уже больше нет меня самого, лишь только жалкая забитая, рабски покорная тварь, убогая и ничтожная.

И я снова услышал голос того зарезанного мальчика, который умолял о спасении и мести. А ведь он-то был намного младше и слабее меня, но имел достоинство и сопротивлялся. Конечно, я был уже пьяный от водки и почти ничего не соображал, но это и к лучшему, потому что, ничуть не колеблясь, пошел на кухню, налил полную чашку уксуса и выплеснул в довольную красную рожу того гада.

Так что когда приехала неотложка, нас забирали обоих. Зато после этого дня, я понял, что ни одна сволочь больше не сделает мне ничего, если я сам не разрешу ему этого. И я чувствовал, что во мне скопилось столько злости и обиды, что я вполне способен продемонстрировать им результаты их же воспитания. Я был готов и хотел, и часто сам уже нарывался, а они все, в большинстве своём, такие тупорылые и серые, что покупались на любой прикол.

Но, ты знаешь, всё равно, что-то изменилось. Даже те, кто ходил к нам давно, стали вести куда сдержаннее. Не могу сказать, что всё закончилось, и когда Мила просила меня быть послушным, я слушался, но всегда знал, что делаю это из-за неё, что просто позволяю, просто делаю одолжение.

А потом, потом, — он задохнулся от желания сказать еще что-то, выговориться, но усилием воли притормозил. — В общем, я о том, что если человек терпит, то это не значит, что он жалкий.

— Господи, какой ужас! Сколько тебе было лет? Когда это началось?

— Не знаю, не помню. Не важно. И я не хочу это обсуждать.

Мне казалось, что после всех безумных событий последних дней, я уже не способна что-либо чувствовать и переживать, но я почувствовала.

Опустила свечку на пол и протянула к нему руку, он инстинктивно отшатнулся.

— Я же говорю, не нужно этого, только не вздумай меня жалеть. Я просто объяснял. Что не вру и всё такое. Просто, чтоб ты знала.

В его голосе слышалась какая-то внутренняя злость и страх, точно он разболтал нечто запретное, то, за чем последует неминуемая расплата.

— Это не жалость, — я всё равно схватила его за борт пальто, насильно обняла и уткнулась в плечо, — это сочувствие. Стой, пожалуйста, и не дергайся. Мне оно тоже нужно.

И он весь непроизвольно вздрогнул, напрягся, но послушно замер. Свеча нервно трепетала, распространяя вокруг себя густо приправленный нагретым воском аромат белой розы, мы стояли тихо, слегка покачиваясь, словно убаюкивая друг друга и грелись, лишь только в глубине коридоров то и дело раздавались неразборчивые выкрики Герасимова.

Но потом Амелин вдруг резко и неожиданно оттолкнул меня.

— Не делай больше так. Ведь я могу не устоять и поцелую тебя, а раз в голове у тебя один Якушин, тебе будет неприятно, ты меня ударишь, обидишься, убежишь, и не будешь разговаривать, а я не хочу, чтобы ты со мной не разговаривала.

Затем, сообразив, что вышло грубо, сам обнял меня, и мы снова просто стояли и слушали сдавленные вопли Герасимова.

— Я тоже хочу разбирать стену, — наконец сказала я.

— Я уже тебе говорил. Там слишком мало места, и стена эта постоянно осыпается, того и гляди опять завалит всё, что разобрал. Лучше дождемся, когда Герасимов проспится. Тогда мы с ним поменяемся.

— Можешь поменяться со мной.

— И ты готова ползать одна в узком зловещем черном тоннеле?

— Но здесь мне тоже плохо. Когда Герасимов кричит, аж сердце заходится, а когда молчит, и вовсе останавливается.

— Тогда думай о чем-нибудь приятном, например, о том, что с минуты на минуту сюда придет Якушин и спасет вас с Герасимовым. И увезет тебя домой на белой Газели, и вы будете жить долго и счастливо.

— Чудесная картина. А ты?

— А я останусь здесь. Жалкий и отчаявшийся, и вскрою себе вены грязным стеклом. Потому что там, в вашей прекрасной жизни для меня места не будет. И снова наступит привычная серость с новой, ещё большей болью. У тебя исполнение мечты, а у меня очередной ад.

И хотя говорил он это с шутливой интонацией, отголоски горечи уловить было несложно.

— Но тебе же уже семнадцать ты можешь уйти и жить, как тебе захочется. Ну, или, по крайней мере, как-то законно защитить себя.

— Глупенькая. Я же не про то.

И, быстро погладив меня по голове, он растворился в глубине коридора. А я осталась с малюсеньким догорающим кусочком свечи и спутанными страхом, голодом, вином и Амелиным мыслями.

Какая же я всё-таки была счастливая. У меня были и мама, и папа, которые до сих пор обожают друг друга, которые меня никогда не били, не заставляли учиться, не орали на меня и не унижали. Но я всегда думала, что являюсь чуть ли не самым обиженным ребенком на свете, оттого что им важнее друзья и работа, но выходит, что это сущие мелочи, пустяки, в сравнении с тем, как приходится жить другим.

Смогла ли бы я остаться человеком, окажись я в тех же условиях, что и Амелин? Да я бы наверняка уже кого-нибудь убила. А может, даже и себя.

Новый приступ жуткого холода заставил меня подобрать с кресла вываленные из рюкзака вещи Амелина и надеть всё подряд: и футболку, и рубашку, и свитер, отчего я стала круглой и мягкой как подушка. Зато ненадолго согрелась и, гипнотически глядя на медленно расползающуюся по дну аквариума лужицу «белой розы», нечаянно заснула прямо в кресле.

Мне приснилось, что я еду в электричке с двумя странными женщинами — близняшками. Только одна — вся в черном, а другая, в белом. Обе худые, с длинными прямыми светлыми волосами, угловатыми лицами, и ярко-напомаженными пухлыми губами. Обе изучающе смотрят на меня, пристально, не мигая. И это такой пронизывающий, колючий взгляд, от которого хочется немедленно избавиться, но я не могу, даже руки забрать у них не в состоянии.

Белая берет за правую руку, а черная за левую, и они начинают одновременно что-то говорить. Одни слова накладываются на другие, и получается невнятный многоголосый гул, прислушиваюсь — не могу разобрать. Фокусируюсь на красных напомаженных губах и читаю по ним.

«Я — жертва», — шепчет белая, «Я — палач», — отвечает черная.

«Я — прощение», — говорит черная, «Я — боль», — выдавливает белая.

«Я — надежда», — сообщает белая, «Я — отчаяние», — одновременно произносит черная.

«Я — правда», — сознается черная, «Я — ложь», — клянется белая.

«Я — борьба», — заявляет белая, «Я — покой», — отзывается черная.

«Я — смерть», — роняет черная, «Я — жизнь», — лепечет белая.

«Я — одиночество», — говорит черная, «Я — одиночество», — говорит белая.

И они медленно поворачивают головы и смотрят друг на друга.

«Я — это ты». «Ты — это я».

«Веди нас», — командует белая. «Будь нами», — просит черная.

И они начинают тянуть меня, каждая на себя, но я никуда не двигаюсь. Ещё немного и мне кажется, что у меня просто оторвутся руки. Так, что я даже просыпаюсь от этой ноющей боли. Кисти рук, свесившиеся с подлокотников, окоченели до мучительной ломоты.

Кругом оглушающая тишь и темнота. Свеча догорела и потухла. Герасимов больше не кричал и не храпел, а спал очень тихо, так что мне пришлось даже подергать его за ногу, чтобы убедиться, что всё в порядке, и после того, как он попытался меня лягнуть, оставила в покое.

Этот странный неприятный сон, всё ещё держал меня там, в этом вагоне. Слова, которые произносили эти женщины, пугали. Я всегда была уверена, что мозг ничего не делает просто так. И если уж он подсунул мне эти свои ассоциативные картинки, то явно неспроста.

— Костя! — закричала я громко. — Амелин!

Но подземельные коридоры упорно молчали. И я стала ждать. В кромешной темноте время ощущалось ещё более странно, чем когда-либо, точнее совсем никак не ощущалось, словно его и не было вовсе. Ни его, ни пространства, ни вообще жизни. Одна пустота. Чернота. Одиночество. Холод. Как если бы я уже умерла.

Однако ещё хуже была полнейшая гробовая тишина, и сколько я не напрягала слух, чтобы различить в мрачной бесконечной глубине коридоров хоть какой-нибудь звук: хоть шарканье ног, хоть стук, хоть покашливание, кругом царило лишь тягостное мертвенное безмолвие.

Но так не могло быть. Амелин не стал бы так надолго оставлять меня, он должен был вернуться, обещал же, что ненадолго.

Я встала, попыталась выковырять из аквариума остатки свечки, но она совсем расплавилась, а растекшийся по дну воск был уже совсем ледяной и твердый.

Пришлось двинуться в сторону Килиманджаро в кромешной темноте. Кое-как добрела до дивана и снова позвала. Собственный голос звучал оглушающе, неестественно и жутко.

Но Амелин по-прежнему не отзывался. Не мог же он шутить подобным образом. В этой ситуации. Теперь. Когда я так боюсь, когда совсем одна, когда мне кажется, что почти уже умерла. У него бы просто совести не хватило так поступить, ведь это уже совсем не смешно и невесело.

И я внезапно так разнервничалась, что во мне точно какая-то жизнь даже проснулась. Торопливо нащупывая бильярдные шарики-номера, я попыталась без света отыскать комнату номер семь, и на удивление, справилась довольно быстро, всего один раз забредя в тупик.

По ледяному порывистому дуновению нашла в стене дыру, возле неё была навалена груда круглых камней.

Я снова громко позвала, но голос отчего-то срывался и тонул в глубине тоннеля. И может, ещё находясь во власти сна, или просто начав уже терять рассудок, я совершила невозможное — полезла в тоннель.

Медленно, на четвереньках, со всех сторон задевая стены плечами. Мои кошмарные безликие тени совершенно точно ползли сзади и караулили впереди, жадно протягивали свои чудовищные длинные, извивающиеся руки, но отчего-то никак не могли достать. Точно вокруг был какой-то защитный шар или кокон. И мне просто нужно было двигаться и двигаться вперед.

Наконец, с правой стороны я увидела просвет, из которого сильно тянуло ледяным сквозняком. Подползла, заглянула внутрь и обомлела. Ещё одна Килиманджаро. Белая, снежная, сверкающая, возвышалась там посреди круглого колодезного пространства.

Я аккуратно протиснулась через узкий лаз, и позади меня, с неприятным стуком, осыпалось несколько камней. Но когда выбралась с той стороны и поднялась в полный рост, то не поверила своим глазам. Сделала шаг и осторожно прикоснулась к горе.

Это был настоящий мягкий свежий снег. И тут же, зачерпнув целую горсть, я набила им полный рот. Никогда не думала, что снег может быть таким вкусным.

Затем подняла голову и увидела над собой в далекой сине-черной вышине алмазную россыпь маленьких сияющих звёзд. И это было истинным свершившимся чудом.

— И тебя никто не съел в тоннеле?

Я опустила глаза. Амелин сидел на этой куче снега прямо передо мной, а я и не заметила, потому что смотрела на звезды.

— Почему ты не отзывался?

— Извини. Я был в наушниках.

— Ты обещал, что быстро вернешься.

— А разве много времени прошло?

— Понятия не имею.

Я опять посмотрела наверх.

— Ты хотел вылезти?

— Во всяком случае, стоило попытаться.

— Это, наверное, тот самый колодец, куда чуть Якушин не упал.

— Да. Я тоже вспомнил ту твою историю.

Я подошла к гладкой, каменной стене и осмотрелась.

— Ну, тут можно залезть по камням, а потом если получится, достать до лесенки. Хотя нет, наверное, это нереально дотянуться до неё, даже если бы тебя подсаживал Герасимов. Здесь метров двадцать, наверное, и стены скользкие.

— Тоня, — сказал Амелин укоризненно. — Тут метров шесть и до лесенки вполне реально достать. Видишь там в некоторых местах выступающие и отколотые камни.

Кто-то специально это сделал, чтобы можно было выбраться. Но в одном ты, действительно, права. Сейчас очень скользко, а скобы просто ледяные.

— Так ты уже пробовал?

— Раз пять.

— И что?

— А разве ответ не очевиден?

Теперь, после непроглядного подземного мрака в тусклом свечении снега и звёзд я могла видеть почти так же хорошо, как раньше днем, и по выражению его лица поняла, что он очень расстроен.

Села рядом, прямо на снег и, после пробирающего до костей мертвого холода тоннеля, он показался мне даже теплым.

— Я просто неспортивный задрот. А вот Герасимов вполне бы мог. Жаль, что сейчас он тоже в совершенно неспортивном состоянии.

— Может, мне попробовать?

— Даже не вздумай! — воскликнул он неожиданно громко.

— Чего ты орешь? Я и так прекрасно слышу.

— Я, конечно, задрот, но не до такой степени, как ты подумала.

— Да ничего я не подумала.

— Я долез до второй ступеньки сверху. А потом. Рука. Порез вскрылся, потекла кровь, и рука просто соскользнула.

— Ты упал?

— Я вот тут сидел и вспоминал фильм «Господин Никто». Помнишь? Там оказывается, что Джаред Лето существует в нескольких параллельных реальностях. В одной, где он сел с матерью в поезд, а в другой, остался с отцом. Ну, как бы вариант на тему, а что было бы если бы. Так вот, я подумал, а что если мы с тобой сейчас в той реальности, которая «если бы», а мы другие, остались там, в Москве и с нами ничего этого не случилось?

— Можешь по-человечески сказать, ты сильно ударился?

— И вот если бы это было действительно так, то я всё же предпочел бы эту злую и трагическую нереальность, где мы с тобой сидим в колодце и смотрим на звёзды.

Он был мастером заговаривать зубы.

— Покажи, чего у тебя там! — я дернула его за рукав, и он поморщился.

— Лучше не смотри. Ты же не любишь кровь, мясо, кишки и всё такое.

Долго искать не пришлось. Вокруг правой ноги точно маркером на снегу было очерчено тёмное, кровавое пятно. Я задрала ему штанину. Из лодыжки, как раз там, где заканчивались кеды, торчала наружу острая кость.

Удивительно, как при таком морозе внезапно может стать жарко.

Я глубоко вздохнула. В голове взметнулся рой сумбурных мыслей: что нужно срочно идти за Герасимовым, что нужно заставить его протрезветь, что нужно разодрать простынь, прикрывающую «Килиманджаро», что ужас, сколько крови натекло.

— Это всё? С кишками ты явно переборщил. Просто открытый перелом. Не смертельно. Жаль, Якушина тут нет, он бы быстро тебе всё вправил.

Я попыталась удержать шутливый и бодрый тон, но Амелин воспринял мои слова иначе.

— Действительно. Очень жаль, что его здесь нет. В кои-то веки представился реальный шанс показать себя героем, но он и его упустил.

— Зачем ты так? Мы же не знаем, что с ними там случилось.

— А что с ним случится? Сидит уже наверняка дома твой Якушин, в кресле-качалке, трубку курит и на звёзды смотрит. На те же самые звёзды. Только он там, а мы тут. Так всё в жизни устроено.

— Костя, — я села рядом и взяла его за руку, как он это обычно делал, когда пытался поддержать меня — пальцы сквозь пальцы, ладонь к ладони. Скопившаяся внутри его руки кровь из пореза тут же потекла по моему запястью. — Мне кажется, ты мой самый лучший друг.

Я, правда, не понимаю, как такое может быть, если мы знакомы всего лишь несколько недель. Но это так. Хоть ты и суицидник, и больной на голову, и фрик, мне с тобой так же свободно и легко, как было с Подольским. И когда мы с ним поссорились, мне этого очень не хватало, а теперь, будто снова есть. Только с тобой намного интереснее, веселее и спокойнее. И мне ужасно не хочется, чтобы мы вот так взяли и умерли здесь, потому что это бессмысленно и неправильно.

Ведь, нам ещё так мало лет, и у нас в жизни ещё ничего не было. Мы ещё ничего не пробовали, не знаем и не видели дальше окон своей квартиры. Я даже не думала, что жизнь может быть живая, а не тягомотная и однообразная, и ты действительно был прав, когда говорил, что с нами случилось — отличное приключение. Но если ты думал о смерти и готов к ней, то я в полнейшей растерянности и не хочу с этим мириться. Уж лучше я упаду и разобьюсь, чем буду медленно терять рассудок и с нетерпением ждать, когда же, наконец, больше не проснусь.

— Знаешь, — задумчиво сказал он. — А я ведь тоже уже передумал умирать. Из-за тебя, кстати, передумал. Раньше я считал, что смерть — это то, что может остановить каждодневный ужас, отнимающий всё человеческое, что есть в нас.

Когда понимаешь, что кругом только страх, стыд и боль и никогда не будет иначе. Можно жить, взрослеть, терпеть, открывать каждое утро глаза и продолжать пустую борьбу с самим собой и миром. Можно до самой старости закатывать этот камень в гору и снова спускаться за ним, можно надорвать пупок, но невозможно переродиться, стать другим человеком, забыть всё, что так мечтаешь забыть.

Только если умереть и родиться заново. Но сейчас я не хочу перерождаться, больше не хочу этого. Не хочу забывать. Тебя не хочу забывать.

И он поднял голову к звёздам и громко завыл тоскливо и протяжно, точно знал, как это делается, или в прошлой жизни уже делал именно так. И тогда я тоже глубоко вдохнула и завыла вместе с ним, и это был настоящий дикий вой полный отчаяния, горечи и боли.

========== Глава 43 ==========

Я решительно встала, подошла к стене с выступами и полезла наверх. Я обязана была идти до конца и спасти нас всех.

— Умоляю, не лазь, — закричал Амелин, как только сообразил, что я делаю, попытался встать, но сразу повалился назад. — Пожалуйста.

— Если у тебя не получилось, это не значит, что не получится у меня.

Я наступила ногой на один камень, ухватилась за другой и повисла. Это было очень похоже на то, как я тогда перелезала стену. Вот только падать, в случае чего, будет гораздо больнее.

Он попробовал подползти боком:

— Стой! Подожди.

Но мне было не до него. Я сказала себе, что не буду его слушать, и оглядываться тоже не буду.

— Тоня, я забыл. Вернись, это очень важно.

Искушающий голос демона.

— Я тебе кое-что дам.

Я непроизвольно замерла. Спасительная, но при этом жуткая по своей сути догадка.

— Ключ?

Он помедлил с ответом, потом едва слышно, но многообещающе произнес:

— Да.

Мгновенно спрыгнув, я бросилась к нему. Ослепляющая ярость застилала глаза, на секунду даже показалось, что убью его прямо на месте.

— Какой же ты больной жалкий урод! — с силой пнула ногой.

Защищаясь, он закрылся, скрестив руки над головой, и этот механический, затравленный жест, тут же отрезвил меня. Столько раз я видела его, но никогда даже предположить не могла, что он на самом деле значит.

— Давай сюда быстро, — я протянула ладонь к зажатому кулаку, но Амелин ловко, точно играя, уклонился в сторону, так что пришлось нагнуться и пытаться поймать его за шиворот.

Но он оказался проворнее. Свободной рукой быстро схватил за болтающуюся на мне одежду и дернул. Потеряв равновесие, я беспомощно повалилась вперед. И он крепко прижал меня локтем к снегу, так что аж дыхание перехватило.

— Я не хочу и не могу с тобой драться. Пожалуйста, не лазь туда сама.

— Так у тебя есть ключ или нет? — гневно прохрипела я.

Он разжал пальцы и из кулака выкатился перепачканный кровью белый бильярдный шар.

И тогда я расплакалась от бессилия и собственной глупости так, как не плакала с самого глубокого детства. Навзрыд и в голос.

А Амелин даже не пытался меня утешать, даже не пожалел, вместо этого начал по-деловому объяснять, что необходимо сделать, чтобы привести в чувство Герасимова. Что нужно растопить снег и отпаивать, а ещё эффективнее засыпать его снегом с головой, чтобы уж наверняка.

Приступ горького разочарования в том, что ключа у него не было, и одновременно облегчения, по той же причине, позорно душил слезами.

Тогда он вдруг высказался, что те решения, которые я принимаю в одиночку — глупые, и что я строю из себя «суперменшу», хотя на самом деле боюсь собственной же тени, и что я ещё маленькая совсем и беспомощная.

Но это было не обидно, напротив, я даже оценила его попытки разозлить меня, однако накопившиеся за эти дни переживания, постепенно превратились в глупый, непрекращающийся рев.

В конечном счете, он замолчал и стал ждать, но потом я вспомнила про маму с папой, про Детей Шини, про Якушина, про Павлика, про то, как нас ограбили в Волоколамске, про охотников, про много чего ещё, и всё пошло по новой.

И тогда, когда конца и края моей истерике не было видно, он взял и поцеловал меня. Быстро и очень точно, так, что от неожиданности я позабыла всё, о чем убивалась минуту назад.

Было ясно, что это провокация, но зато она подействовала мгновенно и весьма эффективно, моментально приведя в чувство. Возможно, он рассчитывал на то, что я тут же вскочу и убегу, но у меня даже нормально возмутиться не получилось.

— Ты же говорил, что…

— Я передумал, — тут же перебил он меня. — В конце концов, не такой уж я и урод.

От него слышать такое было довольно необычно и забавно, так что я, утираясь рукавами, не удержалась:

— С чего вдруг такая уверенность?

Но он не моргнул и глазом, видимо радуясь, что я хоть всхлипывать прекратила.

— Милины подруги говорили.

Я искоса взглянула на его довольную ухмылочку, точно мы не сидели в колодце на окровавленном снегу и не подыхали от мороза и голода, а кокетничали друг с другом теплым летним вечером на лавочке в парке.

— Ты целовался с Милиными подругами?

— Давай договоримся так, когда мы выберемся, я должен буду рассказать тебе кое-что очень-очень важное. А сейчас сделай всё, что угодно, лишь бы Герасимов протрезвел.

Для Герасимова я притащила целое ведро снега. Половину распихала по пустым бутылкам. Оставшийся же взяла и безжалостно высыпала прямо ему на лицо а, пока он стонал и отмахивался, засунула пару горстей за воротник и на живот под свитер. После чего он так заорал, что я испугалась, что он сейчас встанет и будет меня бить.

Но Герасимов только неуклюже сполз со стола и принялся трясти головой, стряхивая снег.

— Придурочная.

— Не придурочная, а Ваше величество, алкоголик. Давай, соберись уже.

Но он еле стоял на ногах и сильно покачнувшись, свалился в кресло. Я сунула ему в руки бутылку со снегом.

— Что это? — он, скривившись, посмотрел на бултыхающийся внутри серый из-за остатков вина снег.

— Пей это или ешь, как хочешь. А потом два пальца в рот. И давай быстро.

— Озверела?

— Ты вообще хочешь отсюда выбраться?

— Ну.

— Тогда делай, что сказала.

— Иди нафиг. Я спать хочу.

— Герасимов, не заставляй меня…

Но он демонстративно свернулся в кресле, натянул на голову куртку и затих. Так что мне пришлось снова идти за снегом, а когда я шла обратно, фонарик неожиданно погас, но меня это ничуть не испугало, потому что в данный момент существовали куда более страшные вещи.

В следующий раз я стала растирать Герасимову лицо снегом, и он чуть было не попал мне по уху, когда пытался отбиваться. Но я успела быстро отскочить и снова повторила экзекуцию.

Наконец, он поднялся и, шатаясь, пошел в мою сторону. На долю секунды отрезвление Герасимова показалось мне гораздо опаснее падения со стены колодца. Однако в кромешной темноте он моментально потерял ориентацию.

— Послушай, — я попыталась пробиться к проблескам его сознания. — Там колодец, из него можно выбраться. Тебе будет легко туда залезть. Ведь, турник это твой любимый предмет в школе. Сможешь?

— Пошла к черту.

— Ну, давай же, включи уже мозг! — я снова метнула снежок, и Герасимов кинулся было ко мне, но его тут же повело, замутило и начало тошнить.

Я вспомнила как плохо было мне и на время милостиво оставила в покое.

Постепенно он стал приходить в себя, и сам попросил снега. Протер лицо, виски и шею. Затем, хмуро спросил:

— Куда лезть?

Для начала его нужно было отвести в колодец. Там мороз и свежий воздух. Чтобы посидел, проветрился.

Пришлось заставить его нагнуть голову и тащить за руку, потому что он то и дело задевал косяки и пытался войти в стену. А в тоннель полез, как слон в мышиную нору. Я толкала его сзади, постоянно опасаясь, что он там застрянет.

Наконец, он остановился, обнаружив лаз, но когда начал в него протискиваться, то неловко задел плечом торчащие сбоку камни и сразу же послышался неприятный гулкий стук. Пока до Герасимова доперло, что происходит, пара камней успела свалиться ему на спину, я дернула его назад. И очень вовремя, потому что в следующее мгновение проход стал стремительно засыпаться. Издалека послышался горестный вой Амелина, но мы уже с бешеной скоростью лезли обратно, опасаясь, что обрушится весь тоннель.

Но тоннель не рухнул. Вместо него рухнула я прямо там, на леденеющий пол. И это был конец. Даже Герасимов это понял. Я ему не сказала ни слова, он тоже. Мы просто валялись потрясенные до самого глубокого отчаяния. Одно радовало: от потери крови Амелин умрет быстрее и легче, чем мы от голода.

— Успокойся, — собравшись с силами, проговорил Герасимов, хотя я не произнесла ни звука. — Я сейчас всё разберу. Только умоюсь ещё.

И он ушел, а я подползла к тоннелю и крикнула:

— Эй, Амелин, мы сейчас разберем всё.

Но тот не отозвался.

Зато неожиданно из коридора раздались изумленные крики Герасимова.

— Осеева, Осеева, — вопил он. — Иди сюда скорее.

Было ясно, что что-то случилось, но что ещё могло случиться?

Кое-как поднявшись, я побрела на голос, и по мере того, как подходила к комнате «Килиманджаро» в глазах постепенно светлело. Чернота отступала, тени бледнели, на стенах заиграли световые блики.

И когда я вышла из очередного коридора, то была буквально ослеплена. На потолке горела лампочка.

Заслонив глаза, я побежала в бильярдную, а затем в погреб. Герасимов уже долбил в дверь. Сквозь этот стук я различила уверенные шаги по металлической лестнице.

— Эй, люди, мы здесь! — закричала я, как ненормальная, а через несколько секунд из-за двери послышался знакомый голос.

— Давайте, открывайте, это я.

— Блин, Якушин, — взвыл дурным голосом Герасимов. — Спаси уже нас, нахрен, отсюда.

— Тогда открывайте.

— Мы не можем. У нас ключа нет.

— Отлично. Я что, по-вашему, могу выломать железную дверь?

— Ты всё можешь, — не сдержавшись, выпалила я.

— Да, блин, — одновременно со мной заорал Герасимов. — Там в гараже болгарка есть. Тупо петли срежь. Делов-то.

— Какие же вы придурки, — выругался Якушин и ушел.

Я побежала к тоннелю и закричала Амелину, что нас скоро спасут. Но он опять ничего не ответил, потому что после обвала, наверное, была очень плохая слышимость в этом тоннеле.

Никогда прежде я не была так рада видеть Якушина. Кажется, я обнимала его сильнее, чем даже могла вообразить в самых сокровенных мечтах. Прекрасные серо-зеленые глаза смотрели на меня столь приветливо и тепло, что голова закружилась в самом прямом смысле. А тот факт, что именно он пришел за нами, делал меня вдвойне счастливой.

Якушин сказал, что я выгляжу, как пугало, из-за всей этой многослойной одежды и крови, в которой перепачкалась вся.

Он собирался развести камин, но я объяснила, что нужно срочно вытаскивать Амелина и везти в больницу. Тогда Якушин сделал убийственное лицо и недовольно ответил, что, похоже, он уже работает на скорой помощи, но потом снова стал нормальным:

— Можешь описать, чего там у него?

При воспоминании об окровавленной кости меня передернуло.

— Если я ничего не путаю, это называется открытый перелом. Мы замотали тряпками, но кровь всё равно не останавливается. Сам лезть наверх он точно не сможет. Тоннель разбирать долго и сложно.

— Всё ясно. Нужно вызывать спасателей, — резюмировал Якушин. — Они вас и так третьи сутки по всему лесу ищут.

— Как ты их вызовешь, если связи нет? — спросил Герасимов. — Поедем в поселок, а оттуда вызовем.

— Но в колодце мороз. И очень много крови уже натекло, — отчаянно запротестовала я.

— Кажется, теперь она вся на тебе, — невесело пошутил Якушин. — Так, Герасимов, садись на снегоход и поезжай до большой дороги. Там ловит.

Якушин сунул ему в руки телефон.

— Как я поеду? Я от голода еле на ногах стою.

— Поедешь. Не в колодец же тебе лезть. Скажи, спасибо, что жив. А пожрать ещё успеешь.

Мы опять вытащили из гаража снегоход и посадили на него Герасимова. Затем, взяли фонарь, машинный трос, какие-то простыни, аптечку из Газели и побежали к колодцу, точнее Якушин побежал, а я потащилась, еле-еле переставляя ноги.

На улице недосягаемые звёзды по-прежнему мерцали в сумеречной вышине. Было приятно осознавать, что насчет Якушина Амелин так ошибся.

Я заглянула в колодец, но даже с фонариком что-либо внизу было сложно различить. Позвала, Амелин не откликнулся. Не иначе, как музыку опять свою слушал.

— Принеси крепкие прямые палки, — деловито велел Якушин, привязывая к верхней ступеньке трос. — Нужно будет сделать шину.

Вокруг не было ничего подходящего, только гибкие ветви рябин и кустарники. Я вышла за калитку, пробралась немного вглубь и сразу же нашла несколько толстых сухих сосновых веток, поломанных во время снегопада. После чернильной темноты подземелья, безоблачная зимняя ночь казалась светлой и дружелюбной.

Подобрав самую большую ветку, я попробовала разломить её, но сил не хватило. Взяла другую, и тут, ни с того ни с сего, мне вдруг почудилось с левой стороны какое-то движение, я оглянулась, но среди молчаливых стволов и пушистых еловых лап — ничего, кроме едва уловимого ветерка.

Однако ощущение чужого присутствия всё равно не отступило. Не хватало, что бы приступ паники случился именно сейчас. «Никакого призрака нет», — сказала я себе. «Это всё Петров. А темноте не так уж я и нужна, раз она не тронула меня в подвале. Бояться нечего». Но подсознание сигналило об обратном. Сердце тревожно заколотилось. «Это от потери сил, от голода и нервного потрясения. Бояться нечего». Взяв охапку ветвей, я потащила их к колодцу.

К моему возвращению, Якушин уже сделал из простыни куль и, положив в него аптечку, повесил через плечо. Выбрав самую прямую ветку, он наломал из неё коротких палок, сунул их за пояс и начал осторожно спускаться в колодец.

Моей задачей было светить фонариком на ступени, а когда Якушин будет уже на дне, спустить его, привязав к тросу.

Но как только Якушин скрылся из виду, я снова, краем глаза уловила какое-то движение сбоку, на этот раз совершенно отчетливо. Вздрогнула, быстро

обернулась и оторопела.

Это был не призрак, не кабан, и даже не монстр. Хищный серый зверь стоял по другую сторону колодца и смотрел прямо на меня.

— Эй! — послышался из колодца голос. — Уснула что ли? Я ничего не вижу!

— Боже, Саша!

— Что ещё?

— Волк.

Настоящих волков я видела только в зоопарке, и там они, сытые и безразличные, со свалявшейся шерстью и поджатыми хвостами, выглядели обычными дворовыми собаками.

Этот же был некрупный, худой, с болезненно повисшей задней лапой и темным пятном запёкшейся крови на бедре, но от него исходило такое угрожающее напряжение, что я на миг даже дышать перестала.

Волк замер, низко наклонив голову, и неотрывно следил за мной.

— Охренеть, — только и смог сказать Якушин.

Я резко подалась назад, а зверь прижал уши, глухо заворчал, и тяжело волоча раненую лапу, начал медленно обходить колодец.

— Лезь сюда, — крикнул Якушин, показываясь из колодца и протягивая руку. — От тебя кровью несет, как от мясника.

Я осторожно подползла к нему, но едва успела свесить ногу, как волк прыгнул, и мой пронзительный вопль разлетелся по всему лесу.

Не знаю, насчет «всей жизни», которая должна проноситься в такие мгновенья перед глазами, но у меня совершенно точно ничего не пронеслось, возможно, потому что её толком и не было.

Я видела только, как он вцепился в многослойную толщу моей одежки зубами и резко мотнул головой, выдрав клок куртки. Отбиваясь, я треснула его по голове и он, щёлкнув зубами, попытался вцепиться мне в руку, но вдруг неожиданно взвизгнул и отпрянул, в мгновение ока, развернувшись на сто восемьдесят градусов.

Это Якушин огрел его палкой. В первый момент после удара волк пригнулся к земле, словно решая, продолжать ли ему атаку, но потом шерсть на загривке встала дыбом, и он без предупреждения прыгнул. Повалил Якушина и стал остервенело наскакивать, неуклюже, из-за бездвижной лапы, перемещаясь пружинистыми скачками из стороны в сторону, чтобы увернуться от палки.

Торопливо стащив с себя куртку, я примерилась и набросила её волку на голову, точно мешок.

Потеряв ориентацию, он яростно выкручивался, и я держала куртку, сколько было сил. Но этого хватило, чтобы Якушин всё же успел выползти из-под зверя.

Когда же резким рывком волк освободился, то молниеносно схватил меня за рукав, а моя жалкая попытка пнуть его в живот закончилась тем, что я беспомощно завалилась навзничь.

Разгоряченная пасть мгновенно оказалась возле моего лица. Но в ту же секунду Якушин навалился на него сзади и просунул в пасть палку. Обеими руками он держался за её концы, а телом прижимал голову, сдерживая движения волка.

Тот захрипел и я тоже, потому что они оба боролись прямо на мне. Неистово скребя здоровой задней лапой, зверь изо всех сил старался выбраться.

— Давай простыню, — заорал Якушин.

Я кое-как вылезла и, как полоумная, схватила сорванный куль.

— Заматывай.

Обмотала морду волка вместе с зажатой палкой во рту. Он зафыркал и захрипел.

— Сильнее заматывай. Я сейчас отпущу.

С трудом затянув конец простыни, я отпрянула. Якушин выпустил палку.

Волк растеряно заметался и затряс головой.

— Быстро в колодец, — приказал Якушин.

Ноги не слушались, каждая частичка в моем теле нервно дрожала, я делала шаг и падала, в глазах потемнело, а время затормозилось. Стало тягучим, вязким, лениво уплывающим. Точно, хоть я и стараюсь, прикладываю кучу усилий, но при этом остаюсь на месте.

— Тоня! — Якушин сообразив, что я не могу сдвинуться с места, кинулся ко мне. Но тут, волк, содрав свой самодельный намордник, неожиданно высоко подскочил и, ударив передними лапами ему в спину, тут же сбил с ног. Якушин упал лицом в снег, я попыталась подняться, но уже не могла.

В глазах замелькали белые световые пятна, в ушах нарастал неясный гул, и сквозь туманную пелену я различила множество, стремительно приближающихся к нам, четвероногих теней. Лучше бы я упала в колодец и умерла с Амелиным от потери крови.

Якушин силился скинуть с себя волка, но тот уже разодрал ему куртку и вонзил зубы в шею. Страшный, сдавленный крик поднял меня на ноги и заставил схватить палку. С диким исступлением я принялась лупить волка по хребту. Но то ли удары получались совсем слабые, то ли волк совсем обезумел.

Серые остромордые твари окружили меня, Якушина, сидящего на нем волка, и неожиданно залились дружным, оглушительным лаем.

Волк, щерясь окровавленной пастью, метнулся в сторону, поджал хвост, и гигантскими скачками бросился вглубь сада.

Я обессилено рухнула на колени.

Послышались голоса. К нам бежали люди.

Какой-то мужик в сине-оранжевой спецовке грубо схватил меня за плечи и потряс:

— Как ты?

— Нормально, — прошептала я, оседая на снег.

Они кинулись к Якушину, перевернули, и перед тем, как я окончательно потеряла сознание, успела услышать только.

— Нихрена себе.

А дальше было только пустое пространство и я, как некая частица сознания, не ощущающая себя собой, а только некой абстрактной мыслью. Затем, откуда ни возьмись, появились звезды, множество разноцветных сияющих звезд, больших и не очень, ослепительно ярких и сдержанно приглушенных, вращающихся вокруг самих себя и тех, вокруг которых кружили тысячи других звезд, и я могла направиться к любой из них, но выбрала одну маленькую, красную точку и беспрепятственно двинулась к ней.

И по мере моего приближения, она становилась всё больше и больше, ширилась, разрасталась, пока не объяла меня всю целиком, пока не впитала, не сделала меня ею же. И тогда я всё вспомнила.

— Как тебя зовут?

— Тоня.

— Фамилия.

— Осеева.

— Сколько лет?

— Шестнадцать.

— Ну, всё в порядке.

Надо мной склонился молодой небритый врач в съехавших на нос очках и голубом медицинском костюме. От него сильно несло лекарствами и табаком.

Я лежала в машине скорой помощи, на каталке, но мы никуда не ехали. Увидев, что я пришла в себя, врач взял шприц и собрался сделать мне укол.

— Не боись, — сказал он. — Сейчас покурим и поедем. Тебе больше всех тут повезло. Бабы всегда самые живучие.

Он противно усмехнулся своей глупой шутке, собрал гармошкой все мои многочисленные рукава и с деланым любопытством стал рассматривать руку.

— Чё, даже не колешься? — произнес, наконец, разочарованным голосом.

— Нет.

В данной ситуации его плоский юмор звучал неуместно и дико.

— Странно, вроде шпана.

— Я не шпана.

— Ну да, рассказывай. Постоянно таких вот девиантов откачиваем.

Он воткнул иглу и стал медленно вводить лекарство.

— Готовься, ща словишь кайф.

— А где мои друзья? — осторожно спросила я.

Сосредоточенно закончив процедуру, он кинул шприц в металлический лоток и небрежно махнул рукой:

— Всё путём. Отправились уже твои пацаны до пункта назначения. По больницам, да по моргам.

— Что? — я попыталась сесть, но он придержал за плечо. — Что?

— А что? — поправив очки, поднялся и, сгорбившись, пошел к выходу, — такова жизнь.

— Скажите по-человечески! — у меня неожиданно прорезался голос. — Кто-то умер?

Врач с грохотом отодвинул боковую дверь. В кабину ворвался внезапный порыв ледяного ветра.

— Кто умер? — повторила я, испугавшись, что он уйдет и оставит меня без ответа.

— Я в них не разбираюсь.

— Пожалуйста, — я непроизвольно села, меня снова трясло. — Скажите, кто умер!

— А ну, ложись! Ты чё такая бойкая? Сейчас вернусь и ещё одну дозу тебе сделаю.

— Пожалуйста, — проговорила я, чуть приопускаясь на локоть. — Кто? Кто умер?

— Что пристала? — раздраженно фыркнул он. — Не умер, но это вопрос пары часов. Могли бы, конечно, откачать, но хозяин — барин. Хочет умереть — не вопрос. Мы никого на этом свете не держим. Работы меньше.

— Он не хочет, — воскликнула я, свешивая ноги с каталки. — Уже не хочет. Вы его не слушайте. Не вздумайте слушать! Его не нужно слушать. Это у него манера такая. Давайте, я с ним поговорю.

— А нам и слушать не нужно, мы читать умеем. Не хотел бы, не носил бы эту дрянь. «Не откачивать» видите ли. Да ради бога. И давай, ложись. Вернусь, чтобы спала уже.

— Подождите!

Но он с силой захлопнул дверь.

Кошмар и не думал заканчиваться. Я сползла с каталки в малюсенький проход и, держась за боковое кресло, пробралась к выходу. Дернула дверную ручку, но с первого раза открыть не получилось. Пришлось собрать последние силы и подналечь, вложив в этот рывок всё своё бесконечное отчаяние и непередаваемый ужас положения.

Дверь так резко ушла в сторону, что я даже сообразить не успела, как прямо с подножки вывалилась на утоптанный снег прямиком в ноги одному из спасателей.

— Это ошибка. Это талисман. Просто так, — сбивчиво затараторила я. — Это напоминание про жизнь. Не нужно в морг.

— Эй, мужики, — он точно и не слышал моих слов. — Чего тут у вас пациенты летают?

— Это ошибка…, - снова начала я, но он опустился рядом и, внимательно посмотрев в глаза, сказал:

— Тихо, тихо, сейчас всё будет хорошо.

И это прозвучало так, как обычно говорят в кино сумасшедшим, перед тем как сделать им лоботомию.

— Пожалуйста, не нужно в морг.

Подошли ещё какие-то люди и тот мужик, который делал мне укол.

— Никто тебя в морг не везет, — спасатель взял меня под мышки и поставил на ноги.

— Якушина не нужно в морг, — упрямо сказала я.

— Да, кто тут доктор-то? — крикнул он через плечо. — Что происходит?

Очкастый тут же подскочил и замаячил рядом.

— Она ещё на адреналине. Не взяло. Сейчас покрепче что-нибудь вколю.

— Я никуда не поеду, — я попыталась высвободиться из придерживающих меня рук. — Сделайте что-нибудь. Вы же врачи и спасатели. Свяжитесь по рации, скажите, что это ошибка.

— О чем она? — нахмурился тот, что держал меня.

— Кулон Якушина — это не то, что вы подумали, он ничего не значит. То есть значит, но не то, — я попыталась собраться с мыслями, потому что они неожиданно начали расползаться, ноги и руки стали мягкими и тёплыми, и происходящее я теперь видела точно со стороны, будто снова смотрела фильм.

— Кто такой Якушин? — спросил он у того, что первым подбежал тогда ко мне.

— Это которого волк подрал. У которого DNR и папаша хирург.

— Ах, этот, тот-то я думаю, фамилия знакомая, — засмеялся державший меня спасатель. — И чего?

И только я хотела повторить своё требование, как очкастый доктор начал оправдываться:

— Да пошутил я. Расслабься. Кто на это смотрит? Если с каждой фигней, что вы, малолетки, с собой творите считаться, то уже никого в живых и не останется.

— Этот-то лучше всех устроился, — ворчливым голосом проговорил в нашу сторону молчавший всё это время полицейский. — Уже на вертолете в Москву полетел.

========== Глава 44 ==========

Нас увезли из Капищено в какую-то псковскую больницу, где меня положили под капельницу, и очень неприятная тётка — детский психолог долго докапывалась, действительно ли в подвале нас было только трое.

Я пыталась выяснить, откуда сомнения, но она отвечала уклончиво и неохотно, типа «уточняет детали». А другую часть вопросов я вообще не поняла, словно она разговаривала не со мной, а с каким-то другим человеком.

Такие вопросы, что после её ухода осталось неприятное ощущение пошлости и грязи. Как тогда, когда в скорой очкастый спрашивал, колюсь ли я.

И это ещё больше усилило напряжение, царящее в палате, потому что древние бабки, лежавшие рядом и, ещё до прихода психолога, смотревшие на мои красные волосы, почти как на пришествие антихриста, стали открыто клясть меня, а темы «куда катится мир», «раньше такого не было» и «поколение уродов» не прекращались ни на минуту.

А на следующий день ко мне пришел посетитель — солидный мужчина лет пятидесяти в строгом дорогом костюме и с большим букетом красных роз. Он представился Алексеем Леонидовичем, и я с трудом узнала в нем отца Маркова.

Выглядел он, честно сказать, неважно, весь какой-то осунувшийся и потерянный.

Он-то и объяснил мне, что Марков удрал, когда они с охотниками вернулись из больницы и обнаружили в Капищено полицию.

Все эти дни нас искали толпы людей с собаками и на вертолетах, считая, что мы скрываемся вчетвером где-то неподалёку.

Алексей Леонидович выспрашивал, не знаю ли я, куда бы Марков мог пойти, но я, конечно же, не знала. Затем ему позвонили по телефону и вызвали на какое-то «очередное опознание» и он спешно ушел, оставив визитку.

И это было ужасной, шокирующей новостью, так что я никак не могла перестать думать о Маркове. Ложилась в кровать, закрывала глаза, и передо мной сразу возникало его самоуверенное лицо. Невозможно было поверить, что с ним может случиться нечто плохое.

Сначала я попыталась пробраться в другой корпус в отделение наркологии к Герасимову, но меня выловили охранники и, под злобное верещание старшей сестры, вернули обратно в палату.

Зато хирургия находилась в том же корпусе, что и общая терапия, поэтому я совершенно беспрепятственно поднялась на пятый этаж и долго бродила по коридору, пытаясь выяснить у группки мужиков на костылях в какую палату положили светленького лохматого парня с черными глазами и открытым переломом.

Однако мужики жизнерадостно острили, что они все тут парни «хоть куда» и предлагали взглянуть на их переломы.

Но потом один дедуля в кресле-каталке отправил меня в самую дальнюю палату и там, возле окна, я нашла Амелина.

Он полулежал на больших, подсунутых под спину подушках и смотрел в окно, в ушах были наушники, в одной руке плеер, другая же почему-то привязана к кровати.

Выражение лица у него было непривычно сосредоточенное и какое-то очень взрослое, но увидев меня, обрадовался, как ребенок, засиял и снова стал собой. Тщетно попытался приподняться, и плеер свалился на пол.

Я полезла его поднимать, а достав, поняла, что он не работает. Амелин же, заметив моё удивление, пояснил, что «вечные» батарейки оказались невечными, но он всё равно помнит все песни наизусть. Смешно и совершенно в его стиле.

А когда я спросила, почему его привязали, он ответил: «чтоб не сбежал».

Я удивилась, ведь меня-то не привязывали. И оказалось, это оттого, что я не рецидивистка-суицидница, и меня из больницы будут забирать родители, а не органы опеки. Так, что я не стала больше про это говорить, потому что знала, что он не любит подобные вопросы.

Его тоже долго пытала психолог, может быть даже больше меня, и она рассказала ему про Маркова, задавала такие вопросы, как будто Амелин сам его где-то спрятал.

Я сказала, что с Марковым не могло ничего случиться, потому что он самый разумный из всех нас.

И мы стали обсуждать, куда бы подался Марков, но так ничего реалистичного и не придумали. О том же, что он мог попросту заблудиться в лесу, даже не обмолвились.

Но я всё равно стала рассказывать про волка и про Якушина, потому что меня переполняла гордость за него, и хотелось, чтобы Амелин знал, как он ошибался на этот счет.

Потом же, когда пришла дежурная медсестра и раскричалась, что я не должна находиться в мужской палате, Амелин вдруг крепко схватил меня за руку и, с настоящими слезами на глазах, начал лихорадочно умолять не уходить и забрать его с собой.

Так неожиданно и неловко, что медсестра смутилась и вышла.

— Смотрю, ты явно поправляешься. Входишь в прежнюю роль, — мне стоило большого труда сохранять присутствие духа и не купиться на его нытье.

— Пожалуйста, не бросай меня.

— И как ты себе это представляешь?

— Придумай что-нибудь. Ты же умная.

— Что, например?

— Переоденься в белый халат и увези, как будто на операцию. Ты, что, кино не смотрела?

— А потом?

— Потом, когда за тобой приедут родители, спрячешь в багажник.

— А дальше?

— Я буду жить у тебя под кроватью.

— И что я буду с тобой делать?

— Всё, что угодно. Только не оставляй меня.

И он, как ребенок, настырно и трогательно, полушутя, но в большей степени совершенно серьёзно заладил «забери меня отсюда».

Так что, пришлось его отчитать, что это глупость, капризы и детский сад, и что пора уже повзрослеть, перестать дурачиться и прикидываться беспомощным, потому что я знаю, какой он на самом деле. Заверить что, когда я приеду в Москву, то обязательно позвоню ему, и мы сходим куда-нибудь.

Тогда он сказал, что позвонит сам, потому что не знает, когда теперь у него будет телефон. И вообще не знает, как и что будет.

А потом прижал меня к себе этой своей свободной рукой, так, словно видимся в последний раз и прощаемся навсегда, и мне стало тоже жутко грустно и действительно не захотелось никуда уходить.

Сестра всё-таки меня прогнала, но уже не так грубо. И перед тем, как вернуться к себе я ещё долго сидела на подоконнике на лестничной клетке и горько плакала, сама не знаю почему.

Встречаться с родителями было ужасно стыдно, но как только я увидела заметно исхудавшую маму и утомленного папу, то почувствовала, как безумно соскучилась по ним. Но главное, что не было никаких истерик или обвинений.

Мы ехали в Москву на машине, и они ни разу ни в чем меня не упрекнули. И я тогда окончательно поняла, что у меня самые лучшие родители в мире, и я больше никогда от них не сбегу.

— Простите меня. Я поступила очень глупо.

— Главное, что всё позади, — ответила мама.

— Главное, что ты жива, — поддержал её папа.

И следующие пару часов мама спала на заднем сидении, чтобы позже сменить папу за рулем.

За окном тянулся однообразный печальный лес, снежные сонные поля, мелькали мрачные высоковольтные вышки, сиротливые заметенные деревушки, предупреждающие дорожные знаки, серые дневные сумерки плавно сменялись вечерними. Ничего нового. Всё в точности, как и было.

Однако теперь, глядя на эту угнетающую монотонность, я отчего-то всё время ждала, каких-то необычайных перемен, будто за следующим поворотом должно произойти нечто из ряда вон выходящее, какое-то чудо, которое вернет этот раскачивающийся и готовый вот-вот перевернуться мир в равновесие.

И, чем дольше мы ехали, тем более явным становилось это ощущение, превратившись вскоре в реальное физическое болезненное чувство. Оно ныло, зудело, росло и поглощало целиком, никак не давая опомниться, и в полной мере осознать, что, наконец-то, я еду домой.

А когда мама проснулась, чтобы отвлечься от этих мыслей мне пришлось самой завести назревающий разговор. Рано или поздно говорить всё равно пришлось бы.

— Я не доводила эту девочку до самоубийства. Мы не доводили. Это очень запутано и сложно всё объяснить, но никто из нас не желал ей плохого.

— Мы знаем, — отозвалась мама, потягиваясь. — С самого начала ни на секунду в тебе не сомневались. Эта дрянь очухалась уже на второй день после вашего побега и всё выложила. К нам пришла полиция. Сказали, вас ни в чем не обвиняют, и если вдруг мы можем как-то с тобой связаться, то должны уговорить вернуться.

— Как? — я аж подскочила. — Кристина очнулась? И с ней всё хорошо?

— Во всяком случае, уж получше, чем тебе, — отмахнулся папа.

— И что же она сказала? Почему обвинила нас?

— Потому что малолетка и без мозгов, — мама всегда была очень категорична.

Она всю дорогу курила и, когда открывала окно, салон вмиг наполнялся зябким промозглым воздухом, смешанным с сигаретным дымом.

— Да нет, — сказал папа. — Кажется, это преподносилось под соусом «лучших побуждений».

— Что значит лучших побуждений, папа? Мы же все чуть с ума не сошли, думая, что мы сделали, и почему мы плохие.

— Признаюсь, я не вникал. Нечто вроде шутки, так, Светик?

— Мотивация этой девочки мне до сих пор не ясна. И я поддержу тех родителей, которые собираются выдвинуть ей обвинения в моральном ущербе.

— Это ещё зачем?

— А затем, что нельзя оставлять безнаказанными подобные вещи. С вами могло случиться что угодно, и тебе просто не понять, что мы все тут пережили.

— Убежать мы решили сами.

— И когда ты только успела связаться с этой дурной компанией? — мама так тяжело вздохнула, словно с утра до вечера только и делала, что отслеживала мой круг общения, как мама Сёминой.

— Они не дурные, мам, обычные, такие же, как и я.

— Тоня! — она попыталась заглянуть мне в лицо. — Я не знала, что ты себя так недооцениваешь.

— В этом наша вина, — покаялся папа.

— Честное слово, они все хорошие. С нами даже твой любимый Герасимов был.

Но мама и ухом не повела.

— Какая разница, какие они? Главное, какая ты.

— Какая же? — было ясно, что большего они мне даже при всем желании рассказать не смогут.

— Ты добрая и умная, — ответила мама, не раздумывая.

— И рассудительная, — добавил папа.

— Принципиальная, — сказала мама.

— Честная и искренняя, — отозвался папа.

— Прямая и справедливая.

— И надежная.

— И ранимая.

— И очень смелая.

Они начали соревноваться, кто больше подберет для меня эпитетов. Смешно и одновременно странно, точно обсуждали какого-то другого человека.

Потому что сама я чувствовала себя на удивление глупой и слабой. Но зато было нереально приятно слышать, что они тоже меня любят.

Ночью машину вела мама, потому что у неё зрение лучше и хроническая бессонница из-за работы. Папа спал в соседнем кресле, а я сзади, и проснувшись, сразу увидела в зеркале мамины веселые глаза, она протянула мне термос с кофе и круасан. И я так сильно её обняла, что мы чуть не съехали с дороги.

Когда же мы приехали в Москву, она показалась мне совсем другой, большой и оживленной, а квартира и комната, напротив, маленькими и тесными.

Родители сразу уложили меня в постель, принесли разной еды и сидели рядом, болтая всякую чепуху про работу, про своих знакомых, про новости по телевизору.

Я знала, что они ждут моего рассказа, но никак не могла собраться с мыслями.

Начала почему-то с истории про кабана, а увидев папины испуганные глаза, решила сразу и про волка выложить, вот тогда и у мамы от ужаса раскрылся рот.

И я стала рассказывать всё вперемешку: про пожар, про гопников, про то, как толкали машину, про призрака, охотников и немного, совсем чуть-чуть, про подвал, потому что про это вспоминать совсем не хотелось.

Потом они велели отдыхать и ушли. Я попросила отдать мне мой телефон, но оказалось, что все наши телефоны были переданы в полицию. И теперь, чтобы их забрать, нужно писать заявление.

А это означало, что я не смогу ни узнать о состоянии Якушина, ни связаться с Герасимовым, приезжающем сегодня на поезде, ни позвонить Сёминой и Петрову, которым я собиралась высказать всё, что о них думаю. А ещё лучше было бы не разговаривать с ними, а сразу врезать. Петрову уж точно.

Благо, человечество придумало Интернет. Я прекрасно помнила, что перед отъездом удалила свою страницу в ВК, но теперь она каким-то волшебным образом была восстановлена, и выглядела как восточный базар.

Сложно сказать, сколько постов успели сделать люди за то время, пока меня не было. В глазах пестрело от всевозможных воодушевляющих картинок, прежних злобных пожеланий из серии «чтоб ты сдохла» и листовок Лизы Аллерт с моей недовольной физиономией.

Самой же последней записью на моей стене был семи минутный ролик «Как мы были Дети Шини», размещенный Сёминой с глупой подписью «ребята найдитесь!».

Так что я тут же ткнула в него.

Странная нарезка из всего, что Петров записывал. Обрывки слов, разговоров, цитаты из Интернета, разрозненные эпизоды. Мрачные, депрессивные тона. Я ожидала чего угодно, но только не такого.

Кристина бросает листки с нашими портретами, а за кадром дикторша замогильным голосом произносит: «Оперативники разыскивают пропавших подростков, ставших известными в сети как группировка Дети Шини».

Жирная белая строчка из статьи:

Они больше не хотят становиться великими героями или сверхлюдьми.

Настя в моей квартире Маркову:

— Шинигами — посредники между сознательным и бессознательным. Между «там» и «здесь».

— Значит «нигде», — отвечает Марков.

Якушин в своём деревенском доме, кидает дрова в топку.

— К чему эти чужие сказки?

— Ключевое слово «чужие», — мой голос с печки.

Наши темные сосредоточенные лица с отблесками огня, надвинутые на лбы капюшоны и шапки.

— Дети Шини, — шепчет Петров, — готовы ли вы восстановить справедливость?

— Нельзя попасть в мир, где есть справедливость или нет насилия, переместиться во времени или заиметь нормального отца, — говорит Настя.

Красная бегущая строка:

Они не в состоянии реально воспринимать мир, а вместе с тем, и адекватно реагировать. Эти дети потеряли ощущение настоящей жизни и настоящей смерти, они зависли где-то посередине.

— Раствориться, исчезнуть, сойти с ума, — говорит Петров за камерой.

— Всё взаимозависимо и взаимопроникновенно, — сообщает Настя.

Резко очерченная полоска рассвета, яркая и зловещая, раздвигает темноту.

И потом начинается вступление к «Uprising», и мы мчимся с рюкзаками по темной улице, летим на электричку.

Бегущая строчка: «Тварям с фотографий — гореть в аду во веки вечные».

— Организм борется с раздражителями, и в этой борьбе никогда не останавливается, — говорит Якушин.

Во весь экран появляются шрамы Амелина.

— Всё взаимозависимо и взаимопроникновенно, — говорит Настя.

Сумрачно-белая простыня бескрайнего поля. Снег валит густыми хлопьями. Темные силуэты наших спин.

Следующим кадром полная темнота. Только крики. Жуткие крики Амелина тогда, когда его натирали снегом. Появляется едва различимый свет — фонарик на телефоне Якушина.

— Они противоположны, но взаимообусловлены, — произносит Настя. — Как свет и тьма. Как добро и зло. Как мужчина и женщина. Как жизнь и смерть.

Герасимов карабкается на колонну и срывается вниз, Настя варит суп, мы толкаем Жигули, рубим дрова, расчищаем снег, Герасимов вдохновенно музицирует.

За кадром слышится мой жуткий визг — это я бегу от призрака.

Капищенская Леди Гага в объятиях Герасимова, кровавый снеговик с ножом в животе, памятная инсталляция «Дети Шини», белый неясный призрак в глубине коридоров.

Настя с Амелиным, стройные, светловолосые, оба в черных пальто, танцуют танго под бой напольных часов.

Умирающий лебедь Маркова.

Жалкое отребье на полу возле камина.

— Я так устала, — жалуется Сёмина. — Почему нельзя просто жить?

Сияет ослепительное солнце, сквозь него огромными прыжками мчится лось.

Умилительный заяц, спрятавшийся под еловыми ветвями, белки проворно снуют с дерево на дерево.

Мы валяемся в снегу и смотрим на звёзды.

— Надежды на выживание становится всё меньше и меньше.

— От зверей главное не убегать, им погоня интереснее добычи.

— Люди — не животные. Люди обладают сознанием, интеллектом.

— Люди борются за место под солнцем.

— Это же генетическая память. Всё то ужасное, что происходило с их предками на протяжении веков.

Якушин со сломанным носом и окровавленным лицом в бешенстве колотит по рулю.

Семина на коленях в мансарде. Петров на полу задыхается в пакете. Я привязана к кровати. Испуганный голый Марков в ванной. Герасимов давится глотком воды.

Завернутый в одеяло Амелин:

— Скончаться. Сном забыться.

Уснуть. И видеть сны? Вот и ответ.

Я с завязанными глазами хожу и ко всем принюхиваюсь. Марков в ужасных огромных очках. Сёмина с топором кокает бутылки. Мокрый, темный от разлившегося вина пол.

— А кто из нас тут не странный? — говорю я.

— Всё взаимозависимо и взаимопроникновенно, — повторяет Настя.

Распахнутое окно в гостиной. С улицы метет метель.

В машине все прыгают и орут:

«The kids of tomorrow don't need today

When they live in the sins of yesterday».[7]

Кристина: вчера — не вернешь, завтра — не наступит никогда.

Беспечная стайка снегирей на рябине.

Мы с Якушиным раскрасневшиеся и счастливые возимся в сугробе. Настя, стоя на коленях, со смущенной улыбкой, признается Герасимову в любви.

— Трагедия человека не в том, что он один, а в том, что он не может быть один, — Амелин на подоконнике.

— У меня обязательно будет двое детей или даже больше, чтобы им никогда не было одиноко или страшно.

Занавески хлопают на ветру.

Они умрут.

Все. Я тоже умру.

Это бесплодный труд.

Как писать на ветру.

Дым, крики, суматоха. Мы бегаем по залу ожиданий.

— Из дома вышел человек

И с той поры исчез.

— Я выбираю обочину, — говорит Марков.

Дикторша:

«Ушли из дома и до настоящего времени не вернулись».

Герасимов Владислав, Осеева Антонина, Амелин Константин, Марков Даниил.

Увиденное буквально повергло меня в шок, и минут десять я сидела, тупо уставившись в экран, будто свалилась с другой планеты.

Кто бы мог подумать, что Петров способен на что-то большее, нежели тупые видео-блоги. И ведь это было красиво и так глубоко, как я прежде даже не задумывалась.

Ролик не рождал чувство жалости к бедным потеряшкам, он нас не оправдывал, не обелял, он будто констатировал существующее положение дел.

Я сразу написала Сёминой, по-деловому, без упреков и обид, даже не намекая, что знаю об их подлом сговоре. Предложила встретиться.

Подождала немного и написала Петрову. Но в течение часа ни один из них в сети так и не появился. И это ожидание оказалось выше моих сил и терпения.

Когда мама увидела меня, стоящую в коридоре возле входной двери, то остолбенела.

Но я лишь чмокнула её в щёку, извинилась, и сломя голову помчалась к дому Сёминой.

Правда то, что знаю только её подъезд, я вспомнила уже по дороге. Притормозила.

Больше идти было некуда. И тут вдруг обнаружила, что стою прямо напротив дома Якушина, точно специально сюда шла. «Я живу на шестом этаже, прямо под ней». А уж в какой квартире жил Якушин я знала наверняка.

========== Глава 45 ==========

Стоя перед её дверью, я колебалась недолго, каких-то пару секунд. Затем трель звонка мелодично прокатилась по всей квартире.

В первые минуты ничего не произошло, хотя я прекрасно слышала, как кто-то подошел к двери и смотрит на меня в глазок. Я позвонила ещё раз, но опять тишина. И только когда развернулась, чтобы уйти, замок щелкнул, дверь приоткрылась, и из-за неё выглянуло бледное бесцветное лицо.

То была сама Кристина.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

— Я Тоня Осеева.

— Знаю.

— Я пришла поговорить.

— Хочешь убить меня?

— Хочу, но не буду.

— Ты могла мне просто написать.

— Ну, нет. Это было бы слишком просто.

— Я уже разговаривала с Петровым. Больше мне добавить нечего.

— Я не Петров. Хочу сама тебе в глаза посмотреть.

Ворожцова испуганно спряталась за дверью, но затем снова выглянула.

— Пустишь, или мне потом тебя караулить у подъезда?

— Ладно, — тяжело вздохнула она и открыла дверь.

Родителей дома не было, а Кристина лежала в кровати, потому что её отпустили из больницы только при условии строго соблюдения постельного режима.

Мы просто сели в её комнате, она на кровать, а я на стул. Я открыто разглядывала её, а она сидела с опущенными глазами, стесняясь, даже голову боясь поднять.

Распущенные черные волосы закрывали почти всё лицо.

Конечно же, я не выдержала первой.

— Я много думала о тебе. Очень много. Мы все очень много про это думали. И некоторые почти поверили, что они намного хуже, чем есть на самом деле.

— Понимаю, — прошептала она. — Вы меня ненавидите теперь.

— Я - нет. Это было бы слишком сильной эмоцией. Сейчас. Теперь. После всего, что с нами было. Я много думала о тебе раньше. Но сейчас уже нет никакого дела. А пришла только для того, чтобы больше никогда и не вспоминать.

— Но, Тоня, ты должна выслушать меня.

— Что же мы тебе такого сделали? В чем провинились? Чем так испоганили жизнь?

— Я ни в коем случае не хотела, чтобы получилось всё так, как получилось. То есть я хотела, чтобы всё как раз было наоборот, — она то и дело комкала одеяло, сильно нервничая.

— Что значит наоборот?

— Я не хотела, чтобы вас ненавидели и гнобили.

Она подняла голову, и глаза у неё были в этот момент такие голубые, чистые и ясные, что не возможно было сомневаться в правдивости её слов.

— Я тебя не понимаю.

— Ты ведь тоже знаешь, что значит сидеть одной, когда с тобой никто не дружит и совсем не общается. Ты же знаешь, как ужасно, когда ты вроде и есть, но тебя как будто и нет. Ни для кого, кроме родителей. Ты мне сама об этом сто раз говорила. Что никто никому не нужен.

— Я такого не говорила.

— Ну, или не ты, я уже не помню точно. Но ведь это правда. Так всё кругом устроено. И не только в школе, у взрослых всё точно так же. Может, даже ещё хуже. И это грустно. Очень. И не только за себя грустно. Потому что получается, что если каждый сам по себе, сам за себя, то и жить как будто не зачем. Всё равно что отбывать пожизненное заключение в одиночной стеклянной камере. Как в стакане. Вот, ты меня замечала в школе?

— Ты так выглядела, что тебя только слепой не мог заметить. Платье черное, волосы черные, глаза черные. Уныло и жутко.

— Да, мне было интересно, если я вдруг буду так выглядеть, может хоть кто-то спросит — почему ты такая? У тебя что-то случилось? Почему ты грустишь? Ну, или хоть что-нибудь. Но ни один не спросил. Никому это было не нужно и не интересно.

— Очень странно ожидать, что люди с такими вопросами сунутся к тому, кто всем своим внешним видом заявляет «отвалите от меня».

— Не правда. Это не так.

— Поверь, со стороны выглядит так. Но я пришла, не для того, чтобы разговаривать о тебе. Мы и так слишком много потратили на это времени. И теперь, чего бы ты не сказала, тебе всё равно не заставить меня поверить в то, что кто-то из нас был настолько равнодушен и жесток, что ты сразу бросилась кончать с собой. Но ты посчитала иначе и хотела, чтобы мы с этим грузом, с этой виной остались на всю жизнь. Как ты могла? Я ведь тебе все свои секреты рассказывала. То, чего я никому никогда не говорила. Даже про Якушина, а ты и пальцем не пошевелила, чтобы помочь, только умничала и советы давала. И так со всеми. Отлично же знала, что Настя тоже парится тем, что её никто не понимает и не любит. Почему не подошла к ней в школе и не сказала, что ты Линор? Почему, если тебе нравился Петров, не объяснила ему, что он снимает ужасные видеоблоги?

— Как ты узнала про Петрова? — вспыхнула Кристина.

— А тут и к гадалке ходить не нужно. С нами всеми переписывалась, а ему только лайки на всякую фигню ставила. И вот, как оценивать твой поступок? У меня в голове не укладывается.

— Подожди, Тоня. Дай мне объяснять. Можешь, хотя бы не перебивать? Я только начала.

— Ну, ты уж как-то побыстрее давай. Без жалостливых и заупокойных разговоров. А конкретику. Как до такого додумалась? И чего хотела добиться?

Кристина огляделась, словно нас кто-то мог подслушать.

— Хорошо, что родители на работе, они бы не разрешили тебе говорить со мной про это. Я оделась в черное, потому что, когда моя бабушка умерла, с ней умер весь мой мир, и, сколько я не пыталась, ничто не могло его заменить. Она воспитывала меня, внушая, что люди должны уважать и любить друг друга, что хорошо быть правильным, честным, добрым. А вокруг всё было совершенно иначе. Никто никого не любил, а дома всё напоминало о прошлом. Я возвращалась после школы, и никто меня не встречал, никто не спрашивал про настроение, про оценки, никто не ругал за мятое платье, не заставлял пить витамины. Меня никто не замечал и не любил. Ты-то должна это понимать, ведь тебе дома тоже пусто и одиноко.

— Нечего меня с собой сравнивать. Я никогда ни от кого не требовала, чтобы со мной носились.

— Я лишь пытаюсь объяснить тебе про одиночество.

— Пока у тебя это не очень хорошо получается.

— Знаешь, Тоня, в жизни ты, оказывается, очень резкая.

— А кто говорил, что отвечать за свои поступки легко? Тебе ещё повезло, что Маркова тут нет. Так что можешь радоваться, что он пропал, и, может, теперь вообще никогда не найдется.

— Зачем ты так?

— Так что ты там говорила о правильности, любви и доброте?

— Я говорила про одиночество. Я приходила каждый день из школы и садилась за комп, чтобы забыть про эти стеклянные одиночки, ведь в интернете всё по-другому. Модные видеоблогеры рассказывают, как они варят сосиски, как причесываются, как надевают трусы, как играют в игры и как смотрят кино. И получалось так, что каждый день, просматривая их обычную, текущую жизнь, можно стать как бы её частью, а этот человек превратится в твоего друга. Очень хорошего, удобного друга, который просто есть, и ничего не просит взамен. Только все, кого я видела, мне не нравились. Они болтали всякие глупости и несмешно шутили. А Петров, он совсем другой. Он умеет разглядеть хорошее и красивое.

А потом я нашла вас. Ты, наверное, не помнишь, мы стояли в столовой за едой, и кто-то из одиннадцатого вытолкал меня из очереди и влез впереди, а ты вступилась. И мне стало очень интересно, почему ты такая уверенная в себе, независимая, добрая, но всё равно одинокая. Тогда я стала за тобой наблюдать. И увидела, как люди сами к тебе тянулись, а ты всех отшивала. Закрывалась и отгораживалась.

— Никого я не отшивала.

— Ты просто сама этого не замечала. Поэтому я пришла к тебе в ВК и подружилась.

И, знаешь, я поняла, почему ты держишь себя со всеми так холодно и жёстко. Потому что, на самом деле, слишком восприимчивая, но ранимая и горячая. Такой человек от сильных эмоций может запросто сгореть. Так что твой мозг сам решил оградить сердце от волнений, привязать к нему веревку и повесить камень.

— Я тебе и про камень говорила? — её чрезмерная откровенность смущала и злила одновременно. Но сказать, что она меня не знает, язык не повернулся.

— Я думала, что ты крутая, потому что научилась справляться с собой, а я нет. После тебя я подружилась с Герасимовым. Случайно услышала в школе разговор. К нему подошла Агеева и что-то сказала, а он ей в ответ: «Потому что с ходячими куклами я не встречаюсь». И он так грубо и прямо послал её, а она же принцесса, звезда, ну, ты знаешь.

И я решила, что Герасимов, с тех пор, как вырос, стал очень злым. Ведь в детстве он даже котят на улице подбирал. Но потом раз увидела, как он помогал пятиклашке искать в раздевалке сменку, очень старательно искал, всё вокруг перерыл, аж под вешалками ползал, но в итоге нашел.

Честно тебе скажу, я пробовала общаться со многими из школы. Даже с Агеевой и Шишовым.

— Ну, а чем же провинились Якушин и Амелин? — до меня пока плохо доходило к чему это Кристина клонит.

— Саша хороший. У него же мама…

— Не нужно про это, — оборвала её я. — Я всё знаю.

— Вот поэтому я не хотела, чтобы ты знакомилась с ним. Потому что он тебе только внешне нравился, а не как человек.

— Боже! Кристина, это называется ревность. Как если запрещать кому-то слушать свою любимую песню. Это так по-детски. А я ещё в начале думала, что это мы ненормальные.

— А Вертер… Ну, тут мне сложно объяснить. Он не как мы. Он как будто уже всё понимает.

— Типа жизнь и смерть. Бла, бла, бла.

— С ним было очень легко на эти темы говорить.

— Знаю. Идиотничать, когда дело касается серьёзных вещей.

— Нет, Тоня, ты не знаешь. Мне кажется, он перечитал тысячи книг, даже самых заумных.

— Всё понятно. Ты влюбилась по уши, и он всей этой фигней задурил тебе голову. В этом своем стиле, типа смерть сильнее всего. Переродиться и забыть.

— Что ты, — Кристина в первый раз улыбнулась милой простодушной улыбкой. — В основном только гадости какие-нибудь советовал, типа:

«Купи полкило свежего мяса, заверни в пакет и положи на батарею. Пусть потухнет там недельку или две, но лучше три. А потом разверни и бери на ночь к себе в кровать. Потому, что если тебя закопают, а ты не умерла, то будешь долго лежать в гробу, пока не задохнешься, и нужно привыкнуть заранее к тому, что по тебе опарыши ползают» или «Возьми клей «Момент», как следует намажь им матрас, сними с себя всю одежду и ложись. Ты должна будешь хорошенько приклеиться. Так, чтобы ни рукой, ни ногой не пошевелить. Только сделай это обязательно, чтобы если вдруг останешься инвалидкой, не испугаться в первый момент».

И всё в таком духе. Сомнительные провокации. А когда серьёзно говорил, то в основном, что-нибудь очень странное и непонятное про неотчуждаемость жизни и онтологические опоры. Я хоть и гуглила, но до сих пор не поняла, что это такое. Да я и вживую-то его никогда не видела. Только вот та фотка у меня и есть.

— Это ничего не меняет, — я устала сидеть на стуле и подошла к окну. — Давай теперь про суть. Ты решила, что мы лучше тебя, и решила так отомстить?

— Нет. Я привыкла к вам. Привязалась. И когда решилась сделать то, что собиралась, было очень грустно оставлять всё как есть.

— Что? Какая чушь! — я была в полном замешательстве. — Мне, казалось, ты взрослая не по возрасту.

Кристина вдруг натянула одеяло до подбородка и закрыла лицо ладошками, точно вот-вот расплачется.

— Можешь, пообещать, что именно про это никому не расскажешь? Потому что это будет полный позор.

— Обещаю.

— Та Линор, которую ты знаешь, не совсем я, — прошептала она из своего убежища. — Я не всегда знала, что говорить и что отвечать, тем более давать советы. Мне приходилось использовать чужие мысли и суждения. Мои друзья часто общались друг с другом, то есть вы общались друг с другом, сами того не зная. И это было даже приятно. Словно мы все вместе, все заодно.

Более нелепых фантазий я ещё ни от кого не слышала.

— А потом, где-то в конце ноября, родители вдруг забрали комп и телефон тоже. Сказали, я, якобы, свою жизнь на фигню трачу, и им страшно на это смотреть. Вот только то, что они эту жизнь у меня и отняли, никак не хотели понимать.

В школе никто из вас в мою сторону даже не смотрел. И я поняла, что никому не нужна. Такая как есть, не нужна. И вообще, в реальном мире никто никому не нужен. Поэтому, даже когда мне всё вернули, я с ними две недели из-за этого не разговаривала, я уже поняла, что всё бессмысленно, и решила, что должна умереть. Раз меня и так уже нет.

— Ну, с этим всё понятно. А мы-то тут при чем?

— Я хотела, чтобы все о вас узнали. И может немножко обо мне.

— То есть это прославиться так захотела?

— Я хотела вам лучше сделать. Чтобы не как со мной. Чтобы про вас все узнали.

Кристина нервно потерла ладони.

— Какой-то дикий бред!

— Знаю. Тогда я была очень глупая. Пока я лежала в коме, у папы случился микроинсульт, а мама постарела на десять лет. Но я искренне верила, что мой план сработает. Потому что у меня была вторая часть этой записи, где я объяснила, что именно вы стали причиной того, что я не сделала этого раньше.

— Что? — чем она больше рассказывала, тем немыслимее казалась её затея. — Это такой пиарход? Второй ролик?

— Хочешь посмотреть?

— Ну, уж нет. Сыта по горло.

— Всё должно было закончиться через три дня.

— Три дня. Это как раз когда я вернулась из дома отдыха, — вслух посчитала я. — Но что же произошло? Почему этот ролик нигде не появился?

— Если бы я умерла, то я не смогла бы открыть к нему доступ. Это должен был сделать кто-то другой. Кто-то, кто не стал бы устраивать истерики и бросаться останавливать, тот, кому это близко.

— Дай угадаю… И этот человек… Кто же этот человек, которому такое близко? Ах, да, точно, знаю одного такого. Амелин?!

Кристина правильно растолковала мою интонацию и принялась рьяно его оправдывать.

— Он ничего не знал ни про первый ролик, ни про вторую часть. Я ему кинула только ссылку и попросила разместить после того, как умру. Он поклялся, что не будет смотреть.

— Вот, сволочь, — я отвернулась к окну.

— Он не знал, что там. Если, конечно, сдержал слово, не должен был знать.

Сквозь своё отражение, там, в наступающей ночи, можно было различить множество горящих окон, тысячи других жизней, тысячи чужих миров, возможно, не менее запутанных и сложных, чем мой, но отсюда, из Кристининой комнаты, кажущихся такими манящими и привлекательными, как те звёзды из колодца.

У меня не было слов, чтобы ответить ей. У меня вообще не было слов.

— Наверное, у него были какие-то свои причины, — говорила Кристина мне в спину, время от времени делая паузу, но потом тут же сама отвечая на незаданный вопрос. — Он добрый и хороший. Я не умерла из-за него.

Спросила, какие таблетки лучше выпить, чтобы всё получилось. И он дал два названия, якобы, если принять их одновременно, то получится. Мне и в голову не могло прийти, что здесь может быть какой-то подвох.

Но теперь я знаю, что один препарат — антистрессовый, а второй — блокирует навязчивые состояния, и оба, даже при передозировке, совершенно безопасны. Понимаешь? Вертер не стал меня отговаривать, но сделал так, чтобы я полностью прошла этот путь.

Одно дело собираться, другое — исполнить. Ведь, когда я выпила таблетки, то уже через пять минут была в ужасе от самой себя, хотелось немедленно это прекратить, вернуть назад, сказать «стоп игра», началась паника, я хотела побежать в туалет, чтобы протошниться, но не успела, потому что потеряла сознание. Понимаешь?

— Нет. Если это были безопасные таблетки, то почему ты потеряла сознание?

— Потому что решила до кучи маминого снотворного принять. Это из-за него.

В глазах у Ворожцовой стояли слёзы, и всё-таки мне стало её жалко.

— Если ты хотела хоть что-то действительно значить, нужно было самой выходить из стакана, а не прятаться за сетевыми никами. Нет ничего страшного в том, чтобы сказать человеку о том, что он тебе нравится. Любому человеку. А не выдумывать сказку о «хороших людях» и «ужасном мире».

— Но, Тоня, ты же сама предпочла просто изолироваться и не думать. И не чувствовать.

В темном стекле отражались участки комнаты, выхваченные светом лампы, зажжённой возле кровати Кристины, и моё лицо, очень близко, расплывчатым невнятным пятном.

— Тоня? Ты здесь?

— Да, да. Это из-за усталости, — я спешно отошла от окна и решила идти домой. — Давай поговорим в другой раз, мне ещё нужно всё это переварить. Да и теперь других проблем, гораздо более важных, чем ты, выше крыши.

— Я знаю, что должна была выложить этот второй ролик сразу, как только вернулась из больницы, но понимаешь, если я его теперь выложу, то они все набросятся на меня и съедят, а я только начала смотреть на жизнь другими глазами.

— Значит, ты не хочешь себе того, через что прошли мы?

— И вам не хотела, я уже объяснила. Но в любом случае вас много и вы сильные, а я одна.

— Ничего, ничего, не беспокойся. Нам на это теперь плевать.

Кристина встала, чтобы меня проводить.

— Ах, да, — вспомнила я в дверях. — Ты знаешь что-нибудь про Якушина?

— Родители Саши с нами теперь даже не здороваются. Но вроде бы с ним всё хорошо.

Пока я одевалась, мы не разговаривали, Кристина окликнула меня, только когда я уже входила в лифт.

— Ты меня простишь?

— Боюсь, что да, — сказала я, чуть помедлив, и двери лифта закрылись.

========== Глава 46 ==========

А ночью проснулась от того, что мне почудилось, будто кто-то меня зовет.

Машинально свесилась, стала шарить под кроватью, и только когда разлепила глаза, поняла, что я в Москве, и там никого нет.

Но потом долго лежала и никак не могла заснуть, прислушивалась к знакомым звукам квартиры, боролась с сумбурным потоком мыслей и тягостным чувством беспокойства.

Я снова и снова возвращалась к Маркову. Не в состоянии придумать ничего, чтобы могло ему помочь. И это бессилие приводило в отчаяние.

Какой же он всё-таки упрямый. Как он мог решиться сделать это в одиночку, без денег, без плана, после всего, что с нами было? Если его не найдут или с ним что-то случится, я никогда не смогу простить этого Амелину.

И вообще, как его теперь простить? А ведь я ещё не успела поговорить с Настей и Петровым, и это тоже не давало мне покоя. Мне вообще ничего не давало покоя.

Я совершенно не могла спать. В конце концов, включила компьютер, влезла на страничку, чтоб ещё раз пересмотреть ролик «Как мы были Детьми Шини» и неожиданно обнаружила аж три сообщения. От Насти, Герасимова и от Вертера.

Долго сидела и смотрела на них, не зная, с которого начать. В итоге, самое волнительное оставила напоследок.

Настя:

Тонечка, привет! Как же здорово, что вы нашлись и вернулись! Я звонила, но видимо ты ещё не забрала свой телефон, а домашнего не знаю. Очень нужно поговорить. Мы с Петровым будем ждать тебя завтра после седьмого урока в том кафе, где тогда кофе пили. Я очень по тебе скучаю. Ты уже видела наш ролик?

Герасимов:

Привет. Как ты? Целый день туплю дома. Сказали валяться ещё неделю. Но я столько не выдержу. И вообще, меня очень напрягает эта тема с Марковым. Он же мегамозг, он не мог взять и сгинуть, как лох какой-то. Прям, хоть бери и поезжай обратно. Кстати, у меня есть очень интересные новости. Настя звала завтра после седьмого в кафе. Прикинь, они уже в школу ходят. Короче, встретимся — расскажу.

Шепот Вертера:

Ну, вот, теперь ты окончательно убедилась какой я придурок. Знаю, что должен был тебе сам рассказать и давно. Тупо оправдываться письменно. Но пока я никак не могу увидеться с тобой, хотя хочу этого больше всего на свете. Поэтому вместо оправданий скажу, что да, я специально ничего не сказал про просьбу Кристины. Я не знал, что на этой записи. Она могла быть хорошей, а могла быть ещё хуже первой. Но если бы даже знал, если бы имел возможность отмотать время назад, то всё равно ничего не рассказал. Потому что не хотел, чтобы сегодня вообще наступило. То есть не хотел, чтобы вообще наступил тот день, когда расстояние между нами будет больше одного лестничного пролета.

За то, что я не сказал про это, и про Петрова, и за всякие другие вещи, ты можешь убить меня любым доступным тебе способом, только, пожалуйста, не обижайся, только разговаривай со мной и отвечай на сообщения. Умоляю, не отворачивайся от меня.

И, чтобы хоть как-то загладить свою вину: кажется, я догадываюсь, где Марков. Почти уверен. Помнишь, когда Якушин с Герасимовым в первый раз в поселок поехали? Помнишь историю про бабок и их умирающего деда? Этот домик ближе всего к Капищено, и наверняка Марков сунулся туда. Во всяком случае, я сделал бы именно так.

Если кто-то и мог меня окончательно взбудоражить, так это, естественно, Амелин.

Потому что он был прав. И как это мы сразу про бабок не вспомнили?

Вертер был в сети и почти сразу же написал: «Ты всё-таки обиделась?». Но я собрала волю в кулак и вырубила компьютер.

Еле дождалась утра, и, как только рассвело, сразу же позвонила отцу Маркова, а днем, пошла в полицию, туда, где занимались нашими поисками, и, после долгих объяснений, всё же забрала свой телефон.

В четыре мы договорились встретиться с Сёминой, Петровым и Герасимовым в кафе.

Я только вышла из подъезда и засовывала связку ключей от квартиры в боковой кармашек рюкзака, как вдруг они выскользнули из пальцев и с лёгким звоном шлепнулись на асфальт, прямо возле моих сапог, я быстро нагнулась, чтобы поднять, а когда резко выпрямилась обратно, точно очнулась.

Февраль только начался. Город размеренно жил в своём неспешном зимнем ритме, зябко кутался в шубы и пуховики, звонко переливался отдаленным колокольным звоном, бухал глухими басами из проносившихся мимо автомобилей, неторопливо скреб лопатами, ворковал пригревшимися на люках голубями, бросался белыми соляными брызгами из-под колес, плыл по сизому небу молочно-белыми клубами пара из огромной трубы теплоцентрали, размывался тусклым оранжевым свечением уже зажигающихся уличных фонарей.

Живой и настоящий. Такой же живой и реальный, как и я в своих потертых сапогах и ключами в руке. Не оставшаяся в том подвале, не съеденная волком, не растворившаяся среди псковских дорог, а смотрящая под ноги и на небо, чувствующая промозглое дыхание февраля, слышащая голоса города, разделяющая эту жизнь вместе со всем миром вокруг.

Ведь, если бы меня не стало, то и мира тоже не стало, и не стало того фонаря и высотки, и клубов пара, и людей тоже не стало бы, и мамы с папой, и ребят.

Но раз я вижу этот мутный свет уходящего дня, значит, я существую, значит, я есть.

Пусть и такая, какая есть, обычная и несовершенная, как и зима, как и этот город, как и затянутое небо над головой. Но это просто жизнь, а значит, нужно всего лишь набраться терпения, ведь очень скоро всё изменится.

И на завтра обязательно наступит новое утро, а за ним другое, а потом уже и весна, потому что она не может не наступить, и небо прояснится, и город весело заблестит чистыми витринами и мытым асфальтом. И станет тепло, и распустятся листья, и я переобуюсь в босоножки, и всё обязательно будет хорошо.

В кафе было немноголюдно. Приятно пахло ванилью, кофе и свежей выпечкой, девушка в коричневом фартуке, стоявшая на дверях, приветливо поздоровалась со мной. И я тут же услышала громкий голос и смех Петрова.

— Привет, — я подошла к их столику.

Петров сиял. Он был в светлой рубашке и горчичном пиджаке, я уже отвыкла видеть его в чем-то кроме голубой толстовки. А тут он весь такой розовенький, чистенький, постриженный, на левой руке Настины фенечки. Когда он меня увидел, всё его лицо озарилось неподдельной радостью.

И Настя тоже засветилась. Она так сильно изменилась с момента нашего побега, я это и в Капищено замечала, но после того, как мы не виделись несколько дней, особенно бросалось в глаза. От зашуганности не осталось и следа, щёки приобрели естественный розовый цвет, глаза горели.

Перед ней стояла огромная чашка с шоколадом, и этот дразнящий аромат окутывал их всех троих.

Герасимов ел мороженое, и когда я подошла, медленно, немного исподлобья посмотрел, продолжая нести ложку с мороженым ко рту, а сообразив, что это я, так удивился, что ложку в итоге не донес, бросил обратно в креманку, вскочил и принялся обниматься.

Огромный здоровый Герасимов, чуть не задушил меня от радости. И если бы кто-нибудь до Нового Года сказал мне, что я так к нему привяжусь, то я бы презрительно рассмеялась тому в лицо. А тут, никак не могла наглядеться.

Петров тоже мигом вскочил, кинулся к нам, задел столик и расплескал Настин шоколад, но она даже слова ему не сказала, только крепко схватила меня за руку и настойчиво усадила рядом с собой.

— Тонечка, ты не представляешь, как мы волновались, ужасно волновались, но я всё равно не верила, что с вами могло что-то случиться.

И от умиления принялась расцеловывать меня.

— Это хорошо, — засмеялась я, потому что она очень щекотно это делала. — Согласно твоей логике, раз ты за меня волновалась, то значит любишь.

— Конечно, люблю, — она обхватила меня за шею и крепко прижалась щекой к моей. Глубоко вздохнула. — Вот бы ещё Марков нашелся.

— Нам тут Герасимов наотрез отказывается рассказывать, чем вы там три дня без еды и света в подвале занимались, — пожаловался Петров. — Может, ты расскажешь? Мы же, ей богу, перепугались до жути все.

— А ничем не занимались, — при воспоминании о подвале по спине пробежал неприятный холодок. — Шизели и подыхали понемногу. Это неинтересно. Кино бы снять не получилось. Бытовуха и скукота. Никаких тебе приключений. Ни призраков, ни снеговиков. Но зато натуральных эмоций, хоть отбавляй.

— Ты знаешь, да? — Петров стыдливо поморщился.

— Да, — сказал Герасимов. — Знаем, какие вы с Сёминой гнусные личности.

— Ну, ладно, честно, извините меня, но я ничего плохого не хотел — это же фактически игра была, — засуетился Петров, теребя фенечку.

— Люди, как объект искусства, значит? — недобро поинтересовалась я.

— За такое морду бьют, — высказался Герасимов. — Ты вот, реально понимаешь, что если бы мы тебя там застукали, то я бы тебя там собственными руками закопал?

— Конечно, поэтому не меньше вашего боялся. Боялся, что застукаете. Но искусство требует жертв.

— Таких, как Амелин, которого спустили с лестницы и в подвале из-за тебя заперли? И который, как честный дурак, считал тебя другом и поэтому не сдал. А когда его закрывали там, у тебя даже смелости не хватило сознаться, — я начала заводиться.

Петров виновато потупился.

— Но я же его выпустил.

— А то, что мансарда загорелась — это тоже игра? Где вообще граница у твоих игр?

— Точно, — поддакнул Герасимов. — Там весь дом легко сгореть мог. И мы вместе с ним.

— Знаю, с мансардой у меня действительно косяк вышел. Я лишь подбросил эту газетную шашку на пол, должна была просто дымить, но так получилось, что она покатилась и попала на книги, — принялся спешно оправдываться Петров. — А когда я понял, что там огонь занялся, и за водой помчался, то вы уже все понабежали. Но после того случая решил, что больше не буду ничего такого делать. Вообще. Клянусь. Настя может подтвердить. Я ей говорил.

Наши взгляды перекинулись на Настю.

— Ребят, пожалуйста, — едва проговорила она. — Это честно всё несерьёзно, Петров хотел триллер снять. Там такое фактурное место, обстановка и сплошной натурализм, понимаете? Он сказал, что ни один актер не сыграет ужас и панику так хорошо, как это делала ты, Тоня, по-настоящему.

— Но ты же сама боялась, когда окно распахнулось. Я же видела. Реально боялась.

— Как раз после того случая, я и предложил Насте вас разыграть, — сказал Петров. — Оно открылось, потому что я его плохо закрыл, когда снимал снежные узоры на стекле. Но ваша реакция была неподражаемой, честно. Я никак не мог удержаться. Простите. И потом, Тоня, после того, как Амелин мне запретил тебя пугать призраками, я больше так не делал.

— Вместо этого ты привязал меня к кровати.

— Это я, — призналась Настя. — Ну, Тонечка, там же, правда, было очень скучно. Вот, чтобы ты сейчас вспоминала?

— Настя, ты в одном шаге от моего взрыва, — честно предупредила я.

Но она продолжила, точно не слышала.

— И потом, Якушин на меня тогда так зло наругался насчет Кристины, что мне очень захотелось, чтобы он тоже поверил.

— Знаешь, мне это как раз очень напоминает выходку Кристины. Типа — не со зла, ничего такого, игра, думать только о себе, благие цели. И если бы я не пережила подвал, если бы не думала, что больше никого никогда не увижу, если бы уже не попрощалась мысленно со всеми, то никогда бы больше с вами не разговаривала и ни за что не простила бы. Но теперь понимаю, что глупо тратить жизнь на то, чтобы обижаться на людей, которые мне нравятся, просто потому, что у них нет мозгов или детство в попе ещё играет.

— Значит, ты нас извинишь? — тут же обрадовался Петров.

— Тебя извиняет только твой ролик. Он классный.

— А почему меня никто не спрашивает, обижусь я или нет? — возмутился Герасимов.

— Ой, Герасимов, — Настя ласково похлопала его по руке. — Мы уже столько раз друг друга прощали, что в тебе я точно не сомневаюсь. Ты — добрый и отходчивый.

— Ладно, — он криво и смущенно улыбнулся. — Так и быть — прощаю. Тоня права, после подвала всё это как-то несерьёзно звучит.

— И после волка, между прочим, — многозначительно добавила я.

— Волка я не подстраивал, клянусь, — к Петрову мигом вернулось в шутливое настроение.

Но оказалось, что Герасимов ещё не знает про волка, и я стала рассказывать про то, как мы с ним дрались, и про то, какой Якушин герой.

А Петров похвастался, что был у него в больнице, и тот показывал ему страшные зашитые раны и предлагал показать всем, потому что снял их на камеру.

Затем он стал рассказывать, как они думали, где нас искать, и как Якушин решил ещё раз хорошенько проверить дом.

А когда я спросила, почему он поехал один, а не сообщил об этом в полицию или спасателям, Настя пояснила, что это оттого, что Якушин, видите ли, «сам всё должен».

И Герасимов подтвердил, что раньше он не понимал, почему Якушин совершает такие странные поступки, как будто специально выпендривается, но теперь понял.

И никто не стал спрашивать, что именно он понял. Потому что мы его все уже достаточно хорошо узнали.

Тогда Герасимов предложил взять пример с Якушина, собраться всем вместе, отпроситься по-нормальному и поехать искать Маркова. И, пока он это говорил, то выглядел очень расстроенным, и я даже удивилась, что он так переживает за Маркова. Но о предположении Амелина говорить им всё равно не стала, чтобы лишний раз не обнадеживать.

Ещё, Герасимов рассказал, что когда стало известно, где мы прятались, его мама позвонила своему брату, хозяину Капищено, и просила не подавать никакие жалобы за то, что мы туда вломились. А дядька, оказывается, в последний раз приезжал в дом лишь два года назад, так как уже давно обосновался в Италии.

Сначала он пообещал, что проблем с этим не будет, а через день перезвонил и предложил подарить ей Капищено, ведь за домом нужно следить и иногда там жить. Те же люди, которых он нанял, чтобы присматривать за ним, вообще ничего не делали, только деньги получали.

А, вчера вечером Герасимов очень серьёзно поговорил с матерью, и она пообещала, что разведется с отцом. И он, Герасимов, этому очень рад.

Когда же он закончил говорить, Настя, немного стесняясь, попросила нас пойти к ней домой, чтобы познакомиться с мамой. Потому что она ей про нас ей очень много чего рассказывала, и теперь мама хотела на нас посмотреть и убедиться, что мы не отморозки и не дети-монстры.

И в конце, уже перед уходом, все стали мяться, точно хотели поговорить ещё о чем-то, но не решались начать первыми. Так бывало прежде, когда речь заходила о Кристине.

— И что вы вообще про это думаете? — спросила я.

— Я - как и раньше, — ответил Герасимов. — Что она дура. Но то, что всё обошлось это замечательно и то, что мы не такие ублюдки, как сами думали, тоже хорошо.

— А я очень расстроена, — высказалась в своём ключе Настя. — Ведь, она хотела как лучше, и мы должны её пожалеть.

— А я думаю, что она настоящий ребенок Шини, — сказал Петров, и все согласно кивнули, потому что этим было всё сказано.

К Насте Петров с Герасимовым пошли с удовольствием, а я отказалась, потому что чувствовала себя очень странно: смятенно, разбито и болезненно, точно вот-вот поднимется температура. И долго бродила одна улицам. Что-то более важное, въедливое сидело внутри меня и никак не хотело отпускать, что-то изводящее и мучительное.

Плюхнулась на первую попавшуюся лавочку возле подъезда, закрыла глаза и начала думать про белый замок и белого рыцаря, собирающего мои неприятности под свой волшебный плащ, но избавиться от этого необъяснимого беспокойства никак не получалось.

Тогда я представила, что лежу в мансарде на овечьем коврике, за окном подвывает ветер, сыплется колючий снег, снизу, едва слышно, доносится чья-то болтовня, и мне спокойно и легко, пахнет «белой розой» и вагонкой, а откуда-то совсем рядом из наушников слышится постоянная «pain»: «The love that you bring You bring me alone, The pain that you give, Gives me a home» или «She seemed dressed in all of me. Stretched across my shame. All the torment and the pain». И тогда меня, наконец, немного отпустило.

Очнулась я на темной холодной улице и уныло побрела домой, и до самого вечера снова и снова смотрела Петровский ролик «Когда мы были Дети Шини».

А потом решила, что завтра пойду в школу, иначе вся эта необъяснимая неприкаянность окончательно сведет меня с ума.

Мама, правда, начала возмущаться, что я ещё не поправилась, и что я ничего не ем, и что не отдыхаю, и не сплю совсем, и что я вообще на себя не похожа, и что-то ещё. Затем пришла ко мне в комнату и с таким непривычно доверительным видом спросила:

— Тоня, ты уверена, что ничего не хочешь рассказать мне? Что-то, что может с тобой произошло там. Что-то что тебя до сих пор расстраивает и тяготит?

И я ответила, что со мной там столько всего произошло, что одного только волка я теперь всю жизнь помнить буду. Но, чтобы она не волновалась, потому что это постравматический шок, который, как мне сказала та психолог, может длиться около полугода, а то и больше.

Однако маму мои слова не удовлетворили, и она всё равно допытывалась насчет моих заморочек. И я бы ей даже объяснила, если бы сама понимала, о чем говорить.

Сказала только, что постоянно испытываю какую-то смутную тревогу и волнение, возможно из-за Маркова, потому что хочу, чтобы он поскорее нашелся.

Когда же дверь за ней закрылась, я, как не боролась с собой, всё-таки взяла и написала Вертеру:

Ты гад и предатель!

========== Глава 47 ==========

На следующий день я действительно пошла в школу.

Меня встретили удивленно, насторожено и с опаской. Буквально все, будь то ученики или учителя смотрели на меня, как на вражеского лазутчика. Хитрого, изворотливого и очень опасного.

Куда бы я ни шла, за мной всё время следовал косяк держащейся на почтительном расстоянии мелочи, те, кто постарше беспрестанно пялились во все глаза, точно на мне ГДЗ написано.

И все будто гадали, не прячу ли я под блузкой автомат и не выхвачу ли я его в один прекрасный момент, чтобы расстрелять всю школу.

Однако мне это было на руку, никаких приставаний и расспросов, почти так, как и было раньше, только тогда я была сама по себе, а теперь у меня появились «сообщники».

С Настей мы мельком увиделись на перемене, но только улыбнулись друг другу на бегу, а ко второму уроку, на английский, неожиданно подвалил Герасимов, хоть и опоздал, но зашел гордый и самоуверенный, ему только молота в руках и рогатого шлема не хватало, вошел и, как обычно буркнув невнятное извинение, сел вместе со мной на последнюю парту.

Татьяна Евгеньевна смерила нас таким опечаленным взглядом, какой обычно бывает, когда люди замечают дырку на любимой вещи, но ничего не сказала.

Затем раздала нам, как и всем, английские газеты, где красным маркером была обведена статья под названием «Polar Bears dying from Global Warming» и выделила пятнадцать минут на то, чтобы прочесть, перевести и подготовиться к её вопросам.

Мы с Герасимовым погрузились в чтение.

Краем глаза я заметила, что он мучается и пообещала, что когда прочту, то перескажу ему содержание, и он обрадованно согласился.

Однако когда я уже собиралась продолжить чтение, то случайно обратила внимание соседнюю статью. Там было что-то про войну на Ближнем Востоке и террористов, но дело было не в этом.

Взгляд внезапно выхватил из всего текста три слова «hollow point bullet», и я моментально вспомнила, как мы с Амелиным мучились с этим «hollow point», и как смешно он произносил это словосочетание и вообще очень смешно говорил по-английски, точно аудио-кассету включили, и пел тогда смешно.

И вообще, если бы он не пел, и не заговаривал мне зубы, и не рассказывал всякую ерунду наподобие чайки, и не читал бы свои стихи, я бы, наверное, точно умерла от страха, уныния и жалости к себе. Затем вдруг перед глазами встала игра в карты с Марковым, танго, драка подушками, монолог Гамлета на лестнице, и я вконец разулыбалась.

— Осеева, — Татьяна Евгеньевна строгим окликом выдернула меня обратно в реальность. — Что такого смешного ты там нашла?

— Нет, ничего, — я потупилась и сделала вид, что читаю, но она не отстала.

— Так что же смешного ты нашла в статье про вымирание полярных медведей?

— Я увидела одно слово и просто задумалась о том, как оно переводится.

— Что же за слово?

— Hollow point, — потом подумала и добавила, — bullet[8].

— Это целых три слова, Осеева.

— Простите.

— Ладно, смейся дальше, посмотрим, как ты подготовишься к вопросам по нужной теме.

— Это такая пуля, — вдруг зашептал мне на ухо Герасимов, когда она отвернулась. — Разрывающаяся. Их вообще-то по-правильному экспансивными называют. Она когда попадает в тело, то раскрывается внутри и превращает то место, в которое попала в кровавое месиво. С очень близкого расстояния даже бронежилет пробивает. Они запрещены.

— Герасимов! — закричала Татьяна Евгеньевна, будто только этого и ждала. — Вы совсем обнаглели уже? Мало того, что три недели прогуляли без уважительной причины, так ещё теперь и другим учиться не даете. А ну, давай, встал и пошел к директору. Или вы думаете, можете приходить, когда захотите, уходить, когда вздумается, и заниматься на уроках своими делами? Давай, давай, быстренько. Я повторять не буду.

Герасимов послушно встал, собрал свои вещи и вышел.

И это было жутко несправедливо, просто отвратительно. Так что я тоже схватила с парты учебник и тетрадку, сунула их под мышку, подцепила пальцем рюкзак, без спроса встала и пошла к выходу.

— Ты куда это, Осеева? Тебя никто не отпускал!

— Мне тоже к директору срочно надо, — ответила я.

И побежала догонять удаляющегося по коридору Герасимова.

Мои торопливые шаги по гладкому линолеуму так громко отдавались в сосредоточенной школьной тишине, что он обернулся, и даже с приличного расстояния я не могла не заметить, как он обрадовался и потеплел. Гранитный ледник растаял.

И тут у меня в кармане бешено завибрировал телефон. Взглянула на экран и не поверила своим глазам.

— Привет! — закричала я в трубку на весь коридор.

Герасимов, нахмурив брови, строго шикнул на меня.

— Привет, соскучилась? — бодрым голосом поинтересовался Якушин.

— Саша! Я так рада! Как ты?

Глаза Герасимова тут же изумленно округлились.

— Выйдешь из школы — расскажу.

— Ты здесь? Это же просто офигеть какая новость!

— Ты ещё больше офигеешь, когда выйдешь.

Мы бесцеремонно ворвались к Петрову на географию.

Сначала я осторожно попросила его на одну минутку, но географичка начала задавать вопросы, и Герасимов из-за моей спины начал кричать «Быстро сюда, Петров». Мне стало стыдно, я закрыла дверь, но Петров нас услышал и уже через полминуты вылетел из класса под сварливые крики географички.

И мы с такой скоростью помчались на улицу, что ни один охранник на свете не смог бы нас остановить.

А там светило солнце, и небо было голубое, и всё вокруг морозно сияло, и мы мчались так, словно хотели обогнать порывистый колкий ветер.

Якушин стоял за забором и курил.

И только увидев его, я поняла, как соскучилась. Но он разговаривал с каким-то парнем в черном пуховике, поэтому мы сразу сбавили темп и постарались держать себя в руках. Однако когда подбежали поближе, то выяснилось, что порой, в жизни случаются удивительные вещи. Сны становятся явью, ожидания оправдываются, а мечты сбываются.

Потому что это был Марков в новой куртке и новых очках.

Петров издал дикий клич ликования. Я запрыгнула на Маркова прямо с разбега, так что мы чуть оба не загремели на асфальт, а Герасимов схватил его за плечи. И мы стали его трясти и скакать, как ненормальные, потому что это одуреть какое счастье, когда твои друзья оказываются живы и здоровы.

Прохожие недоуменно косились.

А затем, немного помедлив, я набросилась и на Якушина. Однако он тут же, чуть не выронив сигарету, пугливо отскочил и сразу же пояснил, что ему пока нельзя совершать резких движений, потому что швы могут разойтись.

Но Герасимов со словами «да брось» всё равно обхватил его, как столб и высоко поднял, а поставив, очень серьёзно сказал, что он теперь для Якушина сделает всё, что угодно, потому что тот спас его от кошмарного алкогольного плена и мучительной голодной смерти.

Я же добавила, что он всегда должен помнить, что спас троих человек, а одного из них даже дважды. На что Якушин ответил, что второй раз не считается, потому что тот человек, о котором я говорю, сам спас его от падения в колодец.

И небо так отражалось в его глазах, и солнце светило так ярко, что я смотрела и не могла налюбоваться. Мне очень захотелось, чтобы Петров сфотографировал его именно таким, но я боялась об этом сказать, чтобы не разрушить чудесный, удивительный момент, а потом вдруг почувствовала, что, наконец, ухватила эту его постоянно ускользающую привлекательность, вероломно и бесстыдно поймала, прочно запечатлев не на камеру, не на фотик, а где-то внутри себя, на долгую память.

Пока я его разглядывала, Якушин рассказывал, что он попросту ушел из больницы, потому что там было скучно и одиноко.

Его положили в отдельную палату и, весь персонал, зная, чей он сынок, носился вокруг с утра до вечера, постоянно пытаясь угодить. А ему от этой откровенной фальши и подхалимажа было жутко не по себе. Главное, что раны обработали и зашили, а антибиотики он и сам мог себе колоть. Вся его шея была перемотана бинтами, в остальном же он ничуть не изменился.

Маркова же нашли именно там, где мы и думали. Он, оказывается, припеваючи жил в той избушке с бабками и дедом.

Сначала они с подозрением отнеслись к нему и не хотели даже в дом пускать, но потом одна из бабок, признав на нем свои очки, сразу же оттаяла и разрешила остаться. Там он исправно каждый день «батрачил» и теперь умеет работать «руками».

А когда его забирали оттуда, то на прощание бабки даже сказали, что он помог им больше, чем Герасимов. Не понятно так ли это было на самом деле, но прозвучало смешно, и Герасимов сразу откликнулся, что Марков криворукий и помочь может, только посчитав интегралы.

Тогда же и выяснилось, что полицию вызвали не охотники, а продавщицы из поселка, с которыми Якушин с Герасимовым любезничали.

И когда Старый, оставив Макса и Кузю в больнице, поехал вместе с парнями в Капищено за Валерой, полиция там уже их поджидала. Так что забрали всех. Один только пронырливый Марков сумел смотаться, пока шла волокита с оформлением и распределением по машинам.

Я же, в свою очередь, рассказала им про Кристину и вторую часть ролика, про её истинные мотивы и настоящий повод. Лишь о том, что Амелин имел доступ к той записи, промолчала. Они всё равно узнают, но пусть им сообщит об этом кто-то другой.

Зато Петрова и Настю я жестоко сдала без зазрения совести, с потрохами, специально, чтобы посмотреть, как два главных вершителя правосудия — Марков и Якушин заслужено распнут Петрова.

И ожидания оправдались, потому что Петров узнал о себе столько всего нового, что спешно ретировался.

А Якушин пошел провожать меня до дома.

Когда же я вечером открыла ВК, то с удивлением обнаружила, что

Амелин мне ничего не ответил.

Неужели обиделся на «гада»? Или на «предателя»?

Но я ему всё равно написала про Маркова и сказала «спасибо».

И про то, как они завалились к нам в школу, и как Якушин отчитал Петрова, и про то, что из-за этого нашего приключения всё очень изменилось вокруг, и что я скачала себе все его песни, но у меня старые наушники, и в них почти ничего не слышно.

И что хотя только февраль, но у меня такое ощущение, будто вот-вот начнется весна, наверное, оттого, что все неприятности позади.

И что прошло всего четыре дня, как я уехала из больницы, а кажется — вечность. И как отчего-то не помог белый рыцарь. И про hollow point тоже. Что значит, в песне имелась в виду улыбка, имеющая силу разрывного снаряда, способная пробить даже «bulletproof heart».

И что дядька Герасимова обещал подарить им с мамой Капищено, поэтому, если он всё ещё хочет посмотреть, как там летом, то можно будет напроситься.

И что Кристине нужна помощь, потому что она совсем запуталась. Но чтобы он больше не смел, разговаривать с ней на темы жизни и смерти.

И ещё, что меня беспокоит что-что очень непонятное и странное, в котором я сама никак разобраться не могу, поэтому жду его возвращения.

Но и на следующий день он ничего не ответил. Даже не прочел. Тогда я подумала, что может быть, он не понял, что я прощаю его и написала об этом. И что он не «гад» и не «предатель» тоже написала.

Однако по-прежнему тишина. Ещё один день и следующий. Очень странно и вообще на него не похоже. Так что пришлось признаться себе, что это ужасно злит и расстраивает меня. Потому что нельзя с людьми поступать — сначала говорить, что они тебе очень важны, а потом вот так исчезать.

Я написала ему ещё сообщений десять ругачих и добрых, грустных и шутливых, и даже о том, что я продолжаю каждую ночь искать его под кроватью. Ну, хоть на это-то мог отреагировать. Но в ответ всё равно полный игнор. Позвонила на телефон, симка по-прежнему заблокирована.

А на другой день в школе произошел фурор.

Началось с того, что девчонки из моего класса очень громко и возбужденно кого-то обсуждали после уроков в раздевалке, что-то вроде «крутая тачка» и «кому-то повезло». Но вникать я не стала, однако когда мы вместе с Петровым, Марковым и Герасимовым вышли на улицу, ждать Настю пока она отпрашивается с физкультуры, то заметили за школьным забором подозрительное оживление.

Из любопытства пошли посмотреть и остолбенели.

Прямо возле входа на территорию школы, перегораживая проход, стоял большущий джип. А возле него светлый парень с длинным девчачьим хвостом, в дурацком пиджаке и букетом.

Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке, мялся, маялся и ходил из стороны в сторону, точно намереваясь вот-вот улизнуть.

В чувства нас привел оклик знакомого голоса из окна джипа:

— Не вздумай даже. Будь до конца мужиком! И цветы, балбес, держи ровно.

— Валера, — шепотом сказал Петров. — Ё-моё. Глазам не верю.

Оставив Настю объясняться с Валерой, мы вчетвером пошли просто гулять. И едва только отошли от школы, Герасимов очень недовольно сказал:

— Фигли он приперся к нашей Сёминой?

— Я вот тоже не понял, — поддержал его Петров.

— Ну, она же объяснит, что ловить ему тут нечего? — со смешной надеждой в голосе спросил меня Герасимов.

— Откуда я знаю. Мне Настя ничего про это не говорила.

— То есть она может его не отшить? — забеспокоился Петров.

— Может и не отшить, — шутливо откликнулась я. — А что? Он вроде не урод, с цветами приехал, и папа у него крутой.

После последних моих слов Марков как-то очень невесело хмыкнул.

— Да, ладно, — в голосе Герасимов послышалось недоверие. — Настя же не такая.

— Не какая?

— Ну, она скромная и правильная, её какими-то там цветочками не купишь.

— Ты чего дурак? — я укоризненно посмотрела на Герасимова. — Цветы же это просто знак внимания.

— Глупости, — фыркнул Марков. — Цветы — это вчерашний день. Это такой ретро вариант. А ты Герасимов, если хочешь Сёминой понравиться, то придется научиться смотреть японские мультики и отличать в них мальчиков от девочек.

— Да я ей и так нравлюсь, — так нагло заявил Герасимов, что Петров встрепенувшись, чуть было не перелетел через маленький ограждающий дорожку заборчик.

— С чего это ты взял?

— Ну, она же сама просила жениться на ней. На коленях умоляла, не помнишь что ли? Но я тогда ответил, что мне самому жить негде, а теперь, когда мать сказала отцу про развод, и тот, после суточного скандала, всё же свалил, то я готов рассмотреть её предложение. Если очень попросит, конечно.

И мы стали смеяться над Герасимовым.

А потом Петров рассказывал, что он установил дома по всем комнатам следящие камеры, чтобы записывать, как его «мойры» ругаются на него и друг с другом.

Только он не тайно это сделал, а предупредил, что если они не перестанут, то он эти записи начнет в Ютуб выкладывать, а поскольку после ролика Дети Шини у него куча подписчиков на канале, то про них весь Интернет узнает. А, может, и по телевизору даже покажут.

И его женщины сначала жутко разозлились и попытались снять эти камеры, но Петров пригрозил, что если они снимут, то в следующий раз он поставит камеры так, что они и знать не будут. В общем, уже целую неделю в их доме стояла удивительная тишина и покой.

Одним словом, когда я поняла, что мы идем по узкой парковой дорожке, огражденной бордюрным заборчиком, а нам навстречу неумолимо приближаются Подольский, Шишов и Солдатов, то мыслями всё ещё была дома у Петрова.

Сворачивать было некуда. Поэтому и мы, и они просто напряженно двигались вперед, а я всё сильнее ощущала, что в момент нашего соприкосновения может произойти взрыв. Остальные тоже заметили их и притихли.

Но когда мы поравнялись, то никакого взрыва не случилось. Солдатов с Шишовым сделали такие лица, как если бы им прямо под нос сунули дохлого голубя или крысу, и делано так посторонились, будто бы боясь даже рукавами соприкоснуться с кем-то из нас.

Петров с Марковым легко миновали этот проход, а Герасимов прошел и нарочно, в своей дуболомной манере задел локтем Солдатова. Тот попытался его остановить, но Шишов одернул: «Не трогай, а то сам заразишься этой пакостью».

Одновременно с этим Подольский сам сказал мне: «привет» и ждал, что я заговорю с ним, но я тоже только поздоровалась и прошла мимо, вслед за Герасимовым.

Однако не успела сделать и пары шагов, как он окликнул. Я обернулась, и он сам подошел.

— Рад, что ты нашлась, — сказал он, не вынимая рук из карманов.

— Можно подумать, тебя это волновало.

— Волновало немного. Мы же с тобой хорошо дружили до того, как у тебя крышу снесло.

— Тебя самого снесло.

Он не ответил, а я всегда была готова к этому разговору, потому что знала, что он рано или поздно произойдет, хоть и не хотела.

— Это ты променял…

— Слушай, Осеева, ничего я не менял. Просто так очень некрасиво делать.

— Как делать?

— Кидать настоящих друзей ради кого-то левого. С кем у тебя всё равно бы ничего не вышло.

— Кидать? Это я тебя кидала? Павлик, ты о чем? У меня были проблемы, а ты не поддержал.

— А как я должен был поддержать? Я тебе даже телефон его достал, хотя это было не в моих интересах.

— Почему это не в твоих интересах?

— Ну, как бы это не очень нормально помогать девушке, которая тебе нравится, добиваться кого-то ещё.

— Павлик, ты чего? Это кто это тебе нравился?

— Кто-кто. Ясно кто. Но ты была так занята собой, что не видела ничего кроме своих страданий.

— Как такое может быть? — Подольский убил меня наповал. — Извини, у меня никогда даже в мыслях не было.

— Вот, именно, что в мыслях не было. Да, ладно. Теперь-то что.

— Нет, правда, поверить не могу. Мы же с детского сада дружили.

— И что?

— Мне казалось, так не бывает.

— Бывает.

— Просто как-то это всё в голове не укладывается.

— Короче, я вот о чем. Ты же нормальная, Тоня. Чего ты с этими чмошниками общаешься? Один другого круче. Дети — монстры. Один — стрёмный ботан, другой — клоун, третий — баран. Пойдем с нами. Ребята не против.

Солдатов и Шишов стояли чуть поодаль и подозрительно косились. Я немного помолчала, соображая, как лучше ответить, а потом сказала прямо, то, что думала.

— Нет, Павлик, спасибо. Жалко, конечно, что мы с тобой поругались, но за это время много чего произошло. А ты сам сказал, что настоящих друзей кидать ради кого-то левого некрасиво.

На этом мы попрощались, а когда Подольский отошел подальше, парни тут же начали выспрашивать меня «чего он хотел», и я ответила, что предлагал помириться и дружить как раньше.

— А ты что? — выпытывал Марков.

— А я сказала, что у меня теперь другие друзья есть.

— Но ты всё равно из-за этого расстроилась, — утвердительно сказал Герасимов.

— Да, — подтвердил Петров. — На тебе лица нет, Осеева. Слушай, ну ты ведь можешь дружить с кем захочешь. Можешь идти с ними, мы не обидимся.

И после того, как он это сказал, я почувствовала, что ещё немного и действительно расплачусь.

— Не знаю, просто резко настроение испортилось. Но дело совсем не в Подольском. Клянусь.

Это было чистейшей правдой. Только я всё рано пошла домой, потому что если бы осталась, то обязательно разревелась бы при всех.

========== Глава 48 ==========

Мрачные, неприятные подозрения начали копошиться у меня в голове. Противные, навязчивые, до конца не оформившиеся мысли.

Я же не ответила Амелину тогда сразу.

Нет, конечно, его могли до сих пор не выписать с таким-то переломом. А в больнице у него нет ни телефона, ни компьютера.

Но он же писал мне тогда как-то, в тот день, когда я приехала.

И вообще, если его уже привезли в Москву, то я могу просто отправиться к нему в больницу и поговорить. Тогда мы всё решим. Но для этого нужно было хотя бы знать куда ехать.

В общем, на следующий день я приняла решение пойти к нему домой, причём, как только решила, так сразу и побежала.

Просто шла домой после школы, а потом развернулась, и помчалась в другую сторону. Не знаю, что на меня нашло, но я летела сломя голову, по снежным лужам, перескакивая через газонные ограждения, один раз даже на красный свет.

Обшарпанный вонючий подъезд, исписанные стены, пятый этаж.

Я замешкалась, как тогда перед дверью Кристины, но если в тот раз я колебалась всего пару секунд, то теперь застыла, никак не решаясь позвонить.

Минут пять так стояла, как дура, пока не услышала, что кто-то медленно и грузно поднимется по лестнице.

Пожилая измученная женщина с большими тряпичными сумками в обеих руках поравнялась со мной, подозрительно посмотрела, затем поставила сумки на пол, достала ключи и, тяжело переводя дыхание, спросила: «вы к кому?».

— А Костя дома? — смущенно и тупо спросила я.

Женщина растерянно уставилась на меня так, словно я сказала что-то неприличное.

— Тоня?

Мы сидели на кухне, и пили чай. Точнее я пила, а она всё говорила и говорила без остановки, словно сто лет ни с кем не разговаривала.

— Я вообще сама родом с ярославской области, деревенская, но в четырнадцать, как мать померла, уехала с тёткой в Москву, выучилась, замуж вышла, и вроде уж немного пообжилась здесь, а по окончании института муж получил распределение на «Чайку».

Как раз неподалёку от нашей деревни, так что пришлось сниматься и ехать обратно. Ну, а что делать, раньше-то особо выбора не было, да и не самый плохой вариант, я тебе скажу.

Думали, отработает положенный срок, вернемся, но как он пришел на завод, так до самого инсульта там и проработал, втянулся, очень нравилось ему, да и Мила на второй год уже родилась, так что уже не до Москвы было. Хотя тётка постоянно звала.

А Мила-то с рождения получилась ладной девчушкой, и мы с Витей, мужем моим, так радовались, что она у нас первой красавицей растет, что вот от этой радости-то видать всё и проглядели.

Училась она всегда неважно, зато сильно танцами увлеклась, да и способности у неё к этому делу несомненные оказались. На соревнования с бальным коллективом ездила, места какие-то занимала, пока у нас ещё денег хватало, потому что, знаешь, какое это, оказывается, дорогое дело. Одни платья чего стоят.

А ещё время такое было. Девяностые. У Вити на заводе проблемы, у меня в больнице постоянные смены руководства и задержки зарплаты. Бывало и по два месяца, и по три могли не платить.

До сих пор перед глазами стоит, как она рыдала, когда я объявила ей, что с танцами придется заканчивать.

Но потом нашла себе какую-то модную студию и стала пропадать там. Ну, а я что? Вроде при деле ребенок был. Только учебу забросила совсем, еле восемь классов дотянула, пошла в училище.

Да и там, со всякими клубами да дискотеками еле тянула. Муж мой расстраивался очень, что дурында такая вышла. Повлиять пытался, но куда там.

У неё уже одни поклонники на уме были. То один, то другой, я и со счета сбилась.

Ну и, естественно, закончилось всё дело тем, что в шестнадцать лет она забеременела. Собиралась аборт делать, но я ей категорически запретила. Категорически.

Много мы ругались из-за этого, она всё из-за танцев своих тряслась, дескать, фигуру потеряет и время упустит. Но я стояла намертво.

Вот так, с горем пополам, Костик всё же родился. Папашу мы его никогда и в глаза не видели, я до сих пор не уверена, что Мила сама знает.

В общем, она как родила так сразу и вернулась к своей разгульной жизни. Благо, хоть подрабатывала где-то, себя кормила, а до ребенка ей никакого дела и не было, точно и не её он вовсе.

Учиться кое-как закончила и стукнуло ей в голову, типа поеду в Москву — там условия, работа, женихи и деньги.

Ну, я ей отдала ключи от оставшейся мне по завещанию тёткиной квартиры, и за следующие два года она к нам ни разу и не приехала. Только письма присылала, что, дескать, всё у неё нормально.

Уж не знаю, чем она в то время занималась, но нам и без неё хорошо было, если не считать того, что у Вити инсульт случился и работать он, конечно, уже не мог, зато с Костиком сидел, очень много с ним возился, хотя сам едва ходил и почти не разговаривал.

И вот, однажды, в один прекрасный день заявилась. Вся такая расфуфыренная, надменная, увидела Костика и как-то сразу к нему прониклась, ведь он тогда, точно ангелок был, как она сама в детстве.

И прям, говорит — хочу, чтоб он ко мне переехал. Представляешь, какой для нас это шок? Мы же только им и жили. Кругом проблем по горло, страна рушилась, а он как солнышко, придешь домой и понимаешь, зачем ещё живешь.

Дед, ведь, помятуя о том, какая дочка получилась, очень хотел, чтобы хоть внук умным и серьёзным вырос, всегда с ним по-взрослому разговаривал.

Зайдешь, бывало домой, слышишь, вещает, думаешь, кто-то в гости зашел, ан нет, с мальцом беседует. И ведь тот же слушал, открыв рот заслушивался.

Сам от горшка два вершка, а глаза распахнет и вникает. Да он вообще всегда очень способный был, явно не в мать пошел.

Одним словом, я велела Миле не дергать мальчишку и не дурить ему голову.

Мы же поначалу сказали, что она сестра ему, такая договоренность обоюдная была.

Он её потом всегда так и называл. Ну и она вроде бы не очень настаивала, только денег попросила и уехала с богом.

А через полгода опять объявилась. Сказала, не дадите денег, заберу сына.

Выбора у меня-то и не было. Вот так и пошло, только и успевали от неё откупаться.

Один раз даже прописку в ту квартиру выторговала, а мне и не жалко было, лишь бы нас в покое оставила.

Но вскоре вышла у нас ужасная история. У соседей наших по дому трагедия случилась.

Муж по пьянке ребенка маленького убил, зарезал пасынка своего. А Костик в ту ночь слышал всё, как было, и на него эта история очень сильное впечатление произвела. Плохо спать стал, голоса ему чудились.

Так вот, как эта женщина съехала, мы с Витей решили выкупить вторую половину дома, от греха подальше, чтобы никаких соседей не было больше.

И поэтому когда Мила явилась в следующий раз, то сильно разозлилась, что мы ничего дать ей не можем. Орала как курица резаная, что мы жируем, а её в трудную минуту не поддерживаем.

Ну, я и послала её куда подальше, а когда на утро мы проснулись, то оказалось, что она уехала и забрала Костика с собой.

В тут же минуту я собралась и поехала в Москву, подалась в квартиру, а там никого, тишина и пустота.

Под дверью сидела сутки, так никто и не пришел. Прожила у старой знакомой около недели, каждый день торчала у подъезда — ждала.

Но пришлось уехать, потому что Витя же один остался, а ему тоже уход нужен был. И что мы могли сделать? Она ведь мать Костику, законное право имела.

Я написала ей письмо, пообещала, что найду деньги, сколько угодно, пусть только ребенка вернет. И она мне ответила. Точнее такую сумму написала, что Витю сразу второй инсульт схватил. Вообще ходить перестал, слёг окончательно и совсем связал меня по рукам и ногам. Потому что я уже и отойти от него не могла, чтобы подработку взять, да и в больнице пришлось часы себе сократить.

Тогда я предложила Миле переоформить эту квартиру на неё, захочет, продаст, будут деньги. Но она ответила, что и так прекрасно в ней живет, а если продаст, то окажется на улице.

И я в сердцах даже подумала выписать её, но оказалось, что мать с несовершеннолетним ребенком оттуда никто не выпишет. Оставалось только пытаться накопить ту сумму, которую она просила.

— Ты ещё от меня не устала? — Костина бабушка встала и полезла в шкафчик, достала валокордин, накапала себе в столовую ложку. По кухне растекся едкий валериановый запах.

— Нет. Мне интересно.

— Я так подробно это рассказываю, потому что хочу, чтобы ты поняла, почему так вышло. Чтобы не делала поспешных выводов.

— А я и не делаю.

— Погоди, выслушай сначала. В общем, прошло года два-три.

Я умоляла Милу приехать, привезти Костика хотя бы на лето, на каникулы, но с таким же успехом можно было биться о стену.

Думала, она пошла на принцип. Но дело, как я теперь понимаю, было в другом.

Только слишком поздно я об этом узнала. Не буду мучить тебя своими перипетиями: как уговаривала своих приятельниц на пару дней остаться с Витей, как каждый раз безрезультатно штурмовала Милину квартиру, при том, что несколько раз она была дома, но попросту не открывала мне, как завязала знакомства с её соседями и по крупицам выуживала информацию, расскажу лишь, что теперь знаю, и что происходило все эти годы.

Оказалось, она действительно нашла себе работу танцовщицы. Но какой? В этих ночных клубах с голой задницей плясала, а Костик целыми днями один сидел.

Поначалу у неё, конечно, ума хватило его в сад отдать, и в школу он немного походил.

Но всё это очень мешало её собственной жизни и распорядку, к тому же в школе начали задавать вопросы, так что она быстренько забрала его из той школы, а новую подыскивать некогда было.

Так он целый класс пропустил, потом она всё же чухнулась, пристроила его ещё куда-то, да и там ненадолго.

Но он очень толковый мальчик, хотя и много пропускал, его потом опять в соответствующий класс принимали.

Только, так или иначе, это была не жизнь, потому что Мила находилась в постоянном поиске мужчины или просто загуле. Когда же Костику лет десять исполнилось, она ко всему прочему начала ещё и выпивать.

Могу лишь вообразить, что тут творилось. И мальчик во всем этом жил.

А в двенадцать он в первый раз попытался сделать это с собой.

Не знаю, что произошло, но мне одна сердобольная женщина из шестьдесят первой квартиры позвонила, рассказала, что скорые приезжали в три утра, и что Мила на весь подъезд всю ночь в истерике орала.

Я снялась сразу, в тот же день приехала. Дочка меня впустила, но сказала, что это не моё дело, и чтобы я больше к ним не лезла, потому что она мне его больше ни за какие деньги не отдаст. А я ответила, что теперь душу продам, но его от неё заберу. Мы очень сильно тогда поругались.

И после того моего визита она вообще перестала выпускать его из квартиры, боялась, что я что-нибудь этакое сотворю.

Даже в школу не разрешала ходить.

Потому что я действительно пыталась встретиться с ним, поговорить, объяснить, что ему не обязательно жить здесь, что мы его по-прежнему любим, и пусть у нас не Москва, но с нами ему будет легче и спокойнее.

Даже письма через соседку передавала.

Но так вышло, что как раз в это время Витя умер, и мне пришлось на время отложить встречу.

А через год новый инцидент.

Какой-то очередной Милин мужик буянил тут, я уж не знаю подробностей, так Костик взял, и облил этого мужика уксусом. Прямо в морду плесканул. Ну, мужик сразу побежал заявление на него писать.

Тогда-то Мила и примчалась ко мне. Типа — дай денег, чтобы мужику этому заплатить, чтобы он заявление забрал.

Конечно же, я дала ей деньги, но при условии, что она устроит мальчика в нормальную школу и сделает всё, чтобы больше ничего подобного не повторилось. Иначе я лично напишу заявление на неё саму и потребую отъема родительских прав.

Мила поклялась, что всё исправит. И действительно, Костя пошел в школу и даже два года подряд отходил, кажется, седьмой и восьмой класс.

Но горбатого могила исправит и добрые люди доложили, что дочкины пьянки по новой начались.

Я поехала, чтобы поговорить с ней, но случайно встретила возле подъезда его самого, — она шмыгнула носом, вся покраснела, как от натуги и около минуты не могла произнести ни слова.

— Он почти ничуть не изменился, такой же славный, только бледный очень, и всё лицо в ссадинах и синяках, как будто беспризорник какой-то.

Я кинулась к нему, не сдержалась, заплакала после стольких-то лет. Но он лишь с удивлением посмотрел на меня, будто в первый раз видит, а когда я ему сказала, что я его бабушка, ответил, что это неправда, потому что его бабушка и дедушка умерли, когда ему было шесть лет.

Развернулся и ушел. И прямо в тот же день снова вскрыл себе вены.

Тогда я уже поняла, что ждать больше нельзя. Пошла и подала заявление на Милу о лишении родительских прав.

Но с судом у нас тоже всё не просто. Три раза у меня иск отклоняли из-за ерунды бюрократической.

Потом опрашивали соседей, учителей, врачей, чтобы собрать доказательства, что обстановка неблагополучная.

После ждала, когда приставы подключатся, в общем, пока всё это тянулось, произошло страшное. Костя убил человека. Какого-то дальнобойщика из Саратова.

Зачем-то вступился за дуру эту, да пусть бы её хоть раз в жизни как следует уму разуму научили. Потому что она до сих пор ничего не поняла.

На суде, правда, было доказано, что этот Воробьев сам Костика чуть не прибил.

У мальчика было четыре ребра сломано, плечо вывихнуто и множество огромных ссадин и кровоподтеков, адвокат показывал такие жуткие фотографии, что аж весь зал суда плакал.

Так что признали, что Костя ударил Воробьева бутылкой исключительно в целях самообороны, однако с учетом всей его прошлой суицидальной истории, всё равно отправили на принудительное психиатрическое лечение.

Там он около четырех месяцев провел, в сентябре только отпустили.

Милу, конечно, моментально лишили родительских прав, а на меня оформили попечительство.

У него оставалось ещё полгода ограничения свободы, и я собиралась забрать его и уехать обратно в деревню. Но тут это происшествие с той девочкой Кристиной, вы сбежали, и всё ещё больше усложнилось.

Из Пскова, под присмотром попечительских органов, его направили в московскую больницу, и теперь я вообще не знаю, отдадут ли мне его, и что с нами будет.

— Почему же? — еле вымолвила я.

— Сейчас он в хирургии, но хотят в психиатрию переводить. Потому что он там ведет себя отвратительно и изводит всех. Его постоянно колют успокоительными. И если он не стабилизируется, если всё-таки его переведут в психиатрию, то учитывая обстоятельства, положат надолго и с печальными последствиями. Понимаешь, у него сейчас навязчивая идея, что ты должна прийти и забрать его оттуда.

— Я?

— Хорошо, что ты сама зашла, потому что я как раз собиралась тебе разыскивать. Чтобы ты поговорила с ним, объяснила.

— Я поеду прямо сейчас, — я с готовностью встала.

— К сожалению, это тоже не так просто. Сначала придется поговорить с врачом, чтобы они хотя бы на пару дней перестали давать ему лекарства, а то под ними он всё равно ничего не соображает.

— Я могу сама поговорить с врачом.

Она добродушно рассмеялась:

— Спасибо, не нужно. Но я очень рассчитываю, что ты уговоришь его вести себя прилично.

— Конечно, уговорю! — уверено пообещала я. — Он же не сумасшедший, только придуривается всё время, а кто не знает, тот его шутки не поймет.

Бабушка с благодарностью посмотрела на меня.

— Я очень рада, что Костя, наконец, нашел себе друзей. Ведь раньше всех избегал, точно прокаженный. Это я по рассказам учителей и одноклассников знаю. Говорили, что некоммуникабельный совсем мальчик. Неадаптированный.

— Слушайте их больше. Вам учителя такого наболтают, им лишь бы ярлык на человека налепить, а одноклассники друг друга в упор не видят. Всё у него в порядке и с коммуникабельностью, и с адаптацией.

— Да? — её взгляд стал заинтересованным. — Я ведь сама с ним только знакомиться заново начинаю. Столько всего наверстать и исправить нужно.

— А вот это у вас не получится, — прямо сказала я.

Наверное, вышло немного грубо, потому что во мне бушевало яростное негодование, так что пришлось сразу пояснить.

— Ему семнадцать. Он взрослый. Такое уже не исправляется.

Она согласно кивнула.

— Только очень прошу, не говори ему, что я тебе всё это рассказала, он может сильно обидеться на меня. Я ведь всё ещё надеюсь, что Костик согласиться поехать со мной. Знаешь, в деревне такой воздух, он всё-всё лечит. Даже душевные расстройства. Только из-за тебя теперь он, наверное, ни в какую не поедет.

— А где же его мать? Ушла?

— Нет, конечно. Я ведь не выгоню дочь на улицу. К тому же, Костя всё-таки любит её.

И мы договорились с Костиной бабушкой, что как только она получит согласие от врача, то сразу позвонит.

А напоследок она попросила написать записку, чтобы он поверил, что мы с ней действительно встречались. И это поставило меня в тупик, потому что Амелин всё равно не знал моего почерка.

Да и что я могла написать? «Веди себя хорошо» или «Слушайся врачей»? Меня бы саму от такого стошнило.

Хотела вспомнить какой-нибудь стих, но ничего подходящего в голову не пришло, я же не заучиваю всё подряд, как некоторые. Да и его бабушка стояла над душой с немым вопросом в глазах, следя за каждым движением моей руки.

Пришлось выкручиваться: «I gotta bulletproof heart, You gotta hollow point smile… We had our run away scarves…Got a photograph dream on the getaway mile». Я не была уверена, что не напутала слова, но это должно было сработать.

— Что это? — с удивлением спросила бабушка, вглядываясь в английские буквы.

— Шифрованное послание, — очень довольная собой загадочно ответила я.

— А там нет ничего противозаконного? Вдруг кто из контролирующих органов увидит?

— Там всё законно, — честно ответила я. — Кроме разрывающих пуль.

А когда выходила из подъезда, то в дверях столкнулась с симпатичной хрупкой женщиной одного со мной роста и яркими зелеными глазами, и я сразу поняла, что это Мила.

Молодая и стройная блондинка с длинными вьющимися волосами. Я придержала перед ней дверь, а она сказала «спасибо» и улыбнулась так лучезарно, будто солнечный свет разлился вокруг, в сердце тут же остро кольнуло чем-то теплым, близким и болезненно знакомым.

Кто бы мог подумать, что за такой ангельской внешностью может скрываться настоящий монстр. Мне жутко захотелось сделать ей что-нибудь гадкое, например, плюнуть в спину. Но я удержалась, лишь с силой захлопнув за ней дверь так, что весь первый этаж сотрясся.

Я шла домой в каком-то бессознательном тумане, когда позвонил Петров и позвал встретиться всем вместе. Но я ответила, что не могу вообще никого сейчас видеть, потому что десять минут назад мой мир перевернулся, и теперь никогда уже не вернется в прежнее положение.

========== Глава 49 ==========

Дни тянулись мучительно долго. Не знаю, сколько их прошло. Три, четыре, неделя, словом, вечность.

Я всё время пыталась себя чем-то занять, но по большей части крутила записи про Капищено, которые выпросила у Петрова, смотрела и проживала всё заново. А когда очередной ролик заканчивался, то даже не замечала, как гаснет экран, и я запросто сижу в темноте и совсем её больше не боюсь.

Мне никто не звонил, ничего не рассказывал, новостей не было. Про Амелина не было, других же событий хватало с головой.

В среду, отчего-то просто посередине недели, в школе появилась Кристина Ворожцова.

Вначале я даже не поверила глазам, потому что она была одета как нормальный человек: в обычную синюю блузку и школьную юбку, и накрашена тоже, как нормальный человек, и волосы просто забраны назад, в обычный хвост. Но потом на перемене ко мне примчалась Сёмина и подтвердила, что это действительно Кристина.

И мы пошли искать Петрова, чтобы рассказать ему, но вместо Петрова натолкнулись на завучиху, она намеренно преградила нам дорогу.

— Девочки, — нахмурившись, сказала она. — Так что же это получается? Что вы ни в чем невиноваты? И вы не доводили Ворожцову?

— Я же вам говорила уже, — ответила Настя. — Помните, когда ещё Тоня в розыске была, и полиция в школу приходила. Они же вам мои слова подтвердили.

— Ну, не знаю, — задумчиво протянула завучиха. — То ты, а то сама Ворожцова. Я с ней сегодня целый урок беседовала с глазу на глаз. Дикая история, я вам скажу. Поразительная. А ведь так по ней и не скажешь. Попрошу учителей, пока вам двойки не ставить. Пока.

— Спасибо, — сказали мы в один голос.

— А от такой ученицы нам, конечно, избавляться придется.

— Как избавляться? — не поняла Настя.

— Ну, как, сейчас закончит свой девятый и пусть катится на все четыре стороны.

Кто знает, чего она может учудить в следующий раз.

— Нет. Зачем? Не нужно, — запротестовала Сёмина.

Я никогда не видела Матери Терезы, но если бы она выглядела, как Настя я бы ничуть не удивилась.

— А вот это решать не вам, — завуч двинулась дальше по коридору, негодующе качая головой и приговаривая:

— Какая ужасная девочка. Какой страшный человек!

И мы видели, как по дороге ей попалась учительница физики и завучика не переставая качать головой, принялась ей что-то энергично втирать. И голова у физички вскоре тоже начала негодующе покачиваться. Было ясно, что к следующему уроку об этом будут знать все.

— Ну, наконец-то, — вздохнул с облегчением Петров, когда мы на большой перемене сидели все в столовой. — Амнистия.

— Угу, — Марков напихал за обе щеки кашу, и с трудом пережевывал. — Мне уже математичка сообщила, что пятерку в четверти выставит. Но я сказал, чтобы не вздумала.

— У тебя и так пятерка во всех четвертях и в году, — заметил Герасимов.

— За неё-то я и бьюсь. Если нахаляву поставит, то я перестану напрягаться и скачусь аж до четверки.

— А я даже не знаю, как себя вести, — пожаловалась Настя. — Со мной все резко стали разговаривать. Я к такому не привыкла. И про побег расспрашивают и про Ворожцову.

— Будут сильно допекать, зови меня, — предложил Петров. — Я им такое расскажу…

Мне же болтать с ними было некогда, нужно было срочно переписать конспект по обществознанию, который мне вдруг снисходительно дала одноклассница.

Я сидела, спокойно писала и вдруг неожиданно поняла, что они больше не разговаривают. Никто больше не разговаривает. Как будто вся столовая замерла, так что было даже слышно как на кухне кипит вода.

Осторожно подняла голову. Перед нашим столом стояла сама Кристина Ворожцова, и все смотрели на неё как на материализовавшийся капищенский призрак.

— Привет, — тихо поздоровалась она.

— Привет, — ответили Настя и Петров.

— Я решила не выкладывать тот второй ролик.

— Мы и не рассчитывали, — ответил ей Марков.

— Я записала другой. Решила, что и так уже всем плохо и не нужно, чтобы было хуже, — сказала Кристина. — В нем я просто извинилась и попросила прощения.

— Какая скукота, — Петров изобразил, будто зевает. — Такое и смотреть никто не будет.

— А как же твоя благородная миссия? Идея? — съязвила я.

— Это ерунда и не вспоминай.

— Но ты ради этой ерунды умереть собиралась, — Настя осуждающе покачала головой.

— А чего вообще пришла-то? — неожиданно грубо выступил Герасимов.

Кристина замялась:

— Хотела разрешения спросить, можно ли это выложить.

— Нам-то какое дело? Ты и в прошлый раз особо не спрашивала, когда гадость выкладывала. А сейчас мы должны возражать против справедливого и честного извинения?

Марков был прав, странно, что ей понадобилось это наше разрешение.

— Да, она пришла не за этим, — ответил за Ворожцову Петров. — Понятно же.

— А зачем? — удивился Герасимов.

Они говорили так, словно Кристины тут и не было вовсе.

— Это она так прощение просит и пришла мириться, — пояснил Петров.

Герасимов посмотрел на Кристину:

— Ну, тогда пусть просит.

И он, показывая пальцем на нас по очереди, начал перечислять.

— Я прощение просил, Сёмина просила, Петров просил, Осеева просила, Марков просил. Теперь твоя очередь.

— Ничего я не просил, — возмутился Марков.

— Заткнись, — зашипела на него я, и он притих.

— Я уже Тоне и Егору говорила, что мне очень жаль.

— Ну, уж нет, ты обвиняла нас всех, теперь у всех и проси, — Герасимов был несгибаем.

Тогда Кристина в волнении захлопала глазами, глубоко вдохнула воздух и очень громко и очень отчетливо на всю столовую сказала:

— Ребята, извините меня, пожалуйста, я поступила очень глупо и не подумала о том, чем это может обернуться. Хотите, я на колени встану? — подбородок у неё дрожал, было видно, что она готова это сделать.

— Не, на колени это лишнее, — сказал Марков, и мы с ним переглянулись, вспомнив одно и то же.

— Да, конечно же, мы тебя прощаем, — тут же затараторила Сёмина. — И не нужно ничего больше выкладывать, нам и так нормально, а Интернет про это уже и забыл. Там же в одном городе пять восьмиклассниц одиннадцатиклассника ногами избили, до сотрясения мозга, и ещё один пацан от несчастной любви повесился и записку кровью написал. Так что всем есть, что обсуждать. Петров прав, никто тебя уже смотреть не будет, больше месяца прошло. К тому же никто не умер, и никто не виноват.

Все были согласны с Настей и начали собираться, а Кристина так и стояла в растерянности, а потом осторожно спросила:

— И что же мне теперь делать?

Мы неуверенно замялись, а Герасимов снял с плеча рюкзак и протянул ей:

— На вот, можешь понести.

И Петров так громко засмеялся, что англичанка, сидевшая за учительским столом, сделала нам замечание.

Мы пошли на выход, и как раз вместе с нами стала выходить вся компания Подольского. Они, видимо, до этого сидели и слушали наш разговор.

И, когда возле дверей одновременно скопилось очень много народу, то ли Шишов, то ли Солдатов взяли и специально вылили Кристине на спину банановый йогурт, оставшийся с завтрака, и он мерно потек белой противной склизкой массой по её синей блузке, затем по юбке и беззвучно закапал на пол.

Парни только хрюкали, едва сдерживаясь, чтобы не заржать в голос. А Кристина не заметила и пошла дальше, но мы с Герасимовым заметили. И он, резко развернувшись к Солдатову, хорошенько, со всей дури, долбанул в ухо.

Так сильно, что тот сразу с ног свалился. А затем Герасимов взял и, таким же манером, треснул и Шишову. Но тот не упал, а только отлетел назад, на столы с грязной посудой, которая от толчка посыпалась на пол.

Кто-то из мелких подбежал к Петрову и начал кричать: «Снимай, снимай».

Но Петров только одернул его и, наигранно нахмурившись, сказал «это тебе не кино».

Ну и сразу понабежали учителя, повели Герасимова к директору, а Солдатова и Шишова к медсестре.

Однако к директрисе с Герасимовым пошел ещё и Марков и отмазал того за десять минут, сказав, что раз отец Герасимова сейчас дома не живет, с этим вопросом придет разбираться его собственный отец, а она, директриса, отлично знает, как серьёзно отец Маркова относится к вопросам справедливости и порядка.

И та, лишь бы не связываться с отцом Маркова, тут же отпустила Герасимова. Но предупредила, что если родители пострадавших мальчиков пожалуются, то она вынуждена будет разбираться в этом конфликте.

А в пятницу позвонил Якушин и позвал меня гулять.

Я спросила все ли идут, а он ответил, что зовет только меня.

И я так долго наряжалась и красилась, что чуть было, не опоздала на встречу, а Якушин вместо того, чтобы оценить мои старания, лишь подозрительно осмотрел и сказал, что не понимает в чем фишка, но раньше ему больше нравилось.

Мы пошли в парк. Мне очень хотелось посидеть где-нибудь в кафе, потому что я, как дура, зачем-то напялила юбку и коленки страшно мерзли. Но когда Якушин предложил просто погулять, то возражать я почему-то не стала.

В парке было уже темно, только тускло, через один, мерцали фонари. Я почти не видела его лица, ведь он был в капюшоне, и я в капюшоне, и чтобы увидеть его глаза, мне нужно было всё время заглядывать под капюшон, потому что когда Якушин говорил, то смотрел всё время куда-то вперед.

Рассказывал о школе, о химии и биологии, и о том, что умеет играть на гитаре, коллекционирует монеты, любит Джека Лондона и Ремарка, Металлику и АC/DC.

И я слушала его, но отчего-то не совсем внимательно, то и дело невольно проваливаясь в какие-то свои мысли.

Наверное, мне нужно было взять его под руку, чтобы лучше слышать, но я так и не могла на это решиться. И каждый раз, когда я вспоминала об этом, то снова отвлекалась.

На странные, неожиданные мысли вроде того, что если бы у меня были сверхспособности, то я хотела бы уметь перемещаться во времени и в пространстве, потому что это очень классное умение. Можно столько всего важного сделать.

Вот только перемещаться в будущее мне не хотелось, ведь если вдруг узнать что-то заранее про себя, то получится, что у тебя уже больше нет никакого выбора, а значит и интереса жить дальше.

Потому что это неправда, что если заглянуть в будущее, то можно исправить что-то плохое, ведь будущее оно на то и будущее, чтобы быть одним единственным, в противном случае будущих должно быть несчетное множество вариантов, которые рождались бы от любого нашего шевеления пальцем.

И тогда перемещаясь в какой-либо из этих вариантов, ты бы всё равно не мог с точностью знать, что всё будет именно так, ведь это всего лишь один из вариантов, а значит, он сродни фантазии.

Могла ли я когда-нибудь подумать, что Якушин позовет меня на свидание? Конечно, могла. В своих собственных фантазиях, которые неожиданно стали будущим. А если бы я тогда узнала это будущее, то было ли бы всё так, как есть сейчас? Была ли бы я такой как сейчас? Происходило ли бы со мной то, что происходит сейчас?

— Эй, Тоня, — Якушин потряс меня за локоть. — Ты вообще где?

— А ты бы хотел перемещаться во времени и пространстве? — спросила я.

— Тебе совсем не интересно меня слушать?

— Извини, мне просто в голову такая мысль пришла. А ещё я давно хотела спросить, как ты решился вернуться за нами? Ты ведь не знал, что мы остались в доме.

— Да никак не решался. Просто сел и поехал. Это очень нервирует, когда ходишь, в голове крутится тысяча вариантов, а ты не в состоянии их сам проверить. Точно ушел из дома, но не уверен, запер ли квартиру. Легче вернуться и проверить.

— Я бы так, наверное, не смогла, если бы не умела перемещаться в пространстве. И никто бы не смог. А ты сделал. Это очень круто.

— Да, хватит уже об этом, — он смутился. — Если бы я мог вообразить себе волка, то ещё бы сто раз подумал.

— А ты бы хотел вернуться обратно, чтобы прожить там всё заново? Я постоянно смотрю записи Петрова и думаю, что не так уж и плохо нам там жилось.

— Заново? Нет, не хотел бы. Зачем возвращать то, что было? Ведь, если всё время возвращать то, что было, ничего нового и не произойдет.

— Ты прав, — согласилась я. — Но у меня такое чувство, будто, как ты сам говорил, я то ли квартиру не заперла, то ли оставила там какую-то важную вещь и теперь только об этом и думаю. Наверное, я просто скучаю.

— А чего скучать? — Якушин заглянул под мой капюшон. — Что нам мешает? У меня теперь куча времени появилось. Маме та сиделка, которую взяли, пока меня не было, очень понравилась, поэтому она теперь постоянно с ней время проводит.

Он остановился возле лавочки, и мы смогли, наконец, нормально посмотреть друг на друга.

— Пойдем завтра в кино?

Я ожидала нечто подобное, но всё равно не была готова.

— Наверное, нет. Не знаю. Видимо нет.

— А ещё говоришь, скучаешь.

— Это другое.

— У тебя какие-то дела?

— Не знаю, — я пожала плечами, — может быть будут. Я жду одного звонка…

— Что такое, Тоня? Ты не слышала ни одного слова из того, что я тебе говорил. Ты витаешь в каких-то своих мыслях. Ты не хочешь идти со мной в кино. В чем проблема? Я тебя обидел чем-то?

— Конечно, нет. Но ты мне сам советовал выбраться из стакана и, теперь, когда мой стакан разбился вдребезги, я понимаю, что ты меня не просто так приглашаешь.

— Так-так, — он полез в карман и достал сигареты, а меня буквально затрясло и не только от холода.

— Продолжай, — он прикурил.

Зубы стучали, язык отказывался поворачиваться, но я ведь умела быть сильной и даже пошла через снежное поле с Марковым, и не побоялась лезть в темный тоннель, и дралась с волком, что там, в сравнении со всем этим, обычные слова?

Но каждое из них казалось камнем, который нужно мучительно выдавливать из себя.

— Ты ведь знаешь, что ты мне всегда нравился? Ещё давно. Со школы.

— Да? — Якушин спокойно пожал плечами. — Ну, может быть. И что?

— И тогда ты мне казался каким-то абсолютно идеальным и совершенно недостижимым. А теперь стоишь тут напротив меня, и я могу дотронуться до тебя и даже пойти с тобой в кино, вот только теперь, после того, как я узнала какой ты на самом деле, ты стал ещё более нереальным и недостижимым. Понимаешь?

— Нет, — он воспринял мои слова как-то по-своему, взял за руку и потянул к себе.

Я осторожно высвободилась.

— Дай мне договорить. Это как если бы один положительный заряд всё время стремился приблизиться к другому положительному. Как если пытаться дойти до горизонта или ловить свою тень. Понимаешь?

— Нет, Тоня, я тебя не понимаю, — он серьёзно покачал головой. — При чем тут всё это? Кажется, ты слишком путано пытаешься меня отшить.

— Это не так! Это не отшить. Это я пытаюсь объяснить, какой ты светлый, добрый и правильный. Ты надежный. Ты прекрасный друг. Ты очень красивый. И что мне до тебя, как до солнца.

— Блин, Осеева, вот как была замороченная, так и осталась, — он невесело усмехнулся. — Просто я увидел, что ты так и носишь кольцо и подумал, что всё в порядке.

Я совсем забыла про кольцо. Сняла с пальца и сунула ему в карман.

— Оно же «без всякого такого».

Якушин быстро достал его и кинул в мой:

— А теперь со всяким таким.

— Нет, Саш, я не шучу.

— Хорошо, я понял.

— Ты обиделся?

— Нет, потому что сам виноват. Мне раньше казалось, что оно всё как-то само собой должно складываться, если ты понимаешь, о чем я.

— О том, что девчонки всегда сами на тебя вешаются?

— Ну, это ты сейчас со зла сказала, прям как моя мама, — даже в тусклом свете фонаря, стало заметно, как он покраснел.

— Нет, не со зла. Ведь это так и есть. И я тоже. Я сама думала, что всё в порядке, но оказалось, что совсем не в порядке, что никакого порядка вообще нет. Что всё вообще с ног на голову. Я тебе сейчас, когда это говорю, мой рассудок готов казнить меня за каждое слово.

— Хватит, — беззлобно остановил меня он. — Я уже сказал, что не обижаюсь.

— Слушай, Якушин, у тебя вообще есть недостатки?

— Мои недостатки в том, что нет недостатков, — отшутился он.

— Я серьёзно.

— Не сомневайся, я же человек, а не солнце.

— И какие же?

Он медленно затянулся сигаретой и картинно выпустил одно за другим три колечка.

— У тебя был шанс узнать об этом, но ты его сама упустила.

Однако мы всё равно договорились пойти в кино, и я была ему безмерно благодарна, не только за то, что не обиделся, а в первую очередь за то, что освободил меня, наконец, от той наивной, надуманной и застилавшей глаза детской влюбленности.

========== Глава 50 ==========

И так бывает, когда настоящее превращается в череду формальных событий.

Точно едешь и едешь по дороге в ожидании нужного, жизненно важного поворота, а кругом только серый, бесконечный, монотонный лес, и ты уже даже не знаешь, не пропустил ли случайно, не отвлекся ли, и существует ли вообще этот поворот на самом деле, а не только на карте gps.

Живешь, лишь оглядываясь на вчера и ожидая завтра. Вроде бы ты есть, и в тоже время, тебя, словно нет.

Но бабушка Амелина всё-таки позвонила и сказала, что я могу приезжать в больницу.

И я поехала в тот же день, сразу после её звонка, хотя и было уже довольно поздно.

Амелин вышел ко мне в коридор в больничном халате, опираясь на локтевую палку, сильно обросший, похудевший и весь какой-то потухший, даже не узнать.

Но я всё равно очень обрадовалась и ждала ответных восторгов, но он лишь мутно взглянул на меня, прошел мимо, сел на потертую коричневую банкетку и, выставив вперед загипсованную ногу, просто сказал «Привет».

— Костя, как ты? — я села рядом.

— Костя? — он сосредоточенно поморщился. — Ты о чем?

— Амелин, — сказала я, приняв его слова за привычный розыгрыш. — Костя — это ты, забыл что ли?

— Забыл. Я вообще много чего забыл.

— Как это? Меня хоть помнишь?

Он повернулся и стал изучающе разглядывать моё лицо, а когда закончил, нахмурился и отвернулся.

— Ну, так, чуть-чуть. Где-то на задворках сознания, вроде помню, но очень плохо. Знаешь, мне столько таблеток дают, что не удивительно. И уколы ещё. Ты же моя учительница по математике, да? Или по русскому? Вот, видишь, нифига не помню.

— Какая учительница? — вспыхнула я. — Я же Тоня. Дети Шини и всё такое.

— Дети Шини? Это терапевтическая группа?

И мне вдруг стало очень горько и обидно, я так долго ждала этой встречи и рассчитывала совсем на другой прием. Зачем вообще пришла?

Амелин молчал, уставившись в одну точку перед собой, а я смотрела на него и надеялась на внезапное чудесное пробуждение. Потом достала из сумки батарейки для плеера и сунула ему в карман халата, но он даже не взглянул.

В конце концов, не выдержала, взяла его за руку, нащупала пальцами шрам и разжала ладонь.

— Шрам на память обо мне. Помнишь?

Он поднес ладонь к глазам, долго смотрел, затем неуверенно прошептал:

— Кровь?

— Да.

— Много крови, — в глазах потрясение. — И я её пил?

— Да! — обрадовалась я.

— И ты пила?

— Я - нет.

— Вспомнил! Ты ела чайку.

— Что? Какую ещё чайку?

— Видишь, ты тоже не помнишь.

Он опять отвернулся и тупо уставился в стену. Но я снова с силой разжала ему ту руку и сунула под нос.

— Как ты мог про эту дурацкую чайку не забыть, а меня забыть? Костя!

И тогда он резко схватил меня за палец, но не больно, а просто крепко и, наконец, улыбнулся:

— Глупенькая, ты, правда, поверила? Я же говорил, что тебя я никогда не забуду.

У нас было двадцать минут, и мы болтали взахлеб.

Мои сообщения он пока не читал, так как в этой больнице в Интернет выйти ни у кого не получалось. Но после моей записки, он клятвенно пообещал, что не будет убегать, буянить или кончать с собой, и уколы делать перестали.

Хотя он, действительно, был гораздо спокойнее и тише, чем обычно, я всё равно попросила его вести себя послушно, не разыгрывать врачей, не шутить с ними и не придуриваться, никого не шантажировать и не пугать соседей по палате, чтобы поскорее домой отпустили.

Однако внезапно время посещений закончилось, а сёстры начали ходить по палатам и гонять посетителей.

И тут я отчетливо поняла, что решительно не хочу уходить, хоть приковывай себя к банкетке, хоть ломай себе что-нибудь, чтобы меня тоже туда положили и тоже давали успокоительное.

— Это нечестно. Я только пришла. Мы что им мешаем? Просто сидим. Тихо сидим. А может, на улицу пойдем? Там же гуляют люди.

— Тоня, снаружи всё ещё зима. Я, конечно, привык ко всему, но в халате меня точно не выпустят.

— Давай, я тебе какую-нибудь одежду сейчас раздобуду. Договорюсь с кем-нибудь.

— Ты всё-таки решилась меня украсть?

— Ну, почему так всё несправедливо? Почему всё хорошее должно так быстро заканчиваться? Какая-то подлая временная ловушка.

— Это специально, чтобы люди ценили то, что с ними происходит. Помнишь, я говорил тебе про боль? Тут примерно так же. Если всегда будет хорошо, то этого никто и не заметит. Все привыкнут и уже ничего не почувствуют. Наверное, такие самые лучшие моменты, которые ты не успеваешь ухватить, и называются счастьем.

И тут вдруг из крыла женского отделения послышались громкие возмущенные возгласы: «Не трогайте! Оставьте в покое. Это речь моего сына. Вчера судили политических, он был среди них».

Мы удивленно переглянулись.

— Бабка из электрички. Сумасшедшая. Которую ты тогда испугался.

— Глупенькая, это же она меня испугалась, — он шутливо постучал костяшками пальцев мне по лбу, я отмахнулась.

— Ну, конечно, и под лавку чуть не свалился именно поэтому.

— А это я за тебя так переживал. Из-за того, что она тебе наговорила.

— И что же она мне наговорила? Я и не запомнила.

— Велела сердцами не питаться, а то может несварение случиться. Я ещё тогда подумал, что она хороший психолог.

— Слушай, психолог…

Медсестра, прогромыхав мимо нас тележкой с лекарствами, поспешно бросила на ходу:

— Расходимся, расходимся.

Я схватила его за руку.

— Амелин, будь человеком, выписывайся, давай отсюда поскорее. Главное, не читай им стихи и не прикалывайся, просто молчи и слушайся.

— Тоня, — в черных глазах застыла настороженная тревога. — Что-то ты сегодня какая-то странная.

— Не знаю, — виновато пролепетала я. — Это что-то ненормальное, необъяснимое. У меня теперь всё наперекосяк. Я стала какой-то дурной, плаксивой и слабой. В точности, как Сёмина. Будто какая-то заноза во мне поселилась. И совершенно не понимаю, что с этим делать. Сижу ночами без света и совсем не боюсь темноты. Зато появились новые, глупые, идиотские страхи.

— Любопытно. Что же теперь?

— Теперь я боюсь, что мы можем больше никогда не увидеться, — на одном дыхании выпалила я.

Амелин испуганно встрепенулся, словно услышал нечто невообразимо ужасное.

— Это ты мне так мстишь?

От подобной реакции я вдруг растерялась и неопределенно пожала плечами.

— Но так нельзя! — на весь коридор выпалил он, сделав неудачную попытку встать. — Такими вещами не шутят. Как ты можешь? Как ты можешь быть такой бессердечной? Это больнее всего, что я когда-либо чувствовал. Ты не понимаешь. Я же могу вообразить невесть что. Это тупая и очень жестокая месть.

В таком тоне он никогда со мной не разговаривал.

— Прости, я не хотела. В первый и последний раз признаюсь кому-то в своей слабости.

Я решительно встала, внутри всё клокотало.

— Извини, извини, — засуетился он, не зная, то ли ему хвататься за меня, то ли за палку. — Просто я услышал в твоих словах то, чего хотел бы, и это очень мучительно, зная, что у тебя есть Якушин.

— Саша — мой друг.

— Он тоже? Ты же говорила, что твой лучший друг — это я, — Амелин так разнервничался, что непроизвольно дернул рукой, и его палка резко отлетев, гулко шлепнулась на пол.

И тут у меня случилось реальное и абсолютное помутнение, инстинктивный, безрассудный порыв, я стремительно села на его здоровую коленку и, схватив за ворот халата, сама поцеловала.

— Тоня? — он изумленно отстранился, ощупывая моё лицо. — Ты плачешь? Ты уже второй раз плачешь! Что всё-таки с тобой?

— Лучше ты мне объясни, — больше всего было стыдно за слёзы, — что это за фигня такая?

На секунду показалось, что Амелин тоже вот-вот заплачет, но то был один из его плутовских трюков, потому что в следующий момент он счастливо просиял и крепко прижал меня к себе.

— Знаешь, это такая очень заразная и очень опасная фигня, опаснее любой болезни. Страшнее голода, темноты и призраков. Сильнее боли, жестокости и зла. И даже, оказывается, круче смерти.

========== Глава 51 ==========

И это неожиданно меня так увлекло, что действительно уже походило на зависимость или болезнь.

Я ездила в больницу каждый день, до самого конца недели. Но расписание уже выучила и больше не приезжала за полчаса до закрытия.

Его соседи по палате были страшно рады столь частым моим посещениям, потому что в выражении чувств Амелин, как обычно, никого не стеснялся, и им было очень весело, а мне неловко.

Так что пришлось самой идти и договариваться насчет прогулок. Сначала врачиха не хотела ни в какую, они все были напуганы его старой медицинской картой, и сказала, что до выписки дальше этажа ему ходить запрещается.

Но потом, после жалоб бабок, чей покой мы якобы нарушали смехом и, которых до глубины души возмущало наше «легкомысленное поведение» в коридоре, Амелину всё же разрешили гулять.

В субботу же, когда посещения начинаются с одиннадцати, мы проторчали на улице аж три часа, включая тихий час, и я почему-то совсем даже не замерзла.

А в воскресенье приперлись всей толпой и снова пошли на улицу, так как у его соседа по палате, парня, нашего ровесника, разбившегося на мотоцикле и валявшегося там уже больше месяца, сидели свои друзья. Ужасно шумные и постоянно ржущие над всякими глупостями пацаны.

Так что Марков выразил Амелину свои соболезнования по поводу неудачного соседства, но тот, посмеявшись, сказал, что после того, как пожил с нами в Капищено, теперь легко находит общий язык с кем угодно.

В тот день мне пришлось уехать пораньше вместе с ребятами, потому что после обеда к нему, наконец, в первый раз за всё время, должна была заявиться Мила, а я не хотела с ней встречаться.

И мы очень вовремя успели уйти, потому что я заметила её в гардеробе.

А возле проходной Петров вспомнил, что оставил в палате камеру и, сказав, что догонит, побежал за ней.

Но мы дошли аж до метро, а он так и не догнал, и на телефон не отвечал, так что Якушин остался ждать, а мы поехали, потому что Насте нужно было домой.

Тем же вечером папа неожиданно сказал:

— Тоня, ты завтра в школу не пойдешь. Я взял выходной, и мы поедем с тобой на коньках.

— Странный ход. С чего бы это?

— Нужно тебя как-то встряхнуть. С тех пор как ты вернулась домой после этой своей самоволки, я тебя не узнаю. Ходишь печальная, молчишь или витаешь где-то.

— Типа, раньше я была веселая и заводная? Хохотала с утра до вечера?

Он и видел-то меня по три часа в день.

— Вот пожалуйста, ещё и злишься на ровном месте. Я просто предлагаю погулять и развеяться.

— С Решетниковыми?

— Нет, конечно, — папа стойко проглотил мою шпильку. — Только ты и я. У мамы наметился очень важный договор.

— Ну, хорошо, — сдалась я. — Завтра у нас никаких контрольных, а два последних урока — физкультура.

В парк Горького мы добирались долго из-за пробок, казалось, что всем жителям Москвы в этот день срочно понадобилось куда-то ехать.

Я возмутилась, а папа пояснил, что ничего удивительного в этом нет, и они с мамой каждый день так на работу ездят. А вечером ещё хуже, поэтому до дома, порой, они добираются часа два, а то и больше. И велел приготовиться к долгой поездке. И я приготовилась. Достала телефон и полезла в ВК, но он строго посмотрел на меня, отнял телефон и кинул его на заднее сидение.

— Хватит. Я же взял отгул. Значит, и ты можешь на время отложить свои дела. Как успехи в школе?

— Как обычно.

— Подтянула, наконец, свою физику?

— Не особо.

— Как же ты собираешься по ней ЕГЭ сдавать?

— А я и не буду сдавать физику.

— В твоём институте отменили физику?

— В моём институте? Ты даже не знаешь, куда я собиралась.

— Куда-то, где нужно кроме математики сдавать физику.

— Я передумала туда поступать.

— То есть как?

— Мне теперь биология нужна.

— На что тебе сдалась биология?

— Я на психолога пойду. Детского.

— Тоня, что за блажь? За полкопейки в школе сидеть? Кому нужны эти психологи?

Папа не то, чтобы расстроился, скорее, был озадачен нелогичностью происходящего, как если бы стрелки часов вдруг начали двигаться в другую сторону.

— В том-то и дело, папа, что никто никому не нужен, и никто ничего не замечает.

— О чем вообще речь?

— О том, что всё взаимозависимо и взаимопроникновенно.

Папа изобразил, что из-за моих слов стреляет себе в висок. Я попробовала объяснить.

— Короче, я не хочу, чтобы взрослые, такие, какие они сейчас, лечили детей от своих же болезней. Это нечестно и несправедливо. Это не наше поколение такое, а ваше. Потому что вы слишком погрузились в себя и зациклились на своей нормальности.

— Откуда такие мысли? Я в твоём возрасте ни о чем подобном и не думал.

— Только не обижайся, пожалуйста, но как вы можете нас воспитывать, если сами не знаете, как правильно? И от этого всё становится таким запутанным, что даже начинает казаться, что в какую сторону не шагни, всё бессмысленно. А мне бы хотелось, чтобы люди не чувствовали одиночества, ненужности и страха оттого, что им предстоит в этом жить.

— Боже, Тоня, ты стала идеалисткой? Никогда бы не подумал.

— Нет, папа, я реалистка. Я живу в этом и вижу, как вы убиваете нас нашими же руками. Навешиваете ярлыки, сваливаете всё в одну кучу и изо всех сил доказываете нам, какие мы уроды и дебилы.

— Ну-ну, — насмешливо ухмыльнулся папа. — А вы правда уроды и дебилы?

— В том-то и дело, что нет!

— Тогда докажите обратное, что вам мешает?

— То, что это ваш мир, и вы в нем устанавливаете свои правила.

— А по каким, интересно, правилам ты собираешься кого-то воспитывать?

— По другим. По хорошим.

— Знаешь, Тоня, когда мне было столько же, сколько и тебе, я тоже считал, что взрослым и, в первую очередь моим родителям, плевать на меня.

Я жил совсем в другое время, тебе даже сложно представить, в какое. Просто в другое. Когда я ходил в детский сад, у нас из девяти мальчиков трое носили совершенно одинаковые куртки — синие с красным, другие трое — просто темно-синие.

У пары ребят были очень похожие коричневые пальто и только один ходил в куртке совсем не похожей на остальные — в перешитой отцовской.

Но тогда это никого не беспокоило, это вообще было неважно, и какое-то время было неважно, только потом вдруг начались перемены. Союз распался, и вся страна стала перестраиваться на новый лад.

И уже когда я ходил в третий класс у пятерых пацанов были новые разноцветные куртки, а в шестом — у всех, кроме одного, который всё равно ходил в перешитой отцовской куртке. Я не знаю как сейчас, но тогда подобное было очень унизительно.

Неожиданно, в один прекрасный день, люди разделились на «богатых» и «бедных». Во всяком случае, у детей это было очень сильно заметно.

И моя эта ненавистная куртка сразу говорила всем о том, что мои родители «бедные» и неудачники. А я — нищий.

У всех мамы с папой, кто на рынках торговал, кто в Турцию ездил — вещи на продажу возил, кто-то кооперативы пооткрывал, даже те, кто работал на предприятиях, и то крутились как-то, а мой папа как был обычным рядовым художником на пищевом комбинате, так и остался.

И если раньше комбинат давал заказы, то в девяностых закрылся, и папа ушел в глубокую депрессию, но не на другую работу. Так что тянула нас только твоя бабушка Лиза, но и у неё в НИИ сложности были, а папа совсем не работал, только целыми днями стоял дома у окна, смотрел на березу, которая росла неподалёку, вздыхал о том, как жизнь быстро проходит, и говорил «Удивительно, какая кругом бездуховность. Что деньги сделали с людьми? Как жить с этим?».

Так что, когда мне было пятнадцать, я мог нормально питаться только у твоей мамы в гостях, потому что традиционный куриный суп и картошку мой высокодуховный папа обычно съедал ещё до того, как я успевал вернуться из школы.

И это тогда, когда люди уже заграницу отдыхать ездили и покупали иномарки. У всех ребят в школе давно были магнитофоны и плееры, но не у меня. Поэтому, из-за того, что я «нищий», со мной мало кто общался.

Знаешь, ведь это же очень неприятно, когда оценивают не твой ум, не личные качества, а есть ли у тебя пейджер или видак. И если нет, то ты — изгой. Дрянной и ущербный.

В итоге я сам тогда пошел и устроился в палатку — видеокассетами торговать. И ничего, как оказалось, страшного со мной не произошло, и никакой «Золотой телец», как говорил мой папа, меня не поработил, а просто я смог есть по-человечески и одеваться по-человечески, и не чувствовать себя хуже остальных.

А когда мы с твоей мамой поженились, я ей и себе клятву дал, что деньги у нас в семье будут всегда, понимаешь?

Что я буду таким родителем, который может обеспечить своего ребенка всем, что нужно, чтобы ему никогда не было стыдно перед другими, понимаешь? — папа задумчиво помолчал. — И очень желаю тебе, Тоня, попытаться стать безупречным родителем.

— Думаешь, у меня не получится?

— Нет. Потому что такого в жизни никогда не бывает. Часто благие побуждения могут иметь плохие последствия, а от чего-то дурного может вырасти нечто очень хорошее, потому что это нормально, так устроена жизнь и, как ты сама сказала, всё в ней взаимозависимо. Потому что самое главное то, что в тебе, какая ты сама, что у тебя в голове, и в сердце, а оправдывать свою ничтожность, сваливая на воспитание или окружение, — это для тех самых уродов и дебилов.

— Ладно, — примирительно сказала я. — Может, ты в чем-то и прав. Но я всё равно должна в этом сама разобраться.

Мы катались на коньках часа два, а после зависли возле тира, и папа не успокоился, пока не настрелял мне несчастного плюшевого зайца, который в магазине стоит гораздо меньше, чем он потратил на этот тир.

А я ему сказала, что если бы он целился не в игрушки, а в работницу тира, то мы бы получили этого зайца гораздо раньше. И он очень смеялся и сказал «узнаю маму».

После этого мы поехали в кафе, и я отправилась за кофе, а папа занял столик.

Когда же я вернулась, то оказалось, что к нему уже подсели две какие-то тупые курицы, чуть старше меня, в омерзительно-розовых шапках с пушистыми помпонами и черных обтягивающих блестящих штанах. И ведь видели зайца, а всё равно подвалили, понятно же, что он не себе его купил.

Я тихо остановилась в сторонке, было интересно, как папа себя поведет. Вид, конечно, у него был очень довольный, а они хихикали и глупо хлопали огроменными намалёванными ресницами.

Но в итоге папа что-то сказал им, и они, надув губы, сами укатились к чертовой бабушке, так что мне даже не пришлось выливать на их тошнотворные шапки горячий кофе.

— Блин, вот папа ты даешь. Ни на минуту тебя одного не оставишь.

— Да ладно, нормальные современные девушки. Веселые.

— Чего же ты их прогнал?

— А что нужно было взять их с собой? Маме привезти? — папа с шутливым укором посмотрел на меня и забрал свой кофе. — За кого ты меня принимаешь?

— Слушай, а ты вообще никогда не жалел, что так рано женился?

— Если бы я не женился, ты бы не родилась.

— Уверена, по тебе и в школе куча девчонок убивалась.

— Забыла, что я «нищий»? Так что куча не убивалась. А вот маму это не смущало.

— Но зачем тебе понадобилось сразу жениться?

— Боялся, что её уведут, пока раздумывать буду.

— Я не шучу.

— Я тоже. Мама же очень красивая, яркая и умная.

— Но кругом полно красивых и умных женщин.

— С этим не поспоришь.

— И тебя это не смущает?

— Конечно, смущает. Зачем их так много развелось?

— Папа, я же серьёзно спрашиваю. Мне просто выяснить нужно кое-что.

Раз у тебя такой огромный выбор, то почему ты сам до сих пор за мамой бегаешь? Ведь ты бы мог влюбиться в кого-то другого.

— Мог бы. Но не получается.

— Почему же?

Папа сделал вид, что задумался, но я поняла, что он давно уже знает ответ на этот вопрос.

— Потому что мама — мой лучший друг.

И мы больше про это не разговаривали, но на обратном пути решили принести маме торт, а пока я выбирала, папа сбегал и ещё купил цветы.

Я сказала, что цветы без повода выглядят очень подозрительно. Но он ответил, что ничего подозрительного в этом нет, так как я напомнила, что мама ему не только лучший друг.

А поднявшись в квартиру, мы обнаружили, что у нас гости.

Мамины и папины коллеги. Приехали отмечать успешный договор, и торт оказался очень к месту. Так что меня усадили за стол вместе с ними.

Но перед этим мама отозвала меня на кухню и сказала, что если я сейчас сбегу по своим делам или вдруг включу комп, или полезу в телефон, то она жутко обидится.

Я попробовала объяснить, что мне нужно ехать в больницу, но слушать она ничего не хотела, и мы бы обязательно поругались, если бы не пришел папа и не поговорил со мной по-нормальному.

И тогда я подумала, что Амелин наверняка поймет, когда я объясню, почему не смогла приехать.

Вот только связаться с ним по-прежнему было невозможно, потому что его бабушка хоть и забрала пару дней назад телефон из полиции, но по каким-то неведомым причинам каждый раз забывала его привезти. И мне казалось это диким. Как можно забыть про телефон?

С гостями пришлось маяться аж до девяти и послушно отвечать, что я покрасила волосы в красный, потому что это цвет революции.

А как только дверь за ними захлопнулась, я едва дотащилась до кровати, упала и моментально заснула. И так крепко спала в ту ночь, что даже утром, как будильник орал, не слышала его.

Когда же мама растолкала меня и поинтересовалась, иду ли я в школу, вскочила и, как полоумная, вылетела из дома, не позавтракав, не накрасившись и не вспомнив про оставленный в папиной машине телефон.

========== Глава 52 ==========

После седьмого урока я надеялась управиться за полчаса. Забежать домой, кинуть вещи, перекусить и поскорее ехать в больницу.

Но как назло, стоило только выскочить на крыльцо, ещё даже не застегнувшись, как я тут же натолкнулась на Якушина.

Пока он был на больничном, то иногда так делал. Приходил в школу, чтобы погулять с нами.

Поэтому, бросив на ходу, что Герасимов сейчас выйдет, а я очень тороплюсь, побежала в свою сторону, но Якушин окликнул и припустил следом.

— Погоди, Тоня, мне нужно с тобой поговорить.

— Мне некогда, — у меня в руках был большой бумажный икосаэдр, который в стиле оригами сделала Настя по моей просьбе, и который завтра нужно было сдать математичке. — Говори по-быстрому.

— По-быстрому не получится. Это серьёзный разговор.

— Я вчера один день пропустила, а ещё и телефон папа забрал, в общем, плохо очень получилось. Давай, потом Саш, пожалуйста, — сбивчиво объясняла я на ходу. — Честно. Может, вечером?

— Я что должен за тобой бегать? — Якушин ворчал, но не отставал. На плече у него болтался рюкзак, точно он в школу учиться приходил. — Ты можешь хотя бы остановиться?

— Нет. Потому что не умею мгновенно перемещаться во времени и пространстве.

И тут навстречу нам парнишка какой-то попался, одноклассник Петрова. Он поздоровался за руку с Якушиным и задержал его поболтать.

Так что я уже успела добежать до начала своего восьмиподъездного дома, когда Якушин всё-таки нагнал, шутливо натянул мне капюшон до носа и обнял за плечо, чтобы не убегала.

— Тоня, тебе, правда, нужно это знать. Это касается того, из-за чего ты так изводишься.

— Ну, говори же.

— Давай, я зайду на десять минут. Расскажу, пока собираешься.

— Тогда быстрее, — выкрутившись из-под его руки, я побежала к своему подъезду, но там, на тротуаре была раскатана целая ледяная колея, так что я, поскользнулась, проехалась ногами вперед и со всего маху опрокинулась на спину. Сменка в одну сторону, икосаэдр в другую.

Якушин, реально за меня перепугавшись, тут же кинулся проверять, не переломала ли я себе чего.

А мне в тот момент было не до него, потому что к моему несчастному икосаэдру неумолимо приближалась мощная старушенция с сумкой-тележкой.

И я уже мысленно представила неминуемую двойку по геометрии, как вдруг он, проследив за моим взглядом, стремительно бросился и выхватил многогранник прямо из-под ног старушенции.

От неожиданности та громко вскрикнула «ай» и принялась подскакивать с мелкими притопами, точно на раскаленной сковородке. Очень смешно подскакивать. Я не удержалась и начала смеяться в голос.

И тогда Якушин убедившись, что со мной всё в порядке, стал помогать подняться, но его кулон, который он упрямо продолжал носить, выбился из-под одежды и зацепился за верхнюю пуговицу моей куртки.

Так что очень неловкая ситуация получилась. И видимо у меня были такие глаза, что он стал испуганно просить не дергаться, ведь у него на шее швы, и всё может разойтись к «чертовой матери».

Поэтому мы аккуратно поднялись, и я спокойно, «без резких движений», распутала кулон. Якушин отдал мне спасенный икосаэдр, а я в знак благодарности дружески чмокнула его в щёку, и он сказал: «наверное, медведь где-то сдох».

Дома я быстро вскипятила чайник и погрела в печке вишневые слойки.

— В общем, тема такая, — сразу перешел к делу Якушин, раскрывая рюкзак. — Помнишь, когда Петров вернулся за камерой? Зашел в палату, Амелина не было, ребята объяснили, что к нему сестра приехала, ну, он забрал камеру и обратно.

Начал спускаться по лестнице, а сверху голоса.

Петров, говорит, имя твоё услышал и остановился. А когда врубился про что разговор, то сразу камеру включил, ну ты же знаешь Петрова.

Смотреть там, конечно, нечего, а вот послушать стоит. Он мне в тот же день про это рассказал. И сказал, что ему самому неудобно к тебе с таким идти, типа он влезает не в своё дело.

А я вчера думал, думал и решил, что ты должна это услышать. Короче, вот камера, Петров никуда перезаписывать не стал. Сказал, что ты послушаешь, и он сразу удалит.

Якушин включил камеру. Изображения не было, только белый угол окна и кусочек черной ночи за ним, похоже, Петров оставил камеру на подоконнике, однако звук оказался довольно хороший.

«А ты знаешь, что бабушка ей всё выложила? — женский голос был мягкий и довольно приятный. — Про тебя и все твои подвиги. Про то, что ты психический и нервный. А потом слёзно умоляла сделать что-нибудь, потому что иначе ты или кинешься кончать с собой, или тебя в дурку посадят?».

«Ты специально сейчас всё выдумываешь, из вредности, — спокойно отозвался Амелин. — Бабушка не могла ничего плохого рассказать».

«Я тоже подумала, чего там она может рассказать? Так, верхушечку айсберга. Ведь это не ей приходилось все эти годы мучиться с тобой. И что никто с тобой не смог бы справиться, что бы она там себе не воображала».

«Почему тебе всё время обязательно выставлять меня идиотом? Что у меня не так? Чем я хуже любого другого человека?».

«Что не так? Бабушка просто не в курсе, как ты больше года жил под кроватью. Как зеркала в доме перебил. Как все вещи мои порезал. Как на занавесках вешался. Продолжать?».

«Ты прекрасно знаешь, что я жил под кроватью из-за проходного двора, который ты устроила. Всех подряд ночевать оставляла. Я спокойно мог проснуться рядом с каким-нибудь ужасным незнакомым мужиком или пьяной девкой из твоей группы. И это было реально страшно, особенно после того капитана».

«Не выдумывай, ничего плохого он тебе не сделал».

«Кроме того, что из окна выбросить пытался, спасая с тонущего корабля. Но ты права, с экзорцистами было хуже».

«Ты мне до конца жизни будешь это припоминать?».

«Пока сам помню, буду. И не только это».

«А ты, оказывается, ещё и злопамятный».

«Знаешь ли, очень сложно забыть, как собственная мать помогает тебя связывать, пока ты спишь».

«За тот случай я уже сто раз извинилась».

«Короче, про всё остальное ты тоже знаешь. Из-за чего это было. Знаешь».

«Знаю. Из-за твоей эмоциональной нестабильности и надуманных страхов».

«Какие же они надуманные? Забыла, как я выгляжу? На, посмотри».

«Ой, вот только не нужно мне эти свои гадости демонстрировать. Это ты сам себе всё наделал».

«Кого ты сейчас хочешь обмануть?».

«Ладно, ты не виноват. Это всё твоя дурная наследственность».

«Какая ещё наследственность? Что ты вообще можешь знать о моей наследственности, если видела того человека один раз в жизни и даже не спросила как его зовут?».

«В общем, я вот, что хочу сказать, — её тон неожиданно стал резким и деловым. — Ты не должен упускать эту возможность. И очень плохо, что бабушка с твоей этой подругой влезли».

«Её зовут Тоня».

«Очень плохо, что Тоня влезла и продолжает всё портить. Но я сама могу поговорить с доктором. Уверена, они найдут возможность перевести тебя в неврологию с учетом того, что, как я знаю, им пришлось тут тебя целую неделю лекарствами успокаивать».

«Ты о чем?» — голос у Амелина сделался приглушенным.

«О том, что сейчас самое подходящее время оформить инвалидность. Не обижайся, но в твоем случае это единственный выход».

«Что? Хочешь из меня окончательно придурка сделать? Чтобы уже совсем и навсегда? — было слышно, как его голос дрогнул. — Чтобы я вообще никогда никому не был нужен?»

«Да ты и сейчас не нужен. После всех этих похождений у тебя какая-то блаженная эйфория и полное помутнение. Я же их видела, твоих этих, так называемых друзей, они чистенькие, сытые и благополучные, и ты им никаким боком не сдался. Они все поступят в институты, у них будет хорошая работа и устроенная жизнь. А тебя кто возьмет? В какой институт, колледж? На какую работу? Что ты вообще можешь? Как ты жить собираешься? На какие деньги? На бабушкину пенсию? И если ты не думаешь обо мне, то о ней хотя бы подумай. Как она тебя тянуть будет? А по твоей инвалидности хоть немного, но всё же будем какие-то деньги получать».

«Мама, как ты можешь? Я не сумасшедший, не шизофреник, и ничего из того, чего бы тебе так хотелось. Честно. У меня, между прочим, ай кью сто тридцать два. Мой психиатр это подтвердит».

«И что мне с твоего этого ай кью? Нашел чем хвастаться. Да у меня и так все эти книжки твои поперек горла сидят. Это из-за них ты выдумываешь себе всякое. Если бы хоть спортом занимался, всё ж был бы шанс. У Вероники, вон, брат младший тоже ассоциал…».

«Уходи, пожалуйста. Не хочу эти гадости слушать. У меня вообще, может быть в первый раз в жизни всё хорошо. Как будто это вовсе не я. Будто проснулся не в своей жизни и не в своей реальности. Я даже мальчика перестал слышать, представляешь?».

«Вот-вот. Всё за чистую монету. Глупенький. Сам подумай, какой смысл этой Тоне с тобой возиться? Что с тебя взять? У тебя, кроме проблем ничего нет. Ни богатенького папаши, ни будущего. Нет, ты конечно, славный, симпатичный, и я понимаю, что это возраст и гормоны, но ты же не такой как все и никогда таким не будешь. У них своя дорога, у нас своя. Очень прошу, сделай, как говорю, а я тебя потом с одной красивой девочкой познакомлю, к нам новенькую взяли. Алису».

«Хватит уже. Я от тебя так устал. Ты просто не представляешь, как я от тебя устал. В прошлом месяце, хоть спал нормально. А сейчас, когда только забывать начал, опять пошло-поехало. Лучше уж вообще на улице жить буду. С бомжами. Потому что, как выяснилось, это не жизнь такая отстойная, а некоторые люди в ней».

«Ты, Костенька, совсем обнаглел. Впрочем, другого я и не ожидала, всю жизнь сплошной эгоизм и неблагодарность. Придется с твоей «умной» подругой поговорить. Пора заканчивать этот аттракцион милосердия. Она же, похоже, искренне верит, что помогает тебе. Забавно. Наша бабушка разжалобит кого угодно».

«Только попробуй, — Амелин задохнулся в негодовании. — Только сунься».

«А что ты сделаешь? Убьешь?».

«Уходи, пока не довела меня окончательно».

«И что будет?».

«Плохо будет».

«Что ж, вот все и увидят, какой ты на самом деле, даже к доктору идти не придется».

«Никто ничего не увидит. Потому что я просто позвоню Ларисе Владимировне из органов опеки, и тебя заставят выехать из нашей квартиры».

«Интересно, как без телефона ты это сделаешь?».

«Пожалуйста, я тебя очень прошу, оставь меня в покое».

«А ещё я расскажу Тоне, что ты…Тебе, кстати, что больше нравится, чтобы она тебя жалела или узнала какой ты психанутый? Эй, ты куда пошел? Если сейчас уйдешь, я точно всё выложу. Обещаю».

«Говори, что хочешь, — было слышно, как он спускается по лестнице. — Она тебе всё равно не поверит».

Запись остановилась, и мы с Якушиным какое-то время сидели, молча уставившись друг на друга.

— Что она вообще творит? — наконец произнесла я. — Инвалидность. Что за чушь? Зачем ей это нужно?

По спине пробежали мурашки.

— Чтобы пенсию получать и льготы всякие, — пояснил со знанием дела Якушин.

— Я сейчас поеду и скажу ему, чтобы не вздумал на эту фигню покупаться. Кругом полно всяких возможностей, а у него не голова, а целый архив, он очень умный, ты просто не знаешь, какой он умный. Да он куда угодно поступит, какую хочешь удаленку найдет.

— Я хоть и не фанат этого твоего недорезанного, но тема реально гнилая. Так нельзя. Если бы мне такое говорили, даже не знаю… Тоже ушел бы на улицу жить. Но ты, Тоня, подумай хорошенько. Подумай, во что ты влезаешь.

Я хотела ответить, что из-за этой записи теперь ещё дальше полезу, потому что зло обязательно должно быть наказано, но вовремя спохватилась, так как об этом мы могли ещё долго болтать, а уже прошло гораздо больше десяти минут.

Спешно поблагодарила и попрощалась. Всё равно у меня уже в голове крутилось только то, как успокоить Амелина, и как завести разговор, чтобы он не боялся со мной обо всем этом прямо поговорить.

Однако в больнице неожиданно его кровать оказалась пуста и его сосед, тот, который после аварии и с татуировкой дракона на шее, в красках рассказал мне, как когда был обход, и пришла врачиха, Амелин стал слёзно проситься домой.

Сначала врачиха была ни в какую, но он так ныл, страдал, вставал на колени и даже стих ей какой-то крутой прочел военный о тоске по дому, что она не выдержала и выписала.

А второй сосед, с переломом ключицы, подтвердил, что лично помог ему дойти до метро, и это было ещё в половине первого.

В семь часов я в полнейшей растерянности вернулась домой, сразу же включила комп и нашла там от Амелина аж двадцать восемь сообщений.

13.42 «Тоня, меня выписали. Я дома».

13. 43 «Мне вернули телефон».

13. 45 «Ты вчера не приехала. Всё нормально? Я очень скучал».

13.46 «Я ужасно скучал».

13.47 «Ребята в палате спрашивали, почему тебя нет. А я не знал, что ответить».

13.51 «Давай, встретимся возле моего дома».

13.52 «Через полчаса бабушка пойдет в магазин, и я смогу смотаться».

13. 53 «У тебя сколько уроков?»

13.54 «Почему не отвечаешь? Петров написал, что видел тебя в школе».

13.55 «Ты на что-то обиделась?»

13. 58 «Если тебе вдруг кто-то что-то про меня наговорил, то не слушай, пожалуйста. Я лучше тебе сам всё скажу. Всё-всё».

14.05 «Приходи на детскую площадку с высокой красной горкой».

14.08 «Пожалуйста, ответь что-нибудь. Даже если обиделась».

14.16 «Буду ждать на площадке. Хоть до ночи, если нужно. Только ответь».

14.32 «Жду».

14.45 «Ладно. Сам к тебе попробую доковылять. Потому что если ты обиделась, то не придешь. А я скучаю и не могу второй день тебя не видеть. И не знать, на что ты обиделась. Пойдешь, смотри под ноги, вдруг я где-нибудь там, на дороге валяюсь».

15.11 «На смски не отвечаешь. Звоню, ты трубку не берешь. В чем всё-таки дело? Я серьёзно начинаю нервничать».

15.15 «Перезвони, пожалуйста».

15.15 «Дошел до твоего дома, но не уверен насчет подъезда. Будь человеком не игнорь, объясни хотя бы в чем моя вина. Я вчера всю ночь не спал, думая, почему ты не приехала».

15.16 «Тебе точно никто про меня ничего такого не наговорил?».

15.17 «Я знаю, что ты знаешь. Бабушка созналась, это, конечно, неприятно очень, что она меня так сдала. Но это ведь ни на что не влияет, да?»

15.18 «Ты же сама так решила?»

15. 18 «Буду сидеть у первого подъезда. Подбери меня там, пожалуйста. Жду».

15.21 «Скажи честно, ты это сама решила? Ну, про меня».

15.23 «Нет. Ладно. Лучше на словах скажешь. Я привык видеть тебя или слышать, тогда сразу понимаю, о чем ты на самом деле думаешь».

15.28 «Просто если вдруг не сама. Ну, скажем, бабушка попросила тебя так поступить. Если вдруг. Я только предположил. Ты вчера не приехала и от этого постоянного ожидания всякое в голову приходит».

15.29 «Нет, я, правда, сначала решил, что ты заболела или просто устала, ты же не обязана каждый день приезжать. Я понимаю, но когда Петров написал, что ты в школе, то случайно опять начал про это думать. Прости. Приходи поскорее».

15.31 «Надеюсь, ты это прочтешь раньше, чем поедешь в больницу».

15.33 «Сейчас слушаю Snuff и»

И всё, и ничего больше. Ни слова. В первый момент у меня создалось ощущение, что он до сих пор там, у подъезда сидит. Хотела даже сбегать, посмотреть. Но если бы он там остался, то наверняка накатал бы ещё сообщений сто. Так что я просто ответила:

«Извини. Мой телефон папа случайно забрал. Я не видела, что ты писал. Только из больницы вернулась. Ты сейчас где?».

Через десять минут прочел, но ничего не ответил.

«Я вчера не могла, у нас гости были. Это неожиданно получилось».

Но он пропал из сети, даже не открыв последнее. И это было странно.

В течение двух часов я написала ещё три сообщения с извинениями за то, что не приехала, и что с телефоном так вышло, и за то, что ему пришлось тащиться и ждать меня. Но он всё равно даже онлайн не был.

А больше всего меня смущало то недописанное сообщение про «Snuff». Возможно, что-то случилось с телефоном. Скорей всего уронил и разбил.

Но если пришел уже домой, то почему не ответил, а если не пришел то, как мог прочитать то, моё первое сообщение? Одним словом, я вконец запуталась, и когда мы с родителями ужинали, то так усиленно думала про это, что даже кусок в горло не лез.

А когда вернулась к компьютеру, то очень обрадовалась, потому что Амелин всё-таки объявился и ответил, однако эти его сообщения пришлось перечитать несколько раз, потому что я никак не могла понять, о чем вообще речь.

21.12 «Попрощаться вживую не нашел в себе сил. Я очень благодарен, что ты смогла поддержать меня в трудную минуту. Но, так и есть, я реально убогий и уже конченый человек, погрязший во всем этом отстое навеки. С самым дерьмовым прошлым и без шансов на будущее. А ты добрая и понимающая. Так, что всё вроде бы закономерно. Кроме того, что жалость — последнее, чего бы я хотел от тебя».

21.15 «Но ты молодец, и я горжусь тобой. Ты сильная, как и предполагалось. Не каждый станет общаться с моральным и физическим уродом, а ты переступила через себя, сделала широкий жест, это круто. Зато я теперь понял, почему ты тогда плакала».

21.19 «И всё же, Тоня, где твоё сердце? Ты убила меня без веревок и лезвий. Я так долго мечтал, чтобы эта долбанная жизнь, наконец, закончилась, но она всё тянулась и тянулась, а сегодня оборвалась в один момент».

21. 29 «Думал, напоследок написать какой-нибудь стих, но пока шел от тебя все к черту позабыл. Ужасно не хочется прощаться, но помнишь, я рассказывал тебе про того мужика, который возле кафе меня нашел? Так вот, теперь я понял, что не отпускать это также тупо, как и резаться».

Минуту силилась сообразить, что случилось. А потом вдруг осенило. И как я сразу до этого не додумалась? Не первый же раз уже. И, посмеиваясь про себя над тем, какой он всё-таки дерганый параноик, написала:

«Совсем, что ли сдурел? Это ты опять из-за Якушина? Надо же такого понавыдумывать, и как тебе самому не стыдно? Не знаю, что ты там себе навоображал, но это полный бред. Я клянусь. Давай, приду завтра с самого утра, расскажу, о чем мы говорили, и спокойно всё обсудим?».

Но когда попыталась отправить сообщение, ВК ответил, что оно не может быть отправлено из-за того, что страница пользователя удалена.

И тут резко стало не смешно. Побежала за телефоном, достала из папиного кармана — номер заблокирован.

Так что мне поплохело окончательно. Начала одеваться. Руки тряслись, ноги еле попадали в штанины.

Пока скакала на одной ноге, задела локтем вазу и она с грохотом свалилась на пол, но не разбилась.

— Что случилось? — мама уже сонная, в халате, заглянула ко мне, а увидев, что одеваюсь, тут же зажгла свет, и её сон как рукой сняло.

— Иди скорей сюда, — крикнула она папе. — Тут опять что-то непонятное происходит.

Папа лениво выполз из спальни и тоже встал в дверях.

— Ты куда это?

— Надо. Очень надо. Дела.

— Так, на ночь глядя, никуда не пойдешь, — решительно заявила мама.

— Ты не понимаешь, это правда, очень серьёзно. Вопрос жизни и смерти — в прямом смысле.

— Ой, ладно, — мама махнула рукой так, как будто всё про меня знает. — Мне так в полиции и объясняли, что у вас, подростков, в голове одни крайности. Полутонов не бывает. Либо жизнь, либо смерть. Точка. Но ты пойми, Тоня, это лишь оттого, что ты так реагируешь. Просто расслабься и поймешь, что поспешные поступки только вредят. Остановись, подумай, ложись спать, а утром, я тебе гарантирую, ты всё увидишь в новом свете.

— Я-то остановлюсь, но дело не во мне. Не меня успокаивать нужно.

— Я уже поняла, что у тебя появился мальчик, но свои разборки вы вполне можете отложить до завтра.

— Нет, не можем, — я уже почти кричала. — Не можем, мама. Пусти, пожалуйста. У меня нет времени разговаривать.

— Я сказала «нет». Сейчас лучше тебе валерьянки принесу.

— Тогда я выпрыгну из окна!

— Это что ещё за новости? — мама ошарашено застыла на полпути.

— Если я сейчас не пойду, то с одним очень хорошим человеком, может случиться что-то очень плохое, и я себе этого никогда не прощу и тебе не прощу.

— И куда же ты пойдешь? — подал голос папа.

— Тут недалеко, пару кварталов. За кинотеатром.

— Ну, ладно, — вздохнул он. — Я тебя отвезу.

Мы доехали до дома Амелина минут за семь, и папа поднялся со мной.

Открыла нам Мила в таком коротком китайском халатике, что мне даже перед папой стало неудобно.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, как можно вежливее.

Мила смерила меня колючим оценивающим взглядом с ног до головы, совсем другим, нежели тогда у подъезда.

— Извините, что поздно, но позовите, пожалуйста, Костю. Это очень важно. Очень-очень.

— Кости нет, — неприязненно ответила она и с интересом переключилась на разглядывание папы, — он уехал.

— А когда он вернется?

— Никогда.

— То есть как?

— А вот так. Он уехал с бабушкой в деревню и в Москву больше не вернется. Из-за тебя, — она хотела добавить какую-то гадость, но вовремя осеклась и вместо этого произнесла, — Тоня. Ты же Тоня?

— А когда они уехали?

— В половине десятого был поезд. Еле собраться успели. Устроила ты нам дурдом.

— А вы не могли бы дать мне его адрес? — оправдываться перед Милой было ниже моего достоинства.

— Не могла бы, — передразнила меня она.

— А что если мы это как-то проведем это в форме сделки? — подключился папа и тут же полез за кошельком. — В какую сумму вы могли бы оценить стоимость данного адреса?

— Он не продается, — зло процедила сквозь зубы Мила.

Удержаться я просто не могла.

— С каких это пор?

Тогда её зеленые глаза вмиг покраснели, рот перекосило, и она из хорошенькой женщины вмиг превратилась в жуткую бешеную фурию.

— Оставь его в покое, маленькая тварь. Чтоб ты сдохла!

Секунда, и дверь перед нашим носом с яростным грохотом захлопнулась.

Пока мы ехали обратно, папа усиленно заговаривал мне зубы про всякое отвлеченное, а как только пришли домой, закрылся с мамой на кухне.

После чего мама зашла ко мне в комнату и с негодованием спросила:

— Тоня, с кем ты связалась?

— Мама, пожалуйста, — я нырнула под подушку. — Я не буду ничего обсуждать. Не могу говорить. Ничего больше не могу. Меня больше нет. Ничего больше нет. Всё. Погаси, пожалуйста, свет и открой окно, я хочу умереть в темноте и холоде.

Мама погасила свет, но не ушла, подсела на край кровати, осторожно приподняла подушку и сказала:

— Я могла бы достать тебе этот адрес через знакомых по работе, если бы знала кто хозяин дома, который ты ищешь.

— Я не знаю, — прошептала я. — Даже имени. Даже ближайшего города — ничего.

— Ну, тогда это «на деревню дедушке».

— Но зато, — я вылезла из-под подушки. — Я знаю, что эта квартира, в которой мы только что были, и тот дом принадлежат одному человеку. Папа же может узнать, кто собственник той квартиры? Через знакомых по работе.

— Скорей всего может, — мама тяжело вздохнула. — Но это, Тоня, не совсем законно, ты же понимаешь?

— Понимаю, но я вас очень-очень прошу. Ты же знаешь, что я никогда ничего не просила ни игрушки, ни деньги, ни шмотки. Может быть, мне в первый раз в жизни что-то нужно по-настоящему. И если вы мне сейчас не поможете, я либо умру, либо сделаю, что-то ещё более незаконное.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, захват заложника с целью получения информации.

— Я рада, что ты уже шутишь, — мама погладила меня по голове. — Значит, отпускает.

— Ничего не шучу, — я села на кровати. — Я реально ту стерву убить готова.

— Хорошо, — мама встала. — Спи. Утро вечера мудренее.

— Только нужно очень срочно, — спешно заговорила я, пока она не ушла. — Очень-очень срочно. Потому что это как бомба с часовым механизмом.

— Так, Тоня, ты должна успокоиться и набраться терпения. Быстро связаться с человеком без телефона и Интернета у тебя всё равно не получится. А почта у нас довольно медленно работает, тем более, если это деревня, которая вообще может находиться на другом конце света.

— Это не страшно. И на другой конец света можно доехать.

— А вот на это даже не рассчитывай, нам с папой и поездки в Псков хватило.

— Я и не рассчитываю. У меня друзья есть.

— Только не смей втягивать других детей в свои авантюры.

— Они сами втянутся.

— Боже, Тоня, — мама устало покачала головой, — ты и мертвого из-под земли достанешь.

— Мертвого? — я осторожно прислушалась к себе.

Все невидимые ниточки моей паутины были на месте, ни одна не надорвалась. И с чего я вдруг решила, что Амелин собирается что-то такое сделать? В письме об этом ни слова не было. Просто, как говорила Сёмина, когда кого-то любишь, то очень сильно волнуешься.

— Ну, уж нет. Теперь он так легко от меня не отделается.

Примечания

1

«Защити меня от того, чего я хочу» (англ.)

2

Скинь опору, что скрывает боль

Развивающийся красный флаг не всегда одно и тоже

Завтрашним детям не нужно сегодня,

Потому что они живут во вчерашних грехах

Red flag (Billy Talent)

3

И ты сразу пошёл за ножом,

А я приготовилась умереть.

Его лезвие ослепительно сияет.

Посмотрев мне в глаза,

Ты открыл газ на всю,

Зажигая пламя.

Sia — Straight for the Knife

4

Будешь ли ты по-прежнему любить меня,

когда я не буду больше молодой и красивой?

Будешь ли ты по-прежнему любить меня,

когда у меня не будет ничего, кроме моей больной души?

Lana Del Rey — Young and beautiful

5

Мама, мы все отправляемся в ад.

Мама, мы все отправляемся в ад.

Я пишу это письмо и желаю тебе всего хорошего,

Мама, мы все отправляемся в ад.

Итак, теперь,

Мама, мы все умрём.

Мама, мы все умрём.

Перестань задавать мне вопросы, я ненавижу смотреть, как ты плачешь,

Мама, мы все умрём.

Mama (My Chemical Romance)

6

Я так счастлив, ведь сегодня

Я нашёл своих друзей, они в моей голове

Я так уродлив, но всё в порядке

Ведь и ты такой, мы разбили наши зеркала

Nirvana — Lithium

7

Завтрашним детям не нужно сегодня,

Потому что они живут во вчерашних грехах

Red flag (Billy Talent)

8

Полая точка — пуля (англ.)

Content

Ида Мартин
Дети Шини

========== Глава 1 ==========

========== Глава 2 ==========

========== Глава 3 ==========

========== Глава 4 ==========

========== Глава 5 ==========

========== Глава 6 ==========

========== Глава 7 ==========

========== Глава 8 ==========

========== Глава 9 ==========

========== Глава 10 ==========

========== Глава 11 ==========

========== Глава 12 ==========

========== Глава 13 ==========

========== Глава 15 ==========

========== Глава 16 ==========

========== Глава 17 ==========

========== Глава 18 ==========

========== Глава 19 ==========

========== Глава 20 ==========

========== Глава 21 ==========

========== Глава 22 ==========

========== Глава 23 ==========

========== Глава 24 ==========

========== Глава 25 ==========

========== Глава 26 ==========

========== Глава 27 ==========

========== Глава 28 ==========

========== Глава 29 ==========

========== Глава 30 ==========

========== Глава 31 ==========

========== Глава 32 ==========

========== Глава 33 ==========

========== Глава 34 ==========

========== Глава 35 ==========

========== Глава 36 ==========

========== Глава 37 ==========

========== Глава 38 ==========

========== Глава 39 ==========

========== Глава 40 ==========

========== Глава 41 ==========

========== Глава 42 ==========

========== Глава 43 ==========

========== Глава 44 ==========

========== Глава 45 ==========

========== Глава 46 ==========

========== Глава 47 ==========

========== Глава 48 ==========

========== Глава 49 ==========

========== Глава 50 ==========

========== Глава 51 ==========

========== Глава 52 ==========

Примечания