Би Уилсон

Еда. Отправная точка. Какими мы станем в будущем, если не изменим себя в настоящем?

FIRST BITE

HOW WE LEARN TO EAT

BEE WILSON

Copyright © 2015 by Bee Wilson

© ИП Пухов, перевод, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Для Эмили

Предисловие

Одни люди относятся к еде легко, для других она является темой многочисленных сомнений и размышлений. До недавнего времени я принадлежала ко второй категории: у меня тоже складывались непростые отношения с едой. И вот, наконец, к собственному удивлению и радости, мне удалось перейти на другую сторону. В этой книге я постараюсь рассказать, как такое стало возможным.

Повсюду можно встретить людей самых разных комплекций, относящихся к еде, скажем так, неравнодушно. Это неравнодушие может принимать много форм: навязчивое переедание, недоедание или чрезмерная придирчивость. Некоторые люди так старательно следят за чистотой продуктов, которые они едят, что отказываются от предложения поесть с друзьями. Быть таким человеком, значит заведомо обрести одиночество.

В современном мире очень сложно отказываться от вкусной еды, как нам кажется. Особенно если аппетитная еда дразнит с рекламных щитов, на кассах в магазинах, со страниц журналов и с экранов телевизоров с популярными кулинарными шоу.

У меня никогда не было обширного расстройства пищевого поведения, хотя я и была к нему близка. Начиная со средних классов школы, в течение почти десяти лет я мучила себя, то позволяя съесть запретный лакомый кусочек сдобы, то обвиняя в слабости и наказывая той едой, к которой при ином раскладе не позволила бы себе даже притронуться. Мне повезло, что такие пищевые крайности не сильно отразились на моей внешности, все обошлось несколькими лишними килограммами.

К счастью, тот период жизни с пищевыми «страданиями» ушел далеко в прошлое.

Правильное питание, под которым я подразумеваю самую обычную, вкусную пищу, для меня не представляется теперь чем-то сложным.

За эти годы внутренних изменений я овладела набором умений, которые когда-то считала непостижимыми, и поняла, что не будет большой беды, если сытно поесть при сильном чувстве голода. Но если ты уже наелся, лучше остановиться. Тяга к мучному у меня уменьшилась, а к овощам – увеличилась. Среди множества дел питание не стоит для меня на первом месте. Обед – это не кульминация дня, а просто обед, не больше и не меньше.

У нас в доме, как и во многих других семьях, проблема с выбором питания коснулась и детей. Как родитель старается приучить своих троих детей к здоровой еде, не перегибая при этом палку, я испытывала такую же растерянность, как и во время борьбы с собственными пищевыми привычками. Ни один пищевой навык не давался естественным образом, даже на начальном этапе грудного вскармливания у меня возникли определенные сложности. А как убедить ершистого подростка в том, что овощи – это вкусно, ненавязчиво, не вызвав в нем обратной реакции? Что делать, если дочь приходит домой и сообщает, что ее подружки не хотят у вас обедать? Как сбалансировать питание в окружении продуктов, прошедших технологическую обработку для большего срока хранения?

Когда мне не хватает времени или я сильно занята, то готовлю быстрые и, надеюсь, любимые всеми блюда. Однако часто можно наблюдать следующую картину: один ребенок ворчит, что здесь жареные баклажаны, другой говорит, что это лучший ингредиент блюда, а третий сидит и тихо плачет оттого, что его любимые баклажаны лежат рядом с курицей и поэтому несъедобны. Кошмар? А ведь мои дети еще не так привередливы в еде по сравнению с другими.

У всех родителей бывают такие моменты, когда опускаются руки и кажется, что ребенка просто невозможно научить правильно питаться, по крайней мере, твоего. По поводу собственных возможностей многие взрослые еще более пессимистичны.

Между тем, работая над этой книгой, я поняла: каждому под силу изменить свои привычки питания. У одних на это уйдет больше времени, у других меньше, но научиться правильно питаться во власти каждого человека. Заметьте, что речь идет не о соблюдении диеты! Возможно, самый красноречивый аргумент в пользу обучения новым способам питания – это удовольствие.

Еда должна приносить положительные эмоции, а не являться врагом на поле боя. Я все-таки надеюсь, что вы составите мне компанию и со временем тоже будете испытывать радость от приема пищи.

Введение

«Одна из причин, по которой я люблю хлеб с вареньем, – сказал Франсис, – это то, что бутерброд не падает с ложки».

Рассел Хобан, «Хлеб и варенье для Франсиса»

Часто из-за беспокойства по поводу питания мы начинаем искать идеальную еду – ту, которая служила бы панацеей от тех или иных проблем. Ешь это! Не ешь того! Мы чересчур озабочены составом продуктов: белками, жирными омега-кислотами, витаминами. Но не будем забегать вперед. Питательные вещества все-таки имеют второстепенное значение. В первую очередь важно то, как мы едим, – как решаем, что годится для еды, а что нет. Если мы хотим изменить свое питание, сначала придется заново учиться искусству употреблять пищу, а это уже вопрос не столько из области питания, сколько из области психологии. Мы должны найти способ хотеть есть только то, что полезно.

Наши вкусовые привычки следуют за нами повсюду, словно утешительная тень. Создается впечатление, что они подсказывают нам, кто же мы такие. Возможно, поэтому мы ведем себя так, будто наше глубинное отношение к еде высечено в камне. Совершая более или менее уверенные попытки изменить рацион питания, мы почти никогда не стараемся изменить отношение к еде: насколько хорошо можно справляться с голодом, велика ли зависимость организма от сахара, как реагировать, если порция кажется чересчур маленькой.

Мы пытаемся употреблять в пищу больше овощей. Но не стараемся заставить себя полюбить овощи, возможно, потому, что существует уверенность: развить новые вкусовые ощущения и забыть старые невозможно. Это и есть самое большое заблуждение.

Все продукты, которые вы обычно едите, – это те, к которым вас приучили. Только начало у всех одинаковое: с самого рождения люди употребляют молоко. А вот дальше – кто во что горазд.

В племенах охотников Танзании костный мозг из дичи считается лучшей пищей для младенцев{1}. Если вы родились в Лаосе, то, скорее всего, вас с раннего детства кормили студенистым рисом, который мама тщательно пережевывала и отправляла из своего рта прямо в ваш (это называется кормлением изо рта в рот){2}.

Иначе происходит у западных детей: тем самым первым кусочком твердой пищи может быть порошкообразная каша из упаковки или пюре из банки; или тыква, выращенная без пестицидов, приготовленная на пару, протертая и поданная с ложечки; либо просто случайный кусочек той еды, которая была на столе родителей.

Не существует такого понятия, как универсальная пища, кроме молока. Даже применительно к детям[1].

С первого года жизни человеческие вкусы поразительно разнообразны. Как у всеядных существ, в нас не заложены знания о том, какая еда является полезной и безопасной.

Каждому приходится использовать свои чувства для выяснения, что съедобно из того, что доступно. Во многих случаях это приятное занятие. Именно поэтому в мире существует просто фантастическое число способов приготовления еды.

Но мы уделили недостаточно внимания другому последствию нашей всеядности: питание не является процессом, который мы инстинктивно знаем с рождения, как, например, дыхание. Это то, чему мы учимся. Когда родитель кормит ребенка, он приучает его к вкусу еды. На самом базовом уровне нам нужно уметь различать, где еда, а где – яд. Мы должны понимать, как утолить голод, но при этом чувствовать, когда нужно остановиться. В отличие от муравьеда, который поедает только маленьких термитов, у нас есть несколько естественных инстинктов, к которым мы обращаемся за помощью. Из всего разнообразия, доступного нам как всеядным существам, приходится выяснять, какая еда нам нравится, а какая неприятна. Исходя из этих предпочтений, мы создаем свою собственную модель пищевого поведения, которая является такой же уникальной, как и подпись.

По крайней мере, так было раньше. Современная культура питания показывает, что многие люди приобрели необъяснимо однообразные вкусы – более однообразные, чем ранее.

В 2010 году два исследователя потребительского спроса утверждали, что детские вкусовые предпочтения из детства дают новые представления о причинах ожирения. Они отметили, что существует некий замкнутый круг: продовольственные компании активно предлагают продукты с повышенным содержанием сахара, жира и соли, соответственно, дети к ним легко приучаются, и затем компании изобретают все больше и больше продуктов, «способствующих укреплению привычек вредного питания»{3}. Теперь уже не родители оказывают главное влияние на вкусы ребенка, а какие-то производители, чья продукция, несмотря на иллюзию безграничного выбора, имеет однообразный вкус. Эта продукция заметно отличается от более разнообразных вкусов традиционной кухни.

Недавно мы с ребенком ходили в кино. Мы встали у прилавка с мороженым, и я вдруг поняла, что практически все оно, кроме обычного, так или иначе имело в своем составе шоколад. Что выбрать: с мятой и шоколадом, с шоколадом и вишней, шоколадное мороженое с кусочками шоколадного печенья или карамельное мороженое с кусочками шоколада?

Опасность вырасти в окружении этой нескончаемой сладко-соленой промышленной стряпни состоит не в том, что мы по своей природе не способны ей противиться, а в том, что чем больше мы ее едим, особенно в детстве, тем больше нас заставляют думать, что у всей еды должен быть такой вкус. Как только вы осознаете простой факт, что мы учимся предпочитать одну пищу другой, многие способы употребления пищи начинают казаться немного странными. Вот маленький пример: представьте родителей, которые пойдут на что угодно, чтобы «замаскировать» овощи в еде своих детей. Неужели брокколи настолько ужасна, что ее обязательно прятать от неискушенного ума? То есть ее необходимо протереть и подмешать в соус для пасты или добавить в сладкую выпечку. В итоге дети никогда не научатся любить брокколи. Гораздо правильнее, хотя и сложнее, помочь ребенку научиться осознанно выбирать овощи, прислушиваясь к своим желаниям.

Из-за отсутствия знаний о том, что пищевые привычки формируются с детства, мы не понимаем современных проблем питания.

Нам напоминают, как правило, обреченным тоном, что за последние десятилетия качество питания упало. В 2010 году плохое питание и отсутствие физических нагрузок стали причиной 10 % смертей и болезней во всем мире, опережая смертность, вызванную курением (6,3 %) и загрязнением воздуха в доме (4,3 %){4}.

Примерно две трети населения в развитых странах имеют лишний вес или ожирение, а оставшаяся часть планеты быстро их догоняет. Вывод, который обычно делают после подобной статистики, – мы не можем противиться сладкой, соленой, жирной еде, которую бойко рекламирует пищевая промышленность. Всё вкуснее с беконом! В 2013 году журналист Майкл Мосс обнародовал факты, свидетельствующие о том, что крупные компании по производству продуктов разрабатывают пищу с учетом химических характеристик, позволяющих достичь «точку высшего наслаждения вкусом», чтобы ввести нас в зависимость{5}.

Но здесь происходит еще и то, что обычно упускают из виду.

Не все люди склонны нарушать правильное питание. Одни могут есть сладкую, соленую, жирную пищу в небольшом количестве. Другие равнодушно смотрят на ту еду, от которой многие не в силах отказаться.

Если две трети населения страдает лишним весом или ожирением, то целая треть не имеет с этим проблем. Что удивительно, учитывая, сколько сегодня существует возможностей, чтобы просто поесть пончиков. Открытые для той же еды, которая атакует нас со всех сторон, эти счастливчики научились реагировать на нее иначе. Интересно выяснить, как им это удалось.

Многие сторонники сказали бы, что правильный путь – это готовить пищу самостоятельно. Вот если бы детей учили выращивать овощи в огороде и затем готовить их, малыши стали бы более здоровыми. А что, звучит убедительно: школьные огороды прекрасны. Но если рассчитывать только на них, не стоит надеяться на то, что ребенок начнет правильно относиться к питанию. Сложность заключается не просто в том, что мы не умеем выращивать и готовить продукты питания, а вот в чем: мы не научились питаться так, чтобы быть здоровыми и счастливыми. Традиционная кухня разных народов была основана на строгом балансе, нормах сочетаемости ингредиентов и количестве приемов пищи за день. В настоящее время семейная кулинария не имеет с этим ничего общего.

Из своего опыта журналиста по вопросам здоровья могу сказать, что повара и писатели, которые пишут о правильной еде, более склонны к навязчивому питанию и другим вредным пищевым привычкам, чем люди, которых меньше беспокоят проблемы здоровой пищи.

Чтобы приготовление еды стало ответом на пищевой кризис, сначала нужно научиться привести в порядок свою зависимость от нее. Выдающиеся кулинарные способности не гарантируют вам здоровья. Жареная курица, неаполитанская ромовая баба и французское алиго (картофельное пюре с невероятным количеством сыра) – блюда, очень далекие от понятия «здоровая еда».

Причина, по которой многие считают здоровое питание невероятно трудным, заключается в том, что нас никогда не учили другому. Как дети, большинство из нас ест то, что нравится, а нравится нам только то, что мы знаем. Никогда раньше целые народы не учились (или неправильно учились) питаться, а их обычная еда была слишком калорийной. Но переедание не является единственной проблемой в современной развитой цивилизации. Статистика показывает, что около 0,3 % молодых женщин страдает анорексией, а еще 1 % – булимией, при этом растет и количество мужчин, знакомых с подобными проблемами{6}. Вдобавок к этому мы еще многого не знаем о том, как люди с избыточным или недостаточным весом постоянно беспокоятся о пище, которую едят, живут в постоянном страхе перед углеводами или граммами жира и не способны испытывать непосредственное наслаждение от еды. Результаты проведенного в 2003 году исследования 2200 студентов одного американского колледжа показали, что озабоченность весом повсеместна: 43 % исследуемых большую часть времени переживали по поводу своего веса (это относится к участникам обоих полов) и 29 % женщин признали, что «одержимы» своим весом{7}.

Дискуссии на тему пищевых расстройств часто носят фаталистический характер, будто любовь к гамбургерам – это приговор на всю жизнь: диеты не работают, сахар вызывает зависимость и так далее. Мы все время забываем, что, являясь всеядными существами, способны изменять свое питание и подстраиваться к различным условиям. Надо заметить, опыта питания в современном мире, где полным-полно дешевых калорий в обманчивой упаковке, ни у кого раньше не было. Чтобы выжить в данной ситуации, нужны навыки, которых не было у охотника и собирателя эпохи палеолита. Однако есть причины полагать, что мы можем овладеть правильными «приемами», если дадим себе хоть один шанс.

Если привычки питания можно прививать с детства, значит можно и научиться им заново во взрослой жизни.

Представьте, что в младенчестве вас усыновила семья, живущая в отдаленной деревне в далекой стране. Ваши вкусы будут сильно отличаться от тех, что вы приобрели, живя в мегаполисе.

В детстве мы все любим сладкое и не любим горькое. Но ничто в нашей физиологии не указывает на то, что мы будем и дальше расти в страхе перед овощами и страсти к сливочной помадке.

Проблема в том, что мы не склонны рассматривать это в таком формате.

Мое предположение в книге «Еда. Отправная точка» заключается в решении вопроса, как мы учимся есть. И это является ключевым моментом для понимания того, почему еда превратилась в яд для большинства людей. Важная задача состоит в том, что для здоровья общества нужно научить людей делать правильный выбор продуктов. Как это сделать? К сожалению, ответы находят не там, где нужно.

Наше обсуждение режима и рациона питания обычно ведется для того, чтобы дать правильную информацию. Опираясь на различные источники, исследователи внушают мысль, что причиной ожирения послужили неправильные рекомендации, например, избегать жиров, в то время как реальным злом был сахар{8}. В этом есть доля правды. Поддавшись рекламе, вместо вредных жиров люди стали употреблять обезжиренные продукты с большим количеством рафинированных углеводов, что привело к еще большему набору веса{9}. Удивительно, но у тех, кто отказался по совету диетологов от сливочного масла, сметаны, мяса, уровень ожирения постоянно повышался, а не снижался. Постепенно становится понятно, что употребление жиров – это не то, что заставляет вас толстеть или приводит к ишемической болезни сердца.

Прежде чем считать бестолковым совет относительно употребления обезжиренных продуктов, неплохо бы понять, насколько мы вообще прислушались к данному предостережению. Многие слышали мнение экспертов по питанию относительно жиров, но проигнорировали. На пике популярности низкокалорийных продуктов, в 1998 году, некоторые ведущие мировые специалисты по питанию в соавторстве написали работу, где жаловались на то, что аудитория не вняла их рекомендациям.

Ученые обнаружили, что на протяжении двух десятилетий люди употребляли одинаковое количество жиров.

Процент калорий за счет жиров в питании американцев незначительно снизился с 1976-го по 1991 год (примерно с 36 % в 1976 году до 34 % в 1991-м). Но это произошло только потому, что люди потребляли в целом больше калорий. В абсолютном выражении граммы жира остались прежними{10}.

Дэвид Л. Катц из исследовательского центра при Йельском университете – это одинокий голос здравого смысла в огромном мире питания. Он оспаривает общепринятую точку зрения о том, что причина, по которой мы не питаемся правильно, заключается в отсутствии единого мнения относительно того, что считать «лучшей диетой». Катц указывает на основные принципы здоровой жизни – умеренное потребление разнообразных и полезных продуктов и регулярные занятия спортом. Они успешно применяются на протяжении нескольких десятилетий. С медицинской точки зрения не важно, приходим ли мы к этому благодаря диете с низким содержанием жиров или с низким содержанием углеводов (веганства, палеодиеты или вкусно приготовленной домашней еды){11}. Среди всех диет, как отмечает Катц, «собрано огромное число доказательств», что лучшая модель правильного питания – это минимально обработанные пищевые продукты, в основном растительного происхождения. «Наша проблема, – считает Катц, – заключается в том, что при огромном желании знать основные способы сохранения здоровья и правильного питания homo sapiens, к великому несчастью, мы оказываем поразительное сопротивление, чтобы усвоить их»{12}.

Возьмем, к примеру, овощи. Рекомендация употреблять в пищу больше овощей для здоровья едва ли может быть более чем очевидна. До нас неоднократно доносили идею в самых разных формах. В отличие от жиров или сахара в призыве «Ешьте больше овощей» не существует обратного мнения или разногласий по отношению к общепринятому питанию. При этом, начиная с 1970-х годов, общее потребление калорий за счет овощей в Америке снизилось на 3 %. Это более значительное падение, чем может показаться, учитывая, что овощи содержат низкое количество калорий по сравнению с другими продуктами{13}. Данный факт пришелся именно на то время, когда прилавки начали ломиться от широчайшего ассортимента заманчивых овощей: от ярко-оранжевой мускатной тыквы до светло-зеленых соцветий брокколи. Однако многие люди с детства усвоили урок о том, что овощи и удовольствие, а в более широком смысле здоровая еда и удовольствие, – вещи несовместимые. Исследователи потребительского спроса обнаружили закономерность: когда новый продукт описывается как «полезный», он с меньшей вероятностью будет успешно продаваться, чем если бы его представили как «новый»{14}.

Когда дело доходит до наших привычек питания, проявляется огромное несоответствие между мыслью и делом, между знанием и поведением.

«Питайся небольшими порциями в основном едой растительного происхождения», – это кредо Майкла Поллана,{15} влиятельного автора, пишущего о проблемах питания. Мудрая и простая истина, которую стоит повторять ежедневно, хотя для многих она кажется невыполнимой. Чтобы соблюдать ее, вам нужно: «Любить натуральную еду. Не наслаждаться чувством пресыщения. И ценить овощи». Это те навыки, которые многие люди до сих пор не освоили, независимо от их ума или возраста.

Существует еще одна сложность. Часть высказывания Поллана «умеренно» нужно корректировать, особенно для тех, кто научился есть слишком мало, или, по крайней мере, недостаточно правильных продуктов. Я не имею в виду недовес. Термин «недоедание» теперь относится как к ожирению, так и к голоданию. Существуют данные о том, что население с ожирением по всему миру страдает от дефицита питательных веществ, особенно витаминов A, D, а также цинка и железа{16}.

Научиться питаться правильно не значит уменьшить потребление всего. Нам, несомненно, нужно уменьшить потребление одних продуктов (того же сахара) и увеличить других.

Вспоминая другие утерянные навыки – «не портить себе аппетит» и «тщательно пережевывать пищу», – ощущаешь, что мы утратили смысл старомодного принципа «как кормить себя».

Тон осуждающего нетерпения часто закрадывается в обсуждения проблемы лишнего веса. «Это не так уж сложно, да ведь?» – часто замечают в газетных статьях те счастливчики, которые никогда не пытались изменить привычки питания. Они делают язвительные замечания, мол, все, что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию, это «меньше есть и больше двигаться». А если ты на такое не способен, значит, слаб духом или просто глуп. Но рассмотрим, к примеру, пожарных. Людям этой профессии не откажешь ни в храбрости, ни в силе воли, ни в находчивости, однако у пожарных уровень ожирения и лишнего веса на 70 % выше, чем у населения в целом{17}.

Способ питания – это вопрос скорее, привычек и предпочтений, которые складываются на протяжении всей жизни.

Как сказал философ Каспар Хэа: «Не так уж просто беспрепятственно формировать или изменять свои предпочтения»{18}.

Как только мы поймем, что питание – поведение, которому можно научиться, то увидим, что трудность заключается именно в приобретении новых привычек. Правительства пытаются исправить проблемы, связанные с ожирением посредством исполненных благих намерений, рекомендаций. Но невозможно научить ребенка правильно питаться, если раздавать советы («Советую тебе съесть капусту и запить ее стаканом молока!»). Можно научить ребенка здоровому питанию, заразив его собственным примером и энтузиазмом и терпеливо рассказывая о правильной еде. А если это не срабатывает, вы лжете. В Венгрии детей учат любить морковку, говоря о том, что у них появится способность свистеть. Получается, чтобы стать любителем морковки, она должна стать для вас желанной.

Когда идея этой книги начала вырисовываться в моей голове, я думала, что темой будет еда для детей. Постепенно я поняла, что большая часть радостей и ошибок в питании детей были такими же, как и в питании взрослых. Как взрослые, по примеру своих родителей, мы все еще можем поощрять себя угощениями или продолжить «ничего не оставлять на тарелке». Мы все еще избегаем того, к чему испытываем отвращение, хотя не выбрасываем еду в окно, пока никто не смотрит, как это иногда делают дети. Поставьте именинный торт с зажженными свечами перед кем угодно – и человек снова почувствует себя маленьким.

Одним из вопросов, который я хотела изучить, был вопрос о влиянии врожденных предпочтений у детей. Оказалось, что психологи, неврологи, антропологи и биологи в один голос утверждают, что наше желание употреблять определенные виды пищи является приобретенным{19}.

Существует множество противоречащих друг другу теорий о том, что пищевое поведение обусловлено определенными генами, гормонами и нейромедиаторами[2].

Но фундаментальное понимание, что человеческие привычки питания являются приобретенным поведением, не бывают предметом научных споров.

Эта научная согласованность примечательна тем, что она противоположна обычному обсуждению привычек питания. Существует предположение, что мы биологически обречены попадаться на крючок вредной еды. В современном мире, где сладкая еда преобладает, инстинкты решают за нас. Кроме того, мы знаем, что употребление сладкого активирует участки головного мозга, ответственные за возникновение чувства удовольствия, и даже действует как анальгетик, что сравнимо с действием наркотика или алкоголя. Палеолитический мозг + современная еда = катастрофа.

Но здесь упущен факт: в то время как любовь к сладкому является врожденной и характерна для всех живых существ, реакция на это сладкое и другие рафинированные продукты имеет большие отличия. Как показало исследование пищевых предпочтений, проведенное в 2012 году, наше отношение к сладкому варьируется в «выражении восприятия, приверженности, желания и потребления»{20}. Любовь к сладкому может быть универсальной, но мы по-разному учимся его потреблять. Другими словами, не всем хочется именно заварных пирожных.

Диетологи используют слово «аппетитный», описывая продукты с высоким содержанием сахаров, соли и жиров, как будто невозможно предпочесть тарелку хрустящей зелени, приправленной соусом тахини, огромной плитке шоколада. И все-таки примерно третьей части населения удается правильно ориентироваться в современном мире питания и подбирать сбалансированную диету из доступных продуктов.

Я не утверждаю, что быть худым значит быть здоровым. Некоторые стройные люди могут страдать анорексией или булимией. Другие заменяют еду сигаретами или наркотиками, третьи пытаются компенсировать свое увлечение вредной пищей изнурительными тренировками.

Когда мы говорим об «эпидемии ожирения», а также когда усугубляем и без того тяжелые чувства худеющих людей, мы упускаем из вида тот факт, что эту ситуацию невозможно свести до уравнений «худой – хороший» и «толстый – плохой». Профессор Роберт Лустиг, ведущий специалист по влиянию сахара на человеческий организм, обращает внимание на то, что у 40 % людей с нормальным весом наблюдается такое же нарушение обмена веществ, как у людей с лишним весом: «диабет, повышенное кровяное давление, нарушение липидного обмена, сердечно-сосудистые болезни… рак и слабоумие», в то время как у 20 % людей с ожирением не наблюдается подобных болезней, и их продолжительность жизни достаточно высока{21}.

Поэтому нельзя утверждать, что люди с «нормальным весом» имеют нормальное отношение к пище. (Кстати, если эти люди находятся в меньшинстве, не пора ли перестать называть их «нормальными»? Может, им подходит определение «исключительные»?) Ситуация, которая стоит за этими цифрами, гораздо сложнее. Бьюсь об заклад, что этой исключительной трети есть что нам рассказать. На свете живут сотни миллионов людей, которые борются против наплыва современных вредных пищевых продуктов и при этом достаточно хорошо питаются. Есть такие люди, которые могут спокойно насладиться рожком мороженого в жаркий день, и не корить себя за «неправильное» поведение, или автоматически отказываются от бутерброда, потому что еще не подошло время обеда; те, кто ест, когда чувствует голод, и останавливается после насыщения; те, кто чувствует, что ужин без овощей не ужин. Эти люди находятся под защитой навыков правильного питания, в среде пищевого изобилия.

Если рассмотреть питание сквозь призму поведенческой психологии, то его можно назвать классической формой приобретенного поведения. Есть раздражитель – яблочный пирог, есть реакция – ваш аппетит.

И, наконец, есть подкрепление – чувственное восприятие удовольствия и чувство насыщения, которое дарит вам яблочный пирог. Это подкрепление заставляет вас съесть не один, а три куска пирога, если у вас есть возможность, и в зависимости от того, насколько хорошо вы себя чувствуете после его употребления. А также заставляет предпочитать пирог другой, более полезной пище в будущем. В лабораторных условиях крыс научили отдавать предпочтение менее сладкой еде, подкрепляя выбор поощрением. То есть у животных выработался условный рефлекс{22}.

Мы знаем, что пищевое поведение обусловлено допамином – нейромедиатором головного мозга, связанным с мотивацией{23}. Это гормон, который активируется в мозгу, когда человек делает то, что приносит ему удовольствие, например, принимает пищу, целуется или потягивает бренди.

Допамин является одним из химических сигналов, который с помощью нейронов передает в мозг информацию о том, что вам хорошо. Выброс допамина является одним из механизмов «закрепления» пищевых предпочтений и превращения их в привычку. Как только у животного выработался рефлекс на определенные продукты, выброс допамина у него происходит уже при одном виде этих продуктов: у обезьян – стоит им увидеть желтую кожуру бананов, которые они получают в качестве поощрения{24}.

Разумеется, люди не лабораторные крысы[3]. В нашей жизни поведение раздражитель-реакция в отношении еды так же бесконечно сложно, как и социальный мир, в котором мы учимся питаться. Подсчитано, что к 18 годам человек может испытать 33 000 вкусовых ощущений (за основу взяли пятиразовое питание в день){25}.

Наше поведение не определяется только лишь набором стимулов и последующих реакций. Наши условные рефлексы часто непрямые и опосредованные. Мы учимся не только с помощью еды, которую отправляем себе в рот, но и на примере того, как питаются другие: в семье, в школе или по ТВ.

Поскольку дети обучаются, наблюдая за чем-либо, они замечают многие иные вещи, кроме вкуса пищи. В отличие от животных, человек вовлекает в процесс питания такие эмоции, как вина и стыд. Прежде чем откусить первый кусочек какого-нибудь продукта, мы можем много раз проиграть в своем воображении этот процесс. Кроме того, наши стимуляторы, говорящие о том, когда, что и сколько есть, выходят за пределы таких потребностей, как голод и гормоны, на территорию ритуала (яйца на завтрак), культуры (хот-дог на бейсбольном матче) и религии (фаршированный гусь на Рождество, ягненок на курбан-байрам).

Скоро мне стало понятно, что я не смогу найти ответы на свои вопросы о том, как мы учимся питаться без углубленного изучения систем питания в зависимости от национальных особенностей, половых различий, а также человеческой психологии.

Современная система питания наполнена противоречиями.

Мы демонизируем многие продукты, к которым испытываем особенную страсть, и вступаем в борьбу с собственным аппетитом. Изысканные мясные блюда и сладкие лакомства, изначально предназначенные для праздничного застолья, теперь превратились в повседневные. А значит, мы не только употребляем их в чрезмерном количестве, но и не получаем того удовольствия, которое испытывали, когда ели деликатесы реже{26}. Представление о том, что не нужно делать перекусы в промежутках между приемами пищи, теперь кажется таким же старомодным, как то, что при выходе из дома нужно обязательно надеть шляпу.

Да, питательный состав продуктов претерпел значительные изменения за последние пятьдесят лет или около того. В то же время традиционные представления о питании меняются недостаточно быстро и не могут угнаться за темпом современной жизни. Родители до сих пор используют некоторые привычные методы кормления детей, например, заставляют их доедать все с тарелки или закусывать блюдо куском хлеба, как было принято в голодные времена. Как мы видим, данные методы провоцируют детское ожирение в таких различных культурах, как, например в Китае и арабских странах.

Изучая тему воспитания пищевых привычек, я поняла, что огромное влияние на процесс оказывает семья. Большую часть знаний о еде мы постигаем в детстве. Каждый кусочек еды – это память, а первые воспоминания самые сильные. Именно здесь, за семейным столом, мы получаем пищу и любовь, и здесь два понятия сливаются в одно целое.

Наши родители надеются, что всю информацию о правильном питании мы получаем с их слов, но то, что мы видим и пробуем, значит гораздо больше услышанного. В целом, дети бессильны выбирать за столом.

Они не могут контролировать, что перед ними положили, где им сидеть или в каком тоне с ними разговаривают за столом. Единственное, на что у них есть полное право, – это то, что они могут отвергать или принимать. И в зависимости от выбора взрослые проявляют сильные эмоции – радуются или сердятся. Дети быстро усваивают этот закон и пользуются им! А потом взрослые жалуются, что с нами так сложно за столом!

С определенного момента своей жизни мы начинаем есть самостоятельно. Перед нами открывается мир восхитительной свободы – выбирать еду, какая нам больше нравится. Но наши вкусы и выбор продуктов все еще зависят от того раннего детского опыта. Звучит странно, но это факт: привычки питания, формировавшиеся у нас в возрасте двух лет – играли ли мы с едой, насколько были избирательны, сколько фруктов ели, – являются достаточно точным предсказанием того, как мы будем питаться в двадцать лет{27}.

Овладение привычками питания является гораздо более загадочным умением, чем другие умения, которые мы постигаем в детстве, например умение завязывать шнурки, считать или кататься на велосипеде. Мы учимся много есть, не осознавая, зачем это делаем. Точно так же мы не всегда замечаем, что научились питаться неправильно. Это становится нашими уникальными особенностями, как, например, жевать горькую лимонную кожуру или съедать яблоко до самых семечек.

Вы можете сказать, что нелюбовь к той или иной еде не имеет определенного значения, да и о вкусах не спорят. Действительно, кому-то не нравится пушистая кожица персика, кому-то противен липкий белок сваренного всмятку яйца. Однако опасность заключается в том, что, когда вы растете, недолюбливая целые группы продуктов, вы не получаете достаточного количества питательных веществ. Врачи, борющиеся с детским ожирением, отмечают, что за последние пару десятков лет многие дети совсем перестали есть фрукты и овощи. Это, кстати говоря, является причиной запоров и других неприятностей с пищеварением{28}.

Некоторые родители считают, что на самом деле не важно, имеют ли дети нездоровые пристрастия: как только они вырастут, сами осознают, что именно полезно или вредно. Иногда так и происходит, а иногда – нет.

Многие вкусовые предпочтения, скажем, к зеленому чаю или алкоголю, являются приобретенными, если таковые вообще есть, в течение взрослой жизни. Когда мы учимся любить эти горькие, но приятные напитки, то проходим через именуемый психологами «гедонистический сдвиг» от боли к удовольствию{29}. Вы можете перерасти свое детское отвращение к горечи эспрессо, как только почувствуете прекрасные эффекты его воздействия: как он бодрит и наполняет энергией. Со здоровой едой дело обстоит так же. Задача состоит в том, чтобы перенести подобный «гедонистический сдвиг» и наслаждаться правильным питанием.

Этот процесс у каждого будет развиваться по-другому, потому что все мы изначально, в детстве, получили разный опыт. Но какой бы ни была отправная точка, первым шагом к улучшению питания станет понимание того, что наши вкусы и привычки не являются неизменными.

Можно подумать, что процесс изменения вашего питания к лучшему достаточно прост. Это заблуждение. В частности, переход к здоровому питанию для тех, кто ограничен в средствах, не будет легким. Во-первых, свежие овощи дороже, чем продукты, технологически обработанные для увеличения срока хранения. Во-вторых, может быть, вы живете там, где найти здоровую еду практически невозможно. Кроме того, бедное детство может породить нездоровые привычки питания, оказывающие влияние на всю жизнь: небогатый выбор продуктов значительно сужает спектр вкусовых предпочтений, даже если с возрастом вы можете себе позволить лучшую еду. Когда вкус белого хлеба и тушеного мяса связан в вашей памяти с теплотой родного дома, то вам будет невероятно сложно отказаться от этих блюд в зрелом возрасте.

Однако поразительно то, что некоторые дети из семей с низким доходом питаются гораздо лучше, чем остальные, а иногда даже лучше, чем дети из более обеспеченных семей. Проблемы правильного питания выходят за границы, обусловленные социальным статусом и доходами. При небольшом бюджете реально приготовить скромные полезные блюда. Точно так же кто-то может иметь средства на покупку лисичек и палтуса, но не захочет этого делать. Я разговаривала с врачами, специализирующимися на здоровом питании, они рассказывают, что есть успешные деловые люди, которые буквально готовы умереть от голода за своим столом, если не будет их любимого фастфуда. Таким образом, если только вы не живете в голодающей стране, главное – научиться правильно принимать пищу.

Наше пищевое поведение довольно сложное. По мере взросления становится возможным появление предпочтений второго порядка наряду с первым. Предпочтения первого порядка являются основными: вам нравится хрустящая поджаренная картошка, пропитанная сливочным маслом и солью. Предпочтения второго порядка более запутанные: вам хочется полюбить есть морковку вместо картофеля, так как вы думаете, что она будет более полезной и не позволит вам растолстеть.

Да, наверное, вы сможете, по крайней мере, иногда, ограничивать себя и есть сырые овощи вместо содержащего много углевода картофеля. Однако на самом деле вопрос заключается в том, что произойдет потом.

В 1998 году социальный психолог Рой Баумейстер провел эксперимент. Он исследовал тип поведения, характеризующийся неспособностью доводить до конца начатое. Участники эксперимента должны были есть полезные продукты, например, овощи вместо лакомств, к которым их тянуло, например, печенье или шоколад. В итоге ученый обнаружил, что борьба с желанием «съесть вкусненькое» приводила к снижению уровня энергии{30}. Исследуемых так истощала борьба со своими желаниями, что, когда им нужно было справиться с другим сложным заданием – решением запутанной головоломки, – они сдались гораздо быстрее. Сниженный эмоциональный фон провоцировал возникновение психологических проблем.

Изменение своих пищевых привычек является одной из сложнейших задач, которые только можно представить, так как импульсы, управляющие нашими предпочтениями, часто спрятаны даже от нас самих. И все же скорректировать то, что мы едим, в целом возможно. Мы делаем это все время. Если бы это было не так, то компании по производству продуктов питания, выпускающие новые продукты каждый год, напрасно бы тратили свои деньги. После падения Берлинской стены домохозяйки из Восточной и Западной Германии пробовали пищевые продукты, которыми питались их соотечественницы, впервые за несколько десятилетий. Люди из восточной части скоро поняли, что им больше нравится западный йогурт{31}. А западные немцы признались, что им больше нравится мед и ванильное вафельное печенье, которое продавали в Восточной Германии. Это еще один пример, подтверждающий замечательную гибкость наших пищевых предпочтений. В том факте, что мы остаемся детьми в своих пищевых моделях, заложены как надежда, так и беспокойство.

Мы, словно дети, обожаем вредную еду. Но мы способны усваивать новые пищевые привычки, хотя не ожидаем от себя такого. Многие приобрели свои вкусы в раннем детстве, но можем менять их сейчас, во взрослой жизни, так, как считаем нужным. Когда я была подростком, то могла съесть целую пачку мороженого, а затем еще две порции чего угодно. Куда бы я ни пошла, мне везде чудилась еда. Может быть, это была реакция на жизнь со своей старшей сестрой, которая страдала от анорексии, хотя в нашей семье было не принято говорить о таких вещах. Или это могло быть последствие взросления в доме, где эмоциональные разговоры по душам были под запретом. Все стало еще хуже, когда мне исполнилось четырнадцать и мои родители развелись. Люди, которые переедают, часто говорят, что они «заедают» свои чувства.

Когда мне было примерно двадцать лет, многое изменилось. Я влюбилась, стала счастливее, и мой подход к еде стал более осознанным. Размер одежды уменьшился с большого до среднего, притом, что я даже не сидела на диете.

Я ела много овощей, не потому, что приходилось, а потому, что они мне нравились и позволяли чувствовать себя лучше.

Затем у меня появились дети. Тогда я уже могла испечь большой шоколадный торт, от которого съедала лишь крохотный кусочек. А недавно я открыла для себя йогу. Я-подросток нашла бы теперешнюю себя немыслимой занудой.

Странность заключалась в том, что мое поведение изменилось без моего участия. В отличие от диет, которыми я изнуряла себя в подростковом возрасте сознательно, пытаясь измениться, эта новая здоровая жизнь наступила незаметно для меня самой. Дело не в том, что теперь я не ем чипсы, если чувствую насыщение, или спокойно игнорирую вкусный шоколадный торт (правда, никогда не откажусь от кусочка своего любимого сыра), но определенно достигла той точки, когда мои предпочтения второго порядка «мне нужно полюбить зелень» и предпочтения первого порядка «я люблю зелень» объективно находятся в гармонии между собой. Еда стала моим другом, а не мечтой или истязанием.

За последние годы наше понимание принципов здорового питания возросло настолько, чтобы питаться такими утешительными блюдами, как куриный суп с турецким горохом, блины из гречневой муки, тосты с авокадо или омлет с маслом и травами. Я привыкла есть меньше на обед и больше на ужин, но, невзирая на порции, пища приносит удовольствие, а не страх. Так лучше. Я должна была позаботиться о себе, так же, как и о детях, и научиться есть заново.

Е. П. Костер, поведенческий психолог, который потратил не одно десятилетие на выяснение причин выбора определенных продуктов питания, утверждает, что привычки питания «можно изменить практически полностью, осваивая новый опыт»{32}. Это значит, что, если мы хотим изменить привычки питания, нам нужно снова превратиться в детей и научиться испытывать удовольствие от «полезных продуктов». Если мы едим полезную еду по принуждению, заставляя себя усилием воли, то она никогда не станет вкусной.

Мы редко с легкостью меняем привычки, особенно если они связаны с воспоминаниями из детства или семьи, но хорошему питанию можно спокойно научиться в любом возрасте. Не нужно думать, что у всех будут одинаковые предпочтения. Жизнь была бы скучной, если бы все предпочитали груши яблокам. Но существуют общие принципы, которые можно учесть, принять и затем подстроить их под свои особенные предпочтения и нужды.

Есть три отличных правила, применять которые будет полезно всем:

– питаться в определенное время;

– реагировать на внутренние сигналы голода и насыщения, а не полагаться на чужое мнение, например, по поводу размера порции;

– открывать для себя разнообразные продукты питания.

Придерживаться этих принципов можно научить не только детей, но и взрослых.

Вы достигнете вершины, когда воздержание от еды при отсутствии чувства голода в течение большей части времени станет настолько инстинктивным и привычным, что вы не сможете представить, что можно вести себя по-другому. Правительство могло бы гораздо больше помочь нам изменить привычки питания. Вместо советов они могли бы перестроить среду питания таким образом, чтобы мы сами смогли научиться правильно питаться. Через несколько десятилетий попустительское отношение к сахару – он присутствует в 80 % продуктов из супермаркета – может показаться таким же неразумным и странным, как разрешение непристегнутому ездить в машине или курение на борту самолета{33}.

Принимая во внимание тот факт, что выбор еды обусловлен наличием доступных продуктов, уменьшение продаж вредной еды автоматически заставило бы многих людей питаться по-другому. Начать можно, например, с запрета на продажу фастфуда возле больничных, школьных учреждений. Результаты одного исследования, проведенного в студенческом кафетерии, показали, что можно уменьшить потребление шоколада почти до нуля, требуя только того, чтобы люди употребляли его в пищу отдельно от основного блюда{34}.

Но в частном порядке мы не достигнем многого, если будем ждать решений от правительства и производителей продуктов питания. Вопрос заключается в том, что нужно сделать, чтобы научиться жить без мучений и соблазнов, питаясь правильно, в современном мире, где царят лакомства, вкусные закуски и прочая вредная еда. Правильный подход к питанию может способствовать борьбе с лишним весом. Вы смотрите на сэндвич с жирной котлетой, но он уже не представляет для вас никакого интереса.

Речь о том, чтобы прийти в такое состояние, когда здоровая еда насыщает и приносит радость, а не отвращает и мучает нас. Эта книга о том, как кормить себя, словно хороший родитель: с любовью, разнообразно, но без излишеств. Изменить свои пищевые привычки не так уж легко, но, самое главное, возможно.

Глава 1

Пристрастия и антипатии

Каждый человек несет в себе мир, который состоит из всего, что он видел и любил, и к которому он постоянно возвращается, даже если он путешествует или живет в каком-то другом мире.

Francois-Rene, vicomte de Chateaubriand

Voyages en Amerique et en Italie, 1827

«Он ест только кукурузные хлопья», – как-то пожаловалась мне на своего сына одна знакомая. На завтрак, обед и ужин неизменная тарелка хлопьев с молоком. Даже в гостях мальчик не ел ничего другого. Для матери его однообразное питание было причиной беспокойства и раздражения, а мы все с интересом смотрели на него, как на любопытный экземпляр. Я даже втайне благоговела перед ним: мы с сестрой никогда не посмели бы так привередничать. С виду мальчик выглядел совершенно обычно: светлые взъерошенные волосы, широкая улыбка, не худая и не толстая фигура. Он не был изгоем, да и вообще не доставлял особых хлопот. Откуда она взялась, эта странная одержимость хлопьями? Казалось, что это часть его характера, с которой никто ничего не мог поделать.

Неважно, взрослый это или ребенок, проблема «люблю – не люблю» является одной из величайших загадок. Человеческие вкусы поразительно разнообразны, они могут быть стойкими. Даже вкусы членов одной семьи могут резко отличаться. Одним нравится, когда все овощи и мясо поданы на стол отдельно, так, чтобы они не касались друг друга; другие же могут насладиться обедом в полной мере только тогда, когда все составляющие перемешаны в одной тарелке. В мире нет такой универсальной еды, которая нравилась бы всем. Моему старшему сыну, человеку бунтарского склада, не нравится шоколад, а младший, конформист по натуре, обожает его. Сложно сказать, как эти вкусовые пристрастия связаны с характером мальчиков.

Кстати, сын обожает мармелад и суфле. При всем этом мой ненавистник шоколада спокойно ест его в печенье или в растопленном виде – в составе горячего какао. Интересно, что вкусовые предпочтения могут меняться в зависимости от ситуации. По словам психолога Пола Розина, «то, что кому-то нравится лобстер, не означает, что он ежедневно ест его по утрам»{35}. Разные блюда, разное время суток и разные места могут сделать одни и те же продукты желанными или не очень. Это явление можно назвать эффектом рецины (так называется белое вино со смолянистым привкусом, очень освежающее на отдыхе в жарких странах, которое в обычных условиях отдает растворителем). К тому же стоит помнить, что, когда мы говорим о своих вкусовых предпочтениях, мы имеем в виду абсолютно разные вещи, хоть и употребляем одни и те же слова. Вы можете думать, что ненавидите апельсин, потому что неудачно попробовали костистый, приторный, желтовато-кисловатый фрукт. Когда я говорю, что обожаю его, то имею в виду ярко-оранжевые спелые апельсины из Марокко, почти без косточек, с тонкой кожурой, сочные, сладкие, с таким сильным ароматом, что хочется собрать его во флакон и использовать вместо духов.

Продукты, которые мы чаще всего едим, не всегда самые любимые.

В 1996 году невролог Кент Берридж изменил представление многих ученых о питании, когда внес различие между «желанием» (иными словами, хочу съесть определенный продукт, чтобы насытиться) и «любовью» (наслаждением от еды){36}. Берридж обнаружил, что «желание», или тяга, отличалось от «любви» как на психологическом, так и на неврологическом уровнях. Та зона головного мозга, которая контролирует стимул что-то съесть, занимает все прилежащее ядро, а участки коры мозга, отвечающие за удовольствие от еды, занимают небольшие «горячие точки» того же ядра. Для Берриджа это открытие позволяет думать о некоторых «дисфункциях желания», которые так мучают людей. Например, ненасытность – как любое другое аддиктивное[4] поведение – может ассоциироваться с «чрезмерным желанием без соответствующей “любви”»{37}. У вас может появиться огромное желание съесть гигантскую порцию чипсов со вкусом сыра, даже несмотря на то, что удовольствие, которое они доставят после того, как вы их съедите, будет гораздо меньше, чем вы ожидаете. Более того, любители поесть часто отмечают, что продукты, к которым они испытывают тягу, вообще-то не особенно вкусные: желание было сильнее удовольствия.

Однако, отвечая Берриджу, некоторые неврологи отметили, что любовь и желание остаются «невероятно запутанными»{38}. Сам Берридж признает, что существуют веские доказательства того, что если сократить количество еды, которая вам нравится, то меньше захочется ее употреблять{39}. Даже если желанные продукты не делают нас такими счастливыми, причина, по которой мы их хотим, заключается в том, что с ними связаны приятные воспоминания из прошлого{40}. Словно наркоманы, мы стараемся получить максимум удовольствия.

Поиск причины, из-за которой нам нравятся определенные продукты, является жизненно важным вопросом для тех, кто хочет лучше питаться и правильно кормить свою семью.

Если спросить, результатом чего являются вкусовые предпочтения, подозреваю, многие ответили бы, что они зависят от характера человека, то есть, другими словами, это в нас «генетически заложено». Факт любви или нелюбви к шоколаду так тесно связан с отождествлением себя, что мы не можем даже представить себя иначе. Выбирая самый жгучий перец чили, мы демонстрируем свою склонность к авантюрам; подчеркиваем свою неприхотливость в гостях, говоря хозяину, что «съедим все, что дадут»; утверждаем, что придерживаемся традиций, съедая целый кусок жареного бифштекса. Вкусовые предпочтения – это отличительные признаки личности. Когда моей дочке было восемь лет, она рисовала себя, а сверху приписывала названия продуктов, которые она больше всего любила.

Поскольку вкусы так глубоко укоренены в нашем характере, можно легко подумать, что они в большинстве своем являются генетически обусловленными, то есть неподдающимися изменениям. Часто можно услышать: «Ты такой капризный, весь в деда!» – словно требовательность в еде предопределена еще до рождения человека. Действительно необъяснимо, каким образом неприязнь к баклажанам или любовь к чернике передается от родителя ребенку. Такие семейные особенности лишь в очередной раз подтверждают, что предпочтения в еде действительно передаются по наследству.

Когда я вкратце излагаю суть своей книги некоторым людям, то чувствую, что мои тезисы у них иногда вызывают легкое раздражение. «Я не считаю, что способен научиться есть тем или иным образом, – слышу в ответ. – Ничто на свете не заставит меня полюбить темный изюм – сельдерей – салями (лишнее зачеркнуть)». И в заключение всегда спрашивают: «Разве дело не в наследственности?» Не имею ничего против, если вы не любите изюм. И я вовсе не отрицаю, что в наших отношениях с едой присутствует влияние генетики. Мы приходим в этот мир с определенным багажом. У одних развилась генетическая чувствительность к некоторым вкусам (особенно к горькому), а другие даже не различают их{41}. Существуют также генетические вариации аппетита каждого человека: скорость, с которой мы едим, и радость, испытываемая от еды{42}. Мы отличаемся тем, как мы пережевываем пищу, глотаем и перевариваем ее. Некоторые люди рождаются с особенностями, которые усложняют процесс питания, например, проблемами с системой оральной моторики. Я и представить себе не могла, каким сложным может быть простой перенос еды с тарелки в рот, пока у меня не родился третий ребенок с расщелиной неба, и во время принятия пищи мы вместе страдали. Теперь ему пять лет, но отдельные новые блюда провоцируют слезы (чаще всего, его). К тому же на отношения с едой влияет эпигенетика – наш опыт до рождения, во время беременности матери. Гипотеза «удачного фенотипа» биохимика Ч. Николаса Хэйлза и эпидемиолога Дэвида Баркера предполагает, что недостаточное получение полезных веществ в утробе матери оказывает влияние на предрасположенность к набору веса в течение всей жизни. Согласитесь, что это несправедливая участь{43}.

Остается открытым вопрос, способны ли мы преодолеть генетическую и эпигенетическую предрасположенности и приучить себя к новым вкусам.

Кажется, эту загадку невозможно отгадать, учитывая то обстоятельство, что дети привыкают к еде отнюдь не под строгим контролем экспертов по питанию.

Как только мы потянулись за первым кусочком твердой пищи, началось наше воспитание: знание о продуктах, возможности их приготовления, традиции, привычки семьи, культура поведения за столом, отношение к блюдам из мяса, к упавшей на пол еде и т. д. Заложенная вкусовая наследственность и приобретенная пищевая предпочтительность так тесно взаимосвязаны, что невозможно объяснить, где начинается одно и заканчивается другое.

В 1926 году в больнице Маунт-Синай в Кливленде доктор Клара Мари Дэвис, педиатр из Чикаго, приступила к наиболее важному из когда-либо проводимых экспериментов, изучая проблему человеческих предпочтений и антипатий. На протяжении шести лет он наблюдал детей с проблемами питания. Они отказывались от еды, и их вкусы не совпадали с их потребностями в питательных веществах. Кларе Дэвис было интересно, какими же будут вкусы детей, если им разрешить есть абсолютно все, не говоря при этом, что вкусно, а что нет{44}. Также доктор пыталась выяснить, на что будут похожи предпочтения детей без давления родителей и докторов, которые заставляют есть питательную горячую молочную кашу и не спрашивают, нравится ли им эта еда. В то время было принято считать, с традиционной медицинской точки зрения, что детям не нужно потакать в предпочтениях, иначе они станут «капризными». Доктор Дэвис в этом сильно сомневалась, так как не видела ничего плохого в том, чтобы есть то, что нравится.

Как мы узнаем дальше, результаты эксперимента показали, что наша любовь и неприязнь к определенным продуктам являются врожденными и естественными, хотя сама Дэвис пришла к иному выводу.

Для эксперимента она отобрала нескольких детей из детских домов и детей, находившихся на воспитании вдов и матерей-подростков, и посадила испытуемых на диету «ем все, что хочется» под медицинским наблюдением. Малышам в возрасте от семи до десяти месяцев, которые никогда не ели твердую пищу, предложили набор из натуральных продуктов и предоставили свободу выбора день за днем есть только то, что нравится. Вот перечень продуктов:

1. Вода

2. Подслащенное молоко

3. Кефир

4. Морская соль

5. Яблоки

6. Бананы

7. Апельсиновый сок

8. Свежий ананас

9. Персики

10. Помидоры

11. Свекла

12. Морковь

13. Горох

14. Турнепс

15. Цветная капуста

16. Белокочанная капуста

17. Шпинат

18. Картофель

19. Салат

20. Геркулес

21. Пшеница

22. Кукурузная мука

23. Ячмень

24. Ржаные хлебцы

25. Говядина

26. Баранина

27. Костный мозг

28. Желатин

29. Курица

30. Печенка

31. Почки

32. Рыба (пикша){45}

Во время каждого приема пищи детям предлагалось приблизительно десять видов блюд из продуктов этого списка, измельченных или мелко нарезанных. Такие продукты, как костный мозг, говядина, горох и морковь, предлагались как в сыром, так и в отварном виде.

Продукты выкладывали в миски и предлагали на выбор детям, а медсестры в качестве наблюдателей и помощников находились рядом.

Дэвис описывала это так: «Медсестрам сказали сидеть спокойно рядом с детьми, с ложкой в руке, и не двигаться. Только в том случае, если ребенок потянется или укажет на блюдо, она должна зачерпнуть его ложкой и, если он откроет рот, отправить туда еду. Она не должна комментировать его выбор, указывать на другое блюдо и привлекать внимание к любому другому блюду или убеждать отказаться от него. Он может есть руками или другим известным ему способом – без комментариев и одергиваний со стороны взрослых»{46}. Дэвис продолжала эксперимент на протяжении шести лет, увеличив количество испытуемых детей с трех до пятнадцати. Результаты, которые впоследствии породили столько оживленных дискуссий среди медиков, оказались впечатляющими. Когда у детей не было предубеждения относительно еды, которая им подходила, то им нравилось практически все – и мозг, и турнепс. Они не имели понятия о всеобщем убеждении, что им не должны нравиться репа или потроха.

Дети попробовали все тридцать четыре блюда. И только двое из малышей ни разу не выбрали салат, а один категорически отказался от шпината.

Через несколько дней Дэвис заметила, что «дети охотнее тянулись к одним блюдам и игнорируют другие, то есть эти предпочтения появились буквально на глазах»{47}. Ей скоро стало понятно, что у пятнадцати детей было «пятнадцать разных палитр вкуса». Иногда дети делали очень странный выбор, напоминавший «страшный сон диетолога», признавалась Дэвис. У них продолжались забавные «пищевые странности». Иногда они могли поедать ливер или не есть ничего, кроме бананов, яиц и молока. У мальчика по имени Дональд однажды проснулась такая жадность к апельсинам, что он впихнул в себя около двух фунтов этих фруктов{48}. В результате проб и ошибок, пытаясь разобраться, у каких продуктов более приятный вкус, некоторые дети «мечтали» над тарелкой и ложкой, а другие хватали соль пригоршнями. Дэвис заметила, что, когда дети впервые что-то пробовали, их лица сначала выражали удивление, затем безразличие, удовольствие или отвращение. Какими бы странными и несбалансированными ни казались нам детские предпочтения и антипатии, для них они работали хорошо. К статье за 1928 год, где Дэвис записывала свои результаты, она приложила фотографии «до» и «после» одного из детей, Авраама Дж. В семь месяцев, когда он только поступил под наблюдение Дэвис, мальчик выглядел немного бледным. Спустя год и восемь месяцев, после 12-месячной особой диеты, он стал розовощеким и пухленьким.

Когда дети поступили в больницу, у них были проблемы со здоровьем. У четырех из них был серьезный недовес; у четырех – рахит. Но через четыре месяца все дети стали розовощекими и упитанными. Одному ребенку, страдающему от рахита, предложили рыбий жир, который он время от времени употреблял; но остальным удалось получить достаточно витамина D и кальция и излечить рахит только благодаря диете. Когда дети болели простудными заболеваниями, они обнаружили способность к самолечению, употребляя в большом количестве морковь, свеклу. И хотя они не получили никакого указания, что нужно организму, соотношение питательных веществ было средним: 17 % белков, 35 % жиров и 48 % углеводов, – что соответствует стандартам современной науки о питании.

Доктор Дэвис собрала уникальный и объемный материал о детских предпочтениях.

К сожалению, при жизни она не смогла полностью проанализировать полученные результаты, а после ее смерти, в 1959 году, все коробки с необработанными данными были выброшены. Когда Дэвис ушла на другую работу, настоящий эксперимент был перенесен из Кливленда в Чикаго, где она учредила так называемый «приют для экспериментов с питанием». В общей сложности она задокументировала около 36 000 блюд, изменения роста, веса, крови и мочи, стула и плотность костной ткани{49}. Вряд ли в будущем какой-нибудь ученый получит столь же подробные данные, учитывая неоднозначность содержания детей запертыми в экспериментальной комнате в течение такого длительного периода. Дети придерживались диеты минимум полгода, а максимум – четыре с половиной года, оставаясь все это время в больнице.

Их не навещали друзья, а дети не из приюта либо вообще не виделись с родителями, либо очень редко. Пока они находились в клинике, их жизнь была отведена для эксперимента. Сегодня подобный эксперимент невозможен, хотя Дэвис очевидно заботилась о малышах по-своему. Она усыновила двух мальчиков, став матерью-одиночкой: Авраама Дж. (пухленького) и Дональда, любителя апельсинов. Много лет спустя, когда Дональд умер, его жена вспоминала, что для него и Авраама всегда «было легко готовить», и они были «рады пробовать любые продукты»; всю свою жизнь они были всеядными{50}.

Дэвис попыталась осуществить такой необычный, смелый, граничащий с безумием проект, чтобы понять, как формируются детские вкусы.

Очень жаль, что ее эксперимент был неверно истолкован. То и дело приют Дэвис приводили в качестве примера того, что вкусы в основном передаются по наследству и, соответственно, еда, которая нравится или не нравится детям, является индикатором нужд организма{51}. Приют Дэвис служил подтверждением мысли о том, что по своей природе предпочтения и антипатии заложены в генах и являются индивидуальными чертами, как отпечатки пальцев: наши вкусы есть порождение природы, а не воспитания. Но такая интерпретация не принимает во внимание очень важное достижение, которое сделала доктор Дэвис: привычки питания детей можно менять, иногда даже кардинальным образом.

При постановке эксперимента была применена одна «хитрость», на которую Клара Дэвис и указала в первую очередь. Настоящий секрет заключался в подобранных ею тридцати четырех компонентах рациона, каждый из которых был необработанным цельным продуктом. С таким качеством выбранных для детей продуктов совершенно не важно, к какому именно их тянуло каждый день, так как если учесть, что они брали продукты из нескольких тарелок во время приема пищи, то просто не могли получать пищу, не соответствующую высочайшим стандартам питания. По словам Дэвис, она таким образом пыталась имитировать условия питания «примитивных людей» (хотя объем пищи явно превышал обычное меню доисторических охотников или собирателей). Эксперимент доказал, что, когда выбор продуктов действительно правильный, предпочтения становятся не важными. «Пятнадцать палитр вкуса» привели к единственно правильному здоровому питанию простыми продуктами благодаря структуре эксперимента.

Ни один ребенок не был полностью всеяден, но выбирал любимую пищу из натуральных необработанных продуктов и чувствовал себя хорошо.

По результатам своего эксперимента Дэвис сделала следующий вывод: выбор продуктов для маленьких детей должен находиться «в руках старших, когда каждый знает, для чего нужен тот или иной продукт». Ни о какой «мудрости организма» речи не шло: Дэвис говорила об «ослепительной ошибке аппетита». Ей было очевидно, что не существует какого-то «инстинкта», который слепо указывает на «хорошее» и «плохое» в еде. Два самых популярных продукта в течение всего эксперимента являлись относительно сладкими: молоко и фрукты. Если бы она предлагала свободный выбор «сахара и белой муки» – продуктов диеты 1930-х годов, то вряд ли дети к окончанию эксперимента были в такой хорошей форме. Самостоятельный выбор, заключила она, не имел бы ценности, если бы дети выбирали из «продуктов низкого качества».

Как признавала Дэвис, на самом деле испытание должно состоять в том, чтобы предлагать новорожденным детям выбор между натуральной пищей и продуктами питания, прошедшими технологическую обработку. Это должно было стать предметом ее будущего эксперимента, однако экономический кризис эпохи великой депрессии перечеркнул этот проект, и доктор лишилась дальнейшего источника финансирования. Дэвис так и не выдалась возможность проверить влияние на вкусы, оказываемое «выпечкой, вареньями, соусами, белым хлебом, сахаром и консервированной едой» – всем тем, что набрало такую популярность при ее жизни. Эксперимент Дэвис оставил глубокий след, но во внимание не был принят способ, лежащий в основе. Врачи, особенно американские, интерпретировали ее эксперимент таким образом, что вкусы детей являются врожденными и благотворными, не обращая при этом никакого внимания на прием, которым Дэвис изменила среду питания для детей.

За работу Дэвис ухватились как за доказательство того, что наши индивидуальные предпочтения в еде являются сообщениями, закодированными теми нутриентами, которые нужны нашему организму.

Если нам нужен белок, мы будем мечтать о кусочке курицы, если есть признаки рахита, мы, естественно, накинемся на витамин D, пока не выздоровеем. Все, что требуется, чтобы хорошо питаться, – это слушать «голос» своего организма. Мать-природа знает лучше. Сама Дэвис дала основания для такого мнения, утверждая, что успешное «сочетание и баланс» более тридцати важных питательных веществ предполагают «существование некоего врожденного, автоматического механизма, частью которого является вкус»{52}.

Под влиянием работы Дэвис преобладающей точкой зрения на вкус среди педиатров стала «мудрость организма» наряду с модным в то время обучением, «ориентированным на ребенка». В 2005 году доктор медицины Бенджамин Шайндлин, педиатр, отметил, что работа Дэвис внесла огромный вклад в развитие педиатрии с 1930-х годов и до сих пор имеет значение{53}. Если предыдущее поколение жаловалось на избирательность изменчивых детских вкусов, то сегодня врачи приветствуют капризы детских предпочтений.

Доктор Спок[5], автор книги «Ребенок и уход за ним», впервые изданной в 1946 году, посвятил десять страниц эксперименту Дэвис. Мать, по мнению Спока, «может доверять неиспорченному вкусу ребенка при выборе полезных продуктов, если она предоставит ему разумное разнообразие и баланс»{54}. И не страшно, если у ребенка временно появилась неприязнь к овощам, потому что его желания естественным образом обеспечат организм всеми необходимыми питательными веществами.

Многие специалисты в области воспитания детей до сих пор считают подобным образом и уверяют, что все придет в норму, стоит только дать им свободу есть то, что нравится. В книге, посвященной вопросам детского питания и многократно переизданной в 1980–1990-е годы, оспаривается предположение о том, что выводом работы Дэвис является предоставление детям полной свободы в выборе продуктов: позвольте им есть кукурузные хлопья{55}! Не далее как в 2007 году на одном популярном сайте, посвященном детскому питанию, шло обсуждение работы Дэвис, и все пришли к выводу о том, что «биологически достоверным представляется тот факт, что дети инстинктивно выберут сбалансированную диету»{56}.

«Мудрость тела» – весьма заманчивая идея. Не было бы столько хлопот с едой, если бы у нас внутри были какие-нибудь напоминалки о том, что необходимо съесть в тот или иной момент («В вашем организме резко понижается уровень витамина C, нужно срочно съесть апельсин!»).

Если бы нам нравилось только то, что полезно, и не нравилось все ненужное или плохое. Мы сможем помогать себе, если научимся понимать сигналы организма есть определенные продукты. Но этот навык придет с возрастом и опытом, как только вы начнете замечать незначительные вещи вроде того, что паста, съеденная на обед, делает вас сонными, или что горсть орехов и греческий йогурт оставляют долгое чувство насыщения, в отличие от тоста с вареньем. Однако детский всеядный организм после этапа молочного кормления, когда грудные дети начинают переходить на саморегуляцию, не такой мудрый.

Многие дети как раз выбирают те продукты, которые годятся им меньше всего. Они тянутся к сахару и избегают зеленых овощей. Они не хотят пить воду в достаточном количестве. Отказываются от питательных блюд, предпочитают вредную еду. Можно ли на самом деле верить, что упаковка новейших сладких хлопьев для завтрака, разрекламированных по телевизору, действительно отвечает всем потребностям детского организма в витаминах и углеводах?

Как свидетельствуют научные данные, подтвержденные на людях и на животных, в теории «мудрости тела» имеются изъяны.

Для верности этой теории у всеядных должны быть специфические потребности в нутриентах, необходимых организму в тот или иной момент. Это сомнительное предположение, учитывая то, что список питательных веществ, нужных всеядным существам, очень разнообразен с виду, в зависимости от той среды, в которой нам выпало счастье жить. От врожденной потребности в витамине C в черной смородине не было бы никакого проку, если бы вы жили в местах, где эта ягода не растет. В лабораторных условиях крысы – наши всеядные участники научных экспериментов – показали беспорядочную способность самостоятельно выбирать правильную диету. В одном исследовании группе крыс предоставили выбор между невкусной, но богатой белками диетой, и вкусной, но с низким содержанием белка. В течение одной недели у четырнадцати из восемнадцати крыс не развилась тяга к здоровому питанию, которое принесло бы им пользу, поэтому они похудели{57}. В ходе других исследований пытались выяснить, способны ли крысы самостоятельно выбирать продукты, чтобы восполнить недостаток витаминов. Результат был похожим. У крыс с недостатком витамина B_1 привыкание к продуктам, богатым этим витамином, заняло неделю и даже больше, а крысы, которые недостаточно быстро адаптировались к правильной еде, умерли{58}. Что же касается людей, то, по словам одного специалиста в этой области, не существует данных, доказывающих наличие врожденных вкусов к определенным видам пищи. Люди могут лишь привыкнуть к некоторым вкусам в течение какого-то времени, чтобы выровнять определенный дисбаланс – в частности, тягу к соли при недостатке натрия, но это уже иная тема{59}.

Спустя девяносто лет после эксперимента Дэвис точка зрения о том, что предпочтения являются врожденными выглядит сомнительно.

Пытаясь проникнуть к истокам происхождения вкусов, исследователи чаще всего обращали научные взоры на близнецов. Если однояйцевые близнецы разделяют больше предпочтений в еде, чем двуяйцевые, то более высока вероятность того, что дело в генетике. Изучение близнецов указывает на то, что многие аспекты питания являются так или иначе наследственными. Вес тела, измеренный как индекс массы тела (ИМТ), является в основном наследственным признаком как у девочек, так и у мальчиков{60}. То же касается «сдерживания» питания, или необъяснимой потребности не позволять себе есть то, что хочется{61}. А вот исследование предпочтений и антипатий – область куда менее однозначная. Несколько исследований близнецов доказывают, что однояйцевые близнецы имеют большую склонность любить одинаковые белковые продукты, чем двуяйцевые близнецы, но когда дело касается закусок, молочных продуктов и продуктов, содержащих крахмал, их вкусы были незначительно более схожи, чем у двуяйцевых близнецов{62}. В целом, доказательство, что вкусы передаются по наследству, очень неубедительное, вследствие того, что исследователи учли не более 20 % вариаций съеденной еды{63}.

Гены никак не объясняют наши пищевые предпочтения или же их роль очень незначительна.

Как объяснил мне один уважаемый доктор, борющийся с детским ожирением, вам могут достаться все проклятые гены, которые несут подверженность сердечно-сосудистым заболеваниям и ожирению. Но при этом есть шансы вырасти здоровым, придерживаясь правильных привычек питания.

«Это все обратимо», – сказал он. Родители и дети имеют не больше схожести во вкусах, чем супружеские пары. Воспитание и окружение оказывают большее влияние, чем предрасположенность в формировании привычек питания{64}. Какие бы мы не имели врожденные склонности, опыт питания может их преодолеть. Может быть, причиной вашей наследственной ненависти к сельдерею является то, что вы видели, как ваши мама или папа морщатся при виде его за обеденным столом{65}. Было проведено исследование: три группы дошкольников кормили разными видами тофу: одной группе предложили обычный тофу, другая группа ела его с сахаром, а третья с солью. Результат исследования – дети быстро привыкали к предложенному виду сыра независимо от генов{66}. Оказалось, что, несмотря на генетическую предрасположенность к определенным вкусам, реакция на еду в значительной степени подвержена влиянию, и это продолжается в течение всей нашей жизни.

Если хотите знать, какую еду человек любит или не любит, единственно важный вопрос, который стоит задать, это не «Какая у вас наследственность?», а «Где вы живете?»{67}. Живи наш любитель кукурузных хлопьев в той части мира, где их невозможно найти, он, скорее всего, нашел бы другой способ раздражать своих родителей.

По большому счету дети любят есть то, что доступно.

«Если вы хотите, чтобы ваши дети были менее привередливыми в еде, – посоветовал мне знакомый, испытывавший трудности во время экономического кризиса, – я бы порекомендовал вам пожить в бедности». Вряд ли возникнет желание придираться к еде, если вы живете в сельской местности в Китае, где основным продуктом является рис.

Вопреки глубочайшим убеждениям о себе и о своих детях, наши предпочтения и антипатии в еде – самые важные, например, достаточно ли мы едим овощей или насколько разнообразна и сбалансирована диета, – имеют больше общего с воспитанием, чем с предрасположенностью. Помимо изменения среды питания младенцев в эксперименте Дэвис была еще одна хитрость, которую она не упоминала, возможно, потому что та слишком очевидна. Доктор полностью изменила их социальный опыт во время питания, исключив все социальное влияние извне. Вместо гвалта семьи за обеденным столом эти малыши наблюдали только безучастных ко всему медсестер, которым было «запрещено комментировать» выбор пищи. Мысль о том, что они питались таким странным способом, бросает в дрожь, особенно если вспомнить старших детей, которым должно быть примерно пять лет к тому времени, как они покинули приют. Никого не волновало, что они ели, они были одни – ни сестер, ни братьев, которые бы дрались с ними за последний ломтик яблока; абсолютно никакой подсказки внешнего окружения о блюдах.

Дэвис ошибалась, если думала, что это был способ открыть настоящую природу пристрастия детей. Несмотря на отличные результаты такого способа питания, он был не самым гуманным, и ни один ребенок не смог бы повторить это в реальной жизни. Невозможно добраться до истины о предпочтениях, исключив всякое социальное влияние. Предпочтение является глубоко социальным импульсом.

По большей части наши предпочтения и антипатии являются реакцией на вкусы окружения. Начиная с формирования первых вкусов в беззубом возрасте, мы прислушиваемся к подсказкам о том, какие продукты хороши, а какие вызывают отвращение, и именно на этом основании выбираем «полезную» для себя еду.

Общественное обсуждение привычек питания сосредоточено на идее о желании и сопротивлении желаемым продуктам. Но если мы взглянем на питание глазами ребенка, то увидим, что в формировании вкусов отвращение может оказывать на нас большее влияние, чем желание. Позыв не есть то, что заставит нас чувствовать себя плохо, часто лежит в основе нарушений питания, так как мы достаточно сильно отклоняемся от целых категорий продуктов, которые, как нам кажется, заставят нас испытывать тошноту. Самой распространенной причиной отвращения является тошнота: все съеденное перед расстройством желудка можно ненавидеть всю жизнь. Психолог Пол Розин, ведущий мировой эксперт в области пищевых отклонений по чувству отвращения, утверждает, что суть отвращения подобна инфекции, оно переходит на лежащие рядом с источником пищевой неприязни продукты{68}. И все же большая часть продуктов, которую мы находим отвратительной, не вредна, а наоборот, является съедобной и ценной пищей. Например, брюссельская капуста.

Если и есть какой-то продукт, который у многих вызывает негативную реакцию, то это именно брюссельская капуста. Многие считают, что они просто не в состоянии ничего изменить в своей антипатии к этому овощу. Они правы? В статье, описывающей достоинства брюссельской капусты, талантливый шеф-повар Йотам Оттоленги заметил, что существует «генетическое объяснение того, почему люди любят или ненавидят» эти маленькие зеленые крестоцветы{69}. Оттоленги не согласен с тем, что ненависть к брюссельской капусте – это последствие определенного гена, TAS2R38, который «заставляет белок вступать в реакцию с химическим продуктом ФТК и вызывать ощущение горечи». Может ли это быть правдой на самом деле? Существует ли молекулярное объяснение нашей ненависти – или наоборот – к зеленым овощам{70}?

Некоторые люди на самом деле ощущают определенные вкусы более остро, чем другие.

Например, до 30 % населения не может физически различить андростенон, один из главных ароматов, который делает трюфели таким великолепным продуктом.

Если вы подадите им роскошную тарелку папарделле с трюфельной стружкой, они так и не поймут, в чем, собственно, удовольствие. А некоторые люди имеют повышенную чувствительность к зелени кориандра, что заставляет их ощущать резкий привкус мыла, а не приятную травяную свежесть. И, по словам Оттоленги, мы очень отличаемся по своей реакции на горькое. Всем маленьким детям горькое ужасно не нравится, что, возможно, является механизмом выживания, ведь токсичные вещества, встречающиеся в дикой природе, как правило, являются таковыми на вкус. Реакция на горькое у новорожденного проявляется в искривлении губ, высунутом языке, выражении обиды – все это признаки резкой неприязни. Со временем, однако, можно научиться любить горькие продукты, такие как, например, кофе и пиво.

Одни учатся любить горечь, другие относятся к ней снисходительно, потому что им нравится шипение светлого индийского эля или чашки крепкого кофе, а третьи ее практически никак не ощущают.

Линда Бартошук из Йельского университета первой использовала термин supertaster («сверхчувствительный») в середине 1990-х годов в отношении людей с повышенной чувствительностью к некоторым вкусам, особенно к горьким (этот феномен впервые описан еще в 1930-е годы). Бартошук и ее коллеги обнаружили, что существуют значительные генетические различия в том, как мы воспринимаем горечь.

ПТУ (6-н-пропилтиоурацил) и ФТК (финилтиокарбамид) – это химические вещества, которые могут ощущаться как чрезвычайно горькие, либо слегка горькие, либо абсолютно не ощущаться на вкус, в зависимости от того, присутствует ли у вас ген, отвечающий за их распознавание{71}. Примерно для половины из нас этот вкус ощущается средне, четверть никак его не почувствует, а остальные обладают сверхчувствительностью к нему. Женщины являются более чувствительными, чем мужчины. Бартошук показала, что сверхчувствительные люди имеют больше вкусовых рецепторов на языке, чем люди, не воспринимающие вкус.

Психологи заинтересовались принципом чувствительности к ПТУ, потому что он, вероятно, содержит в себе – ну, наконец! – генетическую разгадку пристрастий и антипатий.

Может ли чувствительность к горечи быть секретом того, почему некоторые люди придерживаются нездорового питания с малым количеством или с полным отсутствием овощей?

Не потому ли, что у них не хватает гена брюссельской капусты? Мир вкусов ощущается по-разному для сверхчувствительных и нечувствительных к ПТУ людей, и может оказаться, что это может быть перенесено на привычки питания. Когда 71 женщину и 39 мужчин попросили попробовать спаржу, капусту и брюссельскую капусту, сверхчувствительным к ПТУ людям овощи показались более горькими и менее сладкими{72}.

Однако удивительно то, что из огромного количества исследований ПТУ очень мало фактов указывает на то, что гены предопределяют выбор продуктов, как у детей, так и у взрослых{73}.

Со временем ваш статус ПТУ не станет предопределять ваши предпочтения и антипатии. Во всяком случае, нечувствительные к ПТУ люди – те, которые совсем не ощущают горечь в брюссельской капусте, – ненамного больше подвержены риску нездорового питания и набору веса, чем сверхчувствительные к ПТУ люди.

Существует доказательство, что сверхчувствительные к ПТУ люди являются более чувствительными к определенным вкусам: остроте чили, теплоте корицы, резкости обжаренного кофе, обжигающему горло алкоголю – все эти вкусы воспринимаются острее, а часто и вовсе не доставляют удовольствия. Впрочем, невозможно предсказать, как это обстоятельство повлияет на предпочтения. Учитывая то, что для сверхчувствительных людей алкогольные напитки являются более горькими, то можно решить, что они будут меньше употреблять алкоголь. И в некоторых исследованиях (не во всех) было указано, что нечувствительность к ПТУ является предрасположенностью к алкоголизму: если виски на вкус как вода, то напиток придется им по душе. Но, как показало исследование, по степени чувствительности к ПТУ невозможно предсказать количество выпитого пива.

Дженсис Робинсон, главный автор о винах, перепробовала несметное количество бокалов вина с лучших виноградников мира. И лишь спустя годы она обнаружила, что обладает вкусовой сверхчувствительностью, из-за чего вино ощущается неприятно-острым.

Вот как она это комментирует: «Я ощущаю неприятный вкус вина в большей степени, чем все остальные, значит, полнее могу распознать его достоинства, а вы просто счастливчики, наслаждайтесь!»{74}.

Если говорить о чувствительности к ПТУ в детском возрасте, главный вопрос заключается в том, является ли она предопределяющим фактором нелюбви к зеленым листовым овощам, пропагандируемым диетологами. Зелень, особенно из семейства капустных, содержит горькие на вкус вещества – глюкозинолаты. Результаты одного исследования показали, что детям со сверхчувствительностью вкус сырой брокколи нравился меньше, чем вкус приготовленной. Другое исследование показало, что дети, не различающие вкус ПТУ, съедали больше маслин, огурцов и сырой брокколи, чем дети, различающие вкус ПТУ{75}. Но когда решили провести исследования о реальных предпочтениях, а не о том, что дети должны есть в присутствии взрослых, выяснилось, что чувствительность к ПТУ вовсе не обрекает вас на неприятие горьких овощей. Когда 525 ирландских детей (от семи до тринадцати лет) попросили вести дневник употребления белокочанной капусты, цветной капусты, брюссельской капусты и брокколи и записывать свое отношение к ним на протяжении трех дней, оказалось, что между чувствительными и нечувствительными к ПТУ детьми нет существенных различий{76}.

И чувствительные, и нечувствительные к ПТУ люди больше предпочитают вкус цветной капусты, чем брюссельской.

Но когда было подсчитано употребление ими горьких овощей в целом и выведено среднее число, оказалось, что не было разницы в потреблении овощей между различающими и не различающими вкус ПТУ людьми. Для результатов этого исследования гораздо большее значение имел пол ребенка: горькие овощи больше предпочитали девочки.

Исследование студентов колледжа, проведенное в 2013 году, показало похожий результат. Люди с повышенной чувствительностью и нечувствительные люди не показали значительной разницы во вкусовом пристрастии к брюссельской капусте, брокколи, капусте, шпинату, красному перцу, красному вину, пиву, заправкам к салату, майонезу{77}.

Однако люди, чувствительные к ПТУ, негативно отреагировали на горький шоколад, кофе и перец чили.

Команда исследователей сделала вывод, что в формировании предпочтений среда имела большее значение, чем гены. Они отметили, что многие люди «знают, что им не понравится шпинат, соевый сыр, печенка или «здоровая еда», и уверены, что фастфуд вроде гамбургеров, сладкой газировки и сладких каш на завтрак – это очень вкусно… не откусив при этом ни кусочка»{78}.

В одном из наиболее обширных исследований чувствительности людей к ПТУ выясняли, как гены взаимодействуют со средой питания, в которой росли дети. Результаты подтвердили, что семейный доход и возможность покупать полезную пищу являются более значимыми факторами, чем сверхчувствительность. За пять лет, с 2005 по 2010 год, ученые исследовали 120 детей от четырех до шести лет, живущих в Нью-Йорке. Исследователи выявили их статус ПТУ, и разделили на тех, кто живет в «здоровой пищевой среде», а другие – в «нездоровой пищевой среде», исходя из примерного количества магазинов с полезной и вредной едой поблизости от домов детей{79}. В здоровой пищевой среде предпочтения и антипатии следовали модели, которую бы предложил Оттоленги и здравый смысл. В этом эксперименте, в отличие от упомянутого выше ирландского исследования, нечувствительные к ПТУ дети, не способные различать горечь, более охотно ели овощи, за редкими исключениями, чем чувствительные к ПТУ дети в более здоровой среде. Интересные, но весьма тревожные результаты обнаружились в том, что происходило с детьми в нездоровой пищевой среде. Здесь предпочтения и антипатии чувствительных и нечувствительных к ПТУ детей не сильно отличались. А вот в ИМТ детей были значительные различия. В нездоровой среде у нечувствительных детей был более высокий уровень ИМТ, чем в любой другой группе исследования. Средний ИМТ у них составил более 1,6, а это уже считается ожирением.

С точки зрения формирования здоровых вкусов, большее значение имеет взаимосвязь между генетической предрасположенностью и пищевой средой, а вовсе не то, есть ли у вас «ген нелюбви к брюссельской капусте». Как только принимается во внимание среда, то нечувствительность несет больший риск для здоровья в современном мире изобилия и вредной еды, чем сверхчувствительность. Несколько проведенных исследований обнаружили, что у нечувствительных людей, как детей, так и взрослых, ИМТ обычно выше нормы.

Теоретически нечувствительные люди не способны различать определенные вкусы. Но они более чутко реагируют на особенности здоровой или нездоровой пищевой среды.

Они формируют вкусы легче, чем сверхчувствительные люди. В здоровой пищевой среде легко привыкают к новым вкусам. Когда им предлагают овощи, реже отказываются от них, ссылаясь на горечь, чем сверхчувствительные. Но привыкнув к неполезным продуктам, нечувствительные люди могут растолстеть уже к шести годам, как те дети из нью-йоркского исследования.

Таким образом, не стоит винить неправильный ген в ненависти к брюссельской капусте. Если бы первый кусочек этого овоща был приготовлен так же, как капуста Оттоленги, с карамелизированным чесноком и лимонной цедрой, поджаренный в горячей сковородке до аппетитной обугленной корочки, то, может быть, брюссельская капуста приобрела бы небывалую популярность. Возможно, вашим родителям не нравилась брюссельская капуста, и они, сами о том не подозревая, своим поведением внушили и вам отвращение к этому продукту. Или, возможно, мама заставляла вас есть этот овощ через силу. Я знаю одну женщину, сверхчувствительную к ПТУ, которая утверждает, что ни за что не станет есть брюссельскую капусту (хотя она не испытывает отвращения, например, к брокколи) из-за воспоминаний об одном рождественском дне, когда ее родители заставили разрезать все эти ненавистные соцветия на четыре части и проглотить, не прожевывая, как горькие пилюли. Может быть, вы никогда не пробовали брюссельскую капусту, потому что заранее знаете, что она вам не понравится, потому что в нашем обществе ребенок, которому нравится брюссельская капуста, считается немного странным. Когда автор книг о питании Мишель Хьюмс приехала в США из Гонконга, ей потребовалось немало времени, пока у нее в голове отложилось, что означает фраза «считается, что дети не любят овощи»{80}.

Предпочтения и антипатии нельзя объяснить молекулами и генами. Возможно, для сенсационных страниц журналов о здоровье, пестрящих заголовками вроде «Тайна раскрыта: ген ожирения», это плохая новость. Для остальных – полезная информация. Это значит, что наши привычки питания не окончательны и неизменны, а исправимы и открыты при условии, что мы дадим себе хоть один шанс.

Мы не рождаемся с ненавистью к овощам; это среда учит нас их ненавидеть. Вкус может быть отличительной чертой, но не судьбой.

Есть надежда, правда, очень слабая, что мы, не имея возможности повлиять на гены, сможем изменить окружающую среду.

Пробуя еду, мы учимся любить пищу. Термин «эффект простого нахождения в поле зрения» был введен Робертом Заджонком в 1968 году{81}. Теория Заджонка гласит, что привязанность вызвана близкими отношениями, а антипатия, наоборот, страхом перед ними. Некоторые ранние эксперименты Заджонка включали демонстрацию испытуемым сложных фигур с кратким интервалом. Когда испытуемых позже просили выбрать понравившиеся фигуры из предложенного набора, они выбирали в основном те фигуры, которые до этого уже видели. Заджонк предположил, что когда мы выбираем между двумя сортами сыра, то задействованы те же механизмы{82}. Эти желания являются действием опыта. Один сорт сыра может вызывать у нас некое воспоминание, которое мы не всегда способны облечь в словесную форму. Заджонк позже наблюдал в действии это явление «простого нахождения в поле зрения» в разных культурах и у разных видов.

Как бы банально это ни было, но нам нравятся хорошо знакомые вещи. Маленькие дети обычно больше всего не любят те продукты, которые они никогда не пробовали, и часто это овощи. Для взрослого это звучит крайне нелогично: как может что-то не нравиться, если это ни разу не пробовали. «Давай, тебе должно понравиться!» – я заметила, что применяю такой неэффективный прием в попытке заставить ребенка съесть новое блюдо. Но для детей нет ничего парадоксального во фразе: «Я не пробовал, но мне не нравится!»{83} Среди продуктов, которые были отмечены группой из 70 американских детей в возрасте восьми лет как «никогда не пробовал», были: авокадо (49/70 ни разу его не пробовали), свекла (48), чернослив (43), листья салата (49), ржаной хлеб (43), фасоль (39), редис (38) и жареный ливер (55){84}.

Детская книга Bread and Jam for Frances Рассела Хобана повествует как раз об этой проблеме. Франсис – маленькая барсучиха, которая не хочет есть ничего, кроме хлеба и варенья. «Откуда ты знаешь, что тебе это не понравится, если ты даже ни разу не попробовала?» – спрашивает ее отец. В итоге родители смиряются с ее желанием питаться исключительно хлебом с вареньем. Франсис счастлива. Но спустя некоторое время, из-за того что она не ела другой еды вместе со всеми, маленькой барсучихе становится грустно и хочется разнообразия. Однажды вечером Франсис слезно умоляет дать ей вермишель и котлеты. Родители удивляются, они и не догадывались о том, что ей нравится вермишель. Франсис говорит в ответ: «Откуда вы знаете, что мне не понравится, если вы даже не предложили мне».

Если склонность является следствием опыта, то ясно, что детям сначала нравится гораздо меньше продуктов, чем взрослым: малыши просто не могли попробовать такого количества блюд. Проблемы возникают, когда родители интерпретируют эту временную осторожность как нечто постоянное. Что неудивительно! Период от одного до трех лет самый важный в формировании предпочтений. Однако это время совпадает с таким этапом в жизни ребенка, когда он наиболее раздражителен и сознательно отказывается попробовать что-то новое.

Все дети в той или иной степени страдают неофобией. Часто испытывают страх перед новыми блюдами, неизвестными овощами, а также перед такими белковыми продуктами, как рыба и мясо.

Высшая степень этого упрямства приходится на возраст между двумя и шестью годами. Возможно, когда-то в доисторическую эпоху такое поведение спасало детей от отравления незнакомыми растениями. Теперь, к сожалению, этот механизм уводит детей далеко от полезных продуктов, приводя в уютные объятия тортов, белого хлеба и пончиков.

Как следует из названия, неофобия – это страх попробовать что-то новое. В большинстве случаев с этим можно легко справиться, просто накормив ребенка этим продуктом несколько раз. Обычно с лихвой хватает пятнадцати приемов пищи, чтобы ребенок понял, что продукт неопасен и, может, даже весьма неплох. С каждой ложкой неприязнь к новому продукту уменьшается, пока в один прекрасный день он не становится привычным. Такие манипуляции нужно проделывать снова и снова с каждым новым ингредиентом. Если ребенку нравится дыня, то это не значит, что ему понравится арбуз.

Самой большой проблемой в применении «эффекта постепенного привыкания» к детям является то, что сначала вам придется убедить их попробовать еду. Уговорить ребенка съесть брокколи бесконечное количество раз сложнее, чем кажется.

Любой родитель, который когда-либо пытался накормить упрямого ребенка, знает, чем больше он старается, тем хуже результат.

«Съешь овощи, и тогда я дам тебе конфету» – опасная игра, которая заставляет ребенка ненавидеть овощи еще больше. Психологи называют это эффектом сверхоправдания{85}. Если вознаграждение предполагается за выполнение какого-либо действия, то это действие ценится меньше. В итоге ребенку нравятся конфеты еще больше, потому что они стали призом.

Напомним, что неофобия – это глубокий страх перед неизвестной едой, употребление которой, возможно, таит опасность. Поэтому одним из вариантов коррекции такого поведения является демонстрация положительного примера. Покажите ребенку, что кто-то еще с удовольствием ест тот или иной продукт. Действуя интуитивно, после множества тщетных попыток убедить свою трехлетнюю дочь попробовать что-нибудь зеленое, я решила принести ее любимую куклу и посадить с нами за стол. Поначалу это не сработало, но однажды дочь попросила дать ей несколько горошинок и с тех пор с удовольствием ест этот продукт. Другим успешным способом может быть комбинирование «страшной» новой еды со знакомой и привычной. И дети, и родители охотнее попробуют что-то новое, если подавать блюдо с любимыми приправами, например с кетчупом. Но помните слова психолога Джона Прескотта о том, что никакое количество кетчупа не заставит большинство детей съесть полную тарелку пауков{86}.

Большинство детей вырастают из своих страхов перед новой едой к шести или семи годам. Победив неофобию, они могут впасть в неофилию, т. е. проявлять чрезмерную внешнюю радость новым вкусам. Таков мой старший ребенок, ненавистник шоколада. Его вкусовые пристрастия меняются с раздражающей быстротой. Еще вчера горячо любимое им блюдо сегодня перешло в разряд «скучного». Сын ненавидит простоту и ворчит, что я всегда готовлю одно и то же на ужин, и, как настоящий мачо, сходит с ума от продуктов с ядреными приправами. Когда ему было восемь лет, мы с ним вдвоем поехали в Рим. В известном ресторане субпродуктов он выбрал блюдо под названием «Артишоки с сердцем ягненка и всеми органами вперемешку» и затем съел его с большим аппетитом!

К сожалению, часть людей не может преодолеть свой страх перед новой едой или перед чем-то непонятным. И таких немало!

Подсчитано, что не менее четверти всех взрослых являются неофобами. Мы часто подшучиваем и смеемся над привередливостью детей. На того мальчика, который любил кукурузные хлопья, окружающие смотрели, как на комического персонажа, а не как на трагического. Но когда дело касается неофобии во взрослом возрасте, то это совсем не смешно. Я встречала мужчин и женщин, которые признавались, что не могут заставить себя есть овощи. Одна женщина сказала, что чувствует себя в безопасности только тогда, когда ест дважды разогретый замороженный йоркширский пудинг, то единственное блюдо, которым ее кормила мать-алкоголичка. Даже сейчас один вид овощей вызывает у той дамы тошноту. Эта умная женщина прекрасно понимала, что овощи полезны, но проблемы ее поведения имеют слишком глубокие корни.

Кроме проблем со здоровьем однообразное питание приводит к возникновению различных неловких ситуаций. Любое блюдо с незнакомым содержанием приводит к возможному стеснению. Я знала женщину-неофоба, которая всякий раз, когда подруги приглашали ее в ресторан, заранее звонила туда и договаривалась о гамбургере без наполнителей. Эта женщина совершенно не ела овощи и понемногу приучала себя к некоторым фруктам. На мой вопрос, откуда у нее такая нелюбовь к овощам, дама невесело засмеялась и сказала: «Когда мне было года три, маме надоели мои капризы за столом, поэтому она решила давать мне только то, что мне нравилось». Это были сосиски, чипсы и больше ничего.

Утверждение, что вкусы, как и гены, невозможно изменить, имеет опасные последствия.

Если вы думаете, что все мы рождаемся с определенными врожденными предпочтениями и антипатиями, возможно, никогда и не станете пытаться внести в свою систему питания новизну. Для статьи, опубликованной в одном журнале в 2003 году под названием «Почему они это не любят? И можно ли с этим что-то сделать?», диетологи опросили 60 австралийских родителей о предпочтениях и антипатиях их детей{87}. Они обнаружили, что родители детей, у которых были нездоровые привычки питания, были уверены, что научить малышей любить здоровую еду просто невозможно, потому что дети уже рождаются либо с проблемами в питании, либо без них.

Родители детей, приученных к здоровой пище, комментировали сей факт совершенно по-другому. Они говорили о том, что вкусы детей не «высечены в камне». А одна мама сказала, что изменить привычки питания можно, давая возможность малышам пробовать большое количество разных блюд. Полагая, что их действия могут повлиять на вкусовые пристрастия детей, эти родители делали все от них зависящее, чтобы создать правильную, здоровую пищевую среду. И напротив, родители детей с нездоровыми привычками питания думали, что ничего не могут сделать, и поэтому, судя по ответам, они так или иначе сдались.

Конечно, можно истолковать это исследование по-другому. Не всех детей одинаково легко кормить и, без сомнения, существует влияние темперамента (и генетики) на неофобию. Один ребенок чаще отказывается пробовать новые продукты, чем другой, независимо от того, какие у него родители. Может быть, родители детей со здоровыми привычками питания приписывают хорошие привычки детей своему влиянию, когда на самом деле это просто удача (или гены). Очень легко поверить в то, что не существует никакого наследственного пристрастия, если ребенок хорошо ест. Когда вы постоянно боретесь с привередливым ребенком, переживая каждый прием пищи, как сражение, тяжело слушать самодовольных родителей, чьи дети «едят все, а сельдерей просто обожают!». Может быть, на детей с неофобией действительно сложнее повлиять, чем на детей со здоровыми привычками.

Тем не менее существует убедительное доказательство, что родители детей со здоровыми привычками были правы.

Даже если кто-то дольше привыкает к овощам, это не говорит о том, что его предпочтения в еде уже заранее предопределены. В большинстве случаев возможно убеждать детей не просто есть овощи, а еще и полюбить их.

Доктор Люси Кук всю жизнь занимается тем, что пытается выяснить, как превратить плохое отношение детей к овощам в хорошее. Ее исследования{88} в соавторстве с коллегами по медицинскому колледжу Лондонского университета, в частности Джейн Уордл, вселяют надежду, что генетическая наследственность пищевых предпочтений может быть преодолена. В конце концов, она сама была когда-то ребенком, не любившим овощи, и теперь она стройная, уверенная в себе женщина и явно наслаждается здоровым питанием. Хотя, когда мы сидели с ней в одном кафе, она рассказала за румяными булочками и мятным чаем, что иногда чувствует грусть, когда думает об ушедших в прошлое вредных продуктах. «Но я вам этого не говорила!»

По мнению Кук, отучать ребенка от груди и начинать кормить его твердой пищей следует с пониманием необходимости привить ему здоровые привычки на всю жизнь.

Когда дети полюбят овощи, а также другие здоровые продукты, половина споров за столом исчезнет.

Мы слишком сконцентрированы на количестве еды и ее питательных свойствах, обманывая себя, что если дети будут есть достаточное количество тех или иных продуктов, то они будут здоровы. И слишком мало уделяем внимания формированию вкусов, к чему стремятся, например, француженки.

С четырех до семи месяцев у ребенка наблюдается период чрезвычайной восприимчивости к вкусам. Однако следуя современным рекомендациям по поводу грудного вскармливания, родители упускают из виду этот момент{89}. Некоторые исследования показывают, что если детям в этом возрасте начинают давать овощи, то малыши становятся более открытыми к экспериментам позже. Когда семимесячных малышей в Германии пытались приучить есть овощное пюре, которое им особенно не нравилось, например пюре из шпината или зеленого горошка, то потребовалось всего семь попыток, чтобы дети его полюбили{90}. Спустя два месяца всем детям, за исключением 10 %, все еще нравились ненавистные в прошлом овощи, хотя они уже успели достичь возраста большей осторожности. Период знакомства со вкусами полностью открывается только на короткий промежуток времени и закрывается после шести месяцев.

Исследование, проведенное в 2014 году, обнаружило, что, если ребенку в возрасте шести месяцев впервые давать попробовать только какой-то один овощ – скажем, в виде горохового пюре, – оно им нравится значительно меньше, чем детям, которых кормили разнообразными пюре в четыре месяца{91}.

По этой причине Кук не согласна с директивой Всемирной организации здравоохранения за 2001 год, в которой говорится, что детям нужно придерживаться питания одним грудным молоком в первые шесть месяцев без включения в рацион дополнительной твердой пищи. Соответствующий отчет ВОЗ дает основание для официальных рекомендаций матерям в большинстве стран мира, хотя статистика, на которой он основан, была собрана в развивающихся странах, где существовал особый риск прекращения грудного вскармливания ранее шести месяцев (это могло спровоцировать гастроэнтерит или повлиять на развитие малыша). Однако в обеспеченных странах является нормой, если мать перестает кормить грудью, полностью или частично, до наступления шести месяцев. Например, в Великобритании всего 1 % матерей все еще кормит только грудным молоком спустя полгода после рождения{92}, а в США эта цифра составляет 18,8 %{93}. Главным эффектом официальных рекомендаций является невозможность получения представления о других вкусах, кроме молока, с четырех до шести месяцев. В таком случае мы имеем дело с реальным риском воспитания детей с ограниченными вкусами, запрограммированных на нездоровое питание. Как часто случается, мы не задумываемся о будущем этих людей.

Другой ошибкой родителей, подкрепленной рекомендациями по кормлению малышей, является введение в рацион ребенка первого прикорма в виде соков и пюре со сладким вкусом. Начните с естественно сладких продуктов, призывает автор бестселлеров по детскому питанию в Великобритании, и отложите сильные вкусы на потом{94}.

На самом деле гораздо полезнее было бы приучить малыша к овощам, имеющим более горький или сложный вкус: к цветной капусте, кабачку, шпинату, брокколи и даже брюссельской капусте.

Рекомендации по отлучению от груди советуют придерживаться одного овоща в течение всей недели во избежание аллергии, но Кук выступает за большее разнообразие и ежедневные изменения, чтобы максимизировать привыкание до того, как ребенок достигнет возраста неофобии. Когда шестимесячному малышу предлагают новые овощи, он часто строит выразительные гримасы ужаса и несчастья, сморщивает рот и нос таким образом, что на лице взрослого означало бы пытку. Самым сложным делом для родителей оказывается стоять на своем, убеждая съесть продукт. «Нам приходится убеждать мам не обращать внимания на лицо», – объясняет Кук. В отличие от Клары Дэвис, которая хотела понять, как дети будут питаться вдали от влияния родителей, Кук разработала практические исследования с их участием. Отправной точкой всех ее экспериментов является наблюдение за тем, какие приемы родители используют в настоящий момент, когда кормят малыша. А затем производится попытка найти научно обоснованные способы помочь им усовершенствовать этот процесс.

Что если вы пропустили «период вкусов» и теперь пытаетесь накормить ребенка, который боится всего несладкого? Неужели все потеряно? Кук и коллеги обнаружили, что даже с детьми школьного возраста можно многое сделать, чтобы изменить уже закрепленную ненависть к определенным продуктам.

Прежде всего, помогите ребенку не волноваться во время приема пищи.

Если сам обед – это «неприятность» – давление, сильные эмоции, и не важно, что было подано на стол. Кук обнаружила, что если бы родители давали детям пробовать разные продукты на вкус не во время основного приема пищи, то это избавило бы процесс от эмоций. Вдобавок они просили детей съесть лишь крохотные порции еды, чтобы уменьшить давление на ребенка. «Перспектива съесть тарелку цветной капусты, если вы ее не любите, кажется страшной. А маленькая порция, возможно, будет в самый раз».

Доктор Кук разработала новую систему, способствующую развитию любви к овощам под названием «Крошечные кусочки»{95}. Эта система была опробована в школе и дома и доказала эффективность в появлении у детей любви к сырым овощам, таким как морковь, сельдерей, помидор, красный перец и огурец. Я опробовала методику на своем младшем ребенке – тогда ему было четыре года – и была поражена, как она превратила его из человека, который говорит «фу», когда слышит слово капуста, в довольного пожирателя свежей зелени.

Это работает так. Родитель и ребенок вместе выбирают овощ, который ребенок в данный момент умеренно не любит (овощ не должен вызывать отвращение). Каждый день из десяти – четырнадцати дней не во время обеда нужно предлагать лишь крошечные порции этого овоща. Если он его пробует (облизывание считается, глотать не обязательно), то мы ставим галочку в квадратики и выдаем ребенку наклейку. Если не вышло – не беда, всегда есть завтра.

Польза системы «Крошечных кусочков» заключается в установлении многочисленных контактов с овощами в спокойной обстановке, которые способствуют формированию новых вкусов. В нашем доме эта система полностью изменила настроение во время обеда: теперь вместо напряженной и беспокойной беседы у нас почти всегда хорошие, приятные разговоры. Так как мой ребенок выбрал овощи сам, то он не чувствовал себя так, словно его принуждают. К тому же ему нравятся наклейки. Люси Кук сказала, что до того как они начали применять в эксперименте наклейки, всегда находились дети, которые отказывались в нем участвовать. После возникновения идеи с «призом» процент желающих «поиграть в овощи» достиг 100 %. Исследование Кук опровергает бытовавшее убеждение, что поощрение за еду заставит детей меньше любить определенные продукты. Она предположила, что поощрение будет работать только в том случае, если, во-первых, это не прием пищи, а во-вторых, если ребенок понимает, что поощрение для него работает. Когда вы поощряете кого-то за то, что он ест здоровую еду, которая ему уже нравится, его смутит неискренность поведения. Поощрение действительно необходимо, чтобы убедить ребенка положить в рот, например, первый кусочек ненавистного красного перца.

Такой подход к формированию новых, более здоровых предпочтений в еде кажется не слишком сложным. Вдобавок он работает не только с овощами, с которых хорошо начинать, но и, например, с белковыми продуктами. Многим детям сложнее полюбить белковые продукты – яйца, мясо, рыбу. Система «Крошечных кусочков» предполагает, что ребенок добровольно пойдет навстречу, так как за это дают наклейки. А как же протестующие? У некоторых людей есть совершенно определенные антипатии, глубоко уходящие корнями в непростую ситуацию, связанную с состоянием здоровья, которую наклейки вряд ли как-то исправят.

Если у ребенка есть проблемы с изучением чего-то или другие сложности, одной из многих ежедневных задач, с которыми ему приходится справляться, будет питание. Дети с замедленной речью также медленно будут усваивать навыки питания, поскольку существует тесная взаимосвязь между контролем мышц, необходимых для речи, жевания и глотания.

Питание может также стать проблемой для людей с аутизмом.

Было подсчитано, что 75 % детей с диагностированным аутизмом испытывают трудности с приемом пищи{96}. Они могут требовать исключительно «желтые» продукты (чипсы, кукурузу, печенье, попкорн, жареную курицу) или отказываться есть, если ингредиенты в блюде соприкасаются друг с другом. Помимо всего прочего, у аутистов очень короткий список продуктов, которые они находят приемлемыми{97}.

Джим, мальчик трех с половиной лет, был аутистом с серьезными проблемами питания, когда поступил в государственный медицинский центр имени Херши штата Пенсильвания. Он ел только два блюда: поджаренные сэндвичи с сыром и хот-доги, часто запивая их стаканом молока. К тому же Джим был склонен к раздражению, вспышкам гнева, крику, импульсивности, отказывался от еды даже с учетом ограниченного набора продуктов{98}. Но у Джима дела шли прекрасно по сравнению с Ким, пятилетней девочкой, страдающей аутизмом, которая лежала в той же клинике. Какое-то время Ким тоже питалась одними хот-догами, арахисовым маслом, беконом, шоколадом, яйцами и тостами. Она тоже кричала, злилась и бросала еду во время приема пищи. После перенесенного заболевания она перестала все это есть и на протяжении полугода получала питание только через гастрономическую трубку.

Большинство родителей боятся одной только мысли кормить этих детей и каким-то образом расширять их горизонты. По крайней мере, я бы боялась.

Отказ от еды деморализует практически всегда; тем более, когда вам приходится справляться с другими сложностями в заботе об аутисте. Если ребенку не нравится большинство продуктов настолько, что они провоцируют слезы и ярость, то будет очень сложно заставить себя сделать что-то другое, а не вздохнуть и поджарить очередной сэндвич с сыром.

Ситуации, в которых оказались Джим и Ким, выглядели безнадежными. Но это не означало, что так это и было на самом деле. Через две недели интенсивного лечения в клинике ассортимент продуктов Джима расширился с трех до шестидесяти пяти составляющих. А Ким могла есть сорок пять разных продуктов, причем самостоятельно. Это было достигнуто не с помощью волшебства, а просто благодаря более систематичной и интенсивной версии системы «Крошечных кусочков» Люси Кук.

Специалисты клиники вовлекали детей в многочисленные повторные сеансы знакомства с крошечными порциями новых продуктов в течение всего дня. В отличие от приемов, используемых в системе «Крошечных кусочков», врачи добавляли элемент «устранения отказа». Ребенку говорили: «Если откусишь кусочек, можешь пойти поиграть» и не позволяли покинуть комнату, пока он не попробует еду. Если они кричали или плакали, на это не обращали внимания, а если дети съедали кусочек, то их поощряли. Ким и Джиму давали «пробные блюда», в которых было большее количество новых продуктов – три столовые ложки трех различных продуктов – с десятиминутным ограничением без требования съесть еду.

Результаты этого эксперимента поразительны. Возможность пройти путь от кормления через трубку до способности есть сорок девять различных продуктов способна изменить жизнь всей семьи. Повторное наблюдение по прошествии трех месяцев показало, что Джим и Ким не растеряли большую часть вкусовых пристрастий дома и не переключились на прежний режим питания. Родители по рекомендации врачей кормили детей не за столом. Сейчас список продуктов Джима включает пятьдесят три продукта. Этот перечень кажется еще более впечатляющим, учитывая то, что родители Джима решили перейти на растительную диету в начале мероприятия, а такого рода изменения у аутистов часто вызывают тревогу. Список продуктов Ким включал все те же сорок семь наименований, зато вместо трубки она получила возможность испытывать эмоции от разнообразия новых вкусов. Для аутизма характерно ограниченное социальное взаимодействие. Тем не менее новые предпочтения Ким вернули ее в мир общения семьи за обеденным столом.

Даже после таких поразительных успехов подобные методы не являются стандартной практикой. Очень многие педиатры все еще дают детям с ограниченным питанием полные тарелки ненавистной еды и надеются: а вдруг дети решат это поесть? Но главный результат работы с Джимом и Ким в том, что они показали существование огромного потенциала для изменения вкусовых предпочтений к лучшему с помощью изменения пищевой среды.

Однако в наше время существует еще один момент, существенно затрудняющий воспитание правильных вкусовых привычек. Ежедневно на ребенка обрушивается поток информации: с огромных рекламных щитов, экранов телевизоров, страниц детских журналов, который привлекает внимание малыша к вредной еде и наслаждению.

Эксперимент Карла Дункера, проведенный в 1930-е годы по исследованию предпочтений и антипатий детей, не так известен, как приют питания Клары Дэвис. Однако в ходе его проведения были получены такие же впечатляющие данные о том, как формируются наши вкусы, чуть ли не вопреки нам самим, под воздействием сил, которые мы едва ли осознаем.

Дэвис интересовало то, как вкусы выглядят за чертой нормальных социальных влияний, а Дункер хотел выяснить, каково на самом деле их воздействие.

В 1936 году Дункер (родился в Лейпциге в 1903 году) был многообещающим молодым гештальт-психологом, изгнанным из нацистской Германии, где его родители были известными коммунистами, в Англию. Одним из интересующих его предметов философии было удовольствие и механизмы, которые его вызывают. Он сравнивал удовольствие предвкушения с ребенком, которому «пообещали вкусную конфету… и он засиял от счастья». Заинтересовавшись вопросом, почему большой сочный бифштекс может приносить столько удовольствия, Дункер решил, что это происходит не просто оттого, что человек избавляется от голода, а в чувственном наслаждении процессом еды, в ощущении полноты жизни{99}.

Приехав в Англию, Дункер поставил перед собой задачу выяснить роль внушения обществом в формировании пищевых предпочтений. Учитывая, что предпочтения и антипатии различались в «значительной степени» у разных культур, он понял, что имеет место быть влияние социальное. Дункер решил объяснить психологические процессы, посредством которых формируются предпочтения.

В эксперименте Дункера участвовали дети из детского сада Сомерстауна в одном из бедных районов Лондона{100}. Первое исследование было очень простым. Малышей двух-пяти лет попросили выбрать что-либо из моркови, бананов, орехов, яблок, хлеба и винограда. Дункер обнаружил, что дети гораздо чаще выбирали те же продукты, что и остальные участники, в присутствии других детей. И выбирали нечто иное, когда были одни. У детей младше двух лет и трех месяцев наблюдалось интересное «социальное безразличие»: «когда они сосредоточились на выборе еды, казалось, ничего не существовало, кроме этого». У детей старше этого возраста, однако, наблюдалась тенденция к повторению за предпочтениями других детей, особенно если ребенок, который выбирал первым, был немного старше. В эксперименте участвовали также две девочки, одна постарше и пообщительней, а вторая младше и более застенчива. Когда девочкам предлагали на выбор продукты, младшая, четырехлетняя, украдкой поглядывала, что выберет та, которой было пять лет, словно искала одобрения своего решения.

Нам всем знакомо взаимное влияние на выбор. Если предложить какую-нибудь закуску группе маленьких девочек, они часто медлят с ответом в ожидании того, что выберут другие. Никому не хочется оказаться белой вороной, хрустящей чипсами, среди тех, кто предпочел печенье. Результаты Дункера, касающиеся социального внушения в области еды, с тех пор были подтверждены как минимум шестьюдесятью девятью независимыми исследованиями{101}. Это очень сложное явление.

Под влиянием тех людей, кто разделяет с нами блюда, мы можем есть быстрее или медленнее; мы выбираем другие продукты; мы съедаем большие или меньшие порции.

Второй эксперимент Дункера оказался еще интересней. Исследователь взял два вещества: порошок белого шоколада со вкусом лимона (весьма дорогой продукт в Британии 1930-х годов) и «несомненно вкусный» и сахар, пропитанный валерианой и окрашенный в коричневый цвет. Корень валерианы традиционно использовался в качестве седативного средства: он обладает очень горьким лекарственным вкусом, который Дункер назвал «довольно неприятным». Затем он попросил воспитательницу прочитать детям сказку о Микки, полевом мышонке, который на дух не переносил одну еду – «болиголов», зато очень любил другую – «кленовый сахар». Когда Микки нашел кленовый сахар в дереве, он понял, что никогда «не пробовал ничего лучше». А оболочка болиголова «кислая и отвратительная».

Когда сказка закончилась, детей попросили попробовать немного настоящего «болиголова», который на самом деле был вкусной белой шоколадной пудрой, и «кленового сахара», который был неприятным сахаром с валерианой. Но детей не удалось провести. Многие из них догадались, что «болиголов» был шоколадом.

Когда же попросили выбрать вещество, которое им больше понравилось, 67 % детей выбрали скверный на вкус «кленовый сахар» из-за положительных ассоциаций в сказке (только 13 % выбрали его в контрольной группе, несмотря на сказку).

Можно ли на самом деле так легко влиять на наши предпочтения и антипатии? По-видимому, да. Эксперимент Дункера показал, что достаточно рассказать сказку, чтобы заставить детей на время забыть, что они любят шоколад. Для самого Дункера, наблюдавшего за восхождением Гитлера к власти, не был удивительным тот факт, что люди внушаемы в своих «предпочтениях», или что социальные силы могут подавить их природные импульсы. В то время как Карл Дункер проводил свои мирные эксперименты с детьми и шоколадом, его младшего брата Вольфганга арестовали в Москве во время репрессий 1938 года, и он умер в ГУЛАГе. Сам Дункер лишился должности преподавателя в Берлине по причине того, что женился на еврейке{102}. «Если образованных взрослых, – писал Карл Дункер, – можно заставить отказаться от хорошо укоренившихся предпочтений потому, что лидер имеет другие, что уж говорить про детей! Им тем более тяжелей идти против течения, особенно в такой важной области, как еда?»{103}

Учитывая свое прошлое, Дункер остро чувствовал, как люди, наделенные властью, манипулируют обычными людьми. Для него не существовало отличий между тем, как дурачат ребенка, чтобы он изменил свои укоренившиеся предпочтения в еде, и как манипулировали населением нацистской Германии.

Результаты Дункера вызывают тревогу. Если всего лишь сказка о не очень вдохновляющем герое-мышонке могла столь сильно заставить детей изменить предпочтения, то каково же тогда влияние потока рекламных картинок, показывающих, как боги спорта пьют сладкие напитки или отнюдь не питательные каши находятся в коробках с изображением веселых зверят? «Не верь этому тигру! Это плохой тигр!» – так я раньше говорила своему сыну, когда мы шли мимо ряда, заваленного подобными коробками.

Что каждый из нас может сделать, столкнувшись с таким общественным давлением?

Дункер доказал, что люди способны учиться новым предпочтениям вопреки социальным предрассудкам и обстоятельствам, используя метод реорганизации.

Приехав из Германии в Кембридж, психолог удивился тому, какой популярностью здесь пользовался продукт под названием «сливочный майонез»: любимая острая приправа британцев, имеющая консистенцию майонеза, с резким привкусом спиртового уксуса. Как многие продукты рынка массового производства, он используется больше по привычке своих последователей, но Дункера, не подготовленного ко вкусу этой заправки, сливочный майонез привел в шок: «Достаточно описать только один случай из жизни.

Когда я впервые приехал в Англию, мне объяснили, что свежие листья зеленого салата должны превратиться в «салат» с помощью желтоватого вещества в бутылке, под названием «заправка к салату». Внешне она напоминала майонез; я ожидал, что на вкус это будет похоже на майонез, но рекламируемый продукт совершенно не пришелся по вкусу. Однако поскольку мне не нравилась идея есть салат без заправки, ничего другого не оставалось, кроме как усвоить благосклонное отношение к странному продукту. Я попробовал эту заправку снова и понял, что это был не противный на вкус майонез, а сорт горчицы, которая вообще-то не была невкусной. Только когда я сосредоточил внимание на свойствах горчицы и отодвинул на дальний план то обстоятельство, что это не майонез, мне она понравилась»{104}.

Как Люси Кук, Дункер знал, что существует много возможностей для изменения наших предпочтений и антипатий, конечно, не всех, но многих, чтобы увидеть разницу между хорошим и плохим питанием. Есть ли у вас чувствительность к ПТУ или нет, страдаете ли вы аутизмом, неофобией или просто капризны в еде – гены не являются конечной причиной вашей любви к определенным продуктам. Если мальчику не нравится ничего, кроме хлопьев, то это в большей степени характеризует не его, а тот мир, в котором он живет.

Нам было бы легче менять свои вкусовые привычки, если бы мы перестали рассматривать собственные предпочтения как значительную часть своей индивидуальности.

В нашем характере есть много черт, которые никто не может изменить. Но вкусы появляются под влиянием бесчисленных социальных влияний, оказываемых семьей, друзьями или рекламой газировки.

И поэтому, как доказал Дункер, овладеть новыми пищевыми взглядами вполне под силу каждому. Можно воспользоваться природой своих вкусов в достижении поставленных целей: попробовав снова и снова, мы можем обнаружить, как Дункер, что вкусы, которые нам не нравились ранее, потом чудесным образом станут приятны.

В случае Дункера, к сожалению, принять называемое им «благосклонное и творческое» отношение к еде легче, чем принять доброжелательное отношение к жизни. К моменту, когда он занялся экспериментами с детьми и белым шоколадом, у него уже лет десять как развилось депрессивное заболевание. Дункер скучал по жизни в Берлине, но понимал, что не попадет туда, пока у власти находятся нацисты. В отличие от его предпочтений к салату, эту ситуацию исправить было невозможно. В 1938 году он эмигрировал в Соединенные Штаты, чтобы получить работу в Суортмор-Колледже. Там он покончил жизнь самоубийством в 1940 году в возрасте тридцати семи лет{105}.

Свекла

Пожалуй, в кухне каждой страны есть такие неоднозначные овощи, которые дети не полюбят – ни с первого раза, ни со второго и даже ни с третьего. В Бразилии это окра (вязкая). Во Франции это может быть турнепс (горький). В большинстве стран это свекла (фиолетовый цвет).

Существует много причин считать свеклу невкусной. У нее пугающий цвет, странный вкус, напоминающий землю и кровь (в этом виноват химический компонент под названием геосмин), и строение у нее тоже странное – в приготовленном виде не хрустящее, не мягкое, а скорее, волокнистое или мясистое.

И все же гурманы считают свеклу особым корнеплодом. На нем можно научиться создавать новые пищевые предпочтения. Дело не в том, чтобы просто переносить ее вкус, а именно переключиться с полного неприятия на обожание. С 1990-х годов свекла является любимым ингредиентом во многих ресторанных меню, ее часто подают в сочетании с козьим сыром. Взрослые любители свеклы ценят в ней те самые качества, которые так ненавидят дети: земляной привкус и необычную текстуру, а больше всего яркий алый пигмент, который может окрасить целую кастрюлю ризотто в жизнерадостный розовый цвет.

Между любителями и ненавистниками свеклы пролегла пропасть. Отчасти это можно объяснить теми же фактами, что и многие другие антипатии: все зависит от способа, которым нас приучали есть этот удивительный корнеплод. Детские воспоминания о салате «под шубой» с привкусом селедки не годятся. Если кто-то учится любить свеклу, то ему лучше попробовать ее в новом привлекательном виде. Скажем, свежая и сочная свекла в сочетании с салатом из апельсинов или восхитительные чипсы из свеклы, жаренные во фритюре.

Независимо от способа приготовления кажется, что в таких овощах с ярким вкусом, как свекла, есть что-то такое, к чему людям приходится долго привыкать. В одном исследовании семи– и восьмилетним детям из Голландии ежедневно в течение двух недель давали сок из свеклы, применяя что-то вроде «демонстрации», что в теории должно было привести к пристрастию. Но и по истечении двух недель малыши все еще находили его «слишком резким»{106}.

Гурманы трубят о своей любви к ненавистным в детстве овощам: цветной и брюссельской капусте, а также свекле. Видимо, все же возможно достичь той точки, когда сложные, необычные вкусы будут доставлять больше удовольствия, чем простое картофельное пюре.

Как продемонстрировал психолог Е. П. Костер, одним из самых благоприятных эффектов, когда дети привыкают к разнообразным вкусам через «чувственное воспитание», является то, что им начинает нравиться сложность и наскучивает однообразие{107}.

Если нам дать время и достаточное количество попыток, нам понравится такой продукт, как свекла, польза которой, может быть, не очевидна.

Глава 2

Память

Женщинам всегда есть, о чем поговорить;

Они помнят свои дома

И приготовленные обеды.

Стихотворение, написанное Евой Шульцовой, 12 лет, в концентрационном лагере Терезин

Когда Эби Миллард было четыре года, ее мама Дон стала замечать, что дочь странно ведет себя за столом. Без аппетита съев кусочек-другой, она откладывала вилку. Во всем остальном Эби была послушной и веселой девочкой, но, когда они ужинали в ресторане с друзьями, это был «настоящий кошмар» – она «капризничала и отказывалась есть».

Врач поставил ей врожденную аносмию, то есть неспособность воспринимать запахи, а значит, неспособность правильно воспринимать вкусы, учитывая тот факт, что практически всегда мы воспринимаем вкус с помощью обоняния.

Чтобы понять, что такое аносмия, нужно представлять, какие у нас есть главные воспоминания о еде, то есть как мы научились питаться и каково наше отношение к миру.

Когда я познакомилась с Эби Миллард, ей было девять лет. В принципе это была самоуверенная, веселая девочка. Ей нравится заниматься плаванием и тхэквондо. Она живет с родителями в деревне и ходит в местную начальную школу. И все же ее жизненный опыт не такой, как у многих людей. Не имея возможности ощущать запахи или вкусы, Эби воспринимает еду просто как какую-то субстанцию. Как будто ничего не видя, она не может отличить овощное пюре от клубничного йогурта. Листья салата щекочут ей горло, а томаты скользкие, хотя она может есть и брокколи, и морковь, и бобы. У нее практически нет желания есть любимые продукты, в отличие от большинства из нас, так как у нее отсутствуют воспоминания об удовольствии. По словам Дон, она была неспособна получить истинное наслаждение от еды, кроме одного раза, когда они ужинали в ресторане: Эби съела кусок свиного окорока и сказала: «Вкусно» – возможно, потому, что он был очень соленым (девочка может почувствовать сильную концентрацию соли или сахара на языке). Дон беспокоится, что когда дочь вырастет, то будет забывать есть. Мало того: такое состояние девочки приводит к определенной изоляции. Когда, например, школьные друзья Эби рассказывают о любимых блюдах, ей сложно поддержать беседу. Она представить не может, как пахнет горячее ванильное печенье или шоколад. У нее нет воспоминаний о вкусе блюд, приготовленных мамой.

Врожденная аносмия, как у Эби, очень редкое заболевание. Гораздо чаще оно развивается в более позднем возрасте, часто после сотрясения мозга (хотя формирование болезни может спровоцировать синусит, носовые полипы, слабоумие, химиотерапия, инсульт, болезни печени, а иногда вообще нет никакой видимой причины).

На конференции, организованной группой поддержки «Пятое чувство» весной 2014 года, страдающие аносмией обсуждали, что врачи часто недооценивают их состояние: «Скажите спасибо, что вы не глухие» – обычная реакция.

Но очень сложно испытывать благодарность к болезни, из-за которой лишаешься воспоминаний, определяющих всю вашу сущность. На конференции одна женщина, попавшая в велосипедную аварию, рассказала, что ее брак развалился после того, как она потеряла обоняние. Их отношения не выдержали того, что она уже не могла разделить с мужем удовольствие от еды.

До аварии они оба постоянно устраивали званые ужины, но потом муж не смог понять, что приготовление изысканной еды супругу больше не интересует. Каждое блюдо мучительно напоминало ей о том, чего она лишилась. Проблема людей с врожденной аносмией, таких как Эби Миллард, в том, что они лишены воспоминаний о вкусе еды и не могут разделить радость от принятия пищи с остальными. Для тех, у кого нарушения вкусового восприятия появились позже, проблемой является то, что у них есть воспоминания, но нет средств доступа к ним. Они отрезаны от собственного прошлого.

Был солнечный весенний день в Сан-Франциско в 2011 году, когда Марлену Спилер, написавшую более двадцати книг о еде, сбила машина. У нее были сотрясение мозга и перелом обеих рук. Когда мучительная боль постепенно уменьшилась, Марлена, неунывающая оптимистка, окрашенная в платиновую блондинку под Мэрилин, заметила еще одно повреждение, расстроившее ее больше, чем поломанные конечности. Травма головы повредила нерв, связанный с обонятельной луковицей, частью мозга, ответственной за распознавание запахов, и теперь писательница не может наслаждаться едой. Кофе, доставлявший Марлене огромное удовольствие с юности, оказался безвкусен. «Любимые с детства леденцы с корицей теперь кажутся отвратительно горькими, – написала она в «Нью-Йорк Таймс». – Острая кукурузная лепешка такая же пресная, как овсянка. Бананы на вкус, как пастернак, и пахнут, как средство для снятия лака с ногтей. А шоколад на вкус – «как земля»{108}.

Я познакомилась с Марленой в 2002 году во время пресс-тура в Парму, который организовал консорциум производителей ветчины прошутто. В течение трех дней нас кормили полосками розовой соленой ветчины, и писательница с большим калифорнийским энтузиазмом рассказывала о блюдах, которые она больше всего любит. Это были долгие, очень долгие разговоры. Она говорила об артишоках и лимонах, о мяте, разложенной сушиться на земле, и пикантных трюфелях, о хлебе и сыре, и о том, что она бы всю жизнь провела в Италии. Марлена ела с изысканной медлительностью, будто пытаясь разобрать каждый кусочек на мельчайшие вкусы.

После аварии она все еще способна воспринимать остроту пикантных специй, таких как горчица, жгучий перец-чили или корица, так как ее тройничный нерв, тот участок, который покалывает, когда вы едите горячую еду, не был травмирован. Но когда вкус не компенсирует его, то ощущение покалывания очень неприятно. Ее любимая корица стала очень резкой на вкус. Со временем появились новые пристрастия к очень сладким десертам и рыбе. Когда я впервые пообщалась с Марленой, она была равнодушна к сладкому и ненавидела рыбу. Теперь вдруг она полюбила копченую скумбрию и анчоусы. Мало того, стала еще и сладкоежкой. Ученый-исследователь вкуса и работы мозга объяснил ей: это может возникнуть из-за того, что Марлена больше не различает в рыбе и в сладостях то, что прежде вызывало отвращение. Эти продукты только кажутся желанными, потому что она не распознает их прежних отталкивающих свойств.

На самом деле повреждение вкусовых сосочков языка – очень редкий случай. К вкусовым отклонениям в более 90 % случаев относятся ослабевание или потеря обоняния.

Вкусовые сосочки во рту только поддерживают одну долю сложного процесса удовольствия, которым мы наслаждаемся, как «вкусом». Остальное воспринимается с помощью носа, через то, что называется ретроназальным обонянием. Мы вдыхаем аромат кофе, но чем он прекраснее того запаха, который источает теплая тарелка кофейных зерен? Но мы ощущаем вкус кофе, воспринимая запах обратно, или ретроназально. Сотни химических соединений прекрасно сочетаются вместе, создают вкус кофе определенной комбинации и прожарки, поступают к носоглотке и легко выходят через отверстие в носовую полость{109}. Когда мы делаем глоток, то не замечаем, что отменный вкус – пикантность жареной корочки, нотки вишни и персика – создается в носу, а не во рту. Такой спектр ретроназального удовольствия недоступен людям, страдающим аносмией. Им остается только резкость и базовые ноты сладкого, кислого, горького и соленого. Как Эби Миллард наслаждалась соленым свиным окороком, так и страдающие аносмией люди часто выбирают чрезвычайно соленую или сладкую еду, чтобы компенсировать потерю обоняния и нарушение вкусового восприятия.

К сожалению, аносмия является распространенной проблемой: как минимум два миллиона людей в США имеют ту или иную форму расстройства обоняния или вкуса{110}. Это неординарное заболевание. Способность уловить аромат жасмина в чашке эспрессо или разницу между грейпфрутом и апельсином кажется не слишком важной любому человеку, кроме писателей о еде. Но медики начинают понимать, что аносмия может быть чрезвычайно опасной не только потому, что кто-то не сможет различить запах дыма или газа.

Больные аносмией подвержены депрессиям и потерей аппетита. Без вкуса у них нет желания есть. Такие люди не могут почувствовать запахи и ощутить знакомые вкусы.

Рождество проходит без аромата индейки и специй, лето больше не окрашивается запахами клубники и скошенной травы. Страдающие аносмией люди часто описывают это состояние как потерянность. Дункан Боук, основатель «Пятого чувства», у которого появилась аносмия после сотрясения мозга, сказал, что он смотрит на жизнь через стекло{111}.

Для страдающего аносмией человека утеряны воспоминания детства, в которые остальные могут вернуться, когда едят любимые блюда.

Через пару лет после аварии Марлена Спилер обнаружила, что ее восприимчивость к вкусам постепенно восстанавливается. В зависимости от степени травмы мозга некоторые излечиваются от аносмии. Марлена медленно приучила себя любить шоколад снова, начав с мягкого молочного шоколада, и теперь может есть горький темный шоколад с 70 %-м содержанием какао. А в один прекрасный день она поняла, что утренний кофе, наконец, доставил ей удовольствие.

Однажды мы обедали вместе в итальянском ресторане. Марлена чувствовала себя настолько хорошо, что громко восхищалась ломтиком красного апельсина в наших коктейлях и хрустящим, обжаренным во фритюре листом шалфея. Но несмотря на то, что восприятие вкуса улучшалось, по ее словам, ощущение беспокойства не проходило. Это не потому, что еда была невкусной. Она уже не ощущала себя «как Марлена». Как она объяснила в эфире радиопередачи о еде, наше восприятие вкуса – это то, что ассоциирует нас с человеком, которого мы всегда в себе знали: «Наш мир имеет определенный вкус. Ваша мама готовила блюда определенным способом. Вы привыкли к определенным вкусам в жизни, и если у вас это отберут, возникнет вопрос: “Кто я?”»{112}.

Память – единственная и самая сильная движущая сила в том, как мы учимся питаться; она облекает в форму все наши желания. Иногда память бывает кратковременной, например, просто фиксирует, ели мы или нет только что. В одном исследовании, когда пациенту с тяжелой формой амнезии предложили вторую порцию спустя всего пару минут, как он съел первую, он с удовольствием принялся и за вторую порцию{113}. Спустя несколько минут он съел и третью. Только когда ему предложили четвертую порцию, он отказался, пожаловавшись исследователям на «тяжесть в желудке»{114}. Это доказывает, что память о наших последних приемах пищи имеет такое же значение, как и голод, в определении степени желания поесть.

Для большинства из нас значимая память о еде уходит корнями далеко в прошлое. Вы можете и не помнить, что вы ели на обед в прошлый вторник, но бьюсь об заклад, вы вспомните привычные блюда детства, вкусный завтрак в выходные или аромат свежеиспеченного хлеба. Это те воспоминания, которые несут эмоциональную окраску спустя годы.

Подобные осознанные или неосознанные воспоминания и есть та движущая сила, которая заставляет нас искать привычные продукты, даже если они не такие вкусные и полезные.

Проводились эксперименты с крысами и мышами, когда животным блокировали допамин лекарствами, препятствующими функции того участка мозга, который отвечал за вознаграждение. Эти лекарства нивелируют большую часть химического удовольствия от питания. При этом блокаторы допамина не заглушают инстинкт поиска еды у грызунов, по крайней мере, не сразу. Сначала животные продолжали нажимать на рычаг (или бежать по лабиринту, выполнять какие-то другие задания) и есть корм, хотя блокаторы допамина означают, что еда больше не приносит радости{115}. Затем они продолжали нажимать на рычаг, чтобы получить корм, но не ели его. В конце концов, они перестали нажимать на рычаг, что означало полную потерю желания есть.

Интересно то, что понадобилось много времени, чтобы желание полностью исчезло.

Как заметил невролог Рой А. Уайз, это возможно только тогда, когда «воспоминания об удовольствии исчезают, вместе с ними исчезает и желание»{116}. Тяга к корму имеет больше общего с памятью, чем со вкусом. Воспоминания провоцируют желание что-то съесть подобно трансовому состоянию. Как у подопытных крыс в лабиринте, управляемых той или иной едой с помощью воспоминаний о пищевых удовольствиях.

Одной из причин, по которой мы не думаем, что учились вкусам, является то, что большая часть обучения приходится на самые первые годы жизни, а затем прекращается. Для тех, кто считает главным в жизни саморазвитие, будет очень печально узнать, что чьи-то пищевые «предпочтения», заученные в два года, предопределяют их пищевые привычки взрослого двадцатилетнего человека. В 2005 году исследователи из Турции опросили около 700 студентов и их матерей{117}. Первых спрашивали о том, как они питаются сейчас, а их матерей – о привычках питания детей в два года. Обнаружилась удивительная связь. Студенты, «капризные в еде» с детства, до сих пор не утратили это качество. Те люди, чьи мамы сообщили об их переедании, до сих пор едят слишком много. И трое участников эксперимента, которые «никогда» не ели овощей в детстве, по сей день не включили их в свой рацион. Так что вкусовые привычки из детства могут сопровождать нас на протяжении всей жизни.

Когда мы говорим о памяти и еде, обычно подразумеваем ностальгию, как у Пруста, когда он перенесся в юность, стоило ему лишь обмакнуть мадленку в чай с цветками лайма. Но воспоминания о еде находятся с нами с самого рождения, даже дети могут испытывать похожее чувство!

Пища, которой родители кормят младенцев, создает у детей воспоминания, провоцирующие длительную реакцию на определенные вкусы. Этот процесс начинается еще до рождения.

Мы все рождаемся с отголоском в памяти о том, что ели наши мамы, то есть никто не является чистым листом, когда речь идет о вкусе. Мы приходим в этот мир с предрасположенностью к определенным продуктам благодаря опыту в утробе матери.

Сложно понять, что новорожденные думают о вкусе, так как мы не можем напрямую спросить их об этом. Точнее, они не могут нам ответить. Но в 1974 году израильский доктор Яков Штайнер понял, что реакции младенцев на базовые вкусы сладкого, кислого, соленого, горького можно оценить по выражению лица, а у них оно живое и подвижное, даже в первую неделю{118}. Младенцам, которые родились всего несколько часов назад, Штайнер предложил разные вкусы на ватном тампоне и снял их реакцию на камеру. Когда малышам давали соль, ожидалось, что это вызовет слезы, но дети никак не отреагировали на нее, на лицах было безразличие (любовь к соли появляется примерно в четыре месяца). Зато все остальные базовые вкусы провоцировали сильную реакцию. От пропитанного кислым тампона дети кривили губы. Горечь провоцировала выражение крайней боли и открытый рот, словно они пытались сплюнуть или отрыгнуть. Что же касается сладкого тампона, Штайнер обнаружил, что он провоцировал мечтательный вид «расслабления» с «активным облизыванием верхней губы» и даже «легкую улыбку», это в том возрасте, когда дети не способны улыбаться. Такова сила сахара.

Описанный тест неоднократно повторяли, получая аналогичные результаты. Это подтверждает, что все дети имеют сильное врожденное предпочтение сладкого и отвращение к кислому и горькому.

Базовые вкусы заложены в самой природе человека: сладкое вкусно, горькое отвратительно.

Никто не учится этим простым реакциям языка. Но вкус – другое дело. Вкусы, эти воспоминания, созданные в носу, приобретаются с помощью обучения. То, что мы думаем о вкусе в его бесконечных формах, от куркумы до морской рыбы, от петрушки до спагетти карбонара, «не выбито в камне». У каждого будет свой собственный банк воспоминаний и чувств, существующий с первого дня, а возможно, и раньше.

Вкусовые рецепторы появляются на седьмой или восьмой неделе внутриутробного развития, а к тринадцатой-пятнадцатой неделе они полностью сформированы. Тринадцатинедельный плод весит около тридцати граммов, без подкожного жира и без воздуха в легких, а уже может глотать, чувствовать вкус, и эти глотки жидкости оставляют воспоминания.

В 2000 году несколько французских ученых провели замечательный эксперимент, который показал, что новорожденные приходят в этот мир с воспоминаниями о том, какими на вкус были околоплодные воды{119}. Ученые исследовали матерей из региона Альзас, где анисовые конфеты являются местным деликатесом. Некоторые женщины регулярно ели это лакомство на протяжении беременности, а некоторые нет. Новорожденные были проверены сразу же после рождения: они и четыре дня спустя не пробовали ничего другого, кроме молока. Когда перед ними распространяли запах аниса, младенцы, родившиеся у матерей – любительниц конфет, показали явное и «стабильное» предпочтение аниса. Они поворачивали головы в сторону запаха аниса, высовывая язык, как бы облизываясь. Младенцы вспомнили этот запах, и он, очевидно, обрадовал их.

Дальнейшие эксперименты подтвердили, что другие сильные запахи и вкусы, вроде чеснока, тоже могут содержаться в околоплодных водах.

В одном исследовании женщины согласились проглотить капсулы с чесноком за сорок пять минут до амниоцентеза. Позже проверили, что амниотическая жидкость женщин пахла чесноком{120}.

Дети, которые рождаются у любительниц чеснока, в течение девяти месяцев плавают в капсуле, наполненной чесночной водой. Потом они с удовольствием употребляют чеснок. Точно так же и мыши, чьих матерей кормили искусственными сладостями во время беременности, обнаруживали стремление к сладкому{121}. Беременные крысы, которых кормили вредной едой (острые закуски, сладкие каши или шоколадно-ореховая паста), производили на свет детенышей, которые также выбирали эти продукты среди обычного корма для грызунов. Хотя детенышам меньше нравилась вредная еда, если мамы переключались на здоровую диету в период лактации{122}.

Вкусы наших мам могут сохранить у нас воспоминания, как материнское молоко.

Джулия Менелла и Гэри Бичэмп, биопсихологи, работающие в Центре химических исследований восприятия чувств Монелла в Филадельфии, провели серию экспериментов о том, как вкус в утробе матери и вкус грудного молока создают у детей длительные воспоминания и предпочтения определенных продуктов{123}. Одно из наиболее признанных исследований в 2001 году было посвящено морковному соку. Дети из группы матерей, которые пили морковный сок в течение последнего триместра беременности и в течение первых двух месяцев грудного вскармливания, были больше предрасположены к вкусу моркови. Когда детей перевели на твердую пищу, в течение нескольких месяцев после того, как их матери прекратили пить морковный сок, они отдавали предпочтение больше кашам с морковным соком, чем обычным кашам на воде.

Раннее знакомство малышей со вкусом, как в утробе матери, так и с помощью грудного молока, действует, по выражению Гэри Бичэмпа, наподобие «печатного оттиска»{124}. Мы эмоционально привязываемся к этим ранним ароматам. Как мы узнали из первой главы о «периоде вкуса», маленькие дети больше открыты новым вкусам, чем дети постарше. Когда нужно отнимать от груди, это достаточно веская причина проигнорировать советы по исключительному грудному вскармливанию в течение шести месяцев и предлагать разнообразные овощные пюре с четырех до шести месяцев. Когда дело касается стадии до кормления, для матерей, которые придерживаются только грудного вскармливания в течение первых месяцев, вкус может быть одним из самых сильных аргументов питаться более разнообразной пищей в этот период. Некоторые психологи предполагают, что, вместо того чтобы советовать мамам: «Кормите грудью – это для ребенка лучше всего», врачи должны говорить: «Грудное вскармливание хорошо только для вас», потому что у вас есть больше шансов иметь ребенка менее привередливого на первых порах питания{125}.

Опять же я была знакома с детьми, которые в возрасте четырех месяцев перешли с молочной смеси на маслины, а в двенадцать – на песочный пирог со шпинатом, так что не все подчиняется этому правилу.

Любопытно, что мы так мало упоминаем о вкусе молочной смеси, хотя это основная еда многих младенцев в течение важного первого года жизни. Так как бренды молочной смеси не очень отличаются между собой по вкусу, кажется, что смесь накладывает даже больший отпечаток, чем грудное молоко.

Детям, которые не переносят обычную молочную смесь с коровьим молоком, иногда дают специальную высокогидролизованную смесь на основе белков молочной сыворотки, где белки расщеплены (гидролизированы), чтобы лучше усваиваться. На вкус взрослого человека эти смеси совсем неаппетитные, с кислым привкусом сыра и странным запахом сена.

Менелла и Бичэмп наблюдали за детьми, которых кормили двумя различными высокогидролизованными смесями{126}. Они были одинаково неприятны на вкус. Но для младенцев определенная смесь, которой их кормили – кислая или нет, – дала представление о том, какой вкус должен быть у еды. Когда два бренда менялись местами, младенцы ели меньше. Что еще более удивительно, дети от четырех до пяти лет, которых кормили этими кислыми высокогидролизованными смесями, проявляли больше положительных эмоций в отношении кислых вкуса и запаха, чем дети, которых кормили грудным молоком или обычными смесями. Это яркое доказательство того, что вкусным может показаться любой продукт, если с ним связаны положительные детские воспоминания. Очевидно, что дети, которых вскармливают искусственными смесями, только выиграют от добавления в их молочную смесь овощей.

Смесь никогда не превзойдет несомненную пользу грудного молока. Оно уменьшает риск развития экземы и ушных инфекций, снижает вероятность развития диабета 2-го типа в дальнейшей жизни, улучшает микрофлору кишечника.

Но в современном мире, как мы видим, большинство матерей не могут или не хотят кормить исключительно грудью в течение шести месяцев. У всех своих детей я прекращала грудное вскармливание в три месяца, и на то были свои причины (заболевание, работа, смерть близких и пищевое расстройство у ребенка). До года, пока они не становились готовыми к обычному коровьему молоку, я с удовольствием покупала смеси с легким вкусом различных зеленых овощей, достаточным для того, чтобы оставить у них воспоминания о шпинате, когда подойдет время питаться настоящими овощами.

Вместо этого во многих странах в молочные смеси добавляют, если вообще добавляют, ванилин – искусственный ароматизатор вкуса ванили, и они становятся в один ряд с произведенными промышленным способом сладкими продуктами, от мороженого и печенья до тортов. У ванильного молока длинная история. В далеком 1940 году старшая медсестра детской больницы в Филадельфии порекомендовала добавлять три капли ванильного экстракта в каждую бутылку с детским питанием для детей, отказывающихся есть{127}. Судя по форумам в интернете, до сих пор полно отчаянных родителей, которые прибегают к ванильному экстракту, когда их дети отказываются от бутылочки{128}.

С 1981 года международными стандартами питания (Кодекс Алиментариус Всемирной организации здравоохранения) запрещено добавление в детские смеси для новорожденных различных вкусовых добавок. Но ванилин до сих пор остается главным ингредиентом во многих «молочных продуктах для детей». В Китае запрещено применение ванилина в детском питании, но многие производители продолжают его добавлять. В 2014 году группа специалистов по химической экспертизе обнаружила ванилин в четырех из двадцати молочных смесей, купленных в супермаркетах случайным образом в крупном китайском городе Вэньчжоу{129}.

Из всех вкусов, о которых вы можете подумать и которые приводят к привыканию, ванилин, возможно, наименее полезный с точки зрения здоровья. Пожалуй, более вредным можно считать только шоколад: в 2010 году американская компания Мид Джонсон сняла с производства «премиум» смесь для детей с шоколадным вкусом Enfagrow из-за жалоб ведущего специалиста по питанию Мэрион Нестле, которая утверждала, что смесь приучает детей «любить сладкое»{130}. Влияние ванильного молока продолжительное. В 1999 году некоторые исследователи из Германии протестировали эффект ванили, которая находилась в немецком «бутилированном молоке» несколько лет{131}. Участникам эксперимента (133 человека) было предложено попробовать два различных кетчупа, один из них был обычный, другой, как ни странно, был приправлен ванилином. (Причина, по которой исследователи выбрали кетчуп, – это то, что он обычно не ассоциируется с ванилью). Большинство участников, которых с рождения кормили грудью, отдали предпочтение кетчупу без добавок, а почти все те, кого кормили ванильной смесью, предпочли кетчуп с ванилью. Молоко с ванилью заставило этих несчастных думать, что с ванилью все вкуснее.

Очевидно, молоко со шпинатом – лучшее решение, учитывая, конечно, что оно будет безопасно для детского питания.

Хотя, скорее всего, такого никогда не будет. Спустя время, вероятно, дети примут такое молоко, и оно им понравится, как «гидролизированным» детям кажется из-за их неприятной смеси, что все молоко должно быть кисловатым. Интересно, что именно родителям сложно принять овощное молоко. Нам хочется, чтобы дети пили такое же молоко, что было в нашем детстве. Производители знают, что продукты для детей прежде всего должны нравиться взрослым, поэтому детские сухарики иногда слаще, чем пончики, а многие годы, пока не было запрещено, в баночки с детским пюре для усиления вкуса добавляли глутамат натрия.

Ваниль кладут в еду не для того, чтобы привлечь детей (как мы видим, они могут привыкнуть к странным, кислым или горьковатым вкусам, подкрепленным особыми воспоминаниями), а чтобы она была приятна их родителям.

Компании по производству продуктов питания стараются понравиться именно взрослым{132}. Когда родители разогревают стерилизованную бутылочку, они нюхают детское молоко или, может, даже пробуют. Это у них, а не у детей, есть представления о том, каким оно должно быть на самом деле.

Вы помните свой первый любимый фрукт, свое первое яблоко, первый овощной суп? Такие вкусовые воспоминания могут казаться не слишком важными. «Ах, да, я впервые попробовала настоящий рыбный суп в Марселе в 1987 году».

И все же, с точки зрения неврологии, воспоминания о еде не просто воспоминания. Запоминание различных вкусов – это один из главных способов взаимодействия с окружающим миром.

Поразительно то, что человеческая обонятельная луковица является единственной частью центральной нервной системы, напрямую подверженной окружающей среде через носовую полость. Другие чувства – зрение, слух и осязание – нужны для того, чтобы участвовать в сложном путешествии через нервы вдоль спинного мозга в головной мозг. Аромат и вкус, напротив, идут сразу из тарелки в нос, а дальше – в мозг.

Бытовало убеждение, будто у людей достаточно плохо развито обоняние, по сравнению с другими животными, например собаками (обратите внимание, что мы не обнюхиваем людей в аэропорту). Но недавние исследования утверждают обратное. Может, у нас и нет способностей ищейки выслеживать по запаху преступников, но наша обонятельная способность распознавать ароматы является весьма впечатляющей. Мы можем различить каплю вустерского соуса в стакане томатного сока; или запах страха в поте другого человека{133}.

Когда я говорю, что мы различаем запахи и вкусы, то имею в виду то, что мы их создаем. Вкус не в еде – он не более чем алый цвет розы или желтизна солнца. Это выдумка нашего мозга, и для каждого вкуса мы создаем ментальный «вкусовой образ», подобно банку памяти лиц знакомых людей. Разница состоит в том, что если лица забываются, когда вы долго их не видите, то вкусы и запахи оставляют неизгладимый след. То, что вы попробовали в детстве, ваш взрослый мозг помнит до сих пор, даже если вы не думали об этом целые годы. Норвежец Тригг Энден, «отец-основатель» науки о запахах и памяти, охарактеризовал обоняние как «систему, созданную не забывать»{134}.

В 1991 году биологи Ричард Аксель и Линда Бак поняли, что обонятельные рецепторы, клетки в носу, улавливающие молекулы запаха, составляют огромнейшую семью в человеческом геноме. Почти из 19 000 генов, которые обнаружили Аксель и Бак, около тысячи, то есть 5 % – это обонятельные рецепторы. Их исследование окончательно раскрыло часть загадки о том, каким образом люди могут помнить и распознавать столько вкусов и запахов (тринадцать лет спустя они получили за это Нобелевскую премию).

Человеческая система обоняния довольно сложна. И причина не в рецепторах, а в способе, с помощью которого они взаимодействуют с нашим мозгом.

Каждая клеточка рецептора определенным образом специализирована: она может распознать только небольшое количество запахов. Но когда вы нюхаете или пробуете что-то, например ломоть свежеиспеченного хлеба или лимонную цедру, которой посыпано рагу, то рецепторы посылают сообщение обонятельной луковице в мозг. Здесь каждый вкус кодируется по определенной схеме в часть обонятельной луковицы, которая называется гломерулой (или обонятельным клубочком).

Гломерула была описана как «преимущественное обнаружение акцентов». Всякий раз, когда вы пробуете или нюхаете что-то, гломерула записывает это. Эти записи остаются в головном центре, как модели, как карта.

По оценке Линды Бак, люди могут различить около 10 000 различных запахов. Мы входим в дом и понимаем что кто-то готовит на ужин жареную курицу, приправленную розмарином вместо тимьяна.

Наши обонятельные системы имеют невероятную возможность различать многообразие вкусов. Молекулы, которые выглядят похожими, около-идентичными для химика в лаборатории, с легкостью отличит обычный человек, который их вдыхает. Наш мозг распознает то же химическое вещество полностью противоположным способом, в зависимости от его концентрации. Бак и коллеги приводили в пример «поразительное вещество под названием терпинеол, запах которого описывают как “тропический фрукт” в маленькой концентрации, как “грейпфрут” в высокой концентрации и как “вонь” в большой концентрации»{135}.

Когда же дело касается вкуса, то образы, возникающие в мозге, становятся куда более сложными. В дополнение к сигналам запаха в носу – этот кофе прекрасен! – будут еще и сигналы во рту – ой, но он горький! – как и чувство консистенции – мягкий крем! – и температуры – он обжег мой язык! Восприятие еды на вкус является гораздо более мульти-чувственным, чем в случае со слухом, зрением или осязанием, поэтому вкус является самой сложной частью для обработки мозгом.

На самом деле на питание влияет не только вкус, но и слух, зрение, осязание. Нам больше нравятся хрустящие яблоки, стейки с кровью, нежные соусы.

Если существует 10 000 запахов, то количество различных вкусов, которые может потенциально создать наш мозг, стремится к бесконечности. Профессор Гордон М. Шеферд, биолог в Йельском университете, ввел в обращение термин «нейрогурман» для объяснения исключительности системы вкуса мозга{136}. По мнению Шеферда, сложное распознавание вкуса находится в сути человеческого своеобразия, что отличает нас от других млекопитающих. Коты не могут распознать даже что-то базовое вроде сахара, у них нет вкусового рецептора сладкого. Многие же люди могут отличить подделку кленового сиропа от настоящего; кока-колу от диетической колы. Шеферд замечает, что образы различных вкусов, которые представляют люди, обрабатываются в префронтальной коре – области головного мозга, отвечающей за принятие решений, абстрактное мышление, а также за память.

Работа Шеферда показала, что человеческий мозг может потенциально генерировать любое количество вкусов, «так как каждое растворимое вещество имеет особый вкус, который не может полностью повторить другое»{137}.

То, как мозг интерпретирует вкусы, подтверждает нашу любовь к различным схемам и моделям. Профессор Шеферд и его коллеги проделали эксперименты с использованием МРТ и других технологий сканирования мозга, чтобы узнать, каким образом различные вкусы записываются как разнообразные модели в мозге. Они стали изучать полученные изображения таких вкусовых карт и заметили, что в мозге есть разные участки для бананов и для чеддера, а клубника и сахар оказываются точками в похожих местах.

Способ, которым мозг отображает вкус, похож на способ, которым мы воспринимаем визуальные образы. Когда мы «видим» что-то, то мы на самом деле создаем абстрактную двухмерную модель, усиливая и подавляя некоторые черты. К тому же, когда мы кладем еду в рот, молекулы вкуса, проходящие в нос, превращаются в абстрактные модели в мозге. Эти модели помогают нам узнать еду, когда мы попробуем ее снова. Наши обонятельные рецепторы представляют разные модели для сладкого и острого; испорченного и свежего. Рецепторы также изменяют модели в зависимости от того, что происходит с остальным организмом: счастливы ли мы, расстроены или нас тошнит. Благодаря этим моделям наш мозг понимает сложную природу вкусов.

Юмами, так называемый пятый вкус, соответствует пикантному вкусу мяса, сыра и некоторых овощей, таких как помидоры и брокколи.

Юмами – причина, по которой нам бывает так сложно перестать есть картошку с соусом. У нас у всех есть нейроны, специально настроенные на пятый вкус. Хотя сам по себе юмами, в действительности представляющий искусственную форму глутамата натрия, не имеет собственного вкуса и только при соединении с другими оттенками он становится вкусным. Это можно наблюдать при исследовании с нейронными образами. Когда глутамат пробуют в сочетании с пикантным овощным вкусом, это провоцирует большую активность мозга, чем оба эти вкуса по отдельности. Наш мозг достаточно умен и способен понять, что целое больше суммы его частей, поэтому блюдо азиатской зелени с соевым соусом способно вызвать более ощутимый вкусовой образ, чем вкусы той же самой зелени и соевого соуса, подаваемых по отдельности.

Что еще более важно, так это то, как вкусовые образы приводят к называемым учеными «образам желания». Как только у нас в голове остается воспоминание о любимом вкусе, мы строим «образы желания» и ищем возможность снова ощутить этот вкус. В 2004 году исследователи посадили испытуемых на обычную диету и попросили их представлять свою любимую еду. Одни только мысли о любимых блюдах создавали ответный сигнал в гиппокампе, центральной доле и хвостатом ядре, именно в тех областях мозга, которые активируются при пристрастии к наркотикам.

По исследованиям канадских ученых, «любители шоколада» проявляли мозговую активность во время его употребления. Активность отличалась от той, которая наблюдалась у людей, не относящихся к этой категории.

Мозг любителей шоколада продолжал благосклонно реагировать на изображения шоколада довольно долго, даже если организм насыщался любимым лакомством. Данные неврологических исследований подтверждают, что шоколад для одних людей значит намного больше, чем для других.

Предвкушение удовольствия от следующего приема пищи, другими словами, то, что может занять огромную часть дня, по моему опыту, всегда является формой воспоминания. Каждый кусочек блюда напоминает другой, съеденный в прошлом, и логично предположить, что модели вкуса в головном мозге сильно зависят от тех продуктов, которые мы пробовали раньше, особенно в детстве.

Для североафриканцев во Франции свежий мятный чай, подаваемый обычно в чашках с орнаментом, является стилем жизни.

Дети растут, а перед их глазами неизменно вьется пар горячего травяного чая, и не смолкают разговоры взрослых за столом.

Для французских алжирцев мятный чай отпечатан в памяти гораздо сильнее, нежели в голове французов неафриканского происхождения. В 2009 году группу испытуемых, половина из которых «французские алжирцы», а другая половина – «французы-европейцы», попросили понюхать мяту и сказать, что они думают о ней. И те и другие нашли запах приятным, правильно идентифицировав его как мятный. Но когда стали исследовать нейронную активность с помощью электродов, уровень реакции на мяту у алжирцев оказался значительно выше, чем у европейцев. Из-за того что «французские алжирцы» пьют мятный чай дома, запах возбуждает другую часть коры головного мозга, этот вкусовой образ был уже узнан много раз раньше.

Запах мяты произвел большой резонанс у алжирцев, чем у европейцев. Если бы мята была звуком, а не вкусом, можно было бы сказать, что французы услышали ноты. Но только алжирцы смогли оценить музыку.

Если вкусы, знакомые с детства, по какой-то причине являются недостижимыми, то может развиться настолько сильное желание восполнить этот вкусовой дефицит, что невозможно думать ни о чем другом. Страдающие аносмией люди, с которыми мы познакомились в начале главы, например с Марленой Спилер, подтвердят это: она жаждет почувствовать вкусы, которые заставят ее чувствовать себя «как Марлена» снова.

Одними из наиболее мучительных примеров этой тяги к вкусу являются одержимости военнопленных. Когда Примо Леви взяли в плен в трудовой лагерь под названием Буна недалеко от Освенцима, он вспоминал, что молодые пленные не только стонали во сне, но и облизывали губы: «Им снится еда; это словно коллективный сон… вы не просто видите еду, вы держите ее в руках, отчетливо и ясно, вы чувствуете этот богатый и невероятно вкусный запах».

В мемуарах военнопленных Второй мировой войны основной темой является не просто голод, а лихорадочные мысли о тех кушаньях, которые пленные съели бы на свободе. В основном они мечтали не о деликатесах из дорогих ресторанов, а о еде из детства и дома: тяжелой, сытной и безопасной. Один бывший британский военнопленный вспоминал, что ему две ночи подряд снился «омлет и пудинг с патокой». Он также вспоминал свое горькое разочарование, когда проснулся: «Это было так же достижимо, как кусочек луны»{138}.

Одержимость едой достигла лихорадочного пика у европейских, американских и австралийских военнопленных особенно на Дальнем Востоке, где несоответствие между рисовым пайком и едой, о которой они мечтали, вызывало помешательство в легкой форме. Специалист по истории питания Сью Шеппард пишет, что большинство мужчин в японских лагерях «регрессировали до состояния ребенка». Всем им мерещились сладости: британцам мог пригрезиться шоколадный эклер, почечный пудинг и кипящая тарелка желтого, как лютик, заварного крема; американцам – шоколадный батончик, мамин яблочный пирог и любой слоеный торт. Некоторые мужчины отказывались присоединиться к беседе о еде только потому, что для них это было мучительным напоминанием о том, насколько далека от них возможность поесть домашней еды. Но для большинства одержимость разговорами о вкусной пище стала механизмом выживания в бесконечности скуки и жестокости. Военнопленные, которые находились в плену долгое время, вспоминают, что после полутора лет или около того разговоры о еде полностью вытеснили фантазии о женщинах.

Некоторые мужчины настолько далеко зашли, что записывали искусные меню и даже рецепты на клочках бумаги. Кинорежиссер Джен Томпсон, которая на протяжении двадцати лет опрашивала бывших американских военнопленных для своего документального фильма Never the Same[6], обнаружила, что главной темой было записывание вариантов меню на День благодарения, восстановленных из «воспоминаний о детстве, когда вся семья собиралась за столом»{139}. Любое воспоминание искажает реальность, и в полуголодном состоянии эти мужчины создали праздничные меню более красочными, чем у любого из них было в реальности. В Японии старший сержант Моррис Льюис чувствовал себя подавленным из-за ответственности за своих солдат и за себя. Льюису не дало сойти с ума только то, что он составлял меню фантастического ужина ко Дню благодарения с множеством блюд: печеная ветчина по-вирджински, жареный кролик с клюквенным соусом, картофельное пюре, сладкая кукуруза и верхушки спаржи в сливочном масле, фаршированные оливки, сладкий карамелизованный картофель. Затем шли десерты: «разное печенье», «смесь разных орехов», «разные конфеты», «разные сорта мороженого», а также «разные сорта варенья» и «свежий салат из различных фруктов и винограда».

Это повторяющееся слово «разные» не случайно, оно выстрадано человеком, чья диета была сведена к крайнему однообразию. Как ни странно, заключение способствует развитию воображения.

Спустя время, проведенное без печенья, орехов, конфет и мороженого в любом проявлении, сержант Льюис придумал блюдо, в котором все эти лакомства сочетаются в различных вариациях. Он вернулся в свою детскую мечту очистить все полки в магазине сладостей.

Тоска военнопленного по еде из детства была похожа на знакомое нам преувеличенное чувство ностальгии по еде. То, что вы пытаетесь восстановить, это не только вкус, но и все, что с ним связано: семья, сидящая за столом, ощущение заботы, свобода от обязательств. Вот почему иногда мы испытываем желание съесть что-нибудь не очень полезное для здоровья, просто потому, что оно вызывает у нас приятные воспоминания. Не каждый вырастает на вкуснейших маминых яблочных пирогах. Военнопленный Рассел Бреддон, «молодой щекастый австралийский стрелок», который провел три года в японских лагерях, пришел в волнение, когда получил открытку от сестры. Почта доставила ее спустя год и четыре месяца с момента отправки, и ее содержание было кратким из-за ограничения в 25 слов: «Дорогой Расс! Мамины пудинги, как всегда, с комками. С огромной любовью от всех нас, Пэт». Бреддон позже сказал, что в письме было «все, что я хотел знать»: что семья не приняла его смерть, и что «старые домашние шутки о неумении моей мамы готовить все еще были в ходу».

Любимая еда нашего детства тесно связана с местом и временем из нашего прошлого. Американские военнопленные мечтали не об абстрактной «сладости», а о сахарной сладкой картошке и пироге. Э. П. Костер, голландский психолог, заслуженный профессор в отставке Утрехтского университета, работает над сложным вопросом предпочтения одной еды другой. Он уделяет особое внимание роли памяти в формировании наших гастрономических желаний. Работа психолога необычна тем, что область исследования находится на передовой линии современной психологической мысли и науки, изучающей потребительский спрос. В 2009 году он сокрушался из-за того, что среди многих исследователей потребительского спроса было так «мало понимания фундаментальной проницательности психологии». Костер сожалеет о том, что потребительский поиск основан на убеждении, что наш выбор еды является рациональным и сознательным, когда по большей части он таковым не является.

Он изучил свое собственное пристрастие к горькому шоколаду Bournville[7], изготовленному Cadbury (во время войны в Британии это был главный бренд горького шоколада), вспоминая 1944 год, когда он, тринадцатилетний, жил в голодной, оккупированной немцами Голландии. Однажды, когда Костер катался на велосипеде, над его головой закружил самолет королевских ВВС Великобритании. Мальчик увидел, как один из пилотов выбросил из кабины коробку из трех плиток шоколада Bournville. Костер быстро схватил их, пока никто не успел сделать это до него. «На обратном пути я медленно рассасывал кусочек шоколада. Это был рай. Другими двумя плитками я поделился со своим братом, и мы ели их очень долго, понемногу каждый день. Я на всю жизнь полюбил вкус этого шоколада, и всякий раз, когда я приезжаю в Англию, первым делом я покупаю плитку шоколада. Я признаю, что, возможно, найдется шоколад лучше Cadbury, но для меня нет шоколада вкуснее»{140}.

Воспоминания, связанные с едой из детства, часто непонятны посторонним людям.

Если я дам вам маленькую тарелку с тремя продуктами, с творогом, нарезанным яблоком и изюмом, вы можете подумать, что я немного странная. Вы можете неверно истолковать мои действия, например, что я пытаюсь подсадить вас на низкокалорийную или безглютеновую диету. Но если дать эти продукты моей сестре, она сразу поймет, что я даю ей отличный перекус перед сном, тот самый, который делала для нас мама, когда мы спускались по лестнице в пижамах, жалуясь, что не можем уснуть.

Необходимость разделять воспоминания из детства для укрепления семьи можно увидеть среди эмигрантов, которые проносят свою «родину» посредством ингредиентов, перевезенных в чемодане. В Греции люди называют это желание поесть домашней еды «жжением губ»{141}. Когда греки уезжают за границу, их матери часто шлют посылки с едой, в которые они заботливо кладут такие вкусности, как «орегано, тимьян, горный чай, домашний мед, инжир, миндаль, твердый сыр и круглые сухарики из темного хлеба». В колледже у меня была подруга-гречанка Афина, она получала роскошные посылки от мамы с плитками сладкой халвы и огромные пакеты наисвежайших хрустящих фисташек. Она выкладывала их в экзотические глиняные блюда. Почему-то в студенческой комнате Афины царила другая атмосфера, чем у остальных, хотя ее мебель была такой же потрепанной. Окруженная едой из дома, она излучала ауру человека, который никогда не чувствовал себя одиноким.

Еще до широкого распространения и повсеместной продажи в супермаркетах сыра фета греки путешествовали с ним по свету. Часто они не понимали, насколько будут скучать по этому влажному белому сыру, пока не уезжали далеко от дома, где не имели возможности снова ощутить любимый соленый вкус. По словам греческого академика из университета Уэльса, однажды он привез из Греции огромную десятикилограммовую упаковку сыра фета: «Я добавлял по кусочку сыра в еду каждый вечер. Он был для меня белым золотом»{142}.

Одной из функций традиционной кухни является усиление детских воспоминаний о еде.

Пищевой антрополог Дэвид Саттон обнаружил, что на пирах, проводившихся на острове Калимнос в Эгейском море, островитяне использовали большие ритуальные блюда как способ запоминания событий в будущем. Нет ничего случайного в этом запоминании. Когда на Пасху подают жареного ягненка, то у всех, кто его ест, создается некое опорное воспоминание об определенном месте и времени. За обедом Саттон заметил, что его друзья с Калимноса часто говорили: «Ешь, чтобы запомнить Калимнос».

Данная группа воспоминаний о еде является огромной частью опыта иммигрантов. Как сказал американский итальянец Джон Ф. Карафоли: «Люди начинают беспокоиться о еде и памяти, когда понимают, что еда, которую они любят, может не остаться с ними навсегда»{143}.

Те, кто приезжает в Америку из других стран, покупают рис арборио и сливовые помидоры, гарам масалу и лаймовый маринад, в зависимости от национальности. Есть эти блюда в новой стране означает снова оказаться рядом с бабушками и мамами, которые готовили эти продукты дома.

Однако часто ностальгировать посредством еды не очень-то приятно, потому что даже если вы все приготовили в точности по рецепту, выверили до грамма приправы и специи, вам может не хватить поварского мастерства.

Вы понимаете, что не просто хотите пасту «как раньше делала мама», а хотите, чтобы мама была рядом. После того как у писательницы, автора романов Шарлотты Мендельсон умерли ее венгерские бабушка и дедушка, она почувствовала, что ужасно скучает по блюдам, которые бабушка готовила для них с сестрой: блинчики со сливочным сыром и лимонной цедрой, курица с паприкой и особенно мясной рулет и голубцы{144}. Она решила, что теоретически можно найти настоящий венгерский рецепт мясного рулета и голубцов, и попыталась восстановить блюда своей бабушки, но смысл был не в этом: «Интернет не заменит мне бабушку».

В определенный момент в детстве мы замечаем, что еда у вас не такая, как у друзей. У некоторых дома пахнет горелым луком, у других – специями, а у кого-то, как ни странно, вообще ничем не пахнет.

Даже когда на стол подают тот же набор блюд, что и на вашем столе, полного сходства все равно не будет. Одно из моих самых сильных воспоминаний о еде, когда меня, восьмилетнюю девочку, подруга пригласила к себе домой. «Надеюсь, тебе нравятся макароны с сыром», – сказала ее мама, и я радостно кивнула. Ведь это одно из самых любимых кушаний дома. Но меня ждало глубокое разочарование! Казалось, это то же блюдо, что мы ели: та же самая паста в форме рожек, соус бешамель и чеддер, расплавленный в духовке до закипания. Тем не менее – совсем не то. Макароны слишком желтые, вкус слишком насыщенный, и запах другой. А макароны с сыром, которые готовила моя мама, были нежными и сливочными. Все это напоминало кошмар, где вместо родителей с вами рядом вдруг очутились какие-то самозванцы. «Макароны с сыром» совсем не те, что я знала. Это блюдо не смотрелось бы таким ужасным, если бы мама подруги назвала его как-то по-иному, а не выдавала его за те самые «макароны с сыром».

Учитывая то, что мы все приносим такие разные воспоминания о еде за стол, приготовить блюдо, которое понравится всем, явно невозможно. Шеф-повара любят ломать голову над вопросом о личных воспоминаниях, о том, как личные воспоминания влияют на удовольствие, получаемое от еды. Готовя домашнюю еду, мы знаем, как члены нашей семьи отреагируют на различные блюда. Осознаем, что сын нахмурится, если ему подадут рыбу, а дочь может расплакаться от пудинга с малиной. Но шеф-повара готовят вслепую, для незнакомцев, чьи воспоминания для них неизвестны. Шеф-повар-модернист Хестон Блументаль однажды признался мне, что в идеале он хотел бы расспрашивать посетителей своего ресторана «Жирная утка» об их глубочайших воспоминаниях о еде, хороших и плохих, до того, как подавать им что-либо из меню. Только тогда он мог бы решить, что лучше для них приготовить.

Сам Блументаль понял, как сильно детские воспоминания могут влиять на еду, когда ему пришлось разговаривать с одной подругой о популярной вкусо-ароматической добавке – бобах тонка, или, как их еще называют, мексиканской ванили. Эти «черные сморщенные семена» – один из самых любимых ингредиентов Блументаля. Помимо сочетания ванили, гвоздики и запаха свежескошенной травы для шеф-повара есть еще одна причина любить бобы тонка: их запах напоминает о резиновых вьетнамках и тем самым вызывает «приятные воспоминания о каникулах в Корнуэлле». Каково же было удивление Блументаля, когда он подал бобы тонка своей подруге, а она с неприязнью отвергла блюдо, сама не зная почему. Немного погодя ее осенило: «В детстве мне пришлось перенести несколько сложных операций, и я вдруг поняла, что резиновый аромат бобов напоминает запах маски для анестезии»{145}.

Все это набор воспоминаний, наподобие выпадающих случайным образом чисел, и их не способен учесть ни один повар. Но что насчет более предопределенных противоречий в воспоминаниях о еде различных национальных культур? Доктор Пол Бреслин, коллега Джулии Менеллы и Гэри Бичэмпа из Центра химических исследований восприятия чувств Монелла в Филадельфии, провел эксперимент для проверки порога, до которого люди могут определять запах бензальдегида – химического вещества, добавляющего горькую миндальную ноту ни с чем не сравнимому запаху марципана. Это тот компонент, который придает вишне и сливе большую часть аромата.

Бреслин попросил экспертную группу из десяти обученных дегустаторов почувствовать различные концентрации бензальдегида в воздухе, пока не нашел самый низкий порог, при котором никто не мог его уловить{146}.

Он обнаружил, что девять из десяти испытуемых могли различить очень слабую концентрацию бензальдегида только тогда, когда они при этом пили сахарный раствор. Сладость в сочетании с запахом напоминала им сладкие вишни или сливы. Десятый человек группы оказался из Японии и реагировал по-другому. Он единственный смог уловить очень низкую концентрацию бензальдегида в сочетании с глутаматом натрия, а не с сахаром. Скорее всего, это было вызвано воспоминаниями о сливах умебоши – соленых сливах, которые традиционно едят в Японии с рисом.

Для западных дегустаторов такого сочетания не существовало, поэтому они не запомнили его, в то время как у японского эксперта с юного возраста четко отпечаталось в памяти это вкусовое представление.

Возможно ли найти что-то общее между теми, кто считает сливы солеными, и теми, кто считает их сладкими? Шеф-повар Дэниэл Паттерсон, владелец ресторана Coi в Калифорнии (признанным одним из 50 самых лучших ресторанов мира в 2014 году), интересуется подобными вопросами. Он рассматривает восприятие всей еды людьми через призму памяти и видит свою задачу в «удовлетворении ожидания».

В своей книге Coi. Stories and recipes Паттерсон рассказывает о том, что очень хочет готовить пищу, «обладающую свойством вызывать сильное удивление, почти детское – именно так, как мне запомнилось каждое лето своей юности»{147}. Однако он понимает сложность задачи.

Паттерсон знает, что, когда посетители пробуют один и тот же огурец, на самом деле они реагируют на разные вещи.

«То, как американец, датчанин и русский понимают вкус и контекст, к примеру, огурца, имеет сильные отличия». Как сам Паттерсон видит свою работу, она заключается в «приготовлении еды, которая вызывает воспоминания и использует опыт для создания нового».

Паттерсон пытается воплотить свою задачу «удовлетворения ожидания» с помощью нахождения общей точки «узнаваемости». Когда посетители приходят в его ресторан, он предлагает им «обмакнуть чипсы в соус». Это – импровизированная версия из крекеров и коричневого риса с соусом из авокадо. Когда он подает ингредиент, который многие посетители раньше никогда не пробовали, например языки утки, то к такому новшеству подается привычный хрустящий салат.

По мнению Паттерсона, «вся еда связана с воспоминаниями», и, пожалуй, это касается в большей степени десерта. Самое популярное лакомство в его ресторане – лаймовый зефир с подсушенной на углях меренгой.

Блюдо состоит из домашнего имбирного зефира, соединенного с лаймом и замороженного в специальном устройстве Pacojet beaker ночью. Утром зефир оформляется обожженной на углях меренгой. Причина всеобщей популярности в том, что это лакомство дает волю «делиться опытом, полным эмоций»: «это блюдо из детства на взрослый вкус». Блюдо вызывает универсальное воспоминание из детства большинства американцев: сидя у костра в лагере, жарить на палочках зефир. «Я не собираюсь повторять твинки[8], – говорит Паттерсон,{148} – но жареные зефирки – это культурное воспоминание всех американцев. Вы словно находитесь на пикнике и нанизываете маршмеллоу на палочки».

Ирония в том, что такой талантливый шеф-повар, как Дэниэл Паттерсон, должен пройти довольно сложный путь: Pacojet, щипцы, горячий уголь, остроту имбиря и кислый сок лайма, чтобы воспроизвести простое воспоминание о посиделках у костра с друзьями, которые открывают пакет с зефиром. Но в этом суть еды.

Большинство людей нашего поколения в той или иной степени выросли на промышленной еде, и те немногие десерты, приготовленные дома, не могут восполнить эмоциональную силу пакета магазинного зефира. Паттерсону нужно найти способ заставить вас вспомнить прежние магазинные вкусности за столиком ресторана. Это нелегко. Искусство, потребовавшееся от Паттерсона, чтобы придумать замороженный лаймовый зефир, свидетельствует о том, что воспроизвести воспоминания сложнее, чем создать их впервые.

Часто в разговорах приводят эпизод из произведения Пруста, когда герой обмакнул мадленку в чай, и поток воспоминаний перенес его в детство. Но мы едва ли говорим о том, что происходит потом: «Я делаю следующий глоток, в котором не нахожу ничего отличающегося от первого, затем делаю третий, который дает мне еще меньше, чем второй. Настало время остановиться; чай теряет свое волшебство. Очевидно, что правда, которую я ищу, находится не в чашке чая, а во мне. Напиток напоминает детство, но не знает его, и может только повторять его неопределенно, с постоянным уменьшением силы, того сообщения, которое я не смогу понять…»

Что бы ни было в первом глотке, это нечто испарилось к третьему глотку. «Чай теряет свое волшебство». Наплыв воспоминаний очень кратковременный. Ученые называют это состояние «десензибилизация». Когда вы пытаетесь вернуться в прошлое с помощью еды, вы часто понимаете, что не можете этого сделать, потому что или еда изменилась, или вы. Это одна из причин, почему нас так притягивает еда в упаковках. Из-за ярких этикеток и знакомого шрифта кажется, что они могут перенести вас в прошлое, в отличие от другой еды. Самый простой способ попасть в прошлое – продолжать ходить в аптеку.

«Я вцепилась зубами в «снежок» Hostess[9] и попала в мир, где моей единственной заботой было уговорить маму положить мне на обед в школу бисквит из коробки»{149}. Живое описание Джилл МакКоркл из ее истории 1998 года Her Chee-to Heart описывает ностальгию, которую многие из нас испытывают в отношении разнообразных рафинированных продуктов. Во время всех взлетов и падений этапа взросления неизменная коробка с хлопьями или бисквиты на завтрак были ежедневным ритуалом, и их вкус был всегда неизменным.

Названия продуктов в упаковке были выдуманы маркетологами с учетом детского восприятия и составлены так, чтобы угодить нам, сладкоежкам. Вырастая, мы продолжаем переплачивать продуктовым компаниям, преданно выискивая на прилавках знакомые с детства названия. Когда знаменитая пекарня прекратила производство бисквитов с кремовой начинкой в ноябре 2012 года, в США оплакивали твинки, несмотря на то, что в их состав входило множество вредных ингредиентов. Для поколения фастфуда это было тем самым печеньем Пруста.

Если собирается компания из трех и более человек без общих интересов, удивительно быстро беседа уводит их к вредной еде, которую они знали и любили в детстве. Есть что-то коллективно успокаивающее в громком перечислении названий хором, словно во время литургии. В Британии катехизис ностальгии включает в себя такие конфеты, как Spangles, Jelly Tots, Rolos, Fry’s Chocolate Creams, Space Dust[10]. Это самые обычные ориентиры, которые возвращают нас в радостный детский возраст, когда жизнь была свободной и легкой.

Никакая домашняя еда, насколько бы вкусной она ни была, не может сравниться по силе воспоминаний с промышленной едой, которая объединяет людей в сентиментальных воспоминаниях и заставляет их мечтательно закатывать глаза.

Из-за полуфабрикатов люди стали питаться разобщенно, каждый по своему вкусу готовит сэндвичи, гамбургеры, блюда для микроволновки, вместо того как раньше, когда готовился один ужин на всю семью. Пищевые воспоминания о продуктах массового производства, в отличие от домашних традиционных блюд, хранятся у целых континентов и не имеют национальности. Как часто вы встречаете людей, которые хотя бы раз не пробовали кока-колу? Не знаю, вкусная ли стряпня у вашей мамы и понравятся ли мне ее макароны с сыром, но если вы скажете мне, что по субботам она выдавала вам батончик Mars, я точно смогу разделить ваше воспоминание. Я бы вспомнила нежную мягкость нуги, и как иногда трескался шоколад, когда я откусывала от батончика. Ностальгия по шоколадному батончику ставит нас в один ряд.

Эта способность полуфабрикатов проникать в самые драгоценные воспоминания – о семье, о счастье, о детстве – должна сильно волновать каждого, кто всерьез задумывается о здоровом питании для себя и близких. Начиная с детства и, возможно, до него, если наши мамы плохо питались в течение беременности, на нас лежит печать воспоминаний о вредной еде, по аналогии с алжирцами, запрограммированными на воспоминания о мятном чае.

Наши обонятельные луковицы собрали бесконечные модели восприятия пищи с высоким содержанием сахара, жира и соли. Эти вкусовые воспоминания стали частью нас. От них непросто отказаться, так как в нашем организме работает механизм «ничто не забыто».

Даже когда полуфабрикаты уже не кажутся вкусными, мы все еще возвращаемся к ним, как домой, или как мышь нажимает на рычаг, чтобы получить больше корма, потому что мы помним ощущение удовольствия от реакции на выброс допамина.

Марк Биттман, который пишет о еде в New York Times, спросил, почему нам так сложно перестать есть пищу вроде хот-догов, «ведь ни для кого не секрет, что она не только плохо влияет на нас в будущем, но также вызывает тошноту сразу после употребления, она даже не является вкусной»{150}? Размышляя над этим, Биттман ответил, что для него хот-доги, особенно в кафе Nathan’s на Кони Айленд, тесно связаны с воспоминаниями, которые не могут восполнить другие продукты, сознательно выбранные во взрослом возрасте. Хот-доги для него означали детство, интерес ко всему и время, проведенное с сестрой на ярмарке в жаркий летний день.

Если Биттман хотел перестать их есть, было недостаточно рационально понять, что они вредные, или что мясо для изготовления сосисок пошло с наименее полезных частей несчастных животных. Пришлось как-то обрубать эмоциональную связь.

От вредной еды так сложно отвыкнуть не потому, что она нездоровая, хотя все понимают, что это так, а потому, что она связана с хорошими, правильными и чистыми воспоминаниями.

Память всегда была важным элементом в нашем обучении тому, как мы едим. Однако никогда прежде большинство людей не было настолько одержимо сильными пищевыми образами от серии картонных коробок и упаковок из магазина. Когда мы слышим, что кто-то прекратил есть наш любимый сорт чипсов или мороженого, то ощущаем некоторую враждебность.

Сложно отказаться от этих продуктов и найти лучший способ питаться без чувства потери. В данном случае вы теряете самое дорогое – детские воспоминания.

Молоко

Существует такой феномен, который называется «продолжительное потребление молока» в два года. Мамы приходят в клиники, специализирующиеся на кормлении, с жалобами, что их ребенок ничего не ест, только выпивает литр или больше цельного коровьего молока в день. Это частный пример более общего явления. Вкус сладкого молока, возможно, самое глубокое воспоминание из всех воспоминаний о еде.

Молоко и печенье, шоколадное молоко, кружка теплого молока перед сном: это давало ощущение спокойствия и защищенности.

Грудное молоко – это первое, что пьет ребенок, оно служит символом веры для многих родителей, которые считают молочные продукты отличной едой и для подросших детей (хотя человек с непереносимостью лактозы не согласится с этим). Некоторые магазины с кофе предлагают молочные «бэйбичино»: капучино без кофе для детей. Лучше если ребенок выпьет настоящее молоко, с кальцием, витаминами и белками, чем испортит зубы сладкими газированными напитками. Но оказывается, что наша крепкая уверенность в пользе молока не так уж и безвредна. Родителям часто не приходит в голову, что молочная диета может приносить не только пользу. При всех бесконечных достоинствах молока оно может вызвать анемию (кальций коровьего молока блокирует всасывание железа) и запоры или ожирение из-за избытка калорий. Из-за запоров и сильной сытности молока теряется аппетит к полезной пище. В результате детям не удается попробовать новые продукты, и вскоре сладкий, однообразный вкус молока становится практически всем, что им надо и что они знают.

Эта проблема не нова. В начале двадцатого века врачи жаловались, что детям давали столько молока, что оно заставляло их «икать» и набирать вес. Врач Томас Даттон пожаловался, что такие дети были как пьяницы, чья «жажда молока никогда не заканчивалась»{151}. Разница в том, что в то время молоко было дорогим, и проблема продолжительного молочного питания была ограничена достатком. Теперь же индустриальная агрикультура сделала молоко таким дешевым, что почти каждый может позволить себе быть «молочным пьяницей». Детей, которым не дают пить много молока, могут сразу же перевести на промышленные йогурты с сахаром, что также вызывает сильные воспоминания о сладком молочном вкусе.

Согласно статистике потребления мороженого в мире (по состоянию на 2013 год в мире было съедено более 14 миллиардов литров мороженого, и этот объем постоянно увеличивается){152}, огромное количество как взрослых, так и детей вовлечены в почти постоянное употребление сладких молочных продуктов.

И когда мы говорим о кофе, то многие под ним подразумевают кофе с молоком или латте.

Добавление сиропа с каким-нибудь вкусом приближает его к молоку, которое мы помним с раннего детства.

Глава 3

Еда из детства

Пачка печенья! До игры.

Пачка печенья! В парке.

Пачка печенья! Поделись со всеми!

Надпись на упаковке галетного печенья «Звери» Barnum’s{153}

Рисовый пудинг – еда из детства, вызывающая неприязнь у одних и предвкушение удовольствия у других. Это сладкое молочное блюдо, замаскированное под десерт, может быть и поощрением, и наказанием. По мнению моего мужа, одним из преимуществ быть взрослым является то, что тебя не заставляют есть рисовую или овсяную кашу. Когда я прошу его объяснить, в чем тут дело, то всплывает слово «липкая». Если я говорю, что точно такая же текстура у ризотто, которое он любит, он отвечает, что никто не мог заставить его съесть рисовый пудинг на обед в школе. И не важно, был ли он приготовлен в духовом шкафу до образования пленочки, которая напоминала шелуху мускатного ореха, или сварен с добавлением стручка ванили и лимонной цедры (мой любимый способ приготовления). Вид и запах этого блюда заставляет моего мужа бежать как можно дальше. Когда я и дети едим наивкуснейший рисовый пудинг со взбитыми сливками и тростниковым сахаром, супруг просто встает и уходит.

В детстве мы приобретаем пищевые привычки, пробуя те или иные домашние блюда.

Однако если рассмотреть детскую еду повнимательнее, то становится понятно, что с ее помощью полюбить полезные продукты невозможно. Веками взрослые создавали детскую пищу, но уделяли недостаточно внимания тому факту, что состав этой пищи имеет значение не только в течение непродолжительного времени, а формирует привычки питания детей во взрослой жизни. Современные продукты для детей навязывают идею, что если ты ребенок, то вряд ли натуральная пища доставит тебе удовольствие. Детская еда в супермаркетах напичкана сахаром и сопровождается жизнеутверждающими картинками. Она учит детей тому, что обязательно должна развлекать – этакая упаковка веселья, которую можно носить с собой всегда и везде. Раньше, напротив, родители и воспитатели не пытались превращать детскую еду в какое-то развлечение, они не думали о веселье, считая чуть ли не добродетелью, если ребенок терпит и ест невкусную еду. Как заметила кулинарная писательница Руфь Ловински в 1931 году: «Когда мы были детьми, считалось, что постоянное кормление той едой, которую мы больше всего не любим, полезно для укрепления как духа, так и тела»{154}.

В большинстве случаев научиться любить новое блюдо можно, если постоянно видеть, как его едят другие. Но пример с рисовым пудингом, равно как и с любой другой едой, предлагаемой в условиях стресса и принуждения, показывает, что достигается обратный результат, появляется стойкое чувство отвращения к блюду.

Для детей проблема с рисовым пудингом заключается в том, что его заставляли есть.

Когда вы вырастете, вам не удастся этого избежать. «Холодная баранина и рисовый пудинг» были самыми ужасными для детей в семье Бэстейбл из повести Эдит Несбит The Story of the Treasure Seekers («Искатели сокровищ») (1899). Ужасными – потому что неизбежными. В бедных американских школах в начале XX века рисовый пудинг был основным блюдом в различных видах. Иногда он подавался с хлебом, как суп, а в Цинциннати детям давали наполненный пудингом рожок, как мороженое. Молочные пудинги любого вида – из тапиоки[11], саго[12], манной крупы, риса мелкого помола, цельного риса – появлялись с такой регулярностью в школьных меню, что недовольные дети, должно быть, представляли, что ни одному взрослому никогда не придет в голову мысль, а правильно ли так кормить ребенка.

Они бы наверняка удивились, узнав, что два года подряд, в 1912 и 1913 годах, на официальных приемах в лондонском Гилдхолле лучшие педагоги-теоретики всерьез заводили дискуссии о роли пудинга в питании детей{155}, пока мысли общественности не переключились на Первую мировую войну. Вот поэтому стоит вспомнить тот исторический период, чтобы лучше понять, как правильно кормить детей в наше время.

В 1912–1913 годах, спустя полвека ожесточенных споров по всему миру, состоялась конференция о детском питании. Это было вызвано возрастающим беспокойством по поводу детского голода.

Преобладающим мнением в то время было то, что дети, как животные, должны насыщаться цельной пищей, которую выбрали для них взрослые, вместо того чтобы предоставить им свободный выбор. Однако этот догмат начали оспаривать учителя, врачи и социальные работники утверждали, что проблемы с питанием детей из бедных семей происходили вовсе не из-за голода. Доктор Холл, работавший с детьми из трущоб города Лидс на севере Англии, обнаружил, что многие из них даже не знали, как пережевывать пищу: «Они клали еду в рот, – рассказывал доктор Холл, – и она проваливалась внутрь, будто письмо в ящик»{156}. Были рассказы о детях, которые не умели держать ложку, но уже с тягой к маринованным овощам и крепкому чаю. То, что нужно было этим детям, утверждал доктор Холл и многие другие, это еда, которая могла бы научить их, как нужно питаться.

Период с середины XIX века до начала Первой мировой войны стал тем редким моментом, когда вопросами улучшения питания детей занялась большая политика, благодаря распространению бесплатного обязательного образования. С 1860-х годов движение школьного питания обозначило проблему огромного количества детей, которые приходили в школу слишком голодными. В 1912 году концепция школьного питания была пересмотрена в Швейцарии, Германии, Италии, Дании, Норвегии, Швеции и Британии. Париж продолжал систему Cantines Scolaires – столовых, которые существуют по сей день и предлагают хорошие дешевые обеды студентам и школьникам. В общественных столовых во Франции в 1867 году дети из бедных семей получали по талонам хорошие обеды, например, из жареной телятины и макарон с сыром или мясного бульона с вареной говядиной и чечевицей{157}.

В Великобритании выбор блюд был гораздо шире. Новая система школьных обедов началась вместе с Законом об обеспечении питания 1906 года, однако основой рациона оставался «вечный рисовый пудинг», как назвала его газета Daily Mail. В 1912 году в средней школе Манчестера десертное меню состояло из следующих блюд.

Понедельник: тушеные фрукты и заварной крем, рисовый пудинг.

Вторник: рисовый пудинг и варенье.

Среда: рисовый пудинг, пудинг из тапиоки с вареньем.

Четверг: рисовый пудинг и ягодно-фруктовый компот.

Пятница: рисовый пудинг и джем{158}.

Рисовый пудинг, который, по определению эдвардианской[13] эпохи, относился к здоровой пище, обладал многими свойствами, за которые его можно было рекомендовать в качестве детского блюда: он давал чувство сытости, стоил недорого, был богат молоком и «мучным» веществом.

Но нравился ли пудинг детям? Дебаты о пудинге 1912–1913 годов были организованы в ходе двух конференций о будущем школьного питания Великобритании, на которых был поставлен вопрос о том, как улучшить здоровье детей. Прошло уже более десятилетия с того момента, как в ходе англо-бурской войны обнаружилось, что многие молодые британцы были не способны воевать из-за недоедания. Поэтому на конференции была поставлена цель «наращивать имперскую мощь». Несмотря на питательные, в теории, школьные обеды, многие британские дети оставались в плохом физическом состоянии, с частым гниением зубов, задержкой роста и заболеваниями пищеварительного тракта.

В некоторых школах после появления нового меню дети стали худеть, так как отказывались от еды, предпочитая новым блюдам знакомую пищу.

Вот тогда рисовый пудинг стал предметом дискуссии. Делегаты вставали с мест и приводили доводы «за» и «против» молочных каш. На самом деле они обсуждали вопрос, должна ли еда угождать вкусам детей. В то время преобладало мнение, унаследованное от викторианской эпохи, что дети должны есть полезную для их организма еду. Она была невкусной. Если ребенок беспрекословно ел неаппетитную еду, это служило свидетельством его высокой нравственности. Но в 1912 году в Гилдхолле некоторые делегаты внесли новое и радикальное предложение: а что если лучшей пищей для детей является любая еда, которая им по-настоящему нравится?

Многие педагоги выступали за отмену рисового пудинга в школьных меню. Они не оспаривали полезные качества рисового пудинга. Но говорили, что нужно считаться со вкусами детей, когда речь идет о еде (и это было очень дерзким ответом для постэдвардианской эпохи).

Мистер У. А. Николлз, директор школы в трущобах Портсмута, утверждал, что заставлять ребенка есть рисовый пудинг – это «особый вид жестокости» (ему и в голову не приходило, что ребенок мог есть пудинг по собственной воле). Николлз признался, что сам ненавидел рисовый пудинг и никогда его не ел{159}. Мистер Джордж Рэйни, заведующий школьной столовой в Лондоне, сказал, что, когда он подал на стол рисовый пудинг сорока бедным мальчикам, они не съели и половины. По его мнению, дети «ценят то, что нужно жевать» и «ненавидят еду, не являющуюся ни жидкой, ни твердой, вроде супа или рисового пудинга». С противоположной стороны этого спора доктор Клемент Дьюкс из школы регби согласился с этим. «Дети очень любят конфеты, – замечал Дьюкс, – и я тоже». Вместо цельных, но пресных молочных десертов им должны были разрешать такие вкусности, как пудинг с вареньем.

Другую точку зрения о рисовом пудинге высказали делегаты из Бредфорда, промышленного центра на севере Англии. В то время под руководством дальновидного медицинского инспектора Ральфа Кроули Бредфорд был передовым городом по лучшему школьному питанию в стране. До того как в школах города было установлено новое меню, проблема недоедания детей стояла наиболее остро, чем в каком-либо другом месте Великобритании. Доктор Кроули руководил командой врачей, обследовавших 60 000 школьников в Бредфорде. Он заявил о том, что более 6 000, или 11 %, детей школьного возраста недоедали. Утвержденное в 1906 году новое меню ставило своей целью ликвидацию «белкового голода», а не общий недостаток питания, сказал Кроули. Маргарет МакМиллан, женщина-политик с фабианским мировоззрением[14], сказала, что главной целью блюд школ Бредфорда было исключить «бездумный подход к питанию»{160}.

Кроули настаивал на том, что обед должен быть разнообразным, выглядеть аппетитно и выполнять обучающую функцию.

Обучение состояло в привитии чистоплотности (мойте руки и лицо!), умении сидеть и есть тихо, без неподобающего шума и спешки, и, что самое важное, способности учиться новым вкусам вместо питания едой из консервных банок и кофе, к которым они привыкли. Каждый день детям Бредфорда подавали обед только из двух блюд, которые менялись каждые три недели и были наполнены белком, жиром и овощами с уменьшенным при этом количеством сахара. Кроули был глубоко гуманным человеком. Когда люди говорили о трудностях в кормлении детей, он отвечал, что важно только «одно» – то, что «ребенок не должен страдать»{161}. Под присмотром Кроули обеденные столы в школах накрывали скатертью, а посередине ставили вазу с цветами или растениями. Были созданы все условия, чтобы вдохновить детей попробовать новые вкусы. И рисовый пудинг тоже. В отличие от мистера Николлза, делегаты из Бредфорда не считали это жестокостью.

Разница заключалась в том, что делегаты были, по-видимому, единственными, кто понимал, что питание детей нужно сочетать с целью будущего личного развития. Они начали с предположения о том, что, если кормить детей пищей хорошего качества, им будет легче привыкать к новым, более полезным вкусам. Коллега Кроули, мисс Мэрион И. Кафф, разработавшая меню для бредфордской диеты, выступила в защиту рисовых пудингов перед делегатами в Гилдхолле. Она заметила, что «если в Лондоне пудинг, возможно, и не является любимой едой, то в Бредфорде «это одно из самых популярных блюд»{162}.

Из доклада мисс Кафф стало ясно, что рисовый пудинг в бредфордских школах был более вкусным, чем десерт с тем же названием в Лондоне.

Кухонное оборудование для приготовления школьных обедов Бредфорда было признано самым лучшим среди всех школ в мире. Там были даже эмалированные ванны для мытья овощей и специальные паровые котлы.

В Бредфорде рисовый пудинг варили на самом слабом огне в течение трех часов с большим количеством молока и мускатного ореха, до тех пор, пока блюдо не приобретало насыщенный вкус и консистенцию крема. В Лондоне рисовый пудинг, наоборот, был «делом экономии» и представлял собой плохо сваренную рисовую кашу.

Еще одним значительным различием между лондонским и бредфордским пудингом было то, как его подавали. Как и дети в Лондоне, бредфордские ребята часто отказывались от молочных пудингов, когда впервые их пробовали. Но Кроули и Кафф не восприняли первоначальный отказ как знак того, что рисовый пудинг – это та еда, которую школьники никогда не полюбят. Они поняли, что бедные дети, приходившие в школу, дома не видели на столе ничего, кроме хлеба, и поэтому их нужно было мягко приучить к рисовому пудингу. В Бредфорде молочные пудинги готовили очень разнообразно: из риса, саго, дробленого риса и других продуктов. Ни одного ребенка не заставляли есть все виды пудинга, но после небольшого стимулирования «он начал им нравиться», сказала мисс Кафф. Новые блюда подавали в малых количествах и уделяли особое внимание тем, кто отказывался от еды. К каждому столу был приставлен «староста»: старшая девочка, одетая в передник и основательно подготовленная, она должна была помогать младшим детям есть, не торопя их. Целью было научить ребят радоваться еде, полезной для роста и формирования тканей.

Такое видение предполагает поистине мудрый подход к детскому питанию. Первопроходцы в школьном питании Бредфорда убедились в том, что еда необязательно должна делиться только на невкусную, но полезную (например, традиционный рисовый пудинг на воде) и любимую, но вредную (пудинг с вареньем). Вкусно приготовленная пища для детей, которой кормят, проявляя терпение и последовательность, может быть полезной.

Кроули осознал, что теперь его задачей должно стать формирование здоровых привычек питания в долговременной перспективе, а не просто кормить «маленьких дикарей» тем, что они привыкли есть.

Эта критически важная мысль прошла мимо ушей аудитории. В отношении детского питания преобладало мнение, что удовольствие и здоровье – враждующие понятия. Вы либо «довольствуетесь» зеленью в интересах послушания и здоровья, либо балуетесь «вредными» плюшками. Если вы запомнили этот урок в детстве, то существует вероятность, что вы никогда полностью не избавитесь от этих предубеждений.

В конце концов, дебаты о рисовом пудинге зашли в тупик. Первая мировая война отвлекла внимание от таких тонких материй, как вкусовые предпочтения детей. На протяжении нескольких десятилетий после конференций 1912–1913 годов школьникам Британии по-прежнему давали молочные пудинги разного качества, не особенно рассчитывая на то, что они им понравятся. Шеф-повар Роули Лей, родившийся в 1950 году, ел молочный пудинг «не реже двух раз в неделю» все детство «дома и в школе» и с интересом наблюдал, как «жадные ребятишки, вроде меня, облизывали губы, а другие с отвращением отказывались»{163}. За все это время мало что изменилось.

Тем не менее конференции проводились не зря. На высоком уровне был поднят вопрос, должна ли детская еда нравиться или должна быть только полезной. Но для большинства детей, родившихся до 1912 года, она не являлась ни той, ни другой. Один журналист из газеты Evening News на конференции в 1912 году был «ошеломлен» таким серьезным обсуждением питания школьников. В годы его учебы обычно велели «есть все, что дают и быть благодарным за это»{164}.

Существует три основных подхода к детскому питанию. Все они способны развить такое отношение к пище, которое может негативно сказаться впоследствии.

Первый, условно называемый «семейной едой», – это когда после фазы питания молоком ребенок переходит на обычную взрослую еду: все в доме, взрослые и дети, берут то, что можно взять из общего котла. Развивается привычка быстро поглощать пищу и использовать любую удобную возможность, чтобы что-нибудь съесть. Семейная еда – это то, как дети традиционно ели и до сих пор едят в большинстве культур по всему миру. Вторая точка зрения, которую можно назвать «дошкольной едой», основывается на том, что еда для детей должна отличаться от еды, которую потребляют взрослые, но также и взрослые должны внимательно выбирать продукты, которые считают полезными, а не потакать вкусам детей. Это приучает вас к мысли о том, будто запихивать себе в рот то, что не нравится, является формой хорошего поведения. Третий подход к питанию, который я называю «детской едой», основан на идее о том, что детей нужно кормить только тем, что им нравится, при этом не важно, насколько такая еда сладкая или искусственная. Это учит человека потакать своим капризам, не обращать внимания на качество еды. Допускать, что на завтрак, на обед и на ужин нормально съедать измельченную в крошки еду и разные продукты, прошедшие технологическую обработку для увеличения срока годности.

Идеальная формула питания для детей должна объединять в себе элементы всех трех подходов. Лучшая еда для детей должна быть такой же желанной, как «детская» еда, и такой же полезной, как «дошкольная». Вдобавок детское питание не должно сильно отличаться от того, что едят взрослые, точно так, как и «семейная еда». Многое указывает на то, что дети хорошо питаются, когда их диета так же разнообразна, как и питание взрослых. Однако это работает только в том случае, если семейная еда сама по себе состоит из разнообразных продуктов: если ваши родители питаются одним фастфудом, то ребенку лучше все-таки придерживаться дошкольного питания.

Бесспорно, взрослым нужно контролировать питание детей.

Исходя из предположения, что детское меню должно состоять из питательных продуктов, нужно поощрять малышей к знакомству с новыми вкусами.

Почти у всех народов на протяжении всей истории детская еда по окончании этапа грудного вскармливания не выделялась в особую категорию. Если вы заглянете в древние руководства по уходу за детьми XVII и XVIII столетий, то обнаружите, что тогда больше беспокоились о том, что должна есть мать для того, чтобы у нее вырабатывалось полезное грудное молоко, а не о какой-то особой еде для младенцев. В 1662 году травник Николас Калпепер написал о том, «как давать молоко, приятное на вкус и цвет, без остроты или “нездорового привкуса”»{165}. Кормилица, с точки зрения Калпепера, должна есть в большом количестве зеленый салат и редис, средние порции вина и воздержаться от употребления жареного лука, острого мяса в специях и гнева, иначе ребенок может заболеть. Но Калпепер ни слова не написал о том, чем следует кормить ребенка, когда он перейдет с молока на твердую пищу.

Тогда длительное кормление грудью считалось нормой. Не считая нескольких крахмалистых блюд – каш, хлеба, смоченного в молоке, и переваренного риса в супе, – молоко было единственно верным ответом на вопрос о том, чем надо кормить детей. Костный анализ некоторых детей семейства Медичи, захороненных в базилике Сан-Лоренцо во Флоренции, подтвердил, что их кормили молоком на протяжении двух лет. К этому возрасту дети были готовы питаться тем, что ели остальные члены семьи, за некоторыми исключениями.

Из истории известно, что большая часть правил, которые касались детской еды, были запрещающими.

Во многих обществах есть табу на продукты, которых должны избегать дети. Наиболее популярным в этом списке оказывается мясо.

Никакого мяса до появления второго зубного ряда, что происходит обычно в шесть или семь лет, – правило соблюдалось в некоторых частях Британии XVIII века. Среди народа майя в Гватемале существовало поверье, что вся животная еда – яйца, молоко или мясо – оказывает плохое влияние на детей дошкольного возраста. Из-за этого заблуждения дети получали недостаточно белка и плохо росли. Табу на мясо было более специфичным в племени чагга[15] в Танзании. Детям не разрешали есть язык животного, иначе они станут сварливыми, или голову, иначе они станут упрямыми{166}.

И все же, не считая подобных запретов, пищу для детей обычно не выделяли в какую-то особую категорию. Как только детей отнимали от груди, они начинали есть ту же еду, что и взрослые, но в меньших количествах и худшего качества. Пищу для детей можно описать одним словом «объедки». В иерархии работающих членов семьи дети находились на более низком уровне при распределении нутриентов[16] (в частности, белка), чем глава семейства, хотя они могли находиться выше матери, в зависимости от ее готовности жертвовать собой. И этот подход был жизненно оправдан, ведь если мужчина не сможет выполнять тяжелую физическую работу, добывая пищу, то вся семья останется голодной.

Можно многое сказать о распределении власти в семье, опираясь на то, кому в ней достаются самые лакомые кусочки: родителям или детям. В современных семьях дошколят могут баловать особыми блюдами из черники, выращенной без вреда для окружающей среды, и нежным куриным филе. В то время как утомленным родителям, спустя несколько часов, приходится перекусывать тостом, покрытым какой-нибудь начинкой. Раньше, наоборот, именно дети довольствовались тем, что оставалось после того, как поели родители. В своих мемуарах о детстве в рабстве на плантации штата Вирджиния Букер Т. Вашингтон рассказал о том, что в его семье детские приемы пищи были случайными. «Иногда ломоть хлеба, иногда кусочек мяса, чашка молока или несколько картофелин. Бывало, что часть нашей семьи ела прямо из котла или горшка, а другая часть – из оловянных тарелок, лежащих на коленях, часто пользуясь одними только руками»{167}.

Жизнь в рабстве не была типичной. При этом нерегулярность детского питания была характерна и для семей свободных рабочих. Матери давали своим детям столько еды, сколько могли, но только после того, как поел глава семьи. Британский рабочий класс говорил о «вкусной закуске» как о привилегии мужчин. Под закуской в этом случае не подразумевались маринованные овощи и варенья или так называемая «джентльменская закуска» – пикантная паста из анчоусов, которую охотно покупали дворяне в 1828 году.

Закуской для мужчин было то, что мы назвали бы основным блюдом – белковая порция: бекон, рулет из свиного ливера, соленая или жареная рыба, креветки, бифштекс или яйцо.

Если в доме были эти продукты, их не глядя отдавали отцу, для того чтобы немного оживить пресный вкус диеты из картошки с хлебом и чтобы он мог подкрепить силы для работы. Дети и женщины не получали «закуску», только отец мог дать им попробовать.

Когда доктор Ральф Кроули провел осмотр физического состояния детей в бредфордских школах в 1907 году, он обнаружил, что они страдали не от недостатка питания в целом, а от «белкового голодания»{168}.

Если детям выделяли деньги на обед, они не питались лучше. Вместо того чтобы набрасываться на белковые продукты, они предпочитали более дешевые углеводы. В Лондоне дети покупали чаще всего разные жареные закуски на улице. В Нью-Йорке на рубеже XX века прогрессивно мыслящий исследователь Джон Спарго (автор книги The Bitter Cry of Children) наблюдал за группой детей на школьном дворе, идущих в гастрономический магазин, чтобы там потратить выданные им пенни на обед{169}. Из четырнадцати детей (восемь мальчиков и шесть девочек) семеро купили маринованные овощи и хлеб, четверо – одни маринованные овощи без хлеба, двое – копченую колбасу и ржаной хлеб, и один купил соленую рыбу и хлеб.

В 1910 году участница кампании в поддержку общественного здоровья Луиза Стивенс-Бриент наблюдала, как нью-йоркские школьники покупали обед в магазинах и торговых лавках на колесах возле школы. «Обеды, купленные таким образом, были следующими: маленькая сосиска и булочка стоимостью один цент, сэндвич со швейцарским сыром за два цента, два маленьких банана и две длинные лакричные конфеты за два цента, два глазированных кекса за три цента». Бриент направила эти продукты в лабораторию для анализа питательного состава. Сосиска оказалась подкрашенной розовым пищевым красителем, в ней содержалось всего 5 граммов белка. В «обеде» из бананов и лакричных сладостей было менее 0,6 грамма белка{170}.

Слишком часто детская еда в семейном кругу не соответствует основному предназначению питания, то есть насыщению.

В 1910-х годах Мод Пембер-Ривз провела четырехлетнее исследование в условиях проживания в «респектабельных» семьях рабочего класса в лондонском районе Ламбет, где питались «примерно на фунт в неделю»{171}. Это были женатые мужчины, работавшие обжарщиками рыбы или напарниками водопроводчика, то есть не самые бедные люди в округе. Тем не менее они были ограничены в средствах, поэтому любой белковый продукт, который попадал в дом, находился под контролем: «Мясо купили для мужчин», – отмечала Ривз. В одной семье, которую она посетила, муж работал извозчиком, и у них с женой было четверо детей, еще не достигших пяти лет. На завтрак они, по обыкновению, съедали ломоть хлеба, разделенный на всех, и тридцать граммов сливочного масла, чай и «копченую рыбу, отдельно для мистера N.».

За всю неделю эти дети не ели ничего другого, кроме хлеба, чая, картофеля, подливки и овощей. В этой семье почти не было «разнообразия».

Когда изредка на столе появлялись дешевые сезонные помидоры, это было настоящим событием.

Во все времена то, как питаются дети, зависело, по большей части, от социального класса и финансовых возможностей семьи. Ривз обратила внимание, что в «зажиточных» домах существовало два вида питания: один для взрослых и один для детей. Если семья относилась к среднему классу, то ребенку давали пресную протертую стряпню, которая считалась полезной для его здоровья. В семьях, где недельный бюджет на еду составлял 10 шиллингов (40,62 фунта или 3814,24 рубля в пересчете на современные деньги, с учетом покупательской способности), целой семье приходилось питаться одними и теми же продуктами, продиктованными потребностями мужчины.

Молоко почти никогда не покупали, так как оно было слишком дорогим.

Его цена была одинаковой и в Ламбете, и в Мэйфэр. «Детское питание не знакомо детям бедняков, которым достаются только остатки того, чем питаются взрослые»{172}.

Во всех семьях рабочего класса, которые посетила Мод Пембер-Ривз, главной едой для детей был хлеб. «Он дешевый; он им нравится; он появляется в доме уже готовым; он всегда под рукой и ему не нужна тарелка и ложка. Смазанный сливочным маслом, вареньем или спредом, в зависимости от толщины кошелька матери, он не приедается детям, если они здоровы. Они получают его прямо в руки и могут сами решать, где и как его съесть. Он входит в оба приема пищи в течение дня»{173}.

Питание детей из бедных семей в сельской местности было не намного лучше. Один врач из юго-западной части Англии заметил, что более бедные семьи жили на хлебе и масле, картошке и «неусвояемых» пирожках и несвежем чае{174}. Эти модели кормления детей той же едой, что и всех домочадцев, не обязательно были неразумными.

Возможно, «семейная еда», которой питались дети, была не слишком питательной, зато все сидели за одним столом, ели одни и те же блюда, что создавало ощущение близости со всеми домочадцами. Историк из Оксфорда Шон Пули изучила семьи рабочего класса XIX века из разных регионов Британии и обнаружила, что одним из самых распространенных родительских страхов о детях было то, что они съедят что-то вне дома, особенно фрукты{175}. «Смерть от фруктов» часто встречалась в местных правительственных отчетах о детской смертности. Отчасти это было вызвано тем, что легче обвинить в детской смерти какое-то событие вне дома, чем допустить немыслимую возможность того, что это могло случиться по вине родителей. Однако убеждение, что это «смерть от фруктов», имело и более глубокие корни. На протяжении долгого времени было распространено мнение, с которым соглашались как богатые, так и бедные, будто бы сырые фрукты представляли для детей опасность. Вероятно, беспокойство из-за фруктов возникало в связи с их сезонным характером.

После долгих месяцев отсутствия свежих фруктов детям необходимы были витамины. Поэтому с наступлением летнего сезона, они срывали плоды с деревьев и употребляли их в пищу немытыми. Заболевания не заставляли себя ждать.

В эпоху, когда у людей были скудные познания в области эпидемиологии, сырые фрукты казались одной из немногих понятных и явных причин заболеваний детей, конкретным объяснением высокого уровня детской смертности. Боязнь фруктов была также связана с древними представлениями о балансе жидкостей в организме, достигаемом благодаря диете. В эпоху Возрождения фрукты считались «тленными» и чуть ли не ядовитыми, особенно самые сладкие и аппетитные их виды, такие как персик, сладкий виноград и дыня{176}. Молитвенник для матерей и детей XVII века предупреждает ребенка не

…есть много

Слив, груш, орехов и другого –

Они никогда не созреют,

Только твой живот мучить посмеют,

Породят в тебе боль, вызовут колику.

Персики сделают тебя меланхоликом.

Еще была проблема с семенами. Вплоть до начала XX века под влиянием книг на тему кормления детей из всех фруктов, предназначавшихся для детей, вынимали все косточки. Приготовленный фрукт считался безопаснее сырого, но все же самым безопасным был приготовленный и очищенный от волокон фрукт. «Мякоть или косточки» малины или клубники могли «вызвать серьезное расстройство» у ребенка, предупреждал один влиятельный специалист.

Опасения, что дети нанесут себе вред, употребляя фрукты, были оправданными. Фрукты не отличались стерильностью – это вам не нарезанная аккуратными ломтиками дыня на сверкающей тарелке и не тщательно вымытое яблоко. Как правило, дети срывали с веток несозревшие плоды или ели прямо с земли грязные или червивые фрукты и ягоды, а потом мучились от резкой боли в животе. Таким образом, родительская боязнь фруктов была, скорее, из области предрассудков и не имела под собой твердого основания.

Главная причина, по которой стоило бы бояться фруктов в детском питании, заключалась в том, что они очень вкусные. Фрукты были десертом за весь день, чем-то, что дети выбирали самостоятельно, без указания взрослых. В воспоминаниях о детстве часто возникали истории о походах в лес за ягодами, откуда возвращались поздним летним вечером, с довольными лицами и перепачканными соком цвета чернил пальцами. Ходить в лес по ягоды, собирать дикую черную смородину, чернику, голубику – всегда было одним из способов, которым дети могли пополнить свой рацион за спиной у родителей. У детей получалось особенно хорошо рвать ягоды с низких кустиков благодаря маленькому росту и цепким пальчикам.

Детей часто отправляли собирать ягоды, чтобы заработать немного денег, хотя на них не всегда можно было положиться в сохранности «добычи», поскольку они могли съесть половину собранных ягод по пути домой.

Писателя Торо в детстве посылали за черникой для пудинга. Он восхищался свободой этого дикого растения: «цельная, щедро дающая и свободная». Впрочем, сомнения все равно оставались, и взрослые не всегда охотно давали детям возможность наедаться фруктами в свое удовольствие. Разве можно доверять продуктам, которые так по вкусу детям?

В XIX веке появилась новая разновидность детского питания, еще больше укрепившая недоверие родителей к свежим фруктам. Новая «дошкольная еда» среднего и высшего класса исходила из идей викторианской эпохи о том, что дети являются чуть ли не иным биологическим видом и должны содержаться в физической и духовной чистоте. Дошкольная еда была частью большого изменения в отношении к уходу за детьми. Семейный историк Кристина Хардимент пишет о «возрастающем отдалении родителей от детей» начиная с 1870-х годов, как только родители стали больше прислушиваться к научным рекомендациям специалистов, чем к своим инстинктам. Предыдущие поколения детей среднего класса воспитывались в тесном контакте с родителями, а теперь их катали в колясках няньки, они жили в отдельной комнате и питались особой едой, которая, как предполагалось, не вызовет расстройства их крохотных желудков.

Медицинские специалисты обвиняли бедных родителей в том, что они не могут кормить своих детей отдельно.

Доктор Томас Даттон провозгласил, что одной из величайших «ошибок» кормления детей было то, что им давали «еду, подходящую только для взрослых»{177}. По опыту Даттона, «большинство» матерей были в этом виноваты и еще удивлялись, отчего их дети все время болели. «“Чем вы кормите ребенка?” – часто задавали этот вопрос… “Ну, он ест то же, что и мы: может съесть немного картошки с подливкой, пососать кусочек мяса и иногда отпить пива из папиной кружки”. И в таком духе воспитывались тысячи детей»{178}.

Детское питание с педантично высчитанными порциями стало ответом на «творческий беспорядок», присущий семейной еде. Пища для детей подразумевала применение научных знаний в решении вопроса, чем должны они обедать. За этими безвкусными, пресными блюдами – холодцом из телячьей ноги, супом на косточке – лежало глубокое понимание того, что дети никак не защищены от болезней и смерти. Как сказал один викторианский писатель о пищеварении, большинство «детских болезней» возникало из-за «непригодной еды», при этом подразумевалось, что если дать ребенку «надлежащую пищу», то он мог бы выздороветь{179}.

Когда в XIX веке детское питание выделили в отдельную категорию, его стали описывать особым языком. В пособиях по уходу за детьми о блюдах, которые были одобрены (многие из них относились к семейству рисового пудинга), писали как о полезных, рациональных, правильных, безопасных, легкоусвояемых. Некоторые блюда можно было «безопасно давать», или они считались «допустимыми». Например, «некрепкое какао является… допустимым для детей», говорилось в одной поваренной книге 1874 года{180}. Другие блюда были неподходящими, нежелательными, нездоровыми, чрезмерными, вызывающими желтуху.

Самыми непригодными являлись те блюда, которые нравились детям больше всего: с насыщенным вкусом и с большим содержанием сахара либо очень пряные (с большим количеством специй). Было опасение, что все слишком стимулирующее могло привести к болезням желчного пузыря. Грибы, каперсы, густая вкусная подлива, жирные сливки – все эти продукты не рекомендовалось употреблять детям. Наиболее безопасной считалась безвкусная и пресная еда. В викторианских поваренных книгах раздел о детском питании, если вообще таковой имелся, шел сразу после раздела для инвалидов. Питание для детей было представлено так, будто они постоянно находились на грани нервного срыва.

Лютер Эммет Холт, согласно обложке его книги, был назван «авторитетным знатоком детского питания в Америке». Его руководство по кормлению детей стало бестселлером и несколько раз переиздавалось после выхода первого издания в 1894 году{181}. Издатели бестселлера гордились тем, что сотни тысяч американцев выросли на этой книге и теперь используют ее как пособие по воспитанию собственных детей. Основой детского питания, по Холту, являлась простая еда. Исключалось все, что могло бы стимулировать детский аппетит. В основе всех его рекомендаций прослеживалась мысль, что все подходящее взрослым не подходит для детей.

«Многие продукты полезны для взрослых, но детям их слишком трудно переваривать», – говорит Холт. Тушеные помидоры, например, можно давать детям, но только с семи-восьми лет. И снова во всем обвинялись «ужасные» семена.

Холт считал, что нужно протирать все овощи до того, как ребенку исполнится три года, а потом продолжать размельчать их вилкой и таким образом кормить ребенка до семи-восьми лет.

Омлеты тоже входили в группу нежелательных блюд для дошкольников. Яйца следовало подавать только сваренными всмятку, пашот или вкрутую, ни в коем случае не жареными.

Холт также не рекомендовал употреблять копченые виды мяса с большим количеством специй вроде «ветчины, сосисок, свинины, печени, почек, дичи, сушеного и соленого мяса, рыбы: все это лучше придержать до времени, когда ребенку исполнится десять лет». Но еще более рискованным продуктом был салат, по причине того, что он «несколько тяжелый для пищеварения», его употребление следовало избегать до достижения ребенком одиннадцати лет{182}.

Самыми опасными из всех блюд в книге Холта были пудинги в любом виде, выпечка и сладкие пироги, особенно с вареньем, сиропами, орехами и сухофруктами. Некоторые говорили, что немного сладкого не причинит вреда, но Холт не соглашался, потому что «немного может очень легко превратиться в “много”». Единственными десертами, которым Холт мог доверять, были «сладкий творог с мускатным орехом и сливками, отварной рис, пудинг на кукурузном или картофельном крахмале без изюма, заварной крем». Раз в неделю можно было давать небольшую порцию мороженого. Также под запретом оказались «свежий хлеб и булочки, гречишные и другие блины, вафли, свежеиспеченные сладкие пироги, особенно если они покрыты глазурью и содержат сухофрукты; бисквитные палочки, печенье без наполнителей, имбирные пряники не следовало давать детям младше семи или восьми лет».

Холт не был одинок в тревоге за детей – любителей полакомиться горячей выпечкой. Специалисты по детскому питанию часто рассуждали о том, что детям нельзя давать свежеиспеченный хлеб. Главная причина, как и со свежими фруктами, заключалась в том, что он слишком аппетитный и тяжелый для пищеварения. Двухдневный хлеб считался более безопасным, но если в его состав входил черный изюм, то рекомендовалось подождать восемь дней. Идеальным считался хлеб, высушенный до хруста еще в печи, чтобы детские зубы смогли основательно поработать.

Еда для детей могла иметь два состояния: очень твердая или очень мягкая. С одной стороны, большая часть «безопасных» блюд имела кашеобразную консистенцию («каши на ночь», как писала Маргарет Уайз Браун в своей культовой книге о детском сне, вышедшей в 1947 году, «Баю-баюшки, Луна!»[17]). Важно было приготовить такую мягкую еду, чтобы ребенок мог есть ее ложкой. Допускались овсянка, хлеб, молоко и пудинги с заварным кремом. Овощи для детей нужно было долго тушить, чтобы затем их «пропустить через дуршлаг», как писал один специалист{183}. Много еды было протерто через сито, прежде чем ее признали травмирующей для чувствительного детского желудка.

Мясо следовало измельчать и быстро готовить (раньше няни разжевывали кусочки мяса и только потом давали его детям). Каши и крупы нужно было разваривать до консистенции клейкой массы.

Бобовые, такие как горошек, бобы, фасоль и чечевица, считались ценными из-за большого содержания белка, и время от времени их следовало употреблять, но только если все было сварено и тщательно протерто через сито. Несмотря на это, оставалось опасение, что они могут плохо «усвоиться».

За словами «усвояемый» и «неусвояемый» скрывалась тревога не только по поводу стула ребенка, но и выживаемости в целом. Молочный пудинг считался усвояемым, помидоры – нет. До XIX века на вздутие и понос не обращали внимания. В то время, когда люди были привычны к слабительным и пиявкам, диарея у ребенка не была причиной беспокойства, наоборот, многие считали ее знаком самолечения организма. В 1890-х годах, однако, диарею и тошноту наконец-то стали считать недобрыми симптомами для маленьких детей, и разразилась истерия по поводу любой еды, вызывающей понос{184}.

Волнения о последствиях несварения желудка у детей были обоснованными, но вели сторонников дошкольного питания к паранойе в отношении любых продуктов, мало-мальски содержащих клетчатку.

В 1909 году Эрик Притчард, британский доктор, выражал ужас перед «кишечной проблемой», которую могло вызвать употребление мармелада из-за содержащейся в нем кожуры апельсина{185}. По словам Притчарда, шпинат, «чрезвычайно популярный овощ в дошкольном питании», представлял значительную опасность для пищеварения малышей. Именно Притчард обнаружил, что «если выполнить анализ кала ребенка после употребления еды, содержащей шпинат, то в нем обнаружится практически весь этот овощ в непереваренном состоянии». Сегодня книги по воспитанию детей иногда предупреждают в слегка комичных выражениях о том, что вы можете обнаружить в детских пеленках, после того как ребенок съест сладкую кукурузу, но вы никогда не найдете и намека на то, что это может навредить ему. А что до сторонников дошкольного питания, то они утверждали, будто существует опасность для детей от любой еды, которая слишком быстро проходит через пищеварительный тракт.

Таким образом, вся пюреобразная еда должна была поддерживать пищеварение малышей в неразвитом, младенческом состоянии. Протертые овощи и молочные пудинги не отличались от пюре и размоченного хлеба с сахаром и пряностями. В то же время существовало мнение, что детям нужно давать больше твердой пищи (поджаренные до хруста тосты и тому подобное) для тренировки челюсти и зубов. Особое внимание уделялось жеванию. Малыш, которого еда не учила жевать, находился в зоне риска многих проблем – от жалоб на боль в животе до воспаления аденоидов. Доктор Уоллас из лондонской больницы отметила, что большинство проблем с пищеварением появляются из-за плохих зубов, и поэтому очень важно включать в диету много «очищающих рот» продуктов, например сухарей, тостов и сухих гренок{186}. Как и вся детская еда в целом, функция этих тренирующих челюсть продуктов заключалась в пользе, а не в удовольствии.

Элизабет Дэвид, писательница, родившаяся в 1913 году в зажиточной семье среднего класса, вспоминала безнадежную скуку детской еды 1920-х годов.

«Мы ели много пресно приготовленной баранины и говядины с такими же пресными овощами», – вспоминала она{187}. Их кормили отвратительными пудингами из дробленого риса или тапиоки, «очевидно, придуманными исключительно для того, чтобы пытать детей». Она на дух не переносила вареные водянистые овощи, которые ей подавали: «зеленую верхнюю часть репы, шпинат, артишоки, пастернак». Блюда, которыми кормили Дэвид в детстве (и сочиненные ее мамой «в соавторстве с няней»), считались питательными. Никто и не подразумевал, что ей должны нравиться «обязательные кружки молока»: эмоциональная составляющая детского питания была не важна.

Такое отношение к детям было странным: их кормили такой едой, на которую не согласился бы ни один взрослый. Итальянский писатель, автор книг о еде Анджело Пеллегрини жаловался, что в детстве ему приходилось есть «отвратительное блюдо»: куски поленты, погруженные в «омерзительные и вонючие» консервированные сардины{188}. Дедушка Анджело «пытался утешить внука в таких случаях», рассказывая о том, как сам ел поленту и сардины, когда был мальчиком. Но ему приходилось даже хуже, так как сардины были подвешены на веревке над столом, и их использовали многократно с каждым новым приемом пищи.

В течение школьных лет формировалось отвращение к детскому питанию. Спустя годы, став взрослыми родителями, эти люди также причиняли страдания своим детям.

Возможно, кто-то еще помнит отголоски таких представлений о детской еде. В некоторых семьях запрет на соль в диете ребенка в первый год переходит в общий отказ от приправ и специй, как будто десятимесячный ребенок не может терпеть остроту чеснока или перца. Обед с родителями ребенка может включать блюдо из пресной вареной брокколи и безвкусной жареной курицы без подливы, соли или перца, при этом все нужно есть раздельно. Удивительно, как много на свете людей (даже тех, кому нравятся сложные вкусы) боится, что ребенок ни за что не будет есть макароны, если они заправлены одним сливочным маслом. Однако, по большому счету, когда сегодня подают неприправленные блюда, то целью является не идти наперекор аппетиту ребенка, а, напротив, удовлетворять его.

За последние лет пятьдесят взгляды на детское питание на Западе и во всем мире претерпели большие изменения.

Рисовый пудинг ушел в прошлое. По окончании времен дефицита после Второй мировой войны производство продовольственных продуктов сразу же было поставлено на поток. На полках появилось множество новых полуфабрикатов для детей, мало похожих на привычные семейные кушанья. Каждое десятилетие появлялись инновации в области детского питания. Пудинги из горячего молока уступили место холодным сладким йогуртам в индивидуальных пластиковых стаканчиках. Рыба (по состоянию на 1953 год) чаще всего была замороженной, и из нее можно было легко приготовить ярко-оранжевые «крабовые палочки». Пироги постепенно заменили на поп-тартс (впервые появились в 1963 году) – двуслойное песочное печенье с начинкой, которое ребенок мог положить в тостер самостоятельно, придя домой из школы. Из картошки стали делать вафли, а сладкие вафли посыпали шоколадной крошкой. Взбитые сливки стали продаваться в упаковке. А вскоре стали упаковывать и сыр.

Если производители из прошлой эпохи видели своей целевой аудиторией родителей, которые покупали еду, то сейчас они поняли, что деньги можно зарабатывать, выпуская продукты именно для детей. Каким-то образом новое поколение детей научилось манипулировать родителями, чтобы те покупали им ту еду, которую они хотели, а желали они именно то, что видели в рекламе по телевизору. Факт, что многие родители поддавались на уговоры, был известен по тому, как поменялось отношение к воспитанию детей с отбрасыванием старомодных взглядов военного времени и растущим количеством женщин, работающих вне дома. Новой «библией» по уходу за детьми в Британии стала книга Пенелопы Лич «Младенец и ребенок. От рождения до пяти лет»[18], впервые опубликованная в 1977 году. По мнению Лич (и во многом это было новаторством), лучший способ быть родителем – радоваться этому. Тогда как доктор Спок велел родителям не держать газированные напитки дома и настаивал на том, чтобы дети перекусывали исключительно фруктами, Лич не видела ничего плохого в магазинных закусках. По ее словам, «обычные картофельные чипсы» были, «как ни странно, хорошим источником растительного белка». По мнению Пенелопы, было бы несправедливым называть перекусы «всяким мусором»: «Например, хот-дог является хорошо сбалансированным продуктом питания. Сливочное мороженое от изготовителя с хорошей репутацией является отличным продуктом – не менее полезным для ребенка, чем домашний заварной крем или молочный пудинг»{189}. Таким образом, Лич избавляла своих читателей от приступов раскаяния, если они покупали новый полуфабрикат ребенку, вместо того чтобы приготовить обычный обед из того, что есть дома.

С 1950-х годов детская еда превратилась из питательной, но не приносящей удовольствия, в еду исключительно для удовлетворения детских капризов. Мармелад и шпинат все еще не считались подходящими для детей, но, в отличие от мнения доктора Притчарда, не потому, что они могут навредить кишечнику, а из-за того, что никто не догадывался о действительно приятном для детей привкусе железа в шпинате или горечи апельсиновой корки.

В наши дни детская еда способна удовлетворить любой вкус. В основе представления о ней лежит идея о том, что ребенок испытывает естественную потребность в простых углеводах, жире, сахаре и ни в чем другом.

Как мы видели, мысль о том, что дети имеют врожденную тягу, которая автоматически заставляет их любить гамбургеры больше, чем рыбу, приготовленную на гриле, а маффины больше, чем свежие ягоды, ничем не подтверждается. Но если с рождения питаться только «едой для детей» и намеренно ограничивать вкусы, это неизбежно приведет к проблемам со здоровьем в будущем.

«Детские меню содержат только еду для удовольствия», говорится в докладе о детском питании одной сети ресторанов США в 2001 году{190}. Другими словами, «не ждите никакого шпината и брокколи». Журналист, пишущий на темы индустрии общественного питания, составил базу данных американских детских меню по пятистам лучшим сетевым ресторанам. Как и ожидалось, картошка фри была самым частым блюдом. Удивительно, насколько частым: приблизительно 710 из 2 000 блюд, выбранных в меню. Она встречалась в меню в два раза чаще, чем любое другое самостоятельное блюдо, которое подходило к различной еде: от хот-дога до спагетти. Если ребенку в 2001 году родители предлагали сходить куда-нибудь пообедать, можно было быть уверенными, что они заказывали там именно картошку фри.

Из других блюд на первое дети, вероятнее всего, заказали бы еще что-нибудь жаренное во фритюре: более половины представленных основных блюд были жареными, а остальное, как правило, это бургеры и паста. Самыми обычными в меню были кусочки курицы в панировочных сухарях, обжаренные во фритюре. Они подавались в удобном для детей виде: «полосками, небольшими сочными кубиками, наггетсами, ломтиками, даже в форме оленьих рогов».

В десерты, раньше состоявшие только из мороженого, теперь стали добавлять кондитерские изделия.

В заведениях подавали «Грязный десерт»: шоколадный пудинг с шоколадной крошкой, взбитыми сливками и жевательным мармеладным червяком{191}.

Среди ресторанных блюд (для особых торжеств) были такие, которые ребенок дома вряд ли мог попробовать. В конце концов, кто не любит посидеть в каком-нибудь уютном месте и съесть что-нибудь горячее, хрустящее и жареное? Время от времени, когда я ем не дома, то обычно заказываю темпуру или хрустящего жареного кальмара, но это не значит, что эти блюда войдут в постоянное меню на моей кухне. Однако для многих детей картошка фри, мороженое, жевательные червяки являются ежедневными блюдами. Тремя самыми популярными школьными блюдами в Британии в 2000 году были пицца, бургеры, чипсы{192}. «Что он любит есть?» – спросила я маму одного из друзей моего сына, когда дети играли вместе в песочнице (это было примерно в 2005 году). «Ну то, что обычно дети любят», – ответила она. Как выяснилось, она имела в виду куриные наггетсы, чипсы для духовки, пасту без соуса, кетчуп. И никаких овощей!

Вся суть послевоенной детской еды из магазинов заключалась в том, чтобы доставлять ребенку удовольствие и только.

Родители, которые в детстве питались рисовым пудингом, не хотели, чтобы их дети испытывали отвращение от еды, как когда-то они в детстве. Современные продукты питания для малышей должны вызывать такую же радость и возбуждение, как игрушки.

Мысль о том, что детская еда должна быть привлекательной, вовсе не нова. В прошлом эта идея касалась редких угощений: тянущаяся черная веревочка конфеты из сиропа солодки, упаковка шипучих сердечек. Но в послевоенные годы крупные предприятия продовольственной индустрии стали делать привлекательными и основные детские блюда. Большая часть продуктов питания по своему питательному составу и форме сейчас похожа на конфеты.

Самира Каваш, автор книги Candy: A Century of Panic and Pleasure[19] (2013), замечает, что родители не знают, как им следует поступать с конфетами. Сегодня нарастает тревожность людей по поводу того, сколько дети употребляют конфет и жевательного мармелада. Есть «смутное ощущение, что конфета может быть опасна, и даже, возможно, смертельно опасна», – говорит Каваш{193}. Мы знаем, что, если разрешать детям есть слишком много конфет, нас назовут плохими родителями. Тем не менее продолжаем поддерживать рождественскую традицию, когда дети ходят от дома к дому и набирают полный пакет сладостей, а под вечер родители отбирают у них эти сладости, чтобы у детей не возникли проблемы с зубами. И при всем этом беспокойстве относительно конфет родители спокойно кормят своих детей сладкими спортивными или фруктовыми батончиками, хлопьями – сладкими во всех отношениях, кроме, пожалуй, названия. По какому праву тарелка кукурузных колечек в сахарной пудре с радужными зефирчиками может считаться «завтраком», а не «сладостью»?

В наши дни разнообразие форм продуктов питания для детей поражает воображение. Подобно средневековому имбирному прянику, куриные наггетсы сегодня могут принимать разнообразные формы: динозавров, жирафов, слонов, космических кораблей, цифр и даже фигурок Базза Лайтера[20]. Старые спагетти в виде букв алфавита 1960-х были из серии консервированной пасты в виде телепузиков, Барби или Человека-паука. Ну и конечно же хлопья! Покрытые сахаром и глазурью из какао-порошка, хлопья и хрустики в ярко разрисованных упаковках. Отчет о рынке детского питания гордится тем, что благодаря «развитию технологии экструзии»[21] был создан «расширяющийся ассортимент всевозможных форм и текстур» для детских хлопьев. Точно так же к середине 1990-х традиционные картофельные чипсы теряли рынок из-за «экструдированных» продуктов, которые выглядели более «аппетитно для ребенка», – разные мишки и привидения{194}.

Если разнообразие «детской еды» достигло невиданных масштабов, то о составе этого не скажешь.

Продукты для детей содержат много соли, сахара и жира по сравнению с остальными. Если вам нужны очень сладкие хлопья для завтрака, выбирайте те, которые предназначены для детей.

В 2000 году в некоторых магазинных детских хлопьях содержалось более 50 % чистого сахара от общей массы. Исследование 2013 года, проведенное с использованием 577 продуктов для детей, показало, что около 75 % представляли собой продукты с «низкой питательной ценностью» – и это при том, что на этикетках более половины из них обязательно упоминалась польза для здоровья{195}.

Творилось что-то странное. Маркетологи твердили о новом тренде для «развлекающегося и забавляющегося с едой ребенка»{196}. Дети всегда любили играть с едой. Когда вы были маленькими, то вполне могли представлять, когда разрывали круассан пополам, будто его концы – это рожки чертенка; или, возможно, вы приставляли к уху вишни на ножке, словно сережки; или использовали кожуру мандарина, примеряя себе зубы вампира. Другой забавной игрой было окрашивание картофельного пюре кетчупом в различные оттенки красного, при закручивании его зубцами вилки. Я бы добавила сюда фасоль – из каждого стручка можно извлекать бобы, как зеленые жемчужины.

Отличие новых продуктов для детей, которые начали продавать в 1990-е годы, заключалось в том, что в прошлом игру с едой считали чем-то запрещенным, а теперь игры придумывали сами производители.

Новые продукты для детей можно было скручивать, завязывать или пить{197}. Появились сырные нити, которые позволяли ребенку разделять ломтик плавленого сыра на узкие полоски, а также продукты для макания, которые содержали и печенье, и сырный соус в одной упаковке{198}. Такие продукты создавались без учета того, что необходимо растущему организму, а на основании глубокого маркетингового исследования о том, что детям хотелось бы есть. Не нужно быть гением, чтобы понять, что дети не расскажут о своей любви к брокколи или рисовому пудингу. Как показали результаты исследования, дети мечтают о продуктах, предназначенных только «для них»{199}: яркие цветные упаковки, нежная текстура, сладкие вкусы. Они хотели еду, которой, в отличие от семейной еды, не нужно делиться ни с кем на свете. Производители отреагировали на это и стали предлагать такие продукты, как десерты в тюбиках, которые можно было вскрыть и выдавить содержимое прямо в рот, или йогурт с посыпкой под крышкой упаковки.

А еще были коробочки с обедами, экономно вмещавшие еду на пластмассовых подложках: они служили для имитации полета на самолете, будто дети были пассажирами, проголодавшимися в течение длительного путешествия, а до ближайшего запаса свежей еды лететь было далеко. В 2002 году такая типичная коробочка состояла из трех отдельных отсеков, содержащих малюсенькие хот-доги («не требующие разогрева»), три малюсенькие пшеничные булочки, несколько кусочков сыра («прекрасный источник кальция») и пакетик кетчупа{200}. Предполагалось, что это был полный и сбалансированный обед для ребенка, который он может съесть без помощи взрослых. То есть ребенок мог почувствовать себя большим. Исследователь рынка, ежегодно наблюдавший в среднем 4 000 детей, обнаружил, что единственным огромным желанием у них было все «контролировать»{201}. Чем лучше какой-нибудь продукт удовлетворяет желание, чтобы к ним относились, как к взрослым, тем больше у него шансов на успех. Это желание автономии по отношению к еде частично объясняет популярность хлопьев для завтрака как детской еды. «Уже само действие, когда вы насыпаете хлопья в миску и заливаете их молоком, дает ребенку чувство контроля», – отмечает исследователь{202}.

Точно так же кетчуп стал любимой едой детей отчасти потому, что это один из тех немногих ингредиентов блюда, который дети самостоятельно добавляют в еду.

В середине 1990-х годов 77 % французских детей в возрасте от четырех до семи лет выбирали себе хлопья на завтрак, 58 % – йогурт{203}. И это только во Франции, в стране, где (по крайней мере, в нашем представлении) родители до сих пор готовят дома. Но разве может цельная и полезная еда для детей сравниться с сотнями привлекательных новых продуктов? На этикетке размещают множество сообщений, написанных ради того, чтобы развеять у родителей чувство вины. Существует «одобренное педиатрами» сладкое печенье и рекомендованная стоматологами фруктовая каша без сахара, не говоря уже о бесконечных заявлениях о содержащемся «кальции» в сладких йогуртах и плавленых сырах – все это может вызвать у вас чувство вины, будто вы совсем не заботитесь о здоровье ребенка, если не покупаете эти разрекламированные товары.

Мысль о том, что детям нужна особенная еда, которая предназначена только для них, наподобие корма для домашних питомцев, внушается родителям с первого дня жизни ребенка.

Молодым родителям, заботящимся о ребенке, кажется правильным кормить кроху «полезными» смесями из пакетов и банок, а не протирать приготовленную своими руками домашнюю еду. Исследование с участием 5 000 матерей из Великобритании показало, что только 35 % из них кормили детей тем, что они готовили накануне{204}. Восемьдесят два процента кормили малышей едой из банок, которые, несмотря на разнообразные заявления о питательности на этикетке, вряд ли являются такими же полезными, как приготовленные дома пюре. Как показал анализ «обогащенной питательными веществами еды для младенцев», в этих пищевых продуктах было меньше витаминов и минералов, чем в старом добром картофельном пюре с растертым яичным желтком{205}.

При выборе еды для малыша, который еще не говорит, родителям сложно притворяться, будто они действуют исходя из привязанностей своего ребенка. Скорее, влияние оказывает яркая упаковка детского питания с розовощеким младенцем, уплетающим свой яблочный или клубничный десерт. Родители рассказывают фокусным группам о том, что одной из причин, из-за которой они поддаются на надоедливые просьбы «своих попрошаек», является перспектива выбросить деньги на ветер. Ведь даже когда вы идете по супермаркету одни и не везете в тележке ребенка, который хватает все подряд и краснеет от злости, что ему не покупают любимый мягкий сыр сейчас, сейчас, СЕЙЧАС, – все равно есть опасения, что выбранные по своему усмотрению продукты так и пролежат в кухонном шкафу.

Исследовательская компания США Langbourne Rust наблюдала за мамами, покупающими продукты, и пришла к выводу, что даже если ребенку один год, он может влиять на покупки. Родители не реагируют на запросы ребенка относительно определенных продуктов только один раз из трех случаев. Это совпадает с опытом доктора Кита Уильямса, директора программы по питанию детей государственной детской больницы имени Херши штата Пенсильвания. «Вообще-то должно быть так: дети едят то, что дают им родители, – говорит доктор Уильямс, – но наш опыт работы в больнице показывает, что родители дают то, что едят дети»{206}.

Ни в коем случае нельзя утверждать, что все современные родители кормят детей «едой, предназначенной для детей». В последнее десятилетие наблюдается довольно «мощная обратная реакция» на самые нездоровые меню для детей. Исследование детского рациона показало растущий объем овощей (не все из них были картошкой фри) в детском меню{207}. Даже «Макдональдс» теперь предлагает органические морковные палочки.

Благодаря активному участию Джейми Оливера в 2005 году в Британии были снова реформированы школьные меню, исчезли из меню «пружинки из индюшатины» (Turkey Twizzlers) и прочие мясные продукты похожей формы. В США Мишель Обама продвигала здоровое питание для детей с помощью своей программы «Давай двигаться». Как в Британии, так и в Соединенных Штатах введение более здорового школьного меню было противоречивым явлением, так как многие фрукты и овощи отправлялись прямо с «подноса в ведро», как отметили в одной статье, потому что дети, знакомые только с едой, предназначенной для детей, отказывались от незнакомых им продуктов{208}. Некоторые восприняли этот отказ как признак того, что дети от природы склонны предпочитать «еду, предназначенную для детей» полезным, приготовленным дома блюдам. Настоящий урок заключается в том, что внешние изменения должны сопровождаться изменениями в личном отношении к здоровому питанию, только тогда реформа будет эффективной.

Ребенок получит пользу от здорового обеда, если научится самостоятельно выбирать сбалансированную пищу.

Активные действия, направленные на то, чтобы исключить всю вредную еду, продаваемую под видом детских продуктов, набрали еще большую силу после возникновения эпидемии пищевых аллергий у детей. Это повергло в шок некоторых состоятельных родителей. Сегодня существуют такие семьи, в которых детское питание регулируется даже жестче, чем в рекомендациях Л. Эммета-Холта начала XX века: в таких семьях дети перекусывают листовой капустой, сахар – это категорическое «нет-нет», а блюда, содержащие пшеничную муку, ставятся чуть ли не в один ряд с тяжелыми наркотиками. Журналист Зоуи Уильямс рассказывает, что есть родители, которые считают черный изюм без косточек «детским наркотиком, чтобы подчеркнуть его невероятно вкусный, но опасно преступный характер»{209}. В периоды нервного напряжения еда может казаться способом защиты ребенка от опасности. И, надо сказать, существуют все основания думать, что дети находятся в опасности от современной пищевой среды.

Но если вы хотите защитить ребенка от подобной беды, то не стоит содержать его в тепличных условиях, окружая продуктами высокой питательной ценности.

Все, что нужно, – это развить у детей навыки самостоятельного исследования окружающей среды.

Проблема этой пуристской версии детской еды, как и проблема нездоровой пищи, предназначенной для детей, заключается в следующем: что с ними будет, когда они вырастут? Ведь вся «детская еда» поглощается в убеждении, что однажды, став взрослыми, дети начнут есть что-то другое.

Люди из стран, которые до сих пор не полностью поддались эталону западного питания, отмечают, что идея «детского питания» кажется им странной. Пища для младенцев – это более-менее понятно. Вопреки распространенному мнению, младенцев в Индии не сразу приучают к острым блюдам. В течение первого года их кормят различными простыми пюре из вареных овощей с добавлением топленого молока для увеличения калорийности или уваренными молочными кашами. Манный пудинг (suji kheer) считается превосходной пищей для младенцев. Он состоит из манной крупы и молока, другими словами, не отличается от рисового пудинга. После того как ребенку исполняется примерно один год, его переводят на точно такую же еду, которой питается вся семья, как по консистенции, так и по вкусу, но родители стараются давать ребенку дополнительные порции белка.

В Индии еда для детей – это просто еда. В зависимости от того, в какой семье вам повезло родиться, пища может быть лучше или хуже по качеству; ее может быть достаточно, а может быть и недостаточно.

Главное отличие этого подхода к питанию в том, что с возрастом не придется переходить на новые вкусы, перерастать то, что вы ели в детстве.

В западном сознании, мы «вырастаем» из своей детской еды. Но в действительности все часто оказывается не так.

В течение Второй мировой войны американский антрополог Маргарет Мид была исполнительным секретарем в Национальном исследовательском консульском комитете по привычкам питания. Одной из задач, стоявших перед Мид, был поиск решения: как заставить людей изменить пищевые привычки{210}. Причиной тому послужило беспокойство по поводу того, чтобы помочь американцам принять нехватку продовольствия в военное время, в частности нехватку мяса. Мид поняла, что люди на самом деле очень часто меняют свое пищевое поведение. Вся хитрость заключалась в том, что, если люди чувствуют ограниченность питания, они склонны переходить на противоположную сторону сразу, как только им выдается шанс сделать это. Она привела пример из детства. Семьи воспитывали детей так, чтобы те ели меньше мяса, пили больше молока и ели больше овощей, чем их родители: «Поколение за поколением детей воспитывают в уверенности в том, что обычное питание содержит продукты более или менее одобренные, и их уговаривают выбирать «полезные для твоего здоровья» – будто это вопрос морали. В то же время здесь, в форме убеждения и поощрения, подразумевается, что когда они вырастут, особенно когда мальчики станут мужчинами, то смогут настаивать на самостоятельном выборе вредных для себя продуктов»{211}.

Мид поняла, что понятие детского питания было основано на двойных стандартах. Если это правда, что существует один жизненный этап, в течение которого крайне важно не питаться ничем вредным, следовательно, на более поздних этапах жизни эти вредные продукты можно вдруг разрешить и даже поощрять.

Самым очевидным примером являются спиртные напитки. Во многих семьях отцы должны были совершить ритуал посвящения сыновей в мужчины, напоив их. К тому же взрослый мужчина может спокойно есть стейки и избегать овощей, и никто больше не имеет права ему за это выговаривать. Возможно, даже такое поведение добавит мужественности. Это показывало, что мужчина вырос, он уже не маменькин сынок.

Что же касается девочек, то правила питания менялись с началом вступления во взрослую жизнь. Писательница Элизабет Дэвид, автор книг о еде, вспомнила тот волнующий момент, когда она перебралась пить чай из детской комнаты в гостиную вместе со взрослыми{212}. Внезапно появились аккуратные сладкие пирожные и вкусные маленькие сэндвичи вместо молока или пресловутого рисового пудинга. Было относительно легко перерасти «детское питание», так как никто никогда не возлагал надежд на то, что вам это понравится.

Не все так очевидно в том, что происходит, когда в послевоенный период люди перерастают нездоровую, сдобренную приправами и специями «еду, предназначенную для детей». Перерастают ли вообще взрослые «детскую еду»? Вы замечали когда-нибудь, что, если человек хочет восхититься особенно прекрасным вкусом блюда, он всегда вспоминает детство? Сливочное мороженое с фруктами описывается в таком духе: «Как приятно вновь почувствовать себя ребенком», – означает не только то, что взбитые сливки жирнее и шоколадный соус имеет более глубокий вкус, но и то, что это можно есть без зазрения совести, свойственной взрослым. В ресторанах Дэвида Чанга в Нью-Йорке и Торонто предлагают десерт под названием «Молоко от хлопьев», который на вкус напоминает молоко, оставшееся на дне тарелки с хлопьями. И вкус точно такой же: солодовый, молочный и сладкий. Вы можете заказать его в жидкой форме или замороженной.

В принципе нам всем следует научиться такому уровню сознания, на котором мы оставим свои детские вкусы в прошлом. Нашу привычку есть сладкое заменяет привычка пить кофе. Салат становится нашим спутником жизни, и нам начинает нравиться горькое: эспрессо, цикорий, вермут и содовая. Десерты пропитаны алкоголем (как в тирамису) и приправлены изысканными ингредиентами вроде кардамона – словно созданными для того только, чтобы «держать их подальше от детей». Многие модные блюда вечеринок нарочно включают в себя ненавистные когда-то ингредиенты: кростини с куриной печенью, поджаренную до золотистой корочки брюссельскую капусту, гратен из фенхеля. По крайней мере, так происходит у счастливого меньшинства.

Но судя по тому, что мы узнали о питании в мире за последние несколько десятилетий, понятно, почему огромное количество людей, как взрослых, так и детей, привыкли есть подобие еды, предназначенной для детей, на протяжении всей жизни: сладкую, соленую, не требующую пережевывания и проглатывания и обработанную для увеличения срока хранения.

Как правило, такие меню встречаются в обычных ресторанах, где предполагают, что взрослые приходят в ресторан с детьми, и хотят угодить им: сладко-соленые ребрышки, курица в панировочных сухарях и паста с сыром.

Профессор Барри Попкин собрал данные об изменении питания по всему миру за последние несколько десятилетий. Ученый пришел к следующим выводам: «В целом наше питание становится более и более энергоемким и сладким. В то же время продукты с высоким содержанием клетчатки заменяют продуктами с большим сроком хранения. В мире огромное разнообразие продуктов, но глобальные вопросы все еще остаются нерешенными в большинстве стран»{213}.

Это предполагает, что еда, предназначенная для детей, дает нам ограниченные, все более и более однородные и весьма нездоровые вкусы. Детская пища оказывает основательное воздействие на наши предпочтения, чем дошкольное питание, отнюдь не потому, что такие продукты, как хлопья в сахарной пудре и сырные палочки, объективно вкуснее рисового пудинга, но потому, что их едят, не слыша фразы «ты должен».

За последние пятьдесят лет пищевые привычки людей в мире постоянно меняются и чаще всего сводятся к соленому, жирному, сладкому.

Не важно, что вы заказываете в ресторане фастфуда, гамбургер, заправки к салату или яблочный пирог, они все равно будут иметь обычный вкус: не кисло-сладкий, а сладко-соленый с фракциями жира. Это важно, поскольку, как мы уже поняли, вкус имеет замечательную способность оставаться в памяти и таким образом предопределять пищевые предпочтения в будущем. Постоянное употребление сладко-жирно-соленых блюд в раннем детстве учит нас тому, какой должна быть вся еда на вкус. Эта однородная сладкосоленость теперь повсеместно присутствует во многих продуктах для взрослых, от претцелей, круассанов и соленой карамели до бутербродов со свининой.

Наследием детского питания стало то, что появились взрослые, способные оставить в прошлом нелюбимый рисовый пудинг и дорасти до чего-то более вкусного. Наследием еды, предназначенной для детей, стал застой в развитии проблем, связанных с питанием. В 2002 году группа ученых провела пятилетнее исследование, в ходе которого они наблюдали за семьюдесятью семьями с целью выяснить, оставались ли у детей предпочтения к определенной еде постоянными в промежутке между тремя и восемью годами. И действительно, практически в каждом случае дети продолжали любить те же блюда с трех до восьми лет.

Все же самым удивительным открытием было то, насколько вкусы восьмилетних детей совпадали со вкусами их матерей. Действительно, матерям удалось пересилить нелюбовь к некоторым продуктам, которые травмировали восьмилетних детей: во взрослом возрасте они были терпимее в отношении свежего лука, например, или зеленого горошка. Но самая любимая еда была все той же едой, предназначенной для детей, которую предпочитали восьмилетние дети, и перечень блюд напоминал готовый рецепт пищевой катастрофы. Почти все они, взрослые и дети, больше всего любили: попкорн, мягкие булочки из пшеничной муки, картофель фри, печенье с шоколадной крошкой, говяжий фарш, гамбургеры, пончики, плавленый сыр, блины, сироп, маффины, пиццу, белый сахар. Единственным здоровым продуктом в этом списке было свежее яблоко, которое нравилось шестидесяти девяти детям и семидесяти матерям{214}.

Если родители и дети питаются едой, предназначенной для детей, возможно, пришла пора назвать ее по-другому. Такая еда появилась как что-то отдельное и отличающееся от обычной. Теперь она стала нормой питания всех возрастных групп. Существует опасность, что когда у родителей вкусы такие же, как у детей, то почти никто не способен разорвать этот замкнутый круг и научиться чувствовать радость от настоящей правильной еды.

Праздничный торт

В последние несколько лет можно часто встретить так называемый праздничный торт-мороженое. Это такое яркое, разноцветное кондитерское изделие с посыпкой и фигурками из сахарной глазури вперемешку с кусочками бисквита. Суть в том, что его вкус напоминает ваш любимый торт с сахарной пудрой, который пекла мама на ваш шестой день рождения, и то, как вы раздавали друзьям с собой куски оставшегося торта, завернутые в размокшие салфетки. Время прошло, теперь вам уже не шесть лет, и это не ваш день рождения.

Это просто символ того, что в нашем питании произошел сдвиг в неверном направлении. Праздничный торт специально создавался для того, чтобы вызвать особые воспоминания, как мы каждый год задували свечи и ели традиционное угощение в кругу семьи. А если его можно съесть в любой день по малейшему желанию, тогда теряется весь смысл.

Существование праздничного торта означает, что мы разучились отличать праздничные блюда от повседневных. К тому же мы никак не можем определиться – дети мы или взрослые.

В жизни ребенка стало так много разных сладких угощений, что именинный торт уже, вероятно, утратил всякую эмоциональную значимость. Как бы то ни было, стандарты теперь выше. Именинный торт стал исключительно символом родительской любви.

Никола Хамбл, автор книги Cake («Торт»), пишет: «Каждый год я даю себе слово, что не буду съедать несколько кусков именинного торта сына, но каждый год конструкция изделия становится все более сложной, более помпезной, более величественной – все эти сундуки с сокровищами, планеты с марципановыми пришельцами и торты в виде пирамиды с секретной гробницей»{215}.

Именинный торт – это одно из тех блюд детства, от которых сложнее всего отказаться. «Не возвращают ли они людей обратно на чьи-то вечеринки?» – говорит героиня романа Кэтрин Мэнсфилд The Garden Party («Вечеринка в саду»), глядя на тарелку пирожных со взбитыми сливками. Не многие могут долго сидеть на диете, потому что так трудно отказать коллеге и не съесть кусочек торта в честь его дня рождения. Вы ведь не хотите испортить праздник на вечеринке?

Дело не в самом именинном торте. Проблема в культуре питания, когда в любое время каждому доступны сладости, которые можно есть без всякого повода.

Во Франции, по словам писательницы о воспитании детей Памелы Друкерман, домашний йогуртовый торт используют для того, чтобы научить ребенка к ожиданию вкусного. Утром ребенок помогает приготовить пирог и только вечером он может его съесть. Это полезное упражнение и для взрослых. Здоровое питание не исключает того, чтобы изредка съесть какой-нибудь тортик. Но лучше научиться ждать: если не целый год, то хотя бы несколько часов.

Глава 4

Кормление

Самым ярким его воспоминанием о ранних годах жизни было то, как мать заставляла его есть, приговаривая: «Ess, ess, ich sterbe weg (“Ну-ка, ешь, а не то я умру”)».

Гилде Брух, 1974 (о престарелом враче из Нью-Йорка, который пережил сердечный приступ, но не смог заставить себя похудеть)

После того как разошлись мои родители, отец часто провожал меня на станцию, чтобы посадить на поезд обратно к маме. Хоть мы обычно и обедали перед отъездом, он всегда предлагал купить мне журнал и «кое-что еще» из еды на прощание. Мне было разрешено выбирать все что угодно. Я начала понимать, что чего бы ни попросила в этот волнительный момент, папа мне купит, даже целую коробку блестящих солодово-сливочных шариков в шоколадной глазури. Будто компенсируя недостаток таких продуктов за предыдущие годы в семье, когда мы покупали их только во время редких походов в театр или кино и тщательно делили поровну между собой. Теперь же «правила игры» в вопросах еды изменились. Всякий раз, когда я ехала в поезде домой и читала журнал Marie Claire, у меня начинало болеть верхнее небо из-за рассасывания хрустящих кусочков шоколадных шариков. Никто не контролировал и не запрещал мне и дальше лакомиться.

Сначала я с удовольствием воспринимала эти покупки любимых сладостей, потакая своим желаниям и объясняя необходимым источником углеводов. «М-м-м, вкусняшка!» – как сказал бы Гомер Симпсон. Но потом все усложнилось. Примерно в шестнадцать лет я заметила, что стала набирать лишний вес. Теперь, когда папа предлагал мне выбрать «кое-что еще», голос в моей голове заставлял отвечать, что я не голодна, или попросить диетическую колу. Но отказаться не было сил. Дело было не столько во вкусе, сколько в чувстве одобрения: если взрослый поощрял вас едой, то, наверное, вы сделали что-то хорошее.

На протяжении долгого времени, всякий раз, когда я ехала куда-нибудь на поезде, я неосознанно потакала своим желаниям купить в дорогу какое-либо угощение.

Только гораздо позже, став матерью и очень охотно раздавая печенье с молоком детям и их друзьям, я поняла, что человек, которого поощрял мой отец, был он сам. Он еще не пришел в себя после развода. Роль щедрого родителя, покупателя сладостей, скрашивала моменты расставания как для него, так и для меня. Покупка любимой еды ребенку приобретала для отца чуть ли не героический характер. Это чувство почти такое же приятное, как и процесс поедания угощения. Когда вы видите, что ребенок накормлен, вы успокаиваетесь, потому что выполнили родительскую обязанность – как мама-птичка, которая приносит в гнездышко червячков. В течение нескольких лет после развода родителей моя сестра часто отказывалась от предложений полакомиться вкусненьким. Так что оставался только один ребенок, которого можно было кормить лакомствами, – это была я. Что ж, малышка не противилась и широко открывала клювик.

Больше всего знаний о том, как и чем питаться, мы получили через опыт, данный родителями. В детстве кажется, что взрослые знают, как надо. Но в основном они делают выбор так, как умеют – блюдо за блюдом, руководствуясь убеждениями и предрассудками, которые усвоили во время собственного взросления.

Одни родители используют еду как соску, чтобы успокоить малыша. Другие, наоборот, лишают угощения за плохое поведение.

Некоторые беспокоятся насчет слишком калорийной и непривычной еды для маленьких животиков и поддаются всеобщей озабоченности вопросами питания. Тренды в питании сменяются каждые десять лет, но наши модели пищевого поведения являются больше ответом на собственные запутанные отношения с едой старшего поколения.

Практически все родители желают лучшего своему ребенку, но они часто действуют так, как их научили в прошлом. Это мешает увидеть реальные проблемы современности или отделить потребности ребенка от собственных желаний. Родители, которых заставляли есть овощи в атмосфере постоянного принуждения, могут наслаждаться тем, как их ребенок поедает бессистемные обеды, рекламируемые по телевизору и состоящие из чего угодно. Точно так же любой родитель, помнящий голод, будет получать удовольствие, наблюдая, как уплетает еду за обе щеки его ребенок.

Способ принятия пищи – это приобретенное поведение и методы, которыми пользуются родители, растут из прошлого, когда малышей оберегали скорее от недостатка, чем от изобилия. Сейчас такой способ обезопасить ребенка не имеет смысла.

Не всех детей перекармливают. Одним из верных признаков того, что за ребенком недостаточно присматривают, является недоедание. Трудно представить, но 5–10 % всех детей в Соединенных Штатах в возрасте от двух до пяти лет плохо растут из-за скудного питания, а не от какой-то естественной причины (как, например, заболевания брюшной полости){216}. Медицинский термин «нарушение развития» означает, что ребенок не получает достаточно еды для роста и должного развития. Единственный огромный фактор риска для нарушения развития во всем мире – это бедность. В этом случае плохое питание неизбежно или, как минимум, не является намеренным. Но могут быть и другие причины. Мать сильно беспокоится о питании ребенка, он непреднамеренно отказывается от еды, нарушается развитие, и мать начинает беспокоиться еще сильнее. Во многих случаях нарушение развития является признаком того, что воспитание ребенка сильно запущено{217}. Как говорится в одном исследовании, до 80 % матерей, у чьих детей наблюдается нарушение развития вследствие внешних причин, подвергались насилию в детстве{218}. Тот факт, что ребенок не получает достаточно пищи, часто является признаком того, что в доме злоупотребляют алкоголем или наркотиками или же есть домашнее насилие. От этой мысли может пробежать мороз по коже, поэтому вовсе неудивительно, что почти для каждого из нас «накормить» означает «любить».

Кормить ребенка – чрезвычайно огромная ответственность.

Взвалить на себя бремя чьего-то насыщения, пока дети не станут достаточно взрослыми, чтобы самостоятельно это делать, – это дорогое, неблагодарное и часто нежеланное занятие. Во времена нехватки ресурсов лишний рот требует от всех остальных в семье чем-то жертвовать и приспосабливаться. (Скандал из-за детских смесей, которые продавались в развивающихся странах, не был связан с грязной водой. Он разгорелся из-за стоимости. В Бангладеш расходы на детское питание в бутылочках могли составлять треть дохода рабочего на фабрике.) Но когда еда становится доступной и обильной, эмоции, которые ассоциируются с кормлением детей, выглядят иначе.

Конечно, мало радости в опрокинутой тарелке спагетти, и редко какой повар снесет удар по самолюбию, наблюдая за тем, как приготовленное им с огромной любовью блюдо выплевывают со словами: «Фу, комки». Стоя рядом с детской площадкой в парке, родители постоянно обмениваются недовольством по поводу кормления. Мы жалуемся, как нам надоело носить с собой «полезные» перекусы, пока на дне сумки не образуется месиво с рисово-бисквитными комками и раздавленной курагой. Раздражает, когда ребенок капризничает и отказывается есть свой обед, а через полтора часа заявляет, что проголодался. И еще эта постоянная готовка. Ведь я уже готовила это вчера! Начинаешь готовить завтрак и думаешь: как так, вот вроде только недавно завтракали?

Тем не менее на фоне этих жалоб для поддержания разговора вы вряд ли услышите, чтобы кто-то осторожно сказал скрываемую правду о том, как же это здорово – кормить детей, особенно сладостями, когда вопрос о вкусах даже не возникает. Этот процесс является проявлением родительской любви в чистейшем виде. Некоторые испытывают истинное наслаждение у школьных ворот, разделяя объятия и шоколадный хлеб. А какой восторг видеть этот блеск в глазах, когда вносят именинный торт или покупают мороженое в жаркий день! Вы лет десять мечтаете о сладкой вате из детства – о том теплом пушистом облаке на палочке – и наконец у вас появляется повод ее купить! Когда сделать что-нибудь легко, мы говорим, что это как «отобрать конфету у младенца». На самом деле пальчики обхватывают ее достаточно крепко, я проверяла. Правильнее было бы сказать: «легко, как дать конфету младенцу».

Кормление – возможность почувствовать восторг. Оно доставляет такое удовольствие, что даже сами дети любят развлекаться изображая, будто кого-нибудь кормят.

Как и питание, кормление может стать навязчивым состоянием. К примеру, удовольствие от содержания домашних животных мы получаем в основном, когда приносим домой еду, которую любит животное, и наблюдаем, как эта еда исчезает, – и не важно, корм ли это для золотой рыбки в аквариуме или злаковые хлопья для хомяка, которые он жадно прячет за щеками. Считается, что потребность помещать еду в чужой рот обусловлена сильным материнским (или отцовским) инстинктом. А действия, связанные с тем, чтобы накормить других, являются формой смиренной жертвы: вы ставите чужие потребности выше своих. И часто это так. Но все-таки необходимо учесть тот факт, что от кормления получают удовольствие даже те, кто практически лишен какого-либо материнского инстинкта и не склонен к самопожертвованию. Я говорю о любителях видеоигр.

В 1985 году в Японии и в США была массово запущена компьютерная игра Pac-Man в жанре аркад, которая стала в одночасье популярной, изменив всю индустрию игр. Свое название она получила от японской фразы paku-paku, описывающей звук, производимый ртом, когда он открывается и закрывается. Если вы достаточно долго играете в игру, то на экране появляются клубника, апельсины, яблоки и виноград. Когда Pac-Man съедает эти фрукты, они работают как «включение питания», то есть он зарабатывает больше очков за каждый фрукт, который ест. Pac-Man не ест еду в обычном человеческом понимании. Несмотря на это, главным крючком для пользователей игр является гипнотизирующее удовольствие от наблюдения за маленьким созданием, потребляющим угощение.

Среди разработчиков видеоигр существует общепринятый язык угощений.

Не важно, играете ли вы в эту игру в Мехико или в Москве, можно легко распознать лакомство для персонажа на экране. Это может быть гамбургер или хот-дог с кетчупом, но чаще всего это что-то сладкое: плитка шоколада, мороженое с фруктами и орехами, пончик с глазурью. «Единственная абсолютно вкусная вещь – сладости, об этом знают все, независимо от национальности», – сказал как-то Луис Джильотти.

Джильотти – художник-постановщик в игровой индустрии с двадцатилетним стажем разработки игр для практически любой платформы – от консолей до онлайн-игр и планшетов. Мы познакомились с ним в кафе, когда я подслушала его оживленную речь о том, как «круто» было бы добавить в игру собаку, поедающую арахисовую пасту. Джильотти носит серьгу в ухе и ходит в бейсболке фаната «Лос-Анджелес Доджерс», и все руки у него покрыты татуировками. Его прозвище «Лу», а еще его иногда называют «Мусорный контейнер». Он участвовал в создании таких игр, как Grand Theft Auto и Devil May Cry (эффектное масштабное фэнтези), и небольших бесплатных игрушек с милыми персонажами и короткими сессиями. Джильотти во всем видит возможности для создания игрового мира. Когда он смотрит на выпечку, он видит в ней символ счастья. «Для чего их выставляют на прилавок? – спрашивает он, указывая на ассортимент ароматных булочек и круассанов. – Хотят вызвать у нас чувство голода». Со временем у Джильотти сложилось четкое понимание того, какое угощение будет восприниматься игроками как правдоподобное. К примеру, важен цвет. По его словам, независимо от пола игрока очень хорошо подходит розовый, еще красный и синий привлекательны, но точно не зеленый, так как он ассоциируется с тошнотой. Это одна из причин – причем далеко не единственная, – почему зеленые овощи в компьютерных играх не ассоциируются с угощением. Просто нам не доставляет радости видеть персонажа, поедающего в качестве награды зеленый шпинат вместо розового тортика. В то же время с темно-коричневыми жареными продуктами этот номер отлично проходит. «Коричневая индейка или кусок аппетитно зажаренного цыпленка вызывает кайф. Это тождественно пиру». Но самый быстрый способ обозначить угощение – использовать что-то сладкое.

Безусловно, кормить компьютерного персонажа лакомствами – не то что кормить настоящего ребенка.

Хотя зачастую вы так сильно идентифицируете себя с персонажем, что кажется, будто вы накормили самого себя этими лакомствами. Хотя ни еды, ни самого персонажа не существует в реальности, вызванные эмоции схожи. Возникает желание видеть, как исчезает угощение и появляется довольная мордашка персонажа.

Главное в каждой игре, по словам Джильотти, это создание эмоциональной связи с главным героем и его миром. Чувства реальны, даже если картинка нарисована. «Как только вы заставили сочувствовать, все, что обычно радует или печалит, начинает распространяться на то, что происходит с персонажем на экране».

Когда я познакомилась с Джильотти, он работал над новой игрой о персонаже по имени Малышка-Акула. Это симпатичная маленькая девочка с косичками, но стоит ей увидеть что-то интересное, она отводит взгляд в сторону и превращается в акулу, поедающую абсолютно все на своем пути. Задача игрока – усмирить Малышку-Акулу разными угощениями, чтобы во время своих приключений она не причинила вреда ни себе, ни другим. В одном эпизоде Малышка-Акула пытается пересечь опасное ущелье. У ее друга, воображаемого тигра, есть волшебный мешок с вкуснейшими плюшками, который поможет ей добраться через ущелье до безопасного места. Роль игрока состоит в том, чтобы доставать плюшки из мешка и с их помощью вести героиню по ущелью. Давая ей пирог, мы чувствуем себя так, будто бы совершаем подвиг. Эмоции при этом, утверждает Джильотти, очень похожи на чувство помощи благотворительной организации или помощи незнакомцу.

В обычной жизни Джильотти не ест розовые пирожные и не дружит с воображаемыми тиграми. Он женат, и они с супругой кормят своего ребенка «всем органическим». По его словам, жена не одобряет тех родителей, которые ежедневно покупают фастфуд своим детям. Но при создании игр он проникается другой системой ценностей. Джильотти родом из Аргентины, его мать – итальянка и отлично готовит. Денег семье всегда не хватало, и мясо было редкой роскошью. Они переехали в США, когда ему исполнилось девять лет. Устроившись в Америке, его мать никак не могла понять, почему к сыну в гости приходят друзья-вегетарианцы. Почему ты добровольно отказываешься от любимых мясных блюд, ведь теперь этого всего в избытке?

Создавая игры, Луис Джильотти мыслит теми же категориями, что и его экономная итальяно-аргентинская мама, для которой переедание было какой-то немыслимой проблемой. Как он поделился со мной, нам хочется кормить персонажей сладостями в играх потому, что это – «не повседневные блюда; почему десерт подают последним? Это награда. Сахар – это роскошь. Бедняки не едят конфет. Если ты можешь позволить себе конфеты, значит, ты живешь в достатке». Его лицо расплывается в белоснежной калифорнийской улыбке, и мы снова смотрим на прилавок с угощениями, которые оба можем себе позволить, но есть не будем.

Поощрение детей едой, основано на памяти народа о пище, дефицит которой ощущался на Западе десятилетиями, когда белый сахар был таким редким, что казалось, он сиял, как снег.

Наше импульсивное желание побаловать детей едой бывает милым («конфетка для моей конфетки»). И, поскольку основной мотив поведения – щедрость и любовь, мы продолжаем поступать так, хотя это уже лишено смысла.

В книге Лоры Инглз Уайлдер «Домик в прерии»[22] друг семьи, Мистер Эдвардс, рискует жизнью в штормовой бухте ради того, чтобы привезти рождественское угощение Лоре и ее сестре Мэри. Эти девочки едят сладкое только раз в год, и когда они видят мятные конфеты в виде трости в полоску и пирожные в виде сердечек, «изготовленные из муки высшего сорта с добавлением белого сахара», их переполняет радость. «Вот бы чаю с пирожным и с конфетой, – Лора не может устоять перед желанием лизнуть мятную палочку. – Но Мэри не такая жадная». Разве может угощение иметь такое же большое значение в эпоху повсеместных пирожных из белой муки, когда дюжина конфет-тростей стоит меньше булки хлеба? Современному ребенку предлагается столько видов сладкого, что, по опыту, обычная реакция на рождественскую конфету не радость, а легкое возмущение от того, что сладкий вкус испорчен мятным привкусом зубной пасты. Теперь проблемой многих родителей является страх не того, что не будет рождественской конфетки, а того, что, когда рождественские конфеты появляются в доме, дети все еще не доели упаковку сладостей с Хэллоуина. И все же милая традиция Мистера Эдвардса весьма располагает.

Мы до сих пор полагаем, что можем пойти на что угодно ради возможности дать детям любимые сладости, хотя и не нужно переправляться для этого через бушующую бухту.

До сих пор существуют семьи, в которых взрослые жертвуют собственным удовольствием ради кормления и воспитания детей.

В Китае за многими детьми приглядывают их бабушки и дедушки, пока родители находятся на работе. В городе процент детей, за которыми присматривают бабушки, может достигать 50–70 %. Без самоотверженной заботы старшего поколения о детях многие семьи не существовали бы, и экономика страны потерпела бы крах. Китайская поговорка гласит: «Играть с внуками с конфетой во рту». Когда мы ее слышим, на ум приходит образ счастливых пенсионеров: бабушка или дедушка, поедая сладкое, наблюдают за игрой внука. Вероятнее всего, это внук будет лакомиться конфетами, в то время как старшие родственники будут лишь радостно смотреть на него.

Исследование 2009 года, проведенное в Сямынь, большом городе на юго-восточном побережье Китая, показало, что, проработав всю жизнь на тяжелых работах, бабушки и дедушки и на пенсии работают много: занимаются стиркой, ведут домашнее хозяйство, отводят внуков в школу и забирают домой после уроков{219}.

Бабушки и дедушки, отвечая за покупку и приготовление еды, в собственном питании придерживаются умеренности.

Один дедушка из Сямыня рассказал исследователям, что ест дешевые консервированные овощи, чтобы отложить деньги на образование своего девятилетнего внука. Однако бабушки и дедушки намного менее бережливы, когда дело касается кормления внуков, а закон об одном ребенке означает, что все угощения в доме идут в один рот. В 2003–2004 годах группа специалистов в вопросах здравоохранения из Швеции и Китая опросила родителей, бабушек и дедушек детей из четырех детских садов в двух разных районах Пекина{220}. Предпочтения в еде у детей были такие же, как у их бабушек и дедушек, в соли и сахаре, пшеничной лапше или рисе. Количество употребляемой еды также определялось старшим поколением, которое с ее помощью выражало любовь и заботу. Во многих случаях это означало перекармливание.

Перекармливание не было случайным: за ним скрывалось разумное объяснение. У всех опрошенных бабушек и дедушек в Пекине сохранились воспоминания о дефиците продуктов и голоде. Как мы видим, такие воспоминания неизбежно сказываются на долговременных отношениях человека с едой. Одна бабушка сказала: «Счастье в жизни – это есть что хочешь, сколько хочешь и когда хочешь». Другая бабушка говорила о чистом удовольствии наблюдать, как ест ребенок. «У моей внучки очень хороший аппетит. Она всегда открывает рот, когда я ее кормлю. Мне так нравится, что она любит поесть»{221}. Во всех этих семьях было желание накормить ребенка во что бы то ни стало: они тратили огромные деньги на покупку достаточного количества мяса, чтобы ребенок рос сильным. Некоторые приносили с собой перекусы, когда вечером забирали любимых чад из детского сада. Другие использовали еду в качестве поощрения за успехи. Победу в музыкальном конкурсе по игре на фортепиано, с точки зрения бабушки, стоило отпраздновать «большой упаковкой чипсов».

Более половины исследованных детей – в среднем им было по четыре с половиной года – имели ожирение.

Некоторые бабушки и дедушки выразили мнение, что хорошо, если ребенок пухлый, потому что потом он вырастет сильным и высоким. Это убеждение основывается на их собственных воспоминаниях о голодных временах. Раньше они бы не ошиблись, думая об ожирении в таком ключе.

По всему миру детское ожирение рассматривалось и до сих пор рассматривается в некоторых странах, как гарантия охраны растущего ребенка от недоедания. У французов есть поговорка: «Чтобы иметь достаточно, нужно иметь слишком много» (Pour avoir assez, il faut avoir trop).

В 1912 году один британский доктор сказал, что детское переедание менее опасно, чем недоедание, даже если это сулит некоторое количество избыточного веса. Вся тучность уйдет со следующим периодом роста, так как «перекормить можно только взрослого, а для растущего организма чрезмерно избыточного питания не бывает»{222}. В свое время это звучало убедительно.

Наиболее подверженные риску голода были самыми толстыми. Между 108 годом до н. э. и 1911 годом н. э. в Китае насчитывалось более 1 800 больших периодов голода, позже, с приходом Мао Цзэдуна, начались новые волны нехватки еды. Старшее поколение Пекина, пережившее голод 1960-х, возможно, помнит, что они сами в детстве выглядели очень пухлыми. Детям приходится особенно трудно в голодное время. «Кажется, что дети рождаются, чтобы сразу умереть», – поделился один прихожанин ирландской католической церкви в Бостоне в 1840-х гг. Бежал из-за голода с родины, но снова столкнулся с дефицитом еды уже в Америке. Без резерва жировой ткани после урожая детям сложно пережить «голодную брешь», когда полки в магазинах пусты весной{223}. В современной Гамбии в неурожайный год взрослые худеют на 5–6 кг, то есть теряют 50 % жировой ткани в течение «голодного сезона». Для ребенка такая потеря может оказаться смертельной, если только у него нет избыточной жировой массы. Учитывая, что периоды пиров и голода были нормой жизни наших предков, мы унаследовали то, что Хэйлз и Баркер окрестили «экономными генами», которые отвечают за накапливание жира. Мы все произошли от выживших, а они все были круглолицыми{224}.

«Это значит, что я хорошо отношусь к ребенку… если он толстый», – сказала одна китайская бабушка{225}. Другая бабушка испытывала жалость по отношению к своей худенькой внучке.

Несовпадение между весом ребенка и тем, что видит старшее поколение, не редкость в Китае. Мнение, что пухлый ребенок – здоровый, является обычным среди старшего поколения во многих этнических общинах.

Балдиш Рай – диетолог, пытается убедить азиатские семьи в Британии принять идеи здорового питания.

Она обнаружила, что так же, как в Китае, приготовление пищи для всей семьи является обязанностью свекрови или тещи. При намеках на лишний вес Рай часто сталкивается с сопротивлением старших членов семьи, для которых прекрасные пухлые щечки малышей вызывают умиление. Их так приятно тискать, поэтому что там думают на эту тему медики – совершенно не важно.{226}.

Многие родители в пекинских семьях жаловались на то, что не могут влиять на питание детей, пока те находятся под присмотром бабушек и дедушек. Так как они весь день проводят на работе, с этим почти невозможно бороться. Одна мама запретила своему сыну есть конфеты, на что он сказал: «Хорошо. Я съем их, когда ты уйдешь». Отец очень просил свою мать не раскармливать внучку, но женщина возразила, что лучше знает, как нужно кормить ребенка, потому что она уже вырастила троих детей. Одни родители даже решили съехать от родителей мужа и жить отдельно. «Только так можно уберечь ребенка от перекармливания свекрови».

Еще недавно избыточный вес встречался в Китае очень редко. Теперь ситуация иная. Бурный экономический рост в этой стране за последние три десятилетия совпал с резким увеличением массы тела китайцев. Как показывает официальная статистика за 2010 год, в Китае насчитывается уже сто миллионов людей с ожирением – это более чем пятикратное увеличение по сравнению с 2002 годом.

В процентном соотношении для всего населения масштабы ожирения все же не такие страшные, чем в странах Запада. У 4,1 % мужчин в Китае ИМТ превышала 30 кг/м² по сравнению с 30,3 % в Греции и 44,2 % в США{227}. Однако поводом для беспокойства, как отметили репортер Пол Френч и исследователь статистики Мэттью Краббе в изданной в 2010 году книге Fat China[23], стали темпы роста ожирения – здесь они гораздо выше, чем где бы то ни было в мире, особенно среди городского населения. Учитывая общее число жителей страны, здесь на данный момент проживает одна пятая часть всех людей с ожирением на планете. «Переход от голода к перееданию за два поколения – это сомнительное достижение», – замечают Фрэнч и Краббе{228}.

В некотором смысле проблема ожирения Китая напоминает ускоренную версию развития ожирения на Западе, ставшую следствием изменения пищевых привычек, перехода на сидячий образ жизни (велосипед уступил дорогу автомобилю, и конкурентная система образования не оставляет детям времени на занятия спортом) и преобразований в современной пищевой индустрии.

Блюда традиционной китайской кухни, отличавшейся несравненной гармонией вкуса и разнообразных текстур, всегда хотелось есть ради удовольствия и для поддержания здорового питания. Но за последние тридцать лет появились новые продукты, а вместе с ними и новые вкусы.

Растущие доходы и открытие магазинов означают, что горожане могут купить еду любого качества и в любом количестве, что кажется странным для предыдущих поколений. В Китае полюбили многие новинки: жареную курицу, супермаркеты, пиво, замороженные полуфабрикаты, бургеры, картошку фри, готовые соусы, ТВ-обеды, газированные напитки, хлопья для завтрака, варенье и пиццу. Возможно, самым удивительным стал успех больших кофейных франшиз, заставляющих нацию любителей чая (в чашке черного чая незначительное количество калорий) перейти на кофе с молоком (в чашке мокко со взбитыми сливками приблизительно 400 килокалорий).

Учитывая наплыв этих чуждых новых товаров, очень просто винить в новой проблеме с весом изменение традиционного питания. «Нельзя есть что-то, что ваша прабабушка не признала бы за еду», – одно из правил здорового питания Майкла Поллана{229}. Китайский ребенок, который ест маффины с черникой и запивает молочным коктейлем, точно нарушил это правило. Но не следует поспешно делать вывод, будто проблема с ожирением в Китае была порождена современностью. Возможно, многие блюда появились недавно, но отношение к питанию сохранилось с тех времен, когда страна была сельскохозяйственной: если вы живете в полном достатке, то лучше всего наедаться впрок, чтобы подготовиться к скудным временам. Городские бабушки и дедушки, опрошенные группой исследователей из Национального центра женского и детского здоровья в Пекине, высказали несколько универсальных мыслей: дети должны доедать все, что осталось на тарелке, даже если они сыты; недопустимо вставать из-за стола раньше; хорошее поведение заслуживает угощения{230}.

Ожирение в Китае – признак того, что отношение к питанию нисколько не менялось вплоть до настоящего времени.

Ваша прабабушка не знала бы, как кормить детей в наше время, так как она никогда не сталкивалась с таким изобилием. Как остальным, нам нужно было как-то довести дело до конца и удачно приспособиться. Ситуация в Китае – это доведенное до крайней степени выражение тех же явлений, которые происходят в мире, когда новые продукты не соответствуют старым понятиям о питании.

В этой практике питания виновато желание защитить детей и видеть их благополучие. Все же исследователи сделали вывод, что из-за такого щедрого питания любимые внуки стали набирать вес. Эти толстые дошколята не страдали от недостатка любви. Они не были брошены. Напротив, старшее поколение дарило всю любовь, на какую только было способно.

Этот пример из жизни китайцев может стать предупреждением для остального мира: необходимо безотлагательно создавать новые модели питания. А желание защитить детей с помощью еды, которая, кстати, является одной из самых мощных форм привязанности, лучше выражать каким-нибудь другим способом. «Освежите меня яблоками», – говорится в песне Соломона.

Когда вы вкладываете всю душу, чтобы накормить кого-нибудь, у вас возникает потрясающее чувство. Поэтому неудивительно, что мы возлагаем на еду столько надежд.

Такая любовь может вести к разным развязкам. Идеально, если вы проявляете свою любовь к ребенку, когда тщательно выбираете продукты, которые ему подходят.

Как приятно сознавать, что в холодный день у ребенка есть с собой термос с домашним супом, особенно если на вас давит чувство вины из-за того, что нет возможности приготовить горячий обед. Но выражение родительской любви с помощью еды не всегда оказывается столь эффективным. Радость, которую родители испытывают от кормления, кажется такой искренней, и мы думаем, что это неотвратимо приведет нас к пониманию определенных потребностей ребенка. На самом деле мы только уходим в другую сторону.

На протяжении многих столетий детей заставляют доедать все, оставляя чистую тарелку.

Для некоторых это превращается в унизительное сражение: ребенок несколько часов сидит над тарелкой давно остывшей еды, а родитель заставляет его съесть ненавистное блюдо. Такое положение никого не доводит до добра, особенно если принуждают есть что-то ненавистное.

Детство Шарля Фурье (1772–1837) проходило во французской провинции. Хрупкий мальчик четко осознавал, что хорошо и что плохо, в его воспоминаниях о детских годах преобладает «тирания» школьных учителей и родителей в отношении питания. «Меня столько раз пороли из-за того, что я отказывался есть турнепс, капусту, ячмень, вермишель и другие моральные пилюли, которые вызывали у меня тошноту, не говоря уже об отвращении»{231}. Фурье вспоминал, что иногда ему приходилось есть под присмотром учителя. Однажды он пытался выбросить турнепс, к которому испытывал стойкое отвращение, но учитель поймал его на этом и заставил съесть испачканный в пыли овощ.

Дома отец заставлял доедать нелюбимую еду. Однажды отец вынуждал маленького Шарля есть лук-порей до тех пор, пока ребенка сильно не стошнило. Это оставило сильное впечатление на всю жизнь. Фундаментальным в его учении стал постулат, что никого нельзя заставлять что-то делать без его собственного желания. Он мечтал об утопическом месте – Гармонии, где вместо хлеба, как главного продукта, на столе смесь фруктов и сахара, которые так любят дети. Фурье считал, что заставлять ребенка есть еду, которую он терпеть не может, является формой насилия над ним.

Однако воспоминания старшей сестры, Любин, выглядят несколько иначе. У Шарля было четыре старшие сестры, и он был баловнем в семье, любимчиком отца. Любин вспоминала, что строгость их отца, когда дело касалось питания Шарля, была проявлением особой нежности. Она отмечала, что ее брат был «очень деликатен в отношении к еде». Папа пытался приучить его оставлять тарелку пустой с посылом вроде: «никто не знает ситуацию, в которой можно оказаться в жизни»{232}. Он принуждал его есть, чтобы подготовить к встрече с жестоким миром, поскольку он любил его так, как только можно любить единственного сына. По словам Любин, когда он увидел, что его горячо любимого сына стошнило, он пожалел о своем поступке и пообещал, что разрешит ему выбирать еду. Но для юного Шарля уже было поздно. Он так и не простил отцу жестокость и больше не брал в рот лук-порей.

Сколько же родителей и детей годами страдают в подобных конфликтах? Все начинается с того, что хрупкий ребенок начинает отказываться от еды. Родителей беспокоит, что они не могут обеспечить свое чадо полезными продуктами.

Пытаясь принуждать, родители доводят ребенка до отвращения к пище. В конечном счете не выиграет никто, не важно, съедена еда или нет.

Такое поведение родителей выглядит чудовищным, но так сложилось исторически: оно основано на естественном страхе дефицита продуктов. Для счастливчиков, которым повезло жить во времена послевоенного изобилия, сложно представить себе, почему предыдущие поколения испытывали ужас перед мыслью о пище, отправляемой в отходы. Вид отодвинутой на край тарелки питательной еды никогда не был приятен, но на протяжении мировых войн и периода Великой депрессии между ними это выглядело как кощунство. В 1940 году газета The Times вышла с редакторской статьей на первой странице, где утверждалось, что выбрасывать еду – это преступление. Моя бабушка родилась в 1908 году, и каждый раз, когда мы ели картошку в мундире у нее в гостях, она любила повторять такой стишок (полусерьезно-полушутливо):

Дорогие любимые братья!

Аль не грех

Есть вареный картофель

И выбрасывать кожуру без помех?

Кожуру едят свиньи,

Свиней едим мы.

Дорогие любимые братья!

Один, два, три.

К счастью, мне казалось, что кожура вареного картофеля была самой вкусной его частью, особенно если был кусочек масла, чтобы смазать хрустящие трещины. К тому же я была таким ребенком, которого не нужно было заставлять доедать все с тарелки. Но, возможно, я любила бы кожуру еще больше, если бы мне постоянно не напоминали о том, что не есть ее – это грех.

Чистая тарелка и обычное принуждение детей есть против их воли является одним из традиционных способов, основанных на страхе, что голод стережет нас за каждым углом.

Это были способы торопливые, придуманные родителями, у которых не было времени разбираться в предпочтениях (как ни забавно, ожидание, пока ребенок не доест все с тарелки, могло занимать целый день). В сельской местности в Нигерии матери все еще кормят с рук детей разбавленным сброженным маисом, который называется «еко»{233}. Работая по 8 часов в день, женщины кормят детей, помещая еду прямо в рот, так как это получается быстрее, чем орудовать ложкой. Если ребенок отказывается есть с рук, матери прибегают к насильственному кормлению. Эксперты наблюдали, как женщина зажимает нос ребенку ладонью, перекрывая ему воздух, и заставляет проглотить кашу из маиса.

Утверждение, одобряющее подобные способы, заключается в том, что родители лучше знают, что нужно ребенку. Лиэнна Берч выделила несколько традиционных правил кормления, основанных на стремлении защитить детей от голода. К ним относятся следующие условия.

1. Частое кормление детей.

2. Большие порции.

3. Предложение пищи как ответ на плач.

4. Принуждение детей к еде, как только она становится доступной{234}.

Когда еды мало, такие стратегии могут защитить растущего ребенка. Но когда ожирение становится большей угрозой, чем голод, они не имеют никакого смысла.

Лиэнна Берч руководила многими исследованиями, результаты которых показывают, что методы традиционного кормления в современном мире только наносят ущерб, ведут к перееданию и стремительному набору веса, не говоря о банальном плохом самочувствии во время и после приема пищи. Кормить детей очень часто значит заставить их забыть, каким должен быть голод. Большие порции ведут к перееданию.

Часто ребенка утешают с помощью еды, показывая, что несчастье – повод поесть. Это многое объясняет.

Если ваша мама воспринимала плач малыша как желание поесть, а не поиграть, поспать или сменить пеленку, тогда это объясняет причину, по которой вы во взрослой жизни также стремитесь побаловать себя, утоляя печаль сахаром.

Что же касается принуждения детей доедать все, то это учит многим вещам, но ни одна из них не является полезной. Испытывая отвращение к любой еде, которую вас заставляют съесть, вы испытываете неприязнь к еде на тарелке и заодно к человеку, который предлагает ее вам. Как показало исследование 140 студентов колледжа, самая сильная неприязнь к еде начинается именно после случая «насильственного кормления»{235}. Даже если вы не чувствуете отвращения, принудительное кормление учит вас руководствоваться тем, что лежит на тарелке, а не собственным аппетитом. Вы учитесь определять меру, когда лучше остановиться в еде, под воздействием внешних сил.

Это не означает непонимания людей (по крайней мере, специалистов в вопросах воспитания детей), что насильственное кормление – плохой способ. Руководства по кормлению младенцев и детей твердили: не нужно заставлять ребенка есть, если он не хочет. В 1923 году педиатр Л. Эммет-Холт настаивал, что «ребенка нельзя постоянно упрашивать поесть, если он не может есть в обычное обеденное время или если у него всегда плохой аппетит, и ни в коем случае нельзя его принуждать»{236}. Холт утверждал: в результате принудительного кормления у ребенка «остается все меньше и меньше желания есть, и может возникать приступ тошноты». Точно так же в одной статье на тему психологии, опубликованной в 1944 году, было сказано: принудительное кормление и «слишком сильная обеспокоенность взрослого» в отношении потребления ребенком еды могла «препятствовать развитию ребенка в питании»{237}.

И все же принудительное кормление весьма привлекательно для многих родителей. Я знаю, потому что, к моему собственному стыду, я так делала с одним своим ребенком. Л. Эммет-Холт прав, когда говорит, что это начинается от отчаяния родителей из-за плохого аппетита ребенка. Мой третий ребенок родился с расщелиной неба, что создавало ему неудобства при проглатывании пищи. Когда он был маленьким, каждое кормление занимало час или даже больше, и в конце концов большая часть молока часто просто выливалась через нос. До того, как ему сделали операцию на небе в шесть месяцев, я кормила его грудью и давала ему есть сцеженное молоко из бутылочек со специальными сосками. Даже когда мне казалось, будто я только и делаю, что кормлю и сцеживаю, он перестал прибавлять в весе. Медсестры забеспокоились. Когда я сейчас смотрю на его фотографии, на которых ему три-четыре месяца, я поражаюсь, до чего он был худеньким: маленькое бледное личико с огромными доверчивыми глазами.

Когда он стал есть молочную смесь в сочетании с грудным молоком, началась прибавка веса. По рекомендации медсестры за два месяца до операции мы кормили его разными пюре с ложечки. Он быстро их полюбил. Казалось, для него было облегчением питаться густой пищей. Ему нравилась морковь, пюре из банана, всевозможные смешанные пюре. В шесть месяцев ему успешно наложили швы на небо, и он научился глотать, как другие. Медсестры сказали, как только он станет достаточно есть, его выпишут домой. Он научился есть овсянку и брокколи, тушеную говядину и чечевицу разных видов. Сын чувствовал себя отлично.

Проблема была во мне. Оглядываясь назад, я понимаю, что раньше постоянно беспокоилась о его кормлении.

Когда сыну исполнилось полтора года, у него появились классические капризы относительно еды, через которые проходят почти все дети.

Но возникли новые трудности, когда мужа направили работать за границу, и наша семья на десять недель переехала жить в другой город. Младший сын был самым капризным из всех моих детей. Блюда, которые раньше ему нравились, теперь летели на пол. В то же время он зациклился на сладких продуктах, выпрашивая сахарный творожок и имбирных человечков. Он называл их «бегунками» – как в сказке «Имбирный человечек»: беги, беги что есть духу. Может, он завидовал способности имбирного человечка от всех убегать. В его случае это он хотел сбежать от самой пищи. Вместо того чтобы спокойно переждать, пока все само собой не уладится, как советуют во всех книгах по воспитанию детей, а вместе с ними и мой здравый смысл, я начала форсировать события.

Сначала я заставляла его съесть «только одну ложечку», наполненную чем-то таким, что я знала, ему нравится, приговаривая «М-м-м» голосом клоуна. Сначала этот трюк удавался. После первого раза кормления спагетти с соусом болоньезе или чем угодно он вспоминал этот вкус и доедал сам. Но все чаще я стала замечать мотание головой даже после первой пробы. Мысль о том, что ребенок не ест, была ужасной. Может, нужно было другое блюдо, думала я, вклинивая ложку промеж его маленьких сжатых зубов. «Вспомни! Ты любишь морковку!» Но он не вспоминал.

«Я считал тебя плохой матерью», – сказал мне один знакомый на обеденной вечеринке, увидев, как я пытаюсь засунуть еду ребенку в рот. Чем больше я это делала, тем менее разнообразным становился его выбор блюд. Он даже стал отказываться от пирога.

Я сходила с ума, когда думала, как мало сын получал белка и как много сахара. Был период, когда он соглашался есть только бананы, имбирные пряники, маффины, сухие хлопья и йогурт.

Это были продукты, которые я не заставляла его есть, а значит, он мог ими наслаждаться. Сейчас меня бросает в дрожь при мысли о том, как это должно быть страшно, когда большой властный человек нависает над вами, втискивая ложку между зубов. «Самый ужасный аспект отнимания от груди, как мне кажется, – заметила Жермен Грир в своей лекции в 1989 году, – это когда пытаются договориться, приставив нож к горлу»{238}. Если разыгрывать сценку, будто ложка – это поезд или самолет, это только усугубит ситуацию: вам понравилось, если бы ваш рот использовался в качестве взлетной полосы? Взрослые, которых попросили вспомнить, на что похожи эмоции принудительного кормления, отметили злость, унижение, предательство. Насильственное кормление – это преступление в порыве страсти, основанное на желании родителя увидеть, как ест его ребенок. Так бывает во всех преступлениях, совершенных в порыве страсти, когда нарушитель ослеплен и не хочет признавать право на свободу любимого человека.

Заставляющий человек всегда в какой-то мере себя оправдывает (мне ли это не знать!). В 2001 году психологи попросили группу студентов вспомнить моменты из детства, когда их заставляли есть{239}. Более чем две трети студентов смогли вспомнить, что хотя бы раз их принуждали есть. Почти в каждом случае студенты говорили, что воля родителей «ставила своей целью принести пользу ребенку». Самые распространенные доводы: нельзя выбрасывать еду в мусорное ведро, необходимо разнообразить рацион питания малыша и следует обеспечивать ребенку здоровое питание («мы волнуемся за твое здоровье, когда ты не ешь»). Иногда причиной принуждения являлась… традиция. Не менее пяти студентов из университета в пригороде Далласа заставляли есть коровий горох на Новый год, поскольку, согласно местным поверьям, этот ритуал приносит удачу. Одного студента обзывали «неамериканцем» потому, что он не хотел есть хот-дог в День независимости. Чаще всего принуждали есть овощи (49,5 %) и красное мясо (15,9 %).

В нашей семье отказались от привычки принудительного питания. Я отступила, и у моего сына постепенно начал расширяться список любимых продуктов.

На протяжении следующих месяцев он снова учился любить морковь, когда я готовила ее на пару и приносила на детский стульчик. Я представляла ее как сюрприз, предлагая попробовать, если он хочет, но не заставляя это делать. Я отходила на безопасное расстояние, будто только что зажгла фитиль фейерверка, пока он спокойно брал овощи в руку.

Не сомневаюсь, вы никогда не поступали так безрассудно и жестоко с ребенком. Существуют другие, более мудрые способы побудить ребенка питаться. Как показал опрос матерей дошкольников, проведенный в 2011 году, 86 % использовали «словесное стимулирование» и 54 % использовали «физическое стимулирование» при кормлении детей{240}. Словесное стимулирование могло означать что-то вроде «Ты не выйдешь из-за стола, пока не доешь». Физическое стимулирование могло включать в себя кормление с ложечки ребенка, которому это уже не надо, или накалывание для них еды на вилку. Другое исследование показало, что многие родители считали, что принуждение или попытка обманом заставить ребенка поесть было обычной стратегией во время еды. Это и впрямь выглядело совершенно обоснованным. Все понимают огромную разницу между тем, чтобы высечь ребенка, если он не доест тарелку лука-порея, и тем, чтобы уговорить его съесть еще три ложки.

Однако исследователи утверждают, что даже легкое вербальное принуждение изменяет взгляд ребенка на еду. Лиэнна Берч и ее коллеги в течение 11 недель проводили эксперимент, в ходе которого детей в Пенсильвании заставляли есть суп и давали есть суп без принуждения{241}. Для эксперимента было выбрано два супа: с мускатной тыквой и с кукурузой. Половину детей заставляли есть только тыквенный суп, а вторую – только кукурузный. В ситуации, когда на детей оказывалось давление, взрослые спокойно напоминали им четыре раза с интервалом в одну минуту доесть суп. Ситуация без давления была точно такой же, кроме того, что взрослые не делали никаких напоминаний детям. Исследователи оценили количество съеденного супа, а также комментарии, которые делались при этом. Влияние воздействия зависело от самого ребенка. Многие с радостью встречали вызов, говоря что-то вроде: «Ух ты! Желтый суп! Я думаю, что могу съесть желтый суп!» и с гордостью показывали исследователям пустую тарелку. Но большая часть комментариев (157) в ситуации давления были негативными. Дети говорили что-то вроде: «Фу, снова желтый суп» или «Я уже говорил, что мне он не нравится». Когда им велели доесть суп, один ребенок сказал: «Вы всегда так говорите, а я не хочу это делать. Это так раздражает»{242}.

Дети, не испытывавшие негативных эмоций, съедали значительно больше супа любого вида, если их не заставляли это делать. Со временем дети стали меньше хотеть есть суп, который они ассоциировали с принуждением.

Другими словами, как часто случается, эффект давления дает результат, обратный тому, которого мы добиваемся. Желание любящего родителя видеть, что ребенок хорошо ест, ослепляет так, что мы не видим, как ставим преграды на его пути. В Пекине бабушки и дедушки думали, что сделают своих внуков здоровыми, стараясь накормить их досыта. Люди, заставляющие есть, думают, что могут научить ребенка быть менее придирчивым. В обоих случаях такие стратегии приводят к обратным результатам.

Так что же на самом деле может помочь при кормлении ребенка?

Вопрос, как родительский стиль кормления влияет на привычки питания ребенка, настолько сложный, что кажется, он выходит за рамки научного понимания.

Вне семьи никто не знает наверняка, что же подается на обед. В каждом доме свои особенные и странные негласные законы. Еще ребенком вы видите разницу между «перекусом» и «приемом пищи» и понимаете, когда просьба принести вторую порцию доставит родителям удовольствие или досаду. Такие вопросы нелегко объяснить постороннему человеку.

И все же огромное количество работы проведено с целью связи стиля кормления со здоровьем ребенка, и результаты достаточно ясны. В некоторых исследованиях детей попросили описать стиль кормления их родителей; в других опрашивали родителей насчет их собственного стиля кормления, используя всевозможные инструменты и опросники. А другие наблюдали за поведением родителей и детей во время приема пищи. Все эти исследования показывают, что одни способы кормления дают хорошие результаты, а другие – не очень.

Чтобы упростить дело, экспериментаторы делят родительские стили на четыре главные модели, основанные на степени ответственности и умении родителя прислушиваться к потребностям ребенка (иногда данная модель упоминается как «тепло»), и насколько проявляется требовательность к поведению ребенка. Основываясь на этих двух идеях, мы получаем четыре основных родительских стиля воспитания.

1. Невовлеченный: мало тепла и мало требований.

2. Авторитарный: мало тепла и много требований.

3. Потакающий: много тепла и мало требований.

4. Авторитетный: много тепла и много требований.

Очевидно, существует гораздо больше родительских стилей воспитания. Да и, честно говоря, эти стили не всегда переносятся на способ кормления. У некоторых родителей стиль меняется в зависимости от приема пищи: например, они могут быть авторитарными за завтраком, не успев выпить свою чашку кофе, и снисходительными за обедом, раздобрев от первого бокала вина. Но такая модель – это начало.

В этой классификации невовлеченный стиль – наиболее нездоровый. Если у ваших родителей был такой же стиль, у них не получилось дать вам нужную пищу, а также не удалось научить основам правильного питания. Мы не говорим о странных обедах из консервов, завалявшихся в кухонном шкафчике. При невовлеченности каждый прием пищи будет хаотичным, когда вы приходите домой к беспорядочно забитому холодильнику, и родителям, которые даже не пытаются узнать о том, что вы едите. Некоторые основательные исследования обнаружили, что дети, которых кормят таким образом, обречены иметь лишний вес{243}. Если никто не заботится о вашем питании, то очень сложно научиться самостоятельно питаться правильно.

Оставшиеся три стиля менее очевидны.

Авторитарный стиль кормления присущ родителям, которые кормят с принуждением.

Такой родитель возлагает высокие требования на ребенка, чтобы тот ел хорошо («Доешь суп!», «Попробуй эти кабачки!», «Не ешь конфеты!»), но при этом не видит в ребенке человека и не учитывает того, что ему действительно нужно и нравится.

Потакающий родитель, наоборот, как старшее поколение Китая, слишком досконально знает предпочтения детей в еде и умеет дать ребенку то, что он съест с удовольствием.

В то время как авторитарный родитель самонадеянно думает, что знает лучше. Такой родитель ласков и отзывчив.

Потакающий все же предъявляет некоторые требования к ребенку во время приема пищи, когда предлагает новые виды овощей или останавливает его при насыщении. Родитель не заставит ребенка ждать ужина и не запретит намазать на бутерброд майонез или сливочное масло. Он будет печь разные торты или, что более вероятно, покупать их, пока не найдет тот самый, который вызовет широкую улыбку на лице ребенка.

Потакающий стиль кормления имеет оборотную сторону. В некоторых семьях дети умеют искусно манипулировать родителями относительно еды с раннего детства. Они понимают, что еда может быть объектом обмена или способом привлечь внимание. А если долго канючить плаксивым голосом, можно получить желаемое угощение. Они повсюду. Многим родителям гораздо проще перейти на потакающее кормление, чем придерживаться старой системы, учитывая явное преобладание продуктов, нарочно придуманных для детей, которым позволяют получать желаемое.

Чем бы это ни было вызвано, растущий объем данных показывает, что потакающее кормление подвергает детей большей опасности ожирения. Рэйчел Воллмер и Эми Мобли провели значительный обзор существующей литературы вплоть до 2013 года о том, как стили кормления влияют на здоровье ребенка, и обнаружили, что даже самый мягкий потакающий стиль является стопроцентной гарантией ожирения{244}. Одно исследование примерно 400 испанских семей-иммигрантов обнаружило, что потакающим стилем кормления можно объяснить 26 % детского ожирения различной степени, даже после контроля разницы ИМТ родителя{245}. Более того, этот стиль поведения был наиболее популярным у всех исследованных матерей, он применялся более чем в трети семей. Семь независимых друг от друга исследований показали, что потакающий родительский стиль (иногда его называют «позволяющим») провоцировал появление лишнего веса у детей.{246}. Потакающее кормление ассоциируется с детьми, потребляющими больше продуктов с низким содержанием важных питательных веществ и с высоким содержанием сахара и жира.

Возможно, более удивительно то, что авторитарный стиль кормления, который характеризуется большими требованиями в отношении питания наряду с низкой чувствительностью ребенка, также связывают с лишним весом у детей. Исследователи, наблюдавшие примерно за тысячей американских детей от рождения до четырех с половиной лет, доказали, что следствием авторитарного стиля кормления являлся самый высокий риск детского ожирения по сравнению с остальными стилями воспитания.{247}.

У детей, которых воспитывали авторитарные родители, было в пять раз больше шансов набрать лишний вес к семи годам, чем у тех детей, чьи родители проявляли более мягкий подход.

Как минимум пять исследований обнаружили связь между авторитарным воспитанием и набором веса, хотя доказательства менее однозначны, чем в случае с потакающим кормлением{248}.

В некоторых случаях авторитарное кормление может быть полезным. Очень маленьким детям, в частности в семьях с низким доходом, можно настоятельно рекомендовать есть фрукты и овощи и не есть слишком много вредной еды, и это окажет положительное влияние на формирование у них здоровых привычек{249}.

Диктаторский стиль кормления также будет оказывать различное влияние на развитие здоровых привычек в зависимости от семейных ценностей.

Одно исследование ученых из Нью-Йорка демонстрировало, что авторитарное кормление несло меньше отрицательного значения для группы китайско-американских семей, чем для группы белых американских семей. В китайско-американских семьях этот стиль воспитания не оказывал влияния на вес ребенка, в то время как в неазиатских семьях кормление детей в запрещающей и контролирующей манере связывалось с набором веса{250}. Всегда есть опасность, что попытки контролировать питание детей слишком строго будут иметь обратные последствия.

Самым большим недостатком авторитарного питания, не считая неприятной атмосферы за обеденным столом, является то, что оно мешает ребенку научиться самостоятельно распознавать сигналы организма о голоде и насыщении{251}. Лиэнна Берч провела еще один весьма показательный эксперимент, на этот раз с привлечением 192 девочек{252}.

Исследователи познакомились с девочками, когда им было по пять лет, а затем встретились, когда тем стало уже семь. Они попросили мам этих девочек заполнить анкету с целью определения уровня их попыток контролировать питание своих дочерей, отвечая на утверждения, например «Если бы я не направляла или не регулировала питание дочери, она ела бы слишком много вредных продуктов», с вариантами ответа от 1 (не согласна) до 5 (согласна). Самим девочкам после обеда давали свободный доступ к различным перекусам (крендели с солью, чипсы, попкорн и печенье с шоколадной крошкой). Девочки, имеющие наиболее властных матерей, съедали больше еды ввиду того, что не понимали, голодны они или нет. К семи годам у них были все шансы растолстеть. Берч сделала вывод, что, чем больше запретов накладывается на ребенка, тем больше у него развивается стиль питания, который способствует лишнему весу.

Все эти исследования могут загнать родителей в депрессию. Потакание делает ребенка полным. Запреты делают ребенка также упитанным и вдобавок несчастным.

Так хочется всплеснуть руками в отчаянии, как когда-то делала моя мама в напряженные моменты: «Да, я знаю! Я все делаю не так!»

Однако есть и хорошая новость для родителей еще не повзрослевших детей. Можно научиться кормить детей так, чтобы это питание приносило больше пользы, а не наоборот. Самая сложная часть – лишение себя многих удовольствий, которые обычно получаем от кормления. Придется забыть (ну или хотя бы стараться не думать) о том, какая это радость, когда маленькое создание уплетает лакомства. Вам также нужно распрощаться с иллюзией власти или чувством, что желудок ребенка растягивается или уменьшается по вашему желанию, от твердой уверенности в том, что вы можете заставить ребенка перестать или начать есть, потому что вам виднее.

Стиль кормления, который был показан специально, чтобы предложить лучшие варианты развития события для здоровья детей, во многих исследованиях называется «авторитетным». Такие родители очень «требовательны» к питанию ребенка. Но они также очень «отзывчивы» на желания детей (поэтому здесь нет насильственного питания или принуждения). Другой способ это объяснить – много тепла, много контроля.

Идеальный сценарий для ребенка – вырасти в доме, где нет большого количества вредной еды, и в то же время где его не запугивают жутким влиянием на организм сахара или жира.

Четыре масштабных исследования американских семей показали, что, когда детей кормят в «авторитетном» стиле, они едят больше фруктов и овощей, даже когда становятся подростками. Они потребляют больше молочных продуктов, но при этом меньше конфет и сладких газированных напитков. Они больше едят домашних блюд и меньше фастфуда. У них меньше вероятность растолстеть. Может быть, самое важное, что эти счастливые дети имеют меньше шансов вырасти в эмоциональных обжор{253}. В 2009 году исследователи опросили 450 матерей и их детей (в среднем их возраст составлял семь лет). Дети, чьи мамы имели авторитетный стиль – ласковый с контролем, – редко говорили, что едят, когда испытывают злость{254}.

Конечная цель кормления ребенка очень отличается от цели родителей, когда в результате сумасшедшего беспорядка и спешки во время приема пищи, нужно покормить детей, перемыть всю посуду и перейти к следующему делу. Главная цель – это независимость, то есть возможность достичь той точки, когда можно самому ребенку регулировать потребление пищи и выбирать блюда, которые приносят пользу наравне с удовольствием. И другое дело – отучить от груди, особенно если малыш еще в вас нуждается.

Диетолог и семейный терапевт Эллин Саттер говорит о «разделении обязанностей» при кормлении. С детства до взросления родитель отвечает за то, «сколько и нужно ли вообще». Ее мысль заключается в том, что со временем ребенок, которого кормят хорошей домашней едой и предоставляют полную свободу есть сколько ему хочется, вырастет «разбирающимся едоком»{255}.

«Авторитетная» модель также предусматривает такое поведение, при котором взрослый учит детей самостоятельно питаться правильно. Так, многие питаются хорошо только время от времени и излишне строго. В следующий раз, когда вы сядете есть, представьте, что вы идеальный родитель любимого ребенка. Правда, было бы здорово съесть горячую пищу, с переменой блюд, безо всякой спешки? Вы не будете наказывать себя разрушающими диетами, но и не будете есть слишком много вредного. В первую очередь при выборе еды вы должны думать о том, сколько питательных веществ получит ваш организм. Ну и, разумеется, получить удовольствие от еды. Необходимо выбрать «свои» продукты из «правильных» и питаться ими постоянно.

Искусство кормления, как оказалось, состоит не в том, чтобы запихивать «еще кусочек» в чей-то рот, какой бы здоровой ни была еда. И не в авторитарных требованиях воздерживаться от сладостей. Оно состоит в создании такой атмосферы питания, где, как в эксперименте Клары Дэвис, едоки свободно развивают собственные вкусы, потому что выбор на столе состоит из настоящей полезной пищи.

Новое движение за правильное кормление детей возникло из предположения, что детей можно научить «саморегулированию» с более раннего возраста, чем утверждалось ранее. Джилл Рэпли, британская акушерка и патронажная сестра, была недовольна старомодным взглядом, что детей нужно отлучать от груди с помощью кормления пюре с ложечки. Рэпли изобрела новую систему под названием «педприкорм детей с шести месяцев»{256}. Вместо кормления детей замысловатыми органическими пюре, замороженными в контейнерах со льдом, вы просто кладете небольшое количество еды перед ребенком: овощи, приготовленные на пару, мягкую грушу; затем кусочки тоста или даже ягненка. Всю еду можно есть руками, даже такие неоднородные продукты, как ризотто. Ребенок или попробует что-либо, или нет. Если он решит не делать этого, родитель не должен «наступать» на него с ложкой. Суть состоит в подражании условиям грудного вскармливания, когда ребенок сам выбирает количество нужной пищи.

Несомненно, всегда были такие родители, которые так и кормили своих малышей. Но как официальное движение педприкорм появился только десять лет назад – в результате новой рекомендации Всемирной организации здравоохранения предлагать ребенку твердую пищу не ранее чем в 6 месяцев.

В четыре месяца ребенок еще не готов брать еду самостоятельно, но в шесть месяцев многие дети на это способны.

В связи с этим Рэпли считает «логичным» полностью отказаться от кормления с ложечки и позволить детям учиться питаться «самостоятельно»{257}.

Радикальная точка зрения в поддержку педприкорма заключается в том, что, с точки зрения физиологического развития, мы можем осознанно глотать только после того, как научимся жевать. Дети, говорит Рэпли, не умеют перемещать пищу к глотке до того, как они полностью не освоили жевательный навык. Целью нововведения Рэпли было позволить малышам сначала научиться жевать. Многие первые блюда детей, питающихся таким образом, вызовут рвотные движения и сплевывания, но, по мнению Рэпли, это не плохо. Если ребенок срыгивает пастернак, это не повод отчаиваться, а знак того, что ребенок узнает различные вкусы и консистенции. Что же касается страха, что педприкорм вызовет удушье, Рэпли заявляет, что этого не произойдет: дети «вряд ли подавятся, если сами контролируют еду, поступающую им в рот».

Спустя десятилетие после появления этой системы педприкорм нашел восторженных последователей среди мам среднего класса. Они утверждали, что исключили все волнения и стрессы, возникающие из-за кормления детей.

Я говорила с людьми, которые утверждают, что эта система делает равным взаимодействие между ребенком и родителем, рядышком сидящими за столом.

Но, как и в случае споров в отношении грудного вскармливания против кормления из бутылочки, обсуждения педприкорма на сайтах по воспитанию детей может быстро превратиться в злобную перепалку между обеими сторонами. Более догматичные сторонники педприкорма утверждают, что кормление с ложечки в любой форме способствует замедлению развития ребенка.

Самое удивительное в литературе по педприкорму то, что эта система уничтожает традиционную роль родителей как кормильцев. Родитель больше не рассматривается как благодетельный раздатчик угощений, как мама-птичка, несущая червяков в свое гнездо. Родители, говорит Рэпли, должны противиться соблазну «помочь» ребенку, который пытается положить еду себе в рот. Они также не должны решать, когда нужно перестать пить молоко, или сколько нужно дать еды. Рэпли рекомендует также кормить детей грудным молоком в сочетании с твердой пищей, так как ребенок, питающийся грудным молоком, всегда находится «под контролем» и получит столько молока, сколько ему нужно. «Маме (ребенка) не нужно решать за него»{258}. Она не должна его торопить или подгонять. И уберите ножи, не нужно резать еду на маленькие кусочки. Главная роль родителя состоит не в покупке и приготовлении еды, любой, кроме фастфуда, готовых продуктов или повышающих риск удушья продуктов, вроде орехов, а в наблюдении.

Пока не все данные о педприкорме положительные. С одной стороны, мамы, которые придерживаются педприкорма, должны меньше сдерживать и довлеть над ребенком, чем мамы с традиционным кормлением с ложечки.

Дети, питающиеся таким образом, имеют больше возможностей есть ту же еду, которой питается вся семья. И это является положительным моментом при условии, что семья питается правильно.

Но в результате одного небольшого исследования американских матерей, которые придерживались системы педприкорма, выяснилось, что взрослые – и косвенно дети – ели избыточное количество сахара и соли и недостаточное количество микронутриентов, особенно фолата{259}.

Существуют также сомнения в том, все ли дети физически достаточно развиты в шесть месяцев, чтобы брать кусочки еды. Профессор Шарлотта Райт, педиатр из Глазго, обнаружила на примере шестисот семей, что только 40 % детей на самом деле готовы перейти на самостоятельное питание в полгода{260}. К девяти месяцам 90 % детей готовы спонтанно брать еду. Это стало для Райт указанием на то, что «неразумно» полагать, будто дети могут полностью перейти на самостоятельное питание, начав только пробовать твердую пищу. Другая проблема с педприкормом заключается в том, что, пока ребенок не достиг полугода, для перехода к самостоятельному питанию твердой пищей он может пропустить важный период с четырех до семи месяцев, когда он наиболее восприимчив к новым вкусам.

Возможно, педприкорм не единственный правильный способ кормить ребенка, потому что идеального приема и не существует. Но это доказывает, что детям нужно оказывать гораздо меньше помощи с кормлением, чем обычно думают родители. Особенно когда большая часть этой «помощи» приводит к обратным результатам.

Понимание, что не в наших интересах есть «еще кусочек» или доедать до конца блюдо, когда уже наелся, может занять годы, как и то, что люди, которые учили нас питаться, сами далеко не мастера в искусстве питания. Я знаю одного взрослого человека, младшего из четырех детей, чья мать кормила его из бутылочек для младенцев, когда он пошел в школу. Сейчас он средних лет и все еще проявляет интерес к детским смесям. Рано или поздно (лучше рано) нам всем нужно выйти из-под гнета родительской ложки.

Контейнер с обедом

Художник Рич Голд однажды сказал, что о контейнере с обедом нужно думать, как о «переносном алтаре дома», который мы приносим во враждебную среду школы{261}. Это надежная коробка безопасности оформлена любимыми мультяшными персонажами вроде Человека-паука или Хэллоу Китти и наполнена едой, которая создает ощущение, что родители где-то рядом.

Возможно, мы вкладываем слишком много веры в чувство защищенности, которое возникает, когда берем с собой контейнер с едой. Проблема с обедом на вынос – это проблема с тем, каким образом мы кормим детей.

Родители верят, что еда из «волшебной коробки» принесет ребенку только пользу, потому что она приготовлена с любовью.

Содержимое обычного контейнера дает достаточно странное представление об обеде. Образец 1 314 школьных обедов, которые подавали в американских начальных школах в 2014 году, показал, что еда из дома содержала больше сахара, больше калорий, больше высокообработанных закусок, больше сладких напитков и меньше белка, клетчатки и кальция, чем школьные обеды{262}.

Эту плохо сбалансированную пищу едят в изоляции, ни с кем не общаясь, за исключением, пожалуй, случаев спонтанных перекусов едой, которую удалось выменять («Отдашь батончик с хлопьями в обмен на шоколадку?»). Родители могут давать детям обед с собой, потому что они считают детей неразборчивыми в еде, но социологическое исследование 2009 года показало, что дети, питающиеся едой из столовой, гораздо более открыты для новой еды, чем дети, которые берут с собой еду из дома{263}.

Но все-таки у этой «волшебной коробки» есть положительная сторона. Когда взрослые питаются самостоятельно, контейнер с обедом может стать отличным инструментом приучения себя к здоровому питанию.

Японский бенто – изобретенная в начале XX века алюминиевая коробка, разделенная на секции, – предлагает структуру, идеально разработанную для правильного питания. Прямоугольные отделения наполняются едой с различными вкусами, которая красиво выкладывается: рис, овощи, белок (тофу или рыба, жаренная в масле, несколько котлет или омлет по-японски), красивые фрукты.

Коробки, которые берут с собой из дома и дети, и бизнесмены, ненавязчиво подсказывают, какого размера должны быть порции, поэтому не нужно даже считать калории.

Макико Ито, автор системы питания Just Bento («Просто бенто»), с помощью этих коробочек похудел на 14 килограммов, так как в ней было сосредоточено внимание на «разнообразии и размере порции»{264}. Если вы едите только то, что находится в вашем бенто – 300 мл для маленьких детей, 600 мл для взрослых с умеренными аппетитами и 900 мл для любителей поесть, – то переесть просто невозможно.

Глава 5

Братья и сестры

И вот были приготовлены для Гензеля самые вкусные блюда, а Гретель достались одни лишь объедки.

Братья Гримм. «Гензель и Гретель»

Во время нашего первого семейного отдыха за границей на севере Франции, в Бретани, моя сестра открыла для себя moules marinie`res – съедобные морские раковины. Она выбирала жирные мидии одну за одной, вслух замечая их отличия и обмакивая ломтик багета в винный соус. Я была на два года ее младше и не могла позволить себе то же, поэтому выбрала береговичков в качестве лучшей еды каникул. Вы ни разу не пробовали береговичков? Вы не много потеряли. Они иногда называются «съедобными морскими улитками», но это только ради того, чтобы расширить понятие «съедобный». Их черные маленькие ракушки используются как хорошее дополнение к французской plateau de fruits de mer[24], они обладают консистенцией хряща и на вкус, как соленые слезы.

Каждый обед во время отпуска я упрямо поедала этих холодных «резиновых» моллюсков (каждый следующий был таким же невкусным, как и предыдущий), громко настаивая, что они гораздо вкуснее мидий в ее аппетитно благоухающей чашке.

Братья и сестры всегда делили территорию с помощью еды. Споры из-за того, кому достанется лучшая еда в семье, – это самый первый способ научиться бороться за свои права. Когда делят пиццу, извлекают урок справедливости и узнают, отчего у богини правосудия завязаны глаза: ты разрезаешь, а я выбираю. Еда в компании братьев и сестер показывает – это первый жизненный пример того, что каждый считает себя заслуживающим большего. Здесь важно не желание получить последнее куриное крылышко или последнюю вишню из тарелки, главное – победа. Вам хочется быть ловкими и хитрыми, чтобы успеть взять еще один блин, пока это не сделал кто-нибудь другой. Мой младший, пятилетний, может разрыдаться, узнав, что брат, старше его на десять лет и выше его на голову во всех смыслах, съел последний пакет хлопьев. Его несчастный взгляд говорит: снова опередил. Он даже наполовину так не злится, когда его хлопья съедает отец.

Со временем борьба братьев и сестер за еду становится более запутанной. Вот как было у меня с сестрой. Сначала все начиналось с того, кто съел немало: больше лизнул теста для пирога, больше соскреб сырного суфле со стенок формы. Позднее это соревнование стало более странным и изощренным. Я всегда знала, что она умна, потому что так говорили мне учителя, когда через два года после выпуска сестры я попала в их класс и не показывала таких прекрасных результатов. Но по-настоящему я это поняла только после одного случая. Нам обеим нравился открытый пирог с заварным кремом: он продается в пекарнях по всей Великобритании, вдоль его ребристых стенок щедро насыпан тертый мускатный орех. Суть нашей игры состояла в том, чтобы есть пирог как можно медленнее. Мы начинали обкусывать сухой корж по краям, таким образом добирались до вкуснейшего крема и наконец до влажного коржа под ним, самого ценного трофея. Сестра всегда выигрывала, доев его последней, так как нетерпеливость брала надо мной верх. Однажды нам дали по куску пирога, и я начала его медленно обкусывать, как обычно. Моя сестра ушла в другую комнату, а вернувшись, сказала, что съела пирог. Ликуя, что наконец-то выиграла, я разделалась со своим куском всего за несколько укусов. Тогда-то она вынесла нетронутый десерт из другой комнаты и очень медленно съела у меня на глазах.

В конце концов, борьба за одни и те же вещи стала такой ожесточенной, что мы стали делить мир на две половины: моя и ее. У нее был кролик, у меня – морская свинка. Она читала только замечательные детские книги, вроде «Балетных туфелек»[25] и «Детей железной дороги»[26], а мне оставались комиксы и Энид Блайтон[27]. У нее были мидии, у меня – моллюски. Она стала вегетарианкой, а я любила жаркое на обед. Сестра питалась чечевицей и котлетами из нута, я ела приготовленные мамой тушеную говядину и клецки с петрушкой (пожалуй, здесь мне повезло больше, потому что вегетарианская кухня 1980-х имела мало общего с нынешним пиршеством специй и разнообразием ингредиентов). В нашей семье она давно славилась своим умением быстро есть. Одним из талантов сестры (смакование пирога с заварным кремом не в счет) было такое быстрое опустошение тарелки, что последнему человеку еще даже не подали еду. Я долго сидела над тарелкой с едой, наслаждаясь добавками. Она не проявляла никакого интереса к готовке, что позволяло мне проявить себя во всей красе. Я готовила сырные палочки и пышные булочки, а затем пыталась уговорить ее попробовать. В большинстве случаев сестра отказывалась.

Когда же мы стали подростками, игры изменились, и я иногда с нежностью вспоминала о былых наивных стычках. Грустно смотреть на блюдо горячих кексов, за которые никто не борется. Сестра стала пропускать приемы пищи: сначала просто завтрак, но потом к нему добавились обед и ужин, в основном перекусывала яблоками. Она говорила, что неголодна, и отказывалась спускаться в столовую из своей комнаты, а родители, казалось, спокойно с этим соглашались. Я смотрела на обеспокоенное лицо мамы и на пустое место за столом и ела все больше. Иногда сестра к нам присоединялась, но только ковырялась в своей тарелке. Я была счастлива доесть все блюдо полностью. Чем больше она голодала, тем больше я объедалась. Казалось, повторяется старая история с кроликом и морской свинкой. Мы просто играли единственные отведенные нам роли.

Власть, которой обладают братья и сестры над нашими пищевыми привычками, не пустяк. И все же мы редко говорим об этих незаметных семейных влияниях. То, сложится ли у вас привычка завтракать, зависит не столько от темперамента, сколько от количества братьев и сестер в подростковом возрасте. Данные одного исследования показали, что, чем больше у ребенка старших братьев и сестер, тем меньше у него шансов завтракать, несмотря на семейный достаток{265}. Чем больше в доме детей, тем больше в нем хаоса по утрам, к тому же, как выяснил мой младший, старшие братья и сестры имеют противную привычку подчистую съедать все хлопья.

Даже единственный ребенок в семье иногда входил в роль брата или сестры, когда ел в группе людей. Это чем-то напоминает игру в дочки-матери: «Я буду мамой», – говорит малышка, наливая чай из заварочного чайника. Как показывает практика, питаться по-братски означает, что право на общую еду на столе зависит от пола. Независимо от культур и стран мы растем с укоренившимися, хотя и не до конца сформулированными убеждениями, что мальчикам и девочкам должны доставаться разные блюда и в разных количествах. Часто эти слепые убеждения причиняют неудобства и наносят вред здоровью.

Влияние тех, кто сидел вместе с нами в детстве за одним столом, сохраняется еще долго после того, как вы начнете питаться самостоятельно. И вот, спустя много лет, вы стоите в магазине с фастфудом и не можете выбрать сэндвич: с рыбой или с индейкой, или ну его, этот сэндвич, лучше пойду-ка я отсюда – все это отчасти происходит под влиянием того человека, которому каждый вечер ставили кружку с ложкой рядом с вашими. У детей от двух до восьми, согласно результатам одного исследования, высока вероятность того, что в выборе еды они будут подражать своим братьям или сестрам, а не родителям{266}. Это весьма правдоподобно. Родители, как правило, предлагают детям одинаковую пищу, хотя могут готовить какие-то блюда только для себя, особенно в тех семьях, где родители и дети садятся обедать не вместе, а в разное время. Когда дети сидят рядом и едят котлеты с горошком, то они показывают, что это блюдо вкусное, и копируют друг друга.

С каждой ложкой, которую съедает другой человек, укрепляется чувство, что вам эта еда тоже нравится. Или наоборот: невозможно сидеть спокойно и продолжать есть вместе за одним столом с кем-то, кто ворчит, что горох «отвратительный», и стреляет в вас горошинами.

По мере взросления братьев и сестер начинают различаться и привычки их питания. В Дании в 2002–2003 годах в течение года вели наблюдение за 415 парами братьев и сестер в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Выяснилось, что их пищевое поведение было только «умеренно похожим»{267}. Как и следовало ожидать, это больше зависело от качества взаимоотношений. Братья и сестры, имеющие очень близкие отношения, то есть очень весело проводившие время вместе, имели больше похожих привычек питания, чем те, которые были не так близки или даже враждебны по отношению друг к другу. Поистине удивительным открытием стало то, что когда братья и сестры перенимали разные привычки, то старшие подражали младшим, а не наоборот, особенно в случае с сестрами. Казалось бы, должно быть иначе, старший подает пример? Только не в нашей культуре, где все перевернуто с ног на голову. Исследователи объясняют это тем, что старшие, пройдя через пубертатный период, не такие худые. Округлившись, девушки смотрят на своих худеньких сестер и неосознанно решают, что, если питаться, как маленькая девочка, можно отменить действие времени. Больше тревожит, когда старшие девочки копируют младших, вовлекаясь в «эмоциональное питание», то есть начиная есть в ответ на стресс, злость и страх. Возможно, худые люди поняли, как правильно питаться, даже если их худоба объясняется недозрелостью.

Благодаря своим братьям и сестрам мы впервые понимаем, как иногда несправедлива бывает наследственность: один может есть все что угодно и не набирать вес, а другой обречен на вечное ограничение в еде. Неравенство среди братьев и сестер из-за разной кишечной микрофлоры: мы рождаемся с различными бактериями внутри, которые численно превосходят клетки нашего организма в десять раз. Одни бактерии влияют на шансы иметь лишний вес в дальнейшей жизни, а другие влияют на степень переваривания обеда. То, что мы едим, постоянно изменяет состав микрофлоры и микрофауны, но равным образом природа микроорганизмов внутри нас определяет степень реакции на потребляемую еду. Такие вариации существуют даже среди однояйцевых близнецов. Исследователи в Малави обнаружили: если двух близнецов, страдающих от сильного истощения и детской пеллагры (белковой недостаточности), при оказании первой помощи кормили полностью одинаковым рационом, то могло произойти так, что один выживал, а другой нет – из-за различного состава бактерий в кишечнике{268}. Ученые взяли образцы кала у некоторых из таких близнецов с различиями в составе бактерий и пересадили мышам эти бактерии. Мыши с микрофлорой здоровых близнецов преспокойно жили, даже питаясь низкокалорийной пищей, в то время как мыши с бактериями детей, страдающих пеллагрой, очень серьезно теряли в весе.

Так что братья и сестры не рождаются одинаковыми, но неравенство часто закрепляется различным питанием.

Приемы пищи – это одно из средств для выражения предпочтения (или неосознанного предпочтения, так как многие родители считают себя абсолютно беспристрастными) одного ребенка перед другим. Кому первому подать еду? Кому достанутся соцветия брокколи, а кому ножки? Кому с большей вероятностью дадут подгоревший тост, потому что он «не против»? Кому достанется особый стакан? Чья очередь мыть посуду? Такие решения родителей часто расстраивают того или иного ребенка. В некоторых ситуациях, применительно к некоторым детям, они и вовсе становятся отравляющими.

Особенно сурово пищевой фаворитизм проявляется в отношении девочек. Общее представление о том, что мальчики должны получать большие или лучшие порции, чем девочки, выражается по-разному, иногда не слишком заметно, а иногда, наоборот, слишком явно.

В крайних формах проявления такая предвзятость на почве гендерных различий приводит к разрушительным последствиям.

Если в следующем воплощении вам суждено увидеть свет в сельской местности на юге Индии, лучше бы вам родиться мальчиком. У индийской девочки младше пяти лет вероятность умереть на 75 % выше, чем у мальчика: «самые высокие показатели детской смертности по половому различию, чем в любой другой стране мира», – как сообщала Times of India в 2012 году{269}. Селективные аборты привели к искусственной половой диспропорции в Индии. В 1901 году приходилось 103 мальчика на 100 девочек. Спустя один век на 100 девочек приходится 107,2 мальчика{270}. Подобная ситуация, характерная также для многих частей Азии, описывается как «гендерцид».

Условия жизни индийских девочек хуже, чем у мальчиков.

Во многих нищих семьях девочкам всего достается в меньшем количестве: меньше еды, меньше лекарств, меньше одежды. Там принято считать, что девочки не приносят такой же экономической и социальной пользы, как мальчики, поэтому родители ограничивают их во всем, вплоть до риса. Конечно, так происходит далеко не в каждой семье, но подобное явление достаточно частое. Уже в индийской переписи населения 1901 года наблюдалось такое безразличие к питанию девочек: «У нее меньше теплой одежды… вероятно, ее кормят не так хорошо, как кормили бы мальчика, а если она болеет, родители не предпринимают таких серьезных мер к выздоровлению, как по отношению к мальчику»{271}.

Но не всех девочек одинаково ущемляют в правах. Если вам суждено родиться девочкой в сельской Индии, было бы неплохо, чтобы вам достались старшие братья. В 2003 году индийский экономист Рохини Панде решила исследовать то, как братья и сестры влияют на степень запущенности питания девочек{272}. Она подсчитала количество девочек с «сильнейшей задержкой роста», то есть чей рост был в три раза меньше нормы, ожидаемой для их возраста.

Панде изучила данные по 14 715 сельским детям от полугода до почти четырех лет. Большинство матерей были неграмотными, и очень немногие зарабатывали деньги в дополнение к заработку отца. Треть детей жили в семьях, которые ничего не покупали.

Это были семьи, которые не имели никакой собственности, где каждый день приходилось делать жесткий выбор в отношении скудного пропитания.

В этих индийских деревнях никто, даже любимые дети, не получали такого количества благ, которое мы сочли бы «достаточным». Половина детей жили в местах без дорог с твердым покрытием.

Степень голода детей в таких семьях зависит от того, какие и какого пола у них братья и сестры. В целом, девочек с сильнейшей задержкой роста было на 6 % больше, чем мальчиков, что согласуется с картиной «гендерцида». Но Панде обнаружила, что у некоторых девочек было больше шансов питаться адекватно, чем у остальных. Вероятность того, что девочка, имеющая старших братьев, будет страдать от острой задержки роста, меньше по сравнению с мальчиком с двумя или более старшими братьями. Девочкам, у которых было несколько старших сестер, не повезло больше всего. Факт существования старших девочек в семье лишал их появления в семье новизны, и им доставалось меньше всего пищи.

Вероятность сильной задержки роста девочки с двумя или более старшими сестрами на 38 % выше, что отражало отношение ее родителей: настолько ничтожным они считали существование младшего ребенка.

В то же время мальчикам выгоднее быть единственными среди сестер. Панде обнаружила, что у такого мальчика была меньше вероятность развития задержки роста и больше вероятность получить помощь во время болезни, так как единственный мальчик среди девочек получал больше еды и внимания{273}. К счастью, такое мрачное положение дел для нас, скорее, экзотика.

Когда стол ломится от блюд – не важно, в какой стране, мысль о том, кому давать больше еды, вряд ли придет в голову родителям. Здесь несчастному ребенку отведена роль живого мусорного ящика, чтобы ни у кого не оставалось моральных издержек из-за остатков пищи, которую не хочется доедать. Мы не ценим каждую рисинку на вес золота.

И все же жестокий выбор родителей, описанный Панде, имеет место быть. Эта тема, как ни странно, звучит и в сказках, которые мы до сих пор читаем, укладывая детей спать, и в мультфильмах, которые мы вместе смотрим, устроившись на диване дождливым вечером. Мы понимаем, что Белоснежка – добрая и хорошая, потому что она делит еду для гномов ровно на семь маленьких порций, ничего не пряча от кого-нибудь и не делая ни из кого любимчиков. А история про Золушку наглядно показывает, что родные дети получают в семье больше, чем приемные. Бал, на который ей не позволили пойти, в оригинальной немецкой сказке Ashputtel[28] описывался как «пир». Запрет на участие в бальных торжествах означал, что злые сводные сестры запрещают ей не только танцевать, но и есть.

Мучительная дилемма о том, как прокормить кучу детей в тяжелые времена, является одной из главных тем сказок братьев Гримм, впервые опубликованных в 1812 году как «Детские и семейные сказки»[29]. Роль злых гениев чаще всего играют мачехи, лишающие приемных детей еды. «Гензель и Гретель» начинается со времен «великого голода». Мачеха не настолько кровожадна, как ведьма в пряничном домике, но очень эгоистична и боится умереть. Она хочет бросить детей в лесу, опасаясь, что иначе «все четверо умрут от голода».

В традиционной фрейдистской интерпретации злые кузины и мачехи – это плод воображения.

Женщины не заставляют приемных детей голодать. Это может быть только кошмарной проекцией внутреннего детского страха быть брошенными.

Но в статье, опубликованной в 1981 году, французский историк Евген Вебер утверждал, что сказки отражали правду жизни в Европе XVIII века: «голод, бедность, смерть, опасность, страх, перемены»{274}. Для крестьян, которые рассказывали эти сказки, мысль о том, что вам могут не дать хлеба, потому что вас ценят меньше, чем родного ребенка, была ужасной реальностью. «Учитывая уровень смертности, особенно детей женского пола, – пишет Вебер, – злые мачехи не были плодом фантазии, как и брошенные дети».

Если посмотреть под этим углом, опыт детей в сказках не отличается от того, что происходит с братом и сестрой в великолепном аниме-фильме «Могила светлячков» (1988), показывающем голод в Японии во время Второй мировой войны. У Сэйта и Сэцуко умирает мама, и им приходится выживать самостоятельно. Попав на воспитание к тете и отдав ей все оставшиеся припасы, брат с сестрой подвергаются различным придиркам, особенно за столом. Тетя взяла их к себе, но за столом всякий раз заставляет их почувствовать себя недостойными еды, хотя они и так отдают ей всю еду, какая у них есть. Тетя недовольна тем, что они слишком малы, чтобы пойти на работу, в отличие от ее родного ребенка. Она винит их в том, что в такое тяжелое время они ничего не делают ни для дома, ни для родины. Но нам понятно, что истинная причина ее недовольства из-за еды кроется в том, что эти бедные сиротки были ей неродными. Ученый Дж. С. Хэлдэйн известен фразой «Я мог бы отдать жизнь за двух братьев или восьмерых двоюродных братьев». Чтобы выжить в голодные годы, необходимо быть близким родственником человека, контролирующего еду.

В сказках множество несчастных приемных детей, вынужденных жить на заплесневелых хлебных корках.

Иногда, например, как в сказке «Гензель и Гретель», лишения вынуждают братьев и сестер становиться союзниками, объединяться и искать лучшей жизни. В сказке «Братец и сестрица» брат берет сестру за руку и говорит: раз мачеха бьет и кормит их «сухими хлебными корками» хуже, чем объедки, которые дают собаке, то лучше «вместе пойти по миру». Когда сказочные дети ищут свою судьбу, они ищут именно еду.

Вебер отмечает, когда персонажи в сказках наделяются тремя желаниями, у них проявляются умеренные амбиции: не господство над всем миром, не умение читать мысли или способность летать, а жизнь, в которой никогда не придется бороться за еду с братьями и сестрами: «В первую очередь они мечтают о горшках, которые безостановочно варят кашу, и о скатертях-самобранках»{275}.

В одной французской народной сказке говорится о волшебной еде под названием «сказочный хлеб». Еда была такой изобильной, что ее невозможно было доесть, но при условии, что пищу нельзя делить с незнакомцами. Как это комментирует Евген Вебер: «порог щедрости заканчивался на уровне семьи». Сказочная мечта – долго и счастливо – достичь такого состояния изобилия, при котором ни одному родителю не придется делать жестокий выбор среди многих ртов за столом. В доме, где никогда не переводится хлеб, сводных сестер не нужно бояться. Они могут стать вашими друзьями. Тогда все, о чем вам придется волноваться, – это разные злые чудовища, ведьмы или людоеды, которые охотятся за вами, чтобы съесть.

С другой стороны, существует категория людей, которые никогда в жизни не переживали из-за того, что брат или сестра забирают все лучшее. Единственный ребенок не знает подобных разборок за обеденным столом. Тот, кто постоянно находился в тени или под крылом другого человека, часто задаются вопросом, было бы у него больше свободы, будь они единственным малышом за столом. Какой стала бы жизнь, если можно было бы тихо-мирно задуть свечи на именинном торте и при этом никто не дышал бы вам в затылок. В Китае пропаганда закона об одном ребенке, впервые увидевшего свет в 1970-х годах, опиралась на мысль, что один ребенок в семье будет обладать большими ресурсами: как национальными, так и семейными богатствами. Благодаря отсутствию «бессмысленного шума» братьев и сестер эти дети будут более здоровыми, более образованными и хорошо накормленными{276}. По крайней мере, так предполагалось теоретически.

Противоположный негативный стереотип о единственном ребенке является мнением, что человек растет испорченным и эгоцентричным. Богатый бизнесмен Джордж Херст (1820–1891) отмечал некоторую эгоистичность в привычках питания своего сына Уильяма Рандольфа, единственного ребенка, который пошел очень далеко и стал одним из величайших журналистов Соединенных Штатов, а также прототипом главного героя кинофильма «Гражданин Кейн». «Я вам могу сказать о моем мальчике Билле только одно. Я наблюдал за ним, если он хочет торт, то ему нужен торт прямо сейчас. И, как я вижу, спустя какое-то время он действительно получает торт»{277}.

Эта манера поведения связана, скорее, с характером Херста.

Несколько крупномасштабных исследований с участием единственных детей поставили под сомнение всеобщее убеждение, что отсутствие братьев и сестер препятствует социальному приспособлению.

Исследователи убеждены, что у них такое же поведение и взгляды, как и у других детей{278}. Что же касается убеждения, что они неохотно разделяют еду с другими, как отметила Лорен Сандлер, автор книги One and Only («Один-единственный»), радость быть одним ребенком на самом деле может помочь научиться делиться едой. Они перенимают поведение взрослых, которые уже научились брать и давать, а не копируют незрелое поведение братьев и сестер{279}.

Несмотря на все вышесказанное, питание единственного ребенка имеет отрицательные стороны. В среде изобилия выше риск развития ожирения. Как показало одно исследование, среди одиннадцатилетних детей с ожирением было больше единственных детей в семье, чем детей, имевших братьев или сестер{280}. Почему? Ответ очевиден: у них было все. Один взрослый, которому нравилось быть единственным ребенком в семье, вспоминал, какое это было счастье проснуться на Пасху и понять, что «есть только я, мама и папа», и можно съесть двенадцать шоколадных яиц{281}. Существуют также наблюдения, что единственные дети обычно менее подвижны, так как у них нет компании, чтобы погонять мяч.

Впрочем, это всего лишь частные случаи, а не правила. В зависимости от семейной динамики почти все отрицательные моменты «единственного» могут легко превратиться в благоприятные. Возможно, вы больше, а не меньше, занимаетесь спортом, потому что у ваших родителей есть время водить вас в спортивные клубы или ходить с вами в парк, чтобы поиграть с фрисби. Вполне возможно, у вас будут более правильные привычки питания, потому что родители находили время, чтобы готовить вам полезные завтраки.

Еще один вопрос, на который также не узнаем ответа: насколько отличался бы прием пищи человека, будь он другого пола.

Когда родители ждали моего появления на свет, то надеялись, что родится мальчик, и хотели назвать его Габриэль. Мог бы он изменить семейное меню? Мучился бы он меньше из-за своего питания? Когда наше с сестрой беспорядочное питание достигло апогея, иногда я мечтала о том, чтобы у нас появился младший брат, для которого питание было бы более простым делом, а не бесконечной психологической драмой. Он мог бы есть калорийные блюда вроде яичницы с беконом и не беспокоиться о том, как это скажется на его внешности. Тогда я не понимала, что мальчики тоже могут питаться беспорядочно. Равно как я не понимала того, что присутствие мальчика за обеденным столом могло привнести больше трудностей в отношении еды для сестер, а не меньше.

Не только в бедных семьях в провинциальной Индии еды достается больше братьям, чем сестрам. Почти то же самое происходит в богатом обществе, с той лишь разницей, что такое действие расценивается не как отсутствие заботы, а как нечто полезное для девочек. Многие из них дома часто слышат, что аппетит создает проблемы, и его нужно умерить. Мы говорим о развивающихся мальчиках, восхваляя их мужественность, но почти никогда не упоминаем развивающихся девочек. Возможно, нам страшно и неловко из-за того, как растет тело девочки – как вширь, так и ввысь. И стоит ли удивляться, что девочки-подростки хотят питаться так же, как их не достигшие половой зрелости сестры?

В большинстве случаев родители перестают влиять на привычки питания детей, как только они подрастают.

Если у детей появляются свои деньги, мы уже можем не считать себя главным контролирующим органом их перекусов.

Нам приходится заново открывать для себя удовольствие от планирования собственных приемов пищи, не беспокоясь о том, что один ребенок откажется это есть из-за перца, в то время как другой пожалуется, что блюдо пресное. Одним словом, как только дети становятся взрослыми, мы расслабляемся. Исключение составляют родители, которые считают, что они должны контролировать питание девочек, и по мере взросления давление может усилиться.

Мне доводилось сидеть за столом со взрослыми детьми и их родителями, где «мальчику» – тридцатилетнему мужчине, не слишком худощавому – мама велела взять добавку, потому что он должен есть, а на его сестру недовольно шикнули, когда она взяла лишнюю картофелину.

В 1970-х годах среди людей рабочего класса во Франции, по описанию Пьера Бурдье, такие двойные стандарты были частью культуры{282}. Правилом питания было изобилие блюд для мужского пола и строгость для женского: мясо в огромном количестве для мужчин, салат и малюсенькие порции для женщин. Мальчик всегда имел право получить вторую порцию. С другой стороны, процесс становления женщиной можно описать как самоограничение. Она должна научиться, как другие женщины, делить порцию на двоих и стоя подавать сидящим мужчинам блюда.

Основным объяснением того, почему мальчики должны есть больше, чем девочки, было то, что мужчины работали вне дома больше, чем женщины, и нуждались в большом количестве еды, чтобы выполнять тяжелую работу. Среди праздного высшего класса Европы, наоборот, иногда девочкам позволялось переедать больше, чем мальчикам, так как усиленное питание улучшало их внешний вид. Вспомните округлые формы женщин Паоло Веронезе (около 1555–1585 года) или пухлые розовые руки девочек в живописи Буше два века спустя.

Теперь же полнота ассоциируется с бедностью, ибо известно, что купить высокоэнергетическую пищу с высоким содержанием углеводов намного дешевле, чем приобрести дорогие свежие полезные продукты.

Однако в предыдущих столетиях полнота женщины была признаком богатства и, по странной логике, красоты. Французский гурман и философ Жан Антельм Брилья-Саварен, автор «Физиологии вкуса» (1825), испытывал жалость по отношению к худым женщинам с «бледной болезненностью» и призывал их толстеть путем перехода на высококалорийную диету с «огромным количеством хлеба», горячего шоколада, свежих яиц, взбитых в масло, изобилием мяса, рыбы и супа, а также «блюд, приготовленных с помощью риса или макарон», десертов с бисквитными палочками, ромовых баб и тому подобного, плюс сладкие фрукты и виноград{283}. И пиво.

Впрочем, по мнению большинства, пиво было – и преимущественно остается – прерогативой мужчин, не считая соленых сыров, салями и вторых порций. Быть мужчиной означало питаться без ограничений, много и калорийно. «Часть статуса мужчины заключается в питании, в хорошем питании», – отмечает Бурдье, хотя это не объясняет, почему никто не считал, что этого же достойны и женщины, которые ежедневно выполняют нелегкую работу по дому{284}.

Предполагалось, что женщинам нужно меньше есть и что у них утонченный вкус. Женщин не должно тянуть к крепким спиртным напиткам, сильно прожаренному мясу, им следует насыщаться одним видом накормленных братьев и отцов.

При этом на мужчину с умеренным аппетитом или не любящего мясо смотрели с некоторым «подозрением».

С 1980-х годов, как только мужчина и женщина стали работать на равных, основная причина есть меньше для девушек исчезла и заменилась новой идеологией стройности, означавшей, опять же, ограничение в питании. «Если у мальчиков появляется жирок, они говорят, что это мышцы», – пожаловалась одиннадцатилетняя девочка ученым-исследователям детских привычек питания в Европе в 1994 году{285}. До сих пор считается, что девочкам нужно меньше, чем их братьям, и они должны занимать меньше места за обеденным столом. Разница в том, что родители, заставляющие детей худеть, считают, что они оказывают тем самым им услугу, так как думают, что последствия лишнего веса будут хуже для девочек, чем для мальчиков. В этом они отчасти правы. Недавнее исследование обнаружило прямую негативную корреляцию между зависимостью лишнего веса у женщин и их дохода, их способностью получить работу и даже обладанием полноценной семейной жизни{286}. Ни одна из этих взаимосвязей не значила то же для мужчин с лишним весом. Это несправедливо, но к полным женщинам жизнь относилась гораздо хуже, чем к мужчинам. Любопытно, что исследователи так и не смогли выяснить причину: это происходит из-за того, что общество дискриминирует женщин с лишним весом, или из-за их низкой самооценки, что, в свою очередь, ведет к неуверенности при приеме на работу или прибавке к зарплате.

Было бы неудивительно, если бы у них действительно была низкая самооценка, учитывая, что девочек, с лишним весом или наоборот, часто приучали к мысли, что их питание является большей проблемой, чем питание их братьев. Матери, третирующие дочерей в вопросах питания, могли переносить тревогу по поводу собственной стройности на девочек. (Результаты одного исследования показали, что матери с булимией чаще «контролировали питание» дочерей, чем сыновей, даже если у девочки не было проблем с лишним весом{287}.) У отцов могли быть такие же предрассудки относительно детей того же пола.

Отцы, недовольные своей фигурой, согласно одному исследованию, были склонны контролировать питание своих сыновей, а не дочерей.

Но в большинстве случаев именно мать контролирует питание в семье, и именно на дочек оказывается самое большое давление, связанное с едой.

Кажется, что родителям сложно понять, как себя вести за одним столом с подростками, с мальчиками и девочками. К проекту EAT в штате Миннесота присоединилось около 5000 подростков за пять лет{288}. Из этих 5000 одни были младше (от двенадцати до семнадцати лет на протяжении исследования), а другие старше (от пятнадцати до двадцати лет). Исследователи под руководством Кэтрин Бауэр использовали опрос подростков для оценки всех изменений на протяжении этих пяти лет в том, как родители влияли на выбор полезных продуктов, занятия спортом и похудение. Со временем родители мальчиков переставали контролировать все три позиции. Это отражает растущую независимость подросткового возраста. Немного абсурдно спрашивать кого-то более высокого, сильного и волосатого, съел ли он за сегодня пять овощей. Возможно, произошла смена приоритетов. Если бояться, что подросток может пристраститься к наркотикам, то тревога по поводу употребляемых им вне дома газированных напитков отходит далеко на второй план. Родители мальчиков-подростков стараются не давить на детей в плане еды, чтобы не испортить отношения. И это неверно. Дети, которые регулярно питаются домашней едой, употребляют больше фруктов и овощей и выглядят более счастливыми, насколько это возможно увидеть{289}.

Однако, что касается девочек-подростков, картина получилась иной. Как и в случае с мальчиками, девочки сообщали, что по мере взросления их родители реже пытались заставить их питаться здоровой едой и заниматься спортом. А когда старшая группа вступила в пору юношества (от пятнадцати до двадцати лет), некоторые родители стали еще больше оказывать на них давление, заставляя перейти на диету. На том этапе жизни, когда девушке предоставлена полная свобода в выборе питания (то есть в том возрасте, когда она может водить машину, выходить замуж, голосовать), многие родители настаивают, что ее питание все еще остается заботой семьи.

Детский опыт с едой может поймать нас в ловушку деструктивной модели питания до конца жизни. Давление на девочек относительно их веса в некоторых семьях является болевой точкой.

Недавно я разговаривала с женщиной за сорок, экспертом в области режимов питания, которая перепробовала столько неудачных диет, что уже не помнит их числа. Каждый раз, когда она звонила домой, и не важно, что происходило в ее жизни, с ее детьми и карьерой, вопрос ее матери оставался неизменным: «Ну что, похудела?» Ее родители весело шутили, что она перестанет прыгать с диеты на диету после смерти матери. Она чувствовала, что загнала себя в ловушку, долгие годы переедая в пику своему воспитанию, но это переросло в самобичевание. В конце концов, в сорок лет она нашла способ здорового питания, которого могла придерживаться, – не диета по совету мамы, а регулярные вкусные салаты, рыба на гриле и супы с огромным количеством специй. Возможно, эта женщина пришла бы к такому меню быстрее, если бы в голове у нее не звучал постоянно родительский голос, который велел ей меньше есть.

Как и многое другое, что делают родители из любви, принуждение девочек худеть приносит не пользу, а вред. Это повышает шансы детей быть недовольным своим телом, повышается волнение о весе, появляется депрессия, неумеренность в еде и беспорядочное питание. В одном исследовании приблизительно у трети пятнадцатилетних девочек, которых мамы заставляли худеть, появилась склонность к тотальному контролю веса – прием слабительных средств, вызывание рвоты, пропуск приемов пищи, курение в качестве замены еды и таблетки для похудения – по сравнению с 5 % девочек, которых мамы не заставляли сидеть на диете{290}. Похожи и последствия для девочек с лишним весом из семей «дразнящих весом». Одно исследование обнаружило, что девочки, которых «очень часто» родственники дразнили за пухлость, были более склонны к перееданию, чем девочки из более понимающих семей{291}. Если даже это не убеждает вас прекратить насмешки над ребенком, подумайте о том, что, возможно, вы этим ничего не добьетесь. Если родители давят на ребенка с ожирением, то существует большой риск через пять лет набрать еще большее количество килограммов{292}.

Такое давление на девочек выходило за рамки привычного образа мыслей. Кажется, что питание девочек и питание мальчиков – это две большие разницы. Независимо от того, есть ли у нас братья или сестры, культура внушает нам, что нужно выбирать еду в зависимости от пола. «Для мальчиков не существует ограничений в некоторых видах пищи», – рассказывает автор книг о еде Найджел Слейтер в своих мемуарах Toast («Тост»). Когда Слейтеру было восемь, его выбор угощений называли девчоночьим. «Сердечки и клубничное мороженое на палочке были для девочек… и ни одного ребенка старше шести нельзя было увидеть умирающим от восторга из-за летающей тарелки»{293}. В рекламе продуктов, нацеленных на мальчиков и мужчин, по-прежнему ставится акцент на образе мачо. «Для настоящего мужчины!» – призывал слоган KFC купить двойной бургер, как будто мальчик может проявить бесхарактерность, если не сможет расправиться с булочкой, состоящей из двух куриных бургеров, ломтика бекона, сыра, салата и нашлепки из майонеза.

Девочки тоже получают красноречивые сообщения о том, что некоторые продукты подходят им больше, чем другим.

Когда деловые женщины в Японии общаются со своим боссом, им разрешено пить сливовое вино, смешанное с газировкой, вместо пива, как сообщается в газете Economist, как будто женщина не может предпочесть пиво разбавленному водой сливовому вину{294}. Такие мысли уходят корнями в детство, когда «подразумевалось», что мальчикам нравятся длинные закрытые бутерброды с мясом, а девочки должны мечтать о сахаре, специях и милых штучках. Пока девочки не достигли двузначного количества лет, их учат, что к некоторым продуктам прилагается слово «не следует». Они узнают, что «худая» – это комплимент. Они впитывают понятие, что если девочка не обожает шоколад, то она странная.

Мальчики и девочки по-разному реагируют на ту или иную еду – эта мысль не лишена смысла. Есть определенные физиологические различия их отношения к пище.

Во-первых, существует такой факт, что (при условии приблизительного соответствия по физической активности и комплекции) мальчикам нужно больше энергии, чем девочкам. В соответствии с нормами питания, семилетнему мальчику требуется на 100 калорий в день больше, чем девочке того же возраста (1630 против 1530). К восемнадцати годам разница достигает 700 калорий (3155 калорий для мальчиков по сравнению с 2462 для девочек), – эквивалент одной порции гарнира{295}. Да и возможности девочек и мальчиков в употреблении того или иного объема пищи тоже разнятся. Если бы я давала своей двенадцатилетней дочке среднего роста такие же громадные порции, которые я накладываю своему шестнадцатилетнему сыну (1,85 м), она бы не осилила и треть. И это не жадность; это математика.

Более поразительное физиологическое различие заключается в том, что мужской и женский мозг показывают разную активность в реакции на питание. Например, кислый вкус лимона вызывает в центральной доле и таламусе более сильную реакцию у женщин, чем у мужчин. В целом, женщины обладают большей чувствительностью к запахам и вкусам, чем мужчины, и лучшим запоминанием{296}. Такая повышенная чувствительность может сделать девочек более избирательными.

Многие исследования показали, что женщины чаще отказываются от еды, если она им не нравится.

Маркетолог Брайан Урбик потратил многие годы на работу в детском комитете, разрабатывая продукты для пищевой индустрии и опрашивая в среднем 4000 детей в год в Европе, Северной Америке, Центральной Америке, Азии и на Среднем Востоке. Во всех этих разных странах Урбик обнаружил, что «если вы правильно подобрали вкус для девочек, то, вероятнее всего, вы подобрали его и для мальчиков». Однако когда дело доходит до продвижения торговой марки продукта, все меняется. Когда продукт нацелен как на мальчиков, так и на девочек, Урбик советует маркетологам придумать упаковку и бренд, сделав акцент на мальчиков. «Девочки больше принимают продукты для мальчиков, в то время как мальчики чаще отвергают все слишком девчачье»{297}.

Это довольно нелепо – делить продукты для девочек или для мальчиков. Кто решает, что «Мужчины любят пироги, а женщины – хумус» (Men Love Pies, Girls Like Hummus), как гласит название кулинарной книги 2013 года шеф-повара Саймона Риммера? Даже если мы настаиваем, что мы выше такого ребячества, все равно очень сложно не интернационализировать идею о том, что некоторые продукты больше подходят одному полу, чем другому, и выбирать соответственно. Обычно мы автоматически ассоциируем обильные мясные блюда с мужчинами, а легкие салатики и конфеты с женщинами, и эти стереотипы повторяются во всех культурах, даже в таких разных, как Франция и Япония. Когда американских студентов попросили сказать, какая еда относится к тому или иному полу, они не задумываясь ответили: стейк, жареная картошка, лук и леденцы были для мужчин, а творог, персики, суфле и блинчики – для женщин{298}. Более того, было также обнаружено, что некоторые мальчики-подростки неохотно ели продукты с женским подтекстом, особенно в кругу друзей: настоящие мужчины не едят суфле!

Такие предпочтения о еде для мальчиков и для девочек неумолимо влияют на наши личные предпочтения. В 2003 году одна исследовательская группа использовала данные опроса, чтобы выяснить, отличалось ли понятие «успокаивающей еды» в понимании людей того и другого пола{299}. Выяснилось, что мужчины предпочитали теплую, обильную, сытную еду, относящуюся к основным приемам пищи (вроде стейка, запеканки и супа), а женщины предпочитали успокаивающую еду, которая больше походила на перекусы (шоколад и мороженое). Значительное количество женщин также считали овощи успокаивающей едой. Исследователи предположили, что мужчинам больше нравились полноценные горячие блюда, позволяющие вернуться в детство, когда специально для них готовили. Еще одно гендерное отличие заключалось в том, что мужчины чувствовали себя здоровыми после употребления любимого блюда из куска мяса, а женщины, напротив, чувствовали вину, поев мороженого, печенья или шоколада. Так что женская успокаивающая еда на самом деле их совершенно не успокаивала.

Такое влияние общественного представления о «женской» и «мужской» еде имеет более серьезное значение, чем кажется на первый взгляд. Во-первых, это размывает удовольствие от еды, что редко приносит пользу. Женщины часто запрещают себе заказывать то блюдо из меню, которое им очень нравится, потому что оно «является мужским»{300}. Женщины в Японии рассказывали, что очень хотели бы съесть суши, но не делали этого так часто, как хотелось, возможно, оттого, что это блюдо традиционно относится к меню представителей сильного пола{301}. Опрос британских покупателей о поведении за обедом вне дома показал, что, хотя в ресторане женщины могли сказать, что им нравится стейк, они не заказывали его так часто, как мужчины, считая стейк слишком дорогой для них едой{302}.

В большинстве своем женщины выбирали белое мясо, а мужчины – красное. Это не кажется таким уж странным, поскольку мы привыкли думать, что мужчины любят сытно поесть.

Но если кому и нужно красное мясо (а некоторые будут утверждать, что оно никому не нужно), то не мужчинам, а девочкам-подросткам. Что самое ужасное в нашем подходе к еде, так это то, что он заставляет как мальчиков, так и девочек питаться вразрез с потребностями организма. Мы все неправильно понимаем. Именно девочкам больше, чем мальчикам, нужны продукты, способствующие повышению гемоглобина. А мальчикам больше, чем девочкам, нужны салаты и овощи. Представление о том, что существует еда для девочек и для мальчиков, является опасным заблуждением, которое не позволяет заниматься реальными проблемами питания в целом.

Существует очень серьезный пробел в современном питании девочек, о котором мало кто говорит. Речь идет о проблеме железодефицита. Во всем мире богатые и бедные, толстые и худые, миллионы девочек-подростков страдают анемией, так как не потребляют достаточное количество богатых железом продуктов, чтобы восполнить недостаток – от 8 до 15 мг – железа, когда у них начинается менструация. У многих развивается такая недостаточность железа, при которой в организме не остается запаса железа, что провоцирует усталость, головные боли и ослабление когнитивной функции{303}. По статистике Всемирной организации здравоохранения, дефицит железа наблюдается у двух миллиардов людей.

Многие мальчики и мужчины также страдают анемией, но количество женщин с этим заболеванием гораздо больше.

Эта недостаточность особенно распространена в развивающихся странах, где она провоцирует одну из пяти детских смертей (часто из-за кровотечения беременной женщине нужно в два раза больше железа, чем девочке-подростку). Но такая ситуация нередка и в странах, где предполагается, что девочки едят досыта, поскольку они могут прожить только на листьях салата и шоколаде.

Опрос европейцев 2001 года обнаружил, что 40 % девочек от пятнадцати до шестнадцати лет в Швеции страдали дефицитом железа в организме (по сравнению с 15 % мальчиков); в Дании анемия встречалась у 7 % мальчиков от шестнадцати до семнадцати лет и у 20 % девочек того же возраста{304}. В Китае из 1037 девочек-подростков в 2007 году у 40,4 % был обнаружен дефицит железа, а у 19,5 % – полная анемия{305}. Наблюдались недостаток пищевых добавок (что может провоцировать запоры и тошноту) и употребление витаминизированных хлопьев на завтрак, так что мало просто питаться достаточным количеством богатых железом продуктов. Самым богатым и наиболее «биодоступным» источником железа является печень (в 85 г куриной печени содержится 11 мг железа), затем – красное мясо (170 г филе – приблизительно 6 мг железа){306}. Всасывание железа замедляется при употреблении чая или кофе, в то время как витамин C улучшает усвоение.

У девочки-подростка, которая вдруг перешла с утреннего сока на кофе, стала вегетарианкой и перестала есть яйца на завтрак (яйца для мальчишек!), могут быть гораздо более серьезные трудности. Женщины переходят на растительную диету и становятся веганами и вегетарианцами гораздо чаще, чем мужчины: примерно из миллиона американских веганов 79 % – женщины, из всех вегетарианцев – 59 % тоже женщины. Существует огромное количество растительных источников железа, включая семена тыквы, орехи, специи, зеленые листовые овощи, патоку, сухофрукты, яичный желток, бобовые, например фасоль, отруби и цельнозерновой хлеб. Сложность в том, что у ребенка, который резко перешел на растительную пищу, отсутствует привычка потребления хорошо сбалансированных продуктов. Кроме того, немясные источники железа усваиваются организмом хуже, поэтому вегетарианцам может понадобиться больше железа, чем их всеядным собратьям. В группе риска заболевания анемией находятся девочки, сочетающие ограничение в еде с вегетарианством: в 1990-х годах 43 % девочек-вегетарианок в Британии от одиннадцати до четырнадцати лет, пытавшихся похудеть за предыдущий год, имели низкий уровень гемоглобина в крови, при этом подобное наблюдалось только у 15 % невегетарианцев и у 8 % не сидящих на диете мясоедок{307}.

Как ни странно, полные люди также подвержены анемии. Это происходит не из-за количества, а из-за качества употребляемой еды.

Исследование питания иранских девочек-подростков показало, что, несмотря на потребление большего количества калорий, чем необходимо, девочки с избыточным весом были более подвержены риску заболевания анемией, чем остальные девочки: 34,1 % по сравнению с 27,8 %{308}. Эти девочки не получают достаточно железа из своих несбалансированных, богатых углеводами блюд. В пицце, мороженом, чипсах и другой ныне популярной уличной еде Тегерана железа совсем немного.

Возможно, дефицит железа является как причиной, так и следствием лишнего веса. Нехватка железа снижает скорость метаболизма из-за уменьшения уровня карнитина (вещества, участвующего в поддержании метаболизирующих жирных кислот){309}.

Женщинам с анемией плохо дается легкая атлетика, хотя пищевые добавки с железом могут исправить это.

Понятно, когда подростки с анемией не желают упражняться на беговой дорожке: недостаток железа вызывает у них вялость, так что они еле ногами передвигают (по крайней мере, так было у меня после рождения первого ребенка – бледное, как простыня, лицо и вялость во всем теле).

Очень многих девушек с лишним весом родители заставляют похудеть, вместо того чтобы научить их правильно питаться (что точно поможет похудеть без особых усилий). Девочкам с дефицитом железа, независимо от комплекции, нужна мужская еда: яйца всмятку и тосты из цельного зерна, зелень, жареный стейк, запеченный ягненок, сардины на гриле, сытный мясной суп с овощами или чили с черной фасолью. Если им все еще кажется, что их организм требует шоколада, то нужно заменить дешевый молочный шоколад, состоящий в основном из сахара и растительного жира, на 70 %-ный темный шоколад, который действительно принесет им пользу (маленькая 30-граммовая плитка темного шоколада – 5 мг железа).

Но практически никто не говорит, что девочек нужно откармливать – этих нежных любительниц суфле, которые питаются воздухом да комплиментами. Вместо этого огромные усилия брошены на то, чтобы откормить их братьев, пичкая их ложными представлениями о том, сколько им нужно есть.

В современной пищевой среде перекармливание у мальчиков так же вредно, как и недоедание у девочек.

Одним из значительных препятствий на пути к похудению любого полного ребенка являются родители, которые считают, что с детьми все хорошо. Доктор Лора Стюарт является главным врачом клиники по борьбе с детским ожирением в Тайнсайд в Шотландии, в которой лежат дети с наиболее запущенными видами ожирения в Европе. «Многие родители не воспринимают того, что у их детей есть проблемы с лишним весом», – рассказала Стюарт на конференции специалистов по здоровью, которую я посетила в октябре 2013 года{310}. По мнению Стюарт, все это из-за того, что СМИ показывают фотографии только самых запущенных случаев детского ожирения во время обсуждения данной темы, поэтому родители детей со средним уровнем ожирения думают, что к ним это не относится. Если вас по большей части окружают толстые люди, это начинает казаться нормой.

Стюарт рассказала нам о проведенном в Тайнсайде эксперименте 2010 года, показывающем родителям истинное состояние здоровья ребенка. Родителям показывали фотографии детей и попросили поделить их на детей с нормальным весом и с ожирением. Казалось, что они не понимали, кто перед ними появляется. Эти люди могли распознать ожирение только тогда, когда у ребенка был значительный лишний вес. В группу с нормальным весом попали все дети с лишним весом, но не с ожирением. Когда дело доходит до детей и веса, имеет место коллективное отрицание. Так происходит даже с докторами и медсестрами, которые напрямую работают с этим. Половина госслужащих, работающих в области здравоохранения, имеет лишний вес или ожирение, так что для них такое положение дел тоже кажется нормальным. После того как Стюарт завершила свою речь, работница здравоохранения из аудитории попросила слово и начала критиковать доклад доктора за то, что та применяет систему ИМТ к детям. «Ребенок может быть полным, но при этом здоровым! По системе ИМТ, любой культурист имеет ожирение!» Стюарт сдержанно улыбнулась: «В мою клинику еще ни разу не попадали подтянутые, мускулистые дети. Вы ведь не слепые, правда?»

Проблема «невосприятия веса» постоянно прогрессирует в отношении мальчиков и девочек. Многочисленные исследования показывают, что родители реже считают, что ожирение есть у брата, а не у сестры, вероятно, потому, что фигура мальчика не является такой социальной проблемой, как фигура девочки.

Родители часто оправдываются, если медсестра или диетолог указывают на ожирение ребенка исходя из соотношения его веса и роста.

Они начинают спорить, утверждая, что малыш «широк в кости», питается только полезной едой – и вообще, это какая-то неправильная таблица соотношений. Такая защитная реакция проявляется и у родителей девочек, а в случае с мальчиками родители как будто даже гордятся крупным телосложением сына. В отношении мальчика с ожирением применяют сравнения «крепкий» или «плотный», что звучит здоровее, чем «жирный». Мама с маленьким семейным бюджетом, чей сын-дошкольник был на грани ожирения, сказала исследователям: «Да, я вижу, возможно, он много весит, но это могут быть просто мышцы. Ведь он же сильный ребенок»{311}.

Когда родители недооценивают вес мальчика и переоценивают его потребность в питании, такое отношение может сформировать его представление о себе и отношение к питанию на всю жизнь. Крупномасштабное исследование восприятия веса среди более 16 000 взрослых американцев показало, что недооценка чьего-то веса была в два-три раза более частой у мужчин, чем у женщин{312}. Почти 43 % мужчин с лишним весом (но не с ожирением) сказали, что их вес был «почти правильным». Почти 12 % мужчин с ожирением сказали, что их вес был почти в норме.

Похожие результаты были получены у австралийских мужчин и женщин, где большинство мужчин признавали, что они «толстоваты», хотя на самом деле это «биомедицинское ожирение»{313}. Это тревожный знак, особенно если вы даже не осознаете, что у вас есть лишний вес.

Похожая тревожная ситуация наблюдается среди большой доли женщин с нормальным весом или недостаточной массой тела, которые неправильно интерпретируют свой вес и считают себя полными.

Исследование 2003 года более 2000 студентов в шести американских кампусах показало: 72 % женщин утверждали, что у них «полные бедра» по сравнению с всего лишь 11 % мужчин{314}. Как выясняется, девушки-студентки, каким бы ни был их фактический вес, стесняются взвешиваться на публике больше, чем мужчины{315}.

Дисморфизм женского тела – преувеличенные и перфекционистские убеждения о собственных физических изъянах – это тревожное состояние, которое встречается не только у людей с сильным пищевым расстройством. Исследователи утверждают: в нашем обществе такое беспокойство присуще большинству девушек в постпубертатном возрасте{316}.

Такое различие самовосприятия молодых людей представляет сложности для обоих полов. Это значит, что большая часть выступлений о здоровом питании и «кризисе ожирения» воспринимается не теми людьми. Знакома ситуация, когда учитель теряет терпение из-за проделок хулигана и решает, что лучший выход из положения – отчитать весь класс за то, что им наплевать на свое будущее. Примерные спокойные дети, выслушав сердитую лекцию, расстраиваются, так как думают, что говорят про них, хотя на самом деле это не имеет к ним никакого отношения. Хулиганы на задних партах уверены: педагог ничему их научить не может, поэтому они дремлют или ведут себя по-прежнему.

Когда кампании по борьбе с ожирением убеждают нас, что мы медленно движемся в ужасное будущее, значительное число женщин с нормальным весом не слушают слова критики, адресованные им. А значительное число мужчин с ожирением в полной уверенности, что это их никак не касается.

Как правило, женщины более податливы советам диетологов, как минимум пытаются правильно питаться, даже если им это не очень удается{317}. Обычно в детстве мальчики едят все меньше и меньше овощей и фруктов, а у девочек, наоборот, их потребление немного увеличивается. Недавнее исследование с участием детей из Великобритании показало, что 70 % мальчиков от четырех до шести лет ели яблоки, но эта цифра снизилась до 39 % у юношей пятнадцати-восемнадцати лет. Как говорилось выше, родители не желают прививать подросткам любовь к здоровому питанию{318}.

Что же касается девочек, то потребление салата возрастает: им питается только половина девочек четырех-шести лет, но уже 66 % девушек ели салат – возможно, потому, что считали, будто они должны это делать. В Таиланде девочки едят гораздо больше фруктов и овощей, чем мальчики, что отражается на статистике ожирения: толстых мальчиков в два раза больше, чем девочек{319}. И все же данные опроса показывают, что таиландские мамы не видят ничего страшного в недостаточном количестве овощей в рационе сыновей.

Так как мы не считаем ожирение у мальчиков такой же большой проблемой, как у девочек, мы не видим, насколько это может сделать их несчастными. Ожирение среди подростков встречается в Кувейте значительно чаще, чем где бы то ни было, и почти половина из них – это молодые люди от четырнадцати до девятнадцати лет. У кувейтских подростков гораздо больше вес, чем у подростков в других арабских странах. Одно исследование обнаружило, что более половины мальчиков в Кувейте от пятнадцати до восемнадцати лет имели лишний вес или ожирение по сравнению с мальчиками в Сирии и Ливии{320}. В Кувейте наблюдается более резкий «сдвиг пищевых традиций», чем в остальных частях Среднего Востока, то есть жители Кувейта чрезвычайно быстро адаптируются к западному фастфуду. На протяжении многих поколений в национальной кухне Кувейта преобладали мясо и жир – больше, чем в кухнях близлежащих арабских стран, вроде Ливана, где главным семейным блюдом является закуска на основе растительной пищи: соус из баклажана, фаттуш (салат из хлеба и пряностей) и тому подобное. В Кувейте типичным домашним блюдом является дажаж-макбус, который готовится из курицы, сначала сваренной, а потом сильно прожаренной, и подается с рисом, отваренным в жирной воде на медленном огне{321}. Когда в Кувейт Сити появились жареная курица и гамбургеры, местные уже были готовы наслаждаться ими.

Кризис ожирения в Кувейте является еще одним примером того, как традиционные представления о еде неправильно вписываются в современный мир изобилия продуктов питания.

Гостеприимность является главной характерной чертой в Кувейте, и иногда отмечают, что каждый семейный ужин воспринимается как День благодарения. Клавдия Роден, эксперт в области кухни Среднего Востока, отмечает, что нужно быть хорошим гостем в арабских странах: «Если кто-то наелся, он все равно должен продолжать понемногу есть из общего блюда, потому что, если один человек перестал есть, все остальные вынуждены перестать тоже»{322}. Деньги, полученные благодаря добыче нефти, сделали Кувейт одной из самых богатых стран в мире на душу населения, с огромным количеством торговых центров, культурой питания в ресторанах и роскошными машинами, а также огромными тратами денег на перекусы. Благосостояние Кувейта означает, что избыточная пища стала доступной для масс, следовательно, здесь люди прибавляют в весе гораздо быстрее, чем в более бедных странах вроде Сирии и Алжира.

Кувейт также страдает от эпидемии пищевых расстройств. Особенно это касается мальчиков. Профессор Абдулрахман О. Мусагер, ведущий специалист в области питания в арабском мире, обнаружил, что нарушение питания распространяется по всему региону, а самое неправильное отношение к еде среди подростков Кувейта было у мальчиков{323}. Мусагер протестировал нарушение питания, используя тест EAT-26, в основе которого лежат ответы на вопросы, например, как часто вы оказываетесь вовлеченными в такое поведение, когда «во время еды вы чувствуете, что не можете остановиться», или как часто вас посещают мысли в духе «мне кажется, еда контролирует мою жизнь» или «мне очень стыдно после еды». У 47 % кувейтских мальчиков-подростков, проходивших тест, обнаружилось расстройство пищевого поведения (у многих кувейтских девочек также наблюдалось нарушение пищевого поведения: 43 %). Мусагер заключил, что это могло произойти из-за того, что у кувейтских мальчиков возникли «сложности культурной адаптации». Несмотря на современную экономику, страна остается более консервативной, чем большинство других стран Среднего Востока. Не далее как в 2013 году был проведен опрос около 2000 студентов, показавший, что всего 70 % молодых жителей этой страны – обоего пола – считали, что мужчины и женщины равны{324}. Опрос также показал, что многие студенты не любили западную «потребительскую культуру». Мальчики Кувейта могли слышать разговоры взрослых о войне в Персидском заливе в 1990 году и, возможно, считали Америку врагом.

Даже если они осуждают американскую культуру, то все равно ее разделяют, когда заказывают гигантскую пиццу или тарелку острых ребрышек. Многие кувейтские мальчики едят «вражескую» еду и пьют «вражескую» газировку каждый день. Проанализировав ситуацию, профессор Мусагер сделал вывод, что эти молодые люди разрываются между ценностями Востока и Запада, «попадая под влияние западной культуры о правильном питании и красивой фигуре, что предполагает худощавость, с одной стороны, и традиционными культурными нормами, которые приветствуют устоявшиеся привычки питания и нормальное или полное телосложение – с другой»{325}. Исторически сложилось, что мальчики обладают прерогативой есть столько, сколько им хочется. В кувейтской семье, где все сыновья имеют ожирение (как и большинство окружающих их взрослых), родители смотрят на мальчиков и считают, что все в порядке.

Однако, если верить исследованию Мусагера, совершенно точно так не должно быть – ни в физическом плане, ни в психологическом.

Существует гораздо больше причин ожирения в Кувейте, нежели половая принадлежность. Но где бы мы ни жили, первым шагом на пути к правильному питанию будет уход от гендерных стереотипов относительно еды. Мальчикам и девочкам будет лучше, если они взаимно повлияют друг на друга своими привычками питания.

Мальчикам нужно разнообразить рацион овощами и фруктами и научиться быть более честными в отношении собственного веса. Девочкам будет полезно, если они полюбят «мужские» сытные блюда вместо сахарных розовых кексов и шоколада.

Как и мальчикам, им нужно знать, что, когда испытываешь голод, следует хорошенько подкрепиться.

Огромный потенциал братьев и сестер – или условных братьев и сестер, которых мы выбираем из числа своих друзей, – заключается в том, что они помогают нам чувствовать себя не так одиноко за столом. Мы перенимаем их вкусы и привычки. Может, их пример поможет нам увидеть, что одна маленькая миска хлопьев не является достаточным завтраком; или, наоборот, что хрустящий стебель сельдерея может оказаться на удивление вкусным, особенно если добавить ореховое масло и изюм. Когда они переживают увлечение марокканскими блюдами на вынос или приготовлением еды в воке, или выращиванием пряных растений, это расширяет и наш кругозор. И, если мы не ссоримся, в их компании все кажется гораздо вкуснее.

Братьям и сестрам не нужно соперничать за столом. Сегодня я и моя сестра живем на разных континентах, поэтому едим вместе реже, чем мне бы того хотелось. (Она обосновалась в Америке, а я в Европе.) Но когда нам удается встретиться, сегодняшняя атмосфера за столом сильно отличается от прежней. Теперь, поскольку мы обе уже достигли среднего возраста и обзавелись детьми, то успокоились и сошлись в кулинарном отношении – раньше я бы ни за что не поверила, что такое может произойти.

Оказалось, что мы не такие уж и разные, когда сидим рядышком. Нам обеим нравится очень крепкий кофе, румяные круглые булочки со сливочным маслом (только не со сливочным сыром), рулеты с авокадо и всевозможные ягоды и фрукты, особенно хрустящие яблочки для пирога осенью или спелые сочные груши, которые напоминают нам о маме.

Когда бываю в гостях у сестры, мы иногда ходим во вьетнамский сэндвич-бар недалеко от ее дома, где готовят наивкуснейшие сэндвичи. Она заказывает бань-ми с тофу: маринованный в соевом соусе сыр тофу с поджаренной зеленью кориандра, морковку по-вьетнамски и японскую редьку в мягкой булочке. Я на мгновение задумываюсь, а не заказать ли мне ростбиф с ржаным тостом, чтобы показать, что я это я, – а затем выбираю то же, что и она.

Шоколад

«По какой-то причине, – пишет специалист по маркетингу Брайан Урбик, – девочки с особым трепетом относятся к шоколаду»{326}. Практически вся телевизионная реклама направлена на женщин, изображая их беспомощными перед его волшебным вкусом.

Статус шоколада как еды для девушек и женщин (сначала вам его ужасно хочется, но затем наступает раскаяние) настолько прочно связан с их образом жизни, что можно легко поверить, будто женщина так устроена, что ее тянет к составляющим этого продукта. Девушки сами часто об этом говорят: им «необходимо» подбодрить себя серотонином из шоколада, потому что у них «эти» дни. Конечно же, в этом есть доля истины. Шоколад содержит фенилэтиламин (вещество вроде амфетамина), кофеин и анандамид (каннабиноид). И все-таки большинство женщин хотят именно молочного шоколада, который содержит значительно меньше таких компонентов и больше сахара и жира.

Если «шокоголик» чего-то хочет, то, скорее всего, это происходит из-за выброса допамина вследствие употребления сахара.

Мысль о том, что гормоны менструального цикла заставляют женщин хотеть шоколад, была опровергнута недавним исследованием{327}, в котором исследователи выяснили, что после наступления климакса у женщин тяга к шоколаду остается почти такой же, несмотря на тот факт, что у них уже прекратились менструации. Исследователи сделали вывод, что женщин подталкивал к шоколаду стресс, а не гормоны.

Женщины испытывают такое трепетное отношение к шоколаду в основном потому, что это внушается культурой. Эта традиция берет начало в устаревших убеждениях, что конфеты предназначены для «дам», а пряные вкусы – для мужчин.

Шоколад, вне всякого сомнения, очень привлекательный продукт: пьянящий аромат, сладкий вкус, непередаваемое ощущение, когда он тает во рту.

Однако биологических предпосылок повышенной тяги к этом продукту именно женщин не существует.

В 2006 году было проведено поразительное исследование среди студентов Испании и США{328}. Среди американцев всего у 59 % мужчин обнаружилась любовь к шоколаду по сравнению с 91 % женщин. В Испании, с другой стороны, тяга к шоколаду распределилась более равномерно: 78 % испанцев и 90 % испанок признали страсть к шоколаду. Эти результаты четко указывают на то, что тяга женщин к шоколаду обусловлена культурой, а не врожденными качествами.

Пристрастие женщин к шоколаду является поведением, приобретенным в результате следования образцу. С первых лет жизни девочки усваивают, что шоколад – особенный продукт, предназначенный только для них. Его дарят на день рождения и по праздникам, чтобы успокоиться или унять слезы. И в голове оседает мысль, что шоколад утешает, если мы расстроены, а если всем довольны, то станем еще счастливее. Мы говорим себе, что это не просто желание, а потребность. Но почему-то, покупая шоколад, испытываем большие угрызения совести, нежели мужчины{329}.

Физиология девочки раз в месяц заставляет ее испытывать потребность в плитке шоколада не более, чем в маршмеллоу, безе и эклерах с соленой карамелью. Если наша привычка есть шоколад приобретенная, то, каким бы маловероятным это ни казалось, от нее можно избавиться или, по крайней мере, немного снизить степень ее вредности.

Глава 6

Голод

Оказывается, когда я пишу о голоде, я пишу о любви…

М. Ф. К. Фишер «Искусство еды» (The Art of Eating)

Ребенок чувствует слабость, сползает под парту и лежит на полу. Другой все утро зевает, раскачивается только к обеду. Третий не способен долго удерживать внимание даже на самом простом предмете и сидит с отсутствующим взглядом.

Считалось, что подобный голод больше невозможен в цивилизованном мире, где существует такое изобилие еды, однако люди, работающие в благотворительных организациях по обеспечению питанием неимущих в некоторых школах на Западе, свидетельствуют о том, что похожие сцены случаются каждый день. Законодательная инициатива «Ни одного голодного ребенка» работает на уровне штата и города, предоставляя бесплатные завтраки для детей из малоимущих семей в 25 000 школ по всей Америке. Эта инициатива строится на убеждении, что ребенок без завтрака не готов воспринимать учебный материал{330}. Дать ребенку тарелку хлопьев, немного фруктов и пакет молока – это мелочь. Но при этом, с точки зрения благополучия ребенка в будущем, чувство сытости по утрам имеет большую важность. Благодаря этому чувству ребенку легче переключиться на учебу и извлечь все преимущества, которые дает человеку образование. Или нет. Люди, работающие по этой инициативе, обнаружили, что по сравнению с другими малоимущими детьми те, кто получают бесплатные школьные завтраки, имеют более высокие оценки по математике, меньше прогуливают, соответственно, у них больше шансов окончить школу в старших классах и не испытывать голод во взрослой жизни. Как только устанавливается такая модель поведения, при которой вы перестаете испытывать голод утром, она формирует ваши привычки питания на всю жизнь.

Утоление голода является базовой функцией питания.

Исходя из предположения, что еды достаточно (а такое предположение не всегда можно сделать, если вспомнить продовольственные банки[30] и программы школьных завтраков), никто не должен учиться бороться с голодом. В отличие от тяги к тем или иным продуктам питания голод является врожденным животным механизмом. И все же в современной продовольственной ситуации практически нет понятия о голоде. В старшем возрасте более сложной задачей становится то, как научиться утолять голод адекватно, не переедая. Это касается как развивающихся стран, так и западных.

Умеренный голод у современных детей, аналогично скуке, стал одним из неприятных чувств, нивелированных усилиями родителей среднего класса и пищевым изобилием.

Дети и взрослые постоянно пичкают себя едой, чтобы поднять настроение.

В моей сумке есть отделение, наполненное кешью, батончиками с мюсли и сухофруктами, – на случай, если дети начнут стонать: «Мы е-е-е-есть хотим!» – при этом даже не представляя, что значит на самом деле испытывать мучительный голод. В наши дни голод пресекается еще до первого урчания в животе. А когда речь заходит о детском недоедании, нам гораздо удобнее притвориться и считать, что его не существует. Конечно, недоедание в бедных странах остается главной причиной детской смертности в мире, однако оно может подстерегать и нас.

Рост детского ожирения создает иллюзию, будто все наши проблемы с питанием возникают из-за переедания, поэтому так сложно распознать недоедание, даже если мы сталкиваемся с ним вплотную. Некоторые со скептицизмом относятся к тому, что дети в развитом мире действительно голодают. При этом, по подсчетам специалистов самой масштабной программы по борьбе с голодом в США «Накормите Америку», 15,8 миллиона американских детей недоедают, хотя бы в тот или иной период жизни. Средний доход семей, пользовавшихся продовольственным банком «Накормите Америку», на 2014 год составлял всего 9 175 долларов{331}. По ответам респондентов, 84 % семей покупали самую дешевую еду, независимо от ее пищевой ценности. Дешевая еда еще не означает, что она вредная, однако она отличается, чаще всего, минимальным содержанием ценных питательных веществ и важнейших нутриентов.

Сейчас многие дети в богатых странах находятся в парадоксальной ситуации: при избыточном весе у них наблюдается истощение (так называемый «скрытый голод»), поскольку они потребляют большое количество калорий за счет дешевых углеводов и недополучают нужные организму микронутриенты.

При этом многие голодают и в традиционном понимании этого слова: слабеют от недостатка еды, богатой белками, необходимыми для роста. Нет голода ненасытнее, чем голод ребенка.

Как показывают опросы учителей, дети теряют сознание на игровых площадках, либо приходят в школу, съев на завтрак несколько конфет и запив их газировкой, или доедают вчерашнюю порцию картошки фри, а в редких случаях бывает, что мальчики и девочки приходят в школу с раздутыми животами, как у африканских детей в теленовостях.

Благотворительная организация «Волшебный завтрак» была основана Кармел Макконнел, в прошлом предпринимателем, в 2001 году, после того, как женщина посетила лондонские школы с целью сбора информации для своей книги и была шокирована жалобами некоторых детей на голод. Сегодня «Волшебный завтрак» обеспечивает здоровым утренним питанием более 8000 детей: хлопья и холодное молоко, свежие фрукты и особые, обогащенные белком бублики с маслом и вареньем, а также иногда овсянка – все это дает им чувство сытости, но их еще нужно заставить поесть.

Прекрасным июльским утром я ем «Волшебный завтрак» в «Киворт Праймери» – благополучной начальной школе в неблагополучном районе на юге Лондона. Дети от четырех до одиннадцати лет едят бублики с маслом и ломтики яблок и апельсинов. Разносится аппетитный аромат тостов. Атмосфера за столом очень теплая: с одного края сидит группа мальчишек – футбольных фанатов, а с другого – стайка щебечущих девчушек. Школьный директор Сьюзи Уиттом вспоминает, что до того, как впервые появился «Волшебный завтрак», дети часто приходили в школу либо сонные, либо угрюмые, многие не слушались и были невнимательными – такова была реакция на голод. Сейчас как поведение, так и результаты учебы в школе заметно улучшились, ибо дети уже не голодают. Уиттом хочет, чтобы дети выпускались из ее школы как представители социальной справедливости, что непросто сделать на голодный желудок.

Симптомы длительного голода ужасны и сложны, особенно если это касается детей. Помимо потери в весе ребенок может постоянно чувствовать усталость, мерзнуть, испытывать тревогу, депрессию или апатию. У него легко образуются синяки, появляются бледность, гусиная кожа, трескаются губы, развивается неспособность сосредоточиться. «Белые губы у черных детей», – один из признаков голода, отмеченный Марвином Дэвисом, социальным работником и учителем, работавшим с крестьянами и их семьями во Флориде в 1960-х годах{332}.

Длительное хроническое истощение оказывает влияние на детей до конца их жизни, поскольку оно воздействует как на развитие мозга, так и на рост.

Один из четырех детей в мире становится слабым из-за голода, и многие последствия этого необратимы{333}. И все же, если голод непродолжительный, организм способен полноценно восстановиться за очень короткий срок. Всего через три-четыре недели достаточного питания организм ребенка может вернуться к нормальному развитию: благотворительные организации по борьбе с голодом в странах развивающегося мира сообщают о подобных быстрых темпах восстановления благодаря своевременному вмешательству еды. По наблюдениям активистов «Волшебного завтрака», дети восстанавливаются уже после первого бублика, который придает им достаточно сил не спать на первых уроках. Стоит ли говорить, что психологические последствия голода длятся дольше.

Сидя за столом с детьми из школы «Киворт Праймери» и спрашивая у них, что им больше всего нравится в завтраке, я полагала, что они в основном будут говорить о еде. Они с аппетитом жуют свои бублики. Но большинство из них говорили о социальном аспекте. «Это прикольно», – говорили один. «Мне больше всего нравится играть», – делится другой: после завтрака и мытья посуды детям разрешают сделать домашнее задание или поиграть в настольные игры вроде «Монополии» и «Четыре в ряд». Рядом сидят три сестренки и хихикают.

Многие из этих детей живут в таких тесных домах или квартирах, что у них даже нет отдельной комнаты, где все могут собраться за обеденным столом. Когда я спросила одну из девочек о том, что она ест на завтрак в выходные, она ответила: «Все что придется». Их жизнь лишена не только еды: в ней нет простора, атмосферы отдыха и защищенности, которые дает совместный прием пищи за накрытым столом. Как показало проведенное в 2011 году исследование, в котором участвовало более 22 000 малообеспеченных семей с маленькими детьми, те семьи, которым дома было тесно всем вместе, также имели трудности с регулярным питанием{334}. Более того, сто лет назад в Глазго исследователи обнаружили, что существовала прямая взаимосвязь между тем, в каком доме жил ребенок, и степенью его недокормленности. Если ребенок воспитывался в просторном четырехкомнатном доме, то он весил в среднем 29 кг. Ребенок, проживавший в доме с тремя комнатами, весил в среднем 27 кг, а ребенок из дома с одной комнатой – всего 24 кг{335}. Возможно, и размеры жилплощади, и вес ребенка были результатом бедности: у семей, которые могли позволить себе иметь только одну комнату, не хватало денег и на еду. Как бы то ни было, тесное жилье – одно из самых серьезных препятствий на пути к правильному питанию, так как удовольствие от еды за общим столом – это не только разнообразные блюда, но еще и дружественная семейная обстановка, компания.

«Волшебный завтрак» дает этим детям то, чего они лишены в своей едва сводящей концы с концами семье: для них это возможность сидеть за одним большим столом вместе с друзьями. Вне всякого сомнения, пища (именно полезная пища) необходима для утоления голода. Очень хорошо съесть богатый белком бублик, когда нет особого выбора: или это, или урчание в животе и туман в голове. Но из рассказов детей из школы «Киворт Праймери» понятно, что желание удовлетворить свои потребности состояло не только в жареном ломтике хлеба. Что делает клубные завтраки такими эффективными, так это то, что они утоляют не только голод физический, но и голод социального общения.

Голод глубоко заседает в подсознании. Прежде чем полностью от него избавиться, нужно разобраться в настоящей причине голода.

Способность контролировать необходимое количество еды является, пожалуй, единственным важнейшим навыком питания; но как раз этим умением мы не слишком торопимся овладеть. Голод, в отличие от его близкого родственника – аппетита, можно отнести, скорее, к основным инстинктам: он выражает биологическую потребность организма в еде. Но чем глубже мы его изучаем, тем более очевидным становится тот факт, что голод отнюдь не простая движущая сила. Голод является своего рода ненаполненностью (отсутствием насыщения), но как именно его можно утолить – в этом предстоит разобраться. В детстве мы учились реагировать на голод только как на потребность организма в еде. Возможно, мы подавляли его, так что меньше ели и теряли в весе, или симулировали, чтобы больше есть. Или игнорировали его, чтобы подольше поиграть. В современном мире лишь в незначительном числе случаев это сводится к простому правилу: если хочется есть – ешь. Для многих людей научиться распознавать насыщение – задача не из простых.

Голодный плач младенца, по словам физиолога Антона Дж. Карлсона, является голодом в чистом виде: болью, которая исчезает сразу после кормления{336}. В течение всей последующей жизни голод уже не будет ощущаться так же естественно.

Основной сигнал голода у животных – стремление искать пищу. Но только человеку бывает свойственно продолжать испытывать сильное желание съесть что-нибудь, даже когда он вот-вот лопнет.

Существование анорексии доказывает, что возможно быть голодным и ничего не есть. Дети заявляют, что наелись так, что не осилят и кусочка, отодвигают тарелку с едой, но стоит только появиться тарелке с кексами, они тут же начинают «умирать с голоду». Многие быстро понимают, что голод является первичным оправданием питания. Когда я была подростком, то часто жаловалась на голод просто потому, что мне было одиноко и скучно. Очень сложно отказать ребенку в еде, когда он ссылается на пустой желудок. Вероятно, взрослые не очень отличаются от детей. Я сбилась со счета, сколько раз я слышала, как официанты, в надежде продать что-то из десертного меню, с ласковой улыбкой говорят, что у нас есть два желудка: один – для основного блюда, а другой – для сладкого.

Даже если сбросить со счетов невинную ложь, будто бы кусочек чизкейка жизненно необходим для восполнения сил, оценить или определить голод очень непросто. Ощущение тошноты и боли в животе – они являются прямой противоположностью голода – чрезвычайно похожи на его ранние стадии: урчание в желудке, колющая боль в брюшной полости, бесконечное ощущение того, что с организмом что-то не так, и необходимо что-нибудь съесть, чтобы он мог восстановиться. Аналогичным образом, можно быть настолько голодными, что уже не ощущать этого.

Медицинские работники, которые лечат детей на последней стадии истощения, проводят тест на аппетит.

Если ребенок ослаблен настолько, что уже отказывается съесть немного еды, которую ему предлагают, то это значит – его жизни угрожает серьезная опасность и требуется госпитализация.

У диетологов нет универсального стандарта для измерения чувства голода{337}. Как подсказывает здравый смысл, голод нужно измерять по количеству времени, прошедшего с момента последнего приема пищи. Если представить, что еда – это топливо, то мы непременно почувствуем, когда бак опустеет, и это чувство наступает за более длительный промежуток времени с последнего его наполнения – как правило, к утру. Если только вы не любитель ночных перекусов, то время от ужина до завтрака составляет самый продолжительный интервал между приемами пищи. Однако данные многочисленных испытаний показывают, что люди обычно не испытывают сильного голода утром, даже несмотря на перерыв{338}.

Для большинства людей самое сильное чувство голода наступает не во время завтрака в будний день (чаще всего испытывают голод по утрам только во время выходного дня – еще один признак того, что голод является социальным стимулом){339}. Некоторых приходится уговаривать (уму непостижимо!) пожевать хоть что-нибудь утром. О чем я жалею в своей жизни больше всего, так это о том, что я притворялась во время семейного отдыха во Франции по программе языкового обмена, мне тогда было семнадцать лет. В первое утро меня спросили, что я люблю есть на завтрак. На высокопарном французском я сказала, что предпочитаю просто пить черный кофе, думая, что это сделает меня в их глазах более утонченной (и да, немного подшучивала над собой, что приеду домой этакой худощавой француженкой). Изо дня в день я сидела и завидовала, как вся моя семья дружно хрустит багетом со свежим сливочным маслом и абрикосовым вареньем, прихлебывая кофе с молоком из огромных кружек и заедая все это горячим шоколадом. Я же потягивала крепкий черный кофе. Но из-за своего упрямства не могла признаться, насколько была голодна.

Помимо измерения промежутка времени между приемами пищи существует другой способ определить чувство голода: различные гормональные «биомаркеры». Это выглядит более объективным научным подходом к определению степени голода, хотя практика показывает, что абсолютно точно голод так и не удалось измерить. В 1950-х годах низкий уровень глюкозы в крови считался главной причиной голода (это была «глюкостатическая» гипотеза ныне покойной Джин Майер, гарвардского нутрициониста). Бывает, мамам кажется, что у маленького ребенка начинает падать уровень сахара прямо с каждой секундой. Если вовремя дать ему банан, все будет в порядке. Если же нет, у него начнется вспышка гнева.

Действительно, существует связь между уровнем глюкозы в крови и голодом. Как известно из наблюдений за людьми, страдающими сахарным диабетом, наш организм остро реагирует на снижение уровня сахара в крови: появляются дрожь, тошнота, потливость. Но это не означает, что уровень глюкозы можно использовать как простое измерение голода. Это значит, что абсолютный уровень глюкозы на самом деле является очень слабым отражением голода и насыщения{340}. Инъекции глюкозы обычно не ослабляют аппетит. Как ни странно, высокий уровень глюкозы в крови не приводит к высокому уровню глюкозы в тонком кишечнике{341}.

Вот что действительно приводит к чувству голода, так это резкое падение уровня сахара в крови.

В лабораторном изучении снижение уровня глюкозы в крови за короткий промежуток времени (в течение нескольких минут) дает очень большую вероятность того, что человек попросит еду. Но тут начинается самое интересное. В одном исследовании 15 мужчин с избыточным весом оставили в изолированной комнате, в которой не было ни часов, ни других указателей на то, что пора обедать, при этом постоянно вели наблюдение за уровнем сахара у них в крови{342}. Исследуемым разрешалось просить еду, как только захочется. Между приемами пищи они попросили сорок блюд, находясь в состоянии так называемого постабсорбтивного насыщения, то есть когда вся еда, которую они съели до этого, уже абсорбировалась пищеварительным трактом. При этом ни у одного мужчины моменты голода ни разу не совпали с падением уровня сахара в крови.

Существует еще один биомаркер голода – это гормон кишечника под названием холецистокинин, который выбрасывается в кровь, когда организм распознает жир или белок.

Как минимум шестнадцать независимых научных исследований показали, что присутствие холецистокинина подавляет чувство голода, но так как он работает непосредственно тогда, когда желудок полон, то едва ли может быть показателем уровня голода. После того как здоровым мужчинам вводят внутривенно дозы холецистокинина, они спонтанно сокращают количество потребляемой в тот момент пищи (не делая исключения даже клубничному желе с нежнейшими крекерами) в среднем на 122 г. Но в этом среднем количестве большой разброс вариантов. Оказалось, что трое из двенадцати мужчин съели больше еды, когда им ввели холецистокинин. Исследование 2003 года обнаружило, что подавляющее влияние холецистокинина на аппетит обычно увеличивается, если у человека большой живот{343}. Но мы и так знаем, что люди с большими животами обычно чувствуют себя сытыми – хоть с холецистокинином, хоть без него.

В научных кругах активно обсуждают роль двух других гормонов, лептина и грелина, действующих в тандеме и влияющих на голод. Согласно этой гипотезе, лептин уменьшает голод, а грелин повышает его. Можно уверенно сказать, что из-за высокого уровня лептина – гормона, который сообщает мозгу, сколько жира содержится в организме, – животные едят меньше. Но у людей все оказывается несколько сложнее. Отмечались очень редкие случаи, когда у детей в последней стадии ожирения вырабатывалось недостаточно лептина, и они становились одержимы голодом настолько, что жадно набрасывались на гниющие пищевые остатки из ведра или на сырые рыбные палочки из морозильника. Инъекции лептина возвращали их к нормальному уровню как голода, так и веса. Впрочем, среди людей со средним весом концентрации лептина существенно не изменились после приема пищи; это происходит только после долгого голодания, около двадцати четырех часов, когда концентрация лептина в организме существенно уменьшалась{344}.

Учитывая, что лептин посылает мозгу информацию о количестве в организме доступного жира, его полезность в качестве измерения голода зависит от того, что еще происходит с организмом.

В системе организма любителей поесть уровень лептина часто бывает высоким, как у людей с ожирением, но это не означает, что они никогда не испытывают чувство голода{345}. Утверждается, что ожирение может активировать сопротивление лептина в организме таким образом, что он больше не может служить сигналом к уменьшению аппетита{346}.

Грелин (стимулятор голода) более многообещающий биомаркер голода. Люди, страдающие от редкого синдрома Прадера – Вилли, характеризующегося сильным и неутолимым голодом, имеют в 4,5 раза больше грелина в организме, чем другие. Но наличия или отсутствия грелина недостаточно для появления голода. У людей, которые питаются регулярно, возникает чувство голода до повышения уровня грелина в организме{347}.

Чтобы определить, голоден ли человек, ученые чаще всего используют вопросы. Вас просто спрашивают, хотите ли вы есть, а затем ответы отмечаются на шкале.

Например, вас могут спросить: «Насколько вы голодны?» и попытаться отметить ваш ответ на шкале где-то между «не голоден» и «голоден не сильнее обычного». Наш организм дает нам некоторые простые сигналы, что хочет есть, включая стеснение в области желудка, громкое урчание пищеварительного тракта, чувство пустоты, головокружение, сухость во рту или горле и иногда странную возбужденность. Голуби, у которых удален конечный мозг, от голода начинают безостановочно бегать, а чтобы прекратить их беготню, требуется всего несколько пшеничных зернышек{348}. Но это у голубей, с людьми все сложнее. Проблема субъективных сообщений о голоде заключается в том, что разные люди по-разному переживают недостаток еды.

Моя мама из поколения детей войны (1941 года рождения) рассказывала мне и сестре о голоде конца сороковых годов после войны, когда люди все еще питались по талонам. На долгие годы у нее развился страх недостаточного количества еды. Получая продукты по талонам, она усвоила, что любой порции никогда не бывает слишком много. Спустя годы, во время длинных семейных путешествий на автомобиле она специально держалась подальше от придорожных ресторанов под названием «Маленький шеф-повар», но не оттого, что думала, будто там плохо кормят (как на самом деле и было), а оттого, что определение «маленький» навевало ей мысли о маленьких порциях. Чтобы описать нехватку еды в детстве, она любила рассказывать, как маленькой девочкой ей так захотелось есть, что она ворвалась в кладовку и съела целую пачку маргарина. Страшный голод! Но однажды ее старший брат обедал у нас дома, когда мама в очередной раз вспоминала историю с маргарином. Она спросила, помнит ли он что-нибудь о страшном голоде тех военных лет. «Нет, не могу припомнить», – ответил он и перевел беседу на другую тему.

Самой известной попыткой выяснить, какое действие голод оказывает на человеческий организм, стал миннесотский эксперимент о голоде. Он проводился в 1944–1945 годах в Миннесотском университете{349}. В течение почти полугода 36 сильных и здоровых молодых мужчин придерживались диеты, ограниченной 1560 калориями, – того же количества калорий, которое сегодня используют во многих диетах для снижения веса. Они не только потеряли в среднем четверть своего веса, но и испытывали сильный психологический и физический стресс. Одни постоянно читали книги с рецептами. Другие отметили снижение либидо и потребность в замкнутости. Все испытывали головокружение, частую смену настроений и нервозность. Мужчины грызли ногти, жевали жвачку, пили много кофе. Было среди них небольшое число тех, у кого развилась паранойя на почве того, что им якобы дают меньше еды, чем остальным, либо проявлялось необычное поведение, например, обмакивали еду в воду или специи{350}. Но несмотря на то что им всем давали одинаковое количество пищи, степень и характер ощущений в состоянии голода у них значительно отличались. Две трети сообщали о постоянном чувстве голода, а остальные такого не замечали. У одних голод сводился к среднему дискомфорту в брюшной полости, у других сильно тянуло под ложечкой. По завершении эксперимента люди разучились правильно воспринимать степень голода. Мужчины могли съесть еды на 6000 калорий, запихивая ее в себя, пока желудок не переполнялся, так и не почувствовав насыщения.

Оказывается, голод – тот самый примитивный механизм, один из самых сложных физических стимулов.

Утолить голод не то же самое, что заправить машину бензином. Оценить масштабы голода, как внутренние, так и внешние, непросто. Его также сложно ограничить. Тот факт, что мы рассуждаем о голоде, как о чем-то очевидном, доказывает, что мы понятия не имеем, как к нему подступиться.

«Был бы ты голодным, проглотил бы это за милую душу», – говорю я малышу, который размазывает остатки картофельного пюре по тарелке и всем своим видом показывает, что он лучше съел бы что-то повкуснее. «Был бы голодным, радовался бы ломтику хлеба», – бросаю я своему ненасытному подростку, который уже съел все, что было в тарелке, пудинг, незапланированный стаканчик йогурта, фрукты и мед, тост с сыром, и утверждает, что не сможет уснуть, если не поест еще. Терпеть не могу эту свою ворчливую присказку «был бы ты голодным» – она у меня срывается, когда уже сильно довели. Как будто я обвиняю своих детей в том, что в мире есть дети, больше заслуживающие еды, «очень-очень» голодные. Подразумевается, что «был бы ты голодным», ты бы ел все, что дают. Но это заблуждение.

Да, это правда, что голод учит людей соглашаться на разную пищу. В одном эксперименте 2009 года людей либо полностью лишали еды на пятнадцать часов, либо давали ее в избытке{351}. Затем им показывали картинки неаппетитной еды: похлебку, похожую на слизь, массу из шпината, – у голодных людей наблюдалась меньшая активность мышцы, опускающей уголки рта, которая говорит об отвращении. И наоборот, когда им показывали картинки привлекательной еды – пасты, пиццы – у них отмечалась большая активность скуловой мышцы, участвующей при улыбке.

Голод делает еду, которая должна вызывать отвращение, привлекательнее, а красивая, аппетитная еда при этом привлекает не больше, чем обычно.

В состоянии лишения даже отвратительной пищи существуют определенные пищевые табу, то, что вы ни за что не станете есть (каннибализм – крайне редкое явление). Независимо от чувства голода мало кто в развитом мире согласится поужинать насекомыми, или глазными яблоками, или собакой. В большинстве случаев необычные продукты отвергаются, так как отвращение берет верх над голодом. Неправильно думать, будто существует состояние абсолютного голода, при котором дети будут есть все. Среди самых голодающих детей в мире голод носит конкретную форму, а не абстрактную. Его нельзя утолить пищей, которая вызывает неприязнь.

За прошедшее десятилетие при лечении последней стадии детского истощения – формы голода с большой опасностью смерти, – произошел существенный прорыв с изобретением и распространением пасты на основе арахиса, которая называется Plumpy’Nut{352}.

Это энергетическая смесь наподобие заряжающей энергией ореховой пасты, обернутая фольгой, чтобы ребенок мог отправить ее прямиком в рот. Изобрел ее Андрэ Бриенд, французский педиатр-нутриционист. Идея пришла в голову после экспериментов с многочисленными питательными продуктами, которые не давали результата, в том числе с пончиками и блинами. Считается, что Бриенда осенило, когда он посмотрел на банку шоколадной пасты Nutella. Во время путешествия по Малави, где растет огромное количество арахиса и множество детей голодает, он одолжил блендер в местном ресторане и смешал коктейль из орехов, сухого молока, витаминов, минералов, сахара и растительного масла.

В эпоху до Plumpy’Nut, если малыш в возрасте до пяти лет попадал в центр питания с подозрением на острое истощение, самым безопасным решением было положить его в больницу и прописать питательную трубку. Множество детей – в некоторых центрах до 75 % – не выживало. Поскольку матерям было тяжело разлучаться с детьми, они часто откладывали обращение в больницу, пока не становилось слишком поздно. Существовал еще один способ: на семью выдавали сухую витаминизированную молочную смесь под названием F100, которой можно кормить дома, но она требовала разведения водой – опасная процедура в большинстве развивающихся стран, учитывая дефицит чистой питьевой воды. Вдобавок дозирование и разведение молочной смеси контролировалось в семье, и многие разбавляли водой смесь так, чтобы ее можно было разделить с остальными детьми в семье.

Одно из важных преимуществ пасты Plumpy’Nut – ее не нужно разводить, поэтому можно спокойно давать в домашних условиях, не обращаясь в больницу. Такие продукты называются готовой к употреблению терапевтической едой (ГУТЕ).

Результаты первых испытаний Plumpy’Nut очень обрадовали.

Марк Мэнэри, американский педиатр из Малави проверил ее действие в 2001 году{353}. Он нарушил общепринятую медицинскую практику и отправил всех детей своего отделения домой с арахисовой пастой на шестинедельный курс. У 95 % из них произошло полное выздоровление по сравнению, в среднем, с 25 % детей, которые лечатся от истощения в больнице. Через полгода его пациенты, употреблявшие арахисовую пасту, по-прежнему были здоровы. Смеси на основе арахиса на сегодняшний день являются главным «лекарством» в лечении острого детского истощения по всему миру. В странах Африканского континента такая сладкая паста пользуется большим спросом как у детей, так и у матерей.

Детям нравится ее клейкая консистенция и ореховый вкус. Мамы ценят удобство. А врачи и медперсонал по оказанию помощи довольны высоким процентом выздоровления.

И все же не везде так горячо приветствуют эту пасту. Несомненно, она очень популярна в Африке, однако в Индии и Бангладеш мамы и дети реагируют на нее с меньшим энтузиазмом. Дело не в том, что там меньше голодают. В Индии насчитывается около 8 миллионов детей, находящихся в зоне смертельного риска от острой формы истощения. В Бангладеш самые высокие уровни детского голода в мире: 46 % детей до пяти лет слабые и 15 % истощены{354}. Как мы уже рассматривали на примере девочек в Индии, слабость означает прекращение роста или развития из-за долгого недоедания. Истощение – другой вид голода. Острая форма уносит жизнь за несколько недель, вызвана резкой нехваткой пищи или болезнью: тот самый вид голода, с которым призвана справляться арахисовая паста. Но в Бангладеш ореховая паста не соответствует представлениям о том, что собой должна представлять «еда» – в частности, еда, утоляющая детский голод.

Хосе Луис Альварес-Моран работает в благотворительной организации «Активисты против голода», которая борется с детским голодом в более чем сорока странах. Альварес-Моран был свидетелем того, как Plumpy’Nut способствовала лечению острого недоедания в большинстве стран, где работает его организация. Кроме Индии и Бангладеш. Не важно, насколько сильный голод мы испытываем, наши культурные представления о еде обойти будет довольно сложно. Как правило, индийские матери накормят голодного ребенка чем-то на основе чечевицы или риса, нежели арахиса, который не входит в ежедневный рацион питания. «В Бангладеш его тоже не едят, – улыбается Альварес-Моран. – Им подавай еду местного происхождения»{355}.

Когда исследователи занялись изучением бангладешских трущоб в городе Дакку в 2011 году, они обнаружили нетронутые коробки пасты Plumpy’Nut{356}. Если бы и впрямь очень-очень голодный ребенок ел все, что дают, то жители трущоб должны были радоваться, что им бесплатно дарили целые упаковки калорийной пасты. Но дело обстояло иначе. Было опрошено 149 родителей недокормленных детей – преимущественно матерей. Шесть из десяти заявили, что паста Plumpy’Nut непригодна для еды. Многим не нравился запах арахиса, других смущал сладкий вкус и клейкая жирная текстура. Темно-коричневый цвет вызвал ассоциации с экскрементами у трех родителей. Двадцать родителей сказали, что детей приходилось упрашивать есть пасту, а пятидесяти пришлось заставлять детей есть ее через силу. Все факты указывали на то, что они не хотели признать, что эта странная коричневая паста – такая непохожая на еду, которая им знакома, – может утолить голод их ребенка. По сообщению респондентов, у 37 % паста вызвала рвоту, а у 13 % – диарею, но все-таки 112 родителей признали, что их ребенок быстро прибавлял в весе за время приема пасты.

Отказ от Plumpy’Nut является потенциальной проблемой для благотворительных организаций вроде «Активисты против голода», которые говорят об узком «окне возможности» у голодающих детей.

Специалисты этих организаций ставят своей задачей обеспечить нуждающихся детей разнообразными нутриентами в тот период, когда их мозг и организм находятся в самой активной фазе развития.

Чтобы облегчить голод у ребенка, сотрудникам по оказанию помощи нужно сначала достучаться до матери. Этот путь начинается с питания нутриентами женщины до ее беременности – другая причина, по которой уровень анемии у девочек достигает огромных масштабов. Если вы можете предотвратить голодание в течение этих первых трех лет – от зачатия до детства – вы даете им возможность жить долгие годы. Если нет, то последствия могут оказывать влияние на целые поколения.

В странах Восточной Европы в течение голодной зимы 1944–1945 годов, когда немецкие оккупационные силы заблокировали поставку продовольствия, 22 000 человек умерли от голода, остальные 4,5 миллиона человек страдали от сильного истощения. Дети у матерей, которые вынашивали их в течение той голодной зимы (с учетом потребления 400–800 калорий в день), появлялись на свет с дефицитом веса и имели проблемы со здоровьем (сахарный диабет и ожирение). В свою очередь, потом у них рождались дети также с маленьким весом. Не важно, как они питались впоследствии, эти люди были обречены всю жизнь страдать от голода, который пережили их матери еще до их рождения. Цель раннего вмешательства ГУТЕ – как для беременных женщин, так и для их детей – заключается в предотвращении «необратимого вреда».

Но это эффективно только в том случае, если мамы и дети поймут, что еда поможет им справиться с голодом. К тому времени, как кто-то предложит вам арахисовый батончик, ваш голод зайдет слишком далеко и вам понадобится много калорий. «Люди забывают, – говорит Хосе Луис Альварес-Моран, – что истощение является болезнью, а не просто нехваткой пищи. Многие их этих детей страдают от диареи, и им требуется гораздо больше еды, чем регулярно питающемуся ребенку». Вопреки расхожему мнению, истощение зачастую связано с абсолютной нехваткой пищи. «Эти семьи в Индии и Бангладеш обычно едят каши из картофельной муки и овсянку, – рассказывает Альварес-Моран, – или рис и бобовые, но их качество и количество оставляют желать лучшего».

Такие каши из картофельной муки богаты углеводами, но в них не содержатся необходимые микронутриенты и белок.

В этом отношении они чем-то похожи на продукты, которыми питаются дети с ожирением в процветающих странах.

Специалисты по развитию и фармакологические компании сегодня ищут альтернативы арахисовой пасты, чтобы утолить голод детей в Индии и Бангладеш. Некоторые утверждают, что гораздо эффективнее и жизнеспособнее работать с матерями этих стран на дому и обучить их, как готовить энергетические продукты – вроде сладкой халвы или молочных пудингов, – а не полагаться на коммерческие готовые к употреблению терапевтические продукты, изготовленные фармацевтическими компаниями. Но помехой в приготовлении домашней правильной пищи для лечения острого истощения является недостаток чистой воды, кухонь или отсутствие простой санитарии, поэтому употребление арахисовой пасты стоит на первом месте. Проводились эксперименты с ГУТЕ, изготовленных на основе местных ингредиентов, к примеру семян кунжута или нута. Международный центр исследований заболевания диареей в Бангладеш тестирует несколько готовых к употреблению терапевтических продуктов, имеющих «большой потенциал», по словам Альвареса. Они изготавливаются из риса, чечевицы, нута, масла, сухого молока и сахара и имеют такую же питательную ценность, как и Plumpy’Nut.

По-настоящему протестировать эти ГУТЕ можно будет в общинах. Воспримут ли мамы и дети эту рисовую, чечевичную и сахарную смесь как средство утоления голода? Сложно сказать.

Голод ребенка нельзя утолить какой попало едой. Важно ее качество.

Одна из причин, по которой сложно дать точное определение голода, состоит в том, что в его основе лежит негативное понятие – отсутствие удовольствия. Это ненаедание, ненасыщение.

Все, чего мы хотим так или иначе, это чувство наполненности: состояние блаженства, когда нам больше не хочется съесть ни кусочка. Но, с точки зрения физиологии, чувство сытости имеет как минимум два аспекта.

Первый – это кратковременное насыщение, подталкивающее вас прервать потребление пищи: насыщение. Второй – это долговременная сытость, благодаря которой вы можете выдержать промежуток между приемами пищи: пресыщение. Когда вы решаете не переедать, самый полезный вид сытости – это насыщение. Именно пресыщение, теоретически, останавливает вас от импульсивных перекусов или отчаянного желания пообедать спустя всего полтора часа после завтрака. Многие люди, сидящие на диете, одержимы пресыщением и пытаются найти блюда, которые дадут максимальное количество времени сытости за минимальные калории. Я не помню, чтобы в детстве выбирала еду на том основании, что она меня насытит через три часа. Меня интересовало только то, чтобы она насытила меня прямо сейчас, в этот самый момент.

В юности наши представления о сытости обычно не учитывают ближайшее будущее. Детское понимание сытости соответствует «насыщению»: ощущению удовольствия от съеденного блюда. Дети показывают на разные части тела, чтобы показать степень своей сытости: выше пупка, выше шеи, выше головы.

Теоретически, насыщение – то, что заставляет нас перестать есть, хотя на практике все оказывается намного сложнее.

Если в семье не хватает еды, мы можем перестать есть задолго до наступления насыщения. А когда еды много, то, наоборот, очень сложно убедить себя остановиться, даже если наступило чувство насыщения. Можно быть сытым и голодным одновременно. Ремень впивается в живот, но вилка так и тянется за жареной картошкой.

Хара хачи бу, конфуцианский принцип, очень популярный в Японии в эпоху Средневековья, гласит, что вы должны перестать есть, когда желудок заполнен на восемь десятых. Этот принцип нашел поддержку у ученых-нутриционистов, которые заметили, что в процессе потребления пищи существует задержка между моментом, когда организм получает еду, и моментом, когда мозг начнет сигнализировать, что мы уже наелись.

Если вам хочется взять еще добавки, нужно подождать двадцать минут, и это ощущение пройдет. Если продолжить есть до поступления сигнала мозга о насыщении, то вы съедите лишнее.

Во всем мире дети, поглаживая свои округлившиеся животики, показывают, насколько им понравилось блюдо. Они правильно думают, что сигнал о насыщении приходит из желудка. Когда еда доходит до него, блуждающий нерв сообщает мозгу, что желудок наполнился{357}. Ощущение, что живот раздулся, является ключевым моментом насыщения. У тучных людей желудок растянут, а значит, для насыщения им необходимо больше времени. Если же желудок не чувствует насыщения, то и мозг не получает сигнал. Одно исследование обнаружило, что, когда испытуемым вливали томатный суп через трубку прямо в желудок, это давало им чувство насыщения, а когда суп проводили непосредственно в кишечник, – нет. При этом, разумеется, и в том, и в другом случае организм получал те же самые питательные вещества и в таком же количестве.

Одной из самых распространенных ошибок питания является то, что мы постоянно выбираем продукты, которые дают мгновенное насыщение в желудке, а не долговременное пресыщение.

Помню, когда у меня нарушились пищевые привычки, мне казалось, будто бы такое блюдо, как салат, не может быть достаточно питательным. В результате детского желания насыщения нас тянет на сытные блюда: на мягкие пышные пироги и булочки, пироги с вареньем, воздушные багеты, лапшу с маслом, мучную пиццу. Основная причина желания такой еды в том, что мы представляем себе, какими будем сытыми. И действительно после насыщения эти продукты быстро повышают уровень сахара в крови. Такое представление имеет место быть и у взрослых, особенно малообеспеченных. Когда у вас немного денег на еду, трудно решиться купить несколько кочанов брокколи, которая вряд ли утолит голод надолго. В отличие от упаковки лапши быстрого приготовления или напичканных разными добавками хлопьев, которые гарантируют быстрое удовлетворение и длительное насыщение. Давно замечено, что бедные семьи выбирают калорийную пищу, с низким содержанием клетчатки и с высоким содержанием углеводов, жира и прочего, которые кажутся сытными.

Как это ни парадоксально, подобные сытные продукты не дают длительного насыщения. Высокообработанный крахмал и сахара провоцируют резкий выброс глюкозы в кровь, который затем резко падает. Применительно к сытости ученых-нутриционистов интересует не столько немедленное насыщение, сколько пресыщение, то есть длительное ощущение сытости, которое позволяло бы отложить на более поздний срок следующий прием пищи.

Лучшие продукты для длительного насыщения те самые, о которых дети думают, что они ими не насытятся: богатые белком (особенно рыба), супы; с высоким содержанием клетчатки, например цельнозерновой хлеб и овощи, которые характеризуются низким гликемическим индексом (ГИ).

Продукты с низким ГИ вызывают лишь незначительное повышение уровня сахара в крови. К ним относятся бобовые и горох, лосось и яйца. К продуктам с высоким ГИ относятся белый рис, сладкие хлопья, нарезной хлеб – рафинированные углеводы.

В 1994 году мать одиннадцатилетней девочки в отчаянии рассказала исследователям, проводившим опрос о детской еде: «Я просто хочу, чтобы она ела больше фруктов и овощей, а ей подавай только чипсы, печенье или подобную, быстро насыщающую еду»{358}. «Насыщающие» продукты нравятся всем. Актриса Гвинет Пэлтроу, автор нескольких кулинарных книг, в семье которой придерживаются диеты с низким содержанием углеводов и с высоким содержанием белков, уделяя внимание листовым овощам, бобам и рыбе, рассказала о том, что каждый день дочь просит приготовить ей картофельное пюре, хоть оно и под запретом{359}.

Поиск еды, которая сохраняла бы чувство сытости на долгое время, стал «святым Граалем» недавнего исследования питания. Большинство исследований проводилось в лабораторных условиях в форме преднагрузки{360}.

Преднагрузка – это специальный термин, обозначающий «закуску», которую необходимо съесть перед основным блюдом, чтобы притупить аппетит. Испытуемых просили съесть определенные продукты, а затем исследователи наблюдали за тем, как это влияет на последующее потребление энергии и уровни голода.

В этих исследованиях белок фигурирует в качестве одного из самых предпочтительных кандидатов, помогающих добиться насыщения, более эффективного по сравнению с углеводами и жирами.

Когда испытуемым в лаборатории давали питательную белковую закуску (тофу, яйца или белковую сыворотку для спортивного питания при занятиях бодибилдингом), они меньше ели за обедом и час спустя. Другой фактор, который может сделать закуску более сытной, – это степень ее вязкости. Учеными были созданы некие новые волокна, образующие в желудке вязкий гель для отдаления момента наступления голода на несколько часов{361}. Суть состоит в том (и эта мысль заставляет меня поморщиться), чтобы пить альгинатную жидкость, полученную из водорослей. Связываясь в желудке с желудочным соком, она превращается в желеобразную массу, дающую чувство сытости.

Другие исследования указали на то, что хлебные злаки богаты пищевыми волокнами и поэтому прекрасно насыщают. Польза от богатой клетчаткой еды, например овсяных хлопьев или хрустящих фруктов, состоит в том, что их нужно долго пережевывать. Таким образом, организм «обманывается» за счет времени, потраченного на прием пищи. Так что старый педагогический прием призвать ребенка есть не спеша, вполне имеет право на существование. А что касается выбора продуктов, то съесть наспех коричневый рис и салат из капусты сложнее, чем бутерброд из батона с ветчиной.

Однако, как ни удивительно, два самых мощных ингредиента для запуска сытости – это кислород и вода, то есть суть сытости заключается не только в питательных веществах{362}. Когда группе «28 худых мужчин» дали на закуску молочный коктейль, взбитый в кислородную пену, они съели значительно меньше еды на обед. Люди чувствовали большее насыщение от объема 600 мл молочного коктейля, чем от 300 мл, хотя питательная составляющая была такой же. Возможно, кислород расширил желудок. Но исследователи сделали вывод, что, когда испытуемые видели большой объем молочного коктейля, им казалось, будто бы они потребляют больше{363}.

Если вы хотите обмануть организм, заставив его дольше чувствовать насыщение, лучше всего съесть суп{364}. Когда мы потребляем жидкие калории в форме напитка, например сладкой газировки, они нас не насыщают. Можно легко предположить, что, быстро оказываясь в желудке, они не успевают дать сигнал поджелудочной железе, кишечнику и мозгу о получении питательных веществ. Но если мы потребляем жидкие калории медленнее, ложку за ложкой, и называем их едой, то насыщение происходит даже больше, чем от поедания твердой пищи{365}. Согласно одному исследованию, куриный суп насыщает больше, чем жареная на гриле куриная грудка. Другой эксперимент выявил: закуска в виде супа утоляет аппетит лучше, чем сыр с крекерами: люди съедали меньше основного блюда, хотя сыр и крекеры являются более калорийными. Насыщающие свойства супа могут быть, как в случае кислородных молочных коктейлей, частично связаны с его объемом.

Существуют данные о том, что, вопреки нашим ожиданиям, больше насыщают продукты, дающие меньше энергии. И суп отвечает этому требованию, если, конечно, это не омар по-французски или холодный французский суп, заправленный стаканом 30 %-ных сливок.

Общая тенденция показывает то, что мы съедаем в день приблизительно одинаковое количество пищи, вне зависимости от ее энергетической ценности, поэтому не случайно водянистый суп насыщает нас меньшим количеством калорий по сравнению с другими блюдами.

Однако почему суп так насыщает, до конца неясно. Многие полагают, что первое блюдо очень сытное. Практически в любой стране мира горячее и жидкое блюдо, приготовленное в кастрюле и поданное в глубокой тарелке, считается чрезвычайно питательным. Суп не требует многого. Он относится к вам, как к ребенку, который может и не знать, как использовать нож и вилку. Вам не нужно резать или даже жевать.

Суп – это то, что мамы нам давали во время детских болезней. Это то, что ждет дома, когда вы приходите с работы, и ваше единственное желание после тарелки супа – лечь на диван, свернувшись калачиком.

Приготовленный дома наваристый суп минестроне на костном бульоне с бобовыми, разными овощами, заправленный оливковым маслом и с добавлением макаронных изделий, – весьма питательное блюдо, богатое клетчаткой и белком, поэтому неудивительно, что он дает отличное чувство сытости. Но на душе станет веселее и от менее густого супчика. Как многие женщины в восьмидесятые, моя мама покупала суп в пакетиках. Когда у нее было время, она могла приготовить суп из грибов со сливками, петрушкой и шалотом, таким же нежным, как ее объятия. Когда времени не хватало, мне подавали тарелку куриного супа с лапшой из пакета, состоящего из картофельного крахмала, соли, вкусовых добавок и глутамата натрия с сырой лапшой и малюсенькими кусочками чего-то, отдаленно напоминающего курицу. Я проверила питательную ценность куриного супа-лапши из пакетика, и, если ничего не изменилось, моя тарелка супа составляла 43 калории: меньше, чем яблоко. Но я не помню, чтобы выходила из-за стола голодной. Это был суп и, что немаловажно, суп, поданный мне за обеденным столом, с любовью, в тарелке с детским рисунком на дне, поэтому он меня так насыщал.

Суп насыщает нас, скорее всего, еще и потому, что именно этого мы от него и ожидаем. В 2004 году ученые из университета Пардью провели один интересный эксперимент, установивший, как суп связан с насыщением. Они обнаружили, что, если подогреть яблочный сок и подать как «яблочный суп» в тарелке с ложкой, он быстрее насытит испытуемых, чем просто холодный яблочный сок в стакане. Калории и объем идентичны, но яблочный суп оставил большее чувство насыщения. Исследователи отметили, что суп насыщает больше, чем сок, так как мы воспринимаем его, как сытный продукт. Они сделали вывод об эффекте сытости: главная его причина – когнитивная{366}. Мы считаем суп едой, которая избавит от голода; так и происходит. Эксперимент с яблочным соком предполагает, что в отношении «наполненности» применима логика более высокого порядка, нежели стремление получить ее за счет той или иной пищи.

Поиск особой сытной пищи подразумевает, что, когда мы съедим ее, то удовлетворим свое чувство голода надолго. Но на практике все оказывается намного сложнее. Профессор Бари Попкин, ведущий исследователь причин ожирения в Центре народонаселения Каролины, считает, что голод и насыщение в действительности не являются главными движущими силами питания. Очень немногие позволяют себе или своим детям испытывать чувство голода в наши дни. Мы постоянно находимся в полусытом состоянии, перекусывая то тут, то там, что вряд ли можно рассматривать как питание.

Профессор использовал данные опроса, чтобы проследить, как изменились модели питания в США за период с 1977 по 2006 год{367}.

Он обнаружил, что среди детей и взрослых интервал между «возможностью поесть» (так называемым приемом пищи и перекусом) сократился на 23 %. В 1977 году среднее время между приемами пищи составляло 4,1 часа для детей и 4,4 часа для взрослых. (Для сравнения, в Европе XVIII века промежуток в шесть-семь часов между приемами пищи считался нормой{368}.) К 2006 году время уменьшилось до 3,1 часа для детей и 3,5 часа для взрослых. Другими словами, время между «возможностью поесть» уменьшилось на целый час. Это отражается и в количестве потребляемых калорий: в 1977 году в среднем потреблялось 2090 ккал в день по сравнению с 2533 в 2003–2006 годах (среди возрастной группы американцев от двух лет). Примечательно, что количество калорий, потребляемых детьми во время приема пищи, незначительно уменьшилось с 1977 года – на 62 калории в день. Дети и взрослые увеличили количество калорий за счет перекусов. Если данные профессора точно отражают модель питания (по его мнению, это еще очень усредненный показатель), средний взрослый сегодня потребляет за счет перекусов на 180 калорий в день больше по сравнению с тридцатью годами раньше. И это если не считать дополнительные калории из напитков (от 290 до 422 калорий для взрослых). К перекусам между приемами пищи в прошлом относились неодобрительно, но теперь такое поведение активно поддерживается ведущими диетологами, утверждающими, что сахар в крови не будет колебаться, если мы будем есть каждые три или четыре часа.

Подобное питание имеет смысл, если перекус состоит из горсти орехов или груши, но такой аргумент кажется сомнительным, если речь идет о чипсах, сладких булочках, конфетах.

Иногда голод не проходит, несмотря даже на большое количество съеденной еды. Очень просто перепутать голод с другим эмоциональным состоянием. В свой день рождения вы вряд ли испытываете голод, глядя на торт. «Эмоциональное питание» обычно относится к грустным эмоциям, но радостное настроение может также заставить нас больше есть. Во время праздников мы съедаем много калорий. Исследователи обнаружили, что можно устроить праздничное объедение и поднять людям настроение, просто показав трогательный двухминутный видеоклип о чихающем детеныше-панде. В одном испытании та группа, которая смотрела это видео, съела кондитерских изделий (шоколадных драже, орешков в сахаре и жевательных конфет) на 100 калорий больше, чем контрольная группа, которой показывали скучный фильм о птицах в пустыне{369}.

В основном мы едим так часто и много, потому что до определенной степени не слышим сигналы, которые посылает нам организм о голоде.

Мы получаем сигналы из разных мест, немногие из которых имеют отношение к биомаркерам насыщения в мозге и кишечнике. Понимание, какую пищу нужно есть, является навыком, развивающимся с опытом и возрастом. Но то, сколько нужно есть, лучше знают младенцы, чем дети или взрослые. До трех лет дети обладают потрясающей способностью переставать есть после насыщения{370}. И не важно, много или мало еды вы им положили в тарелку; они будут есть до утоления голода, а затем перестанут (конечно, если их не заставляют). Когда они вырастают из этой стадии, способность саморегуляции чувства голода частично утрачивается, и бывает, что ее уже не вернуть.

Точность маленьких детей в понимании сытости была подтверждена многочисленными исследованиями. Вот одно из них: в 2000 году тридцати двум дошкольникам из Пенсильвании в двух различных возрастных группах, трехлетних и пятилетних, давали есть макароны с сыром{371}. Трехлетние дети съедали приблизительно одинаковое количество макарон, когда им предлагали маленькую, среднюю и большую порцию. Они обращали внимание не на размер порции, а на реакции собственного организма. Пятилетние дети, в свою очередь, съедали значительно больше, если порция макарон была объемнее. Складывалось ощущение, что вид большего количества еды говорил им игнорировать чувство насыщения и приказывал продолжать есть. Утрата регуляции голода после четырех лет является феноменом, который прослеживается во всех культурах и континентах. В 2013 году пенсильванский эксперимент повторили в Куньмине, в Китае, с различными порциями риса, овощей и белка{372}. На этот раз дети были четырех и шести лет. Четырехлетние дети из Куньмина съедали немного меньше, когда им предлагали большую порцию, как будто они уже наелись. Но шестилетние дети съедали значительно больше. Ученые вне этого китайского эксперимента утверждали, что «применительно к голоду и насыщению, в процессе развития наступает момент, когда дети начинают реагировать на контекстуальные сигналы вроде размера порции»{373}.

Большинство из нас продолжают реагировать на эти контекстуальные сигналы больше, чем на настоящий голод, до конца жизни. В одном известном исследовании (эксперимент с «бездонным супом») взрослым предлагали съесть томатный суп из тарелок, которые непрерывно пополнялись по скрытым от глаз трубкам{374}. Остальные взрослые за столом ели из обычных тарелок. После ужина исследователи спросили, насколько они ощущают себя сытыми и сколько супа, по их мнению, они съели. Взрослые, которые ели суп из самонаполняющихся тарелок, сказали, что они съели чуть-чуть больше, чем из обычных тарелок: дополнительные 4,8 калории. На самом деле они съели на 76 % супа больше, чем из обычных тарелок, то есть примерно еще одну порцию. Но они не считали себя более сытыми, чем люди, которые ели из обычных тарелок.

С самого детства наше понимание насыщения оказывается под сильным влиянием количества предложенной нам еды. Большие порции создают ощущение, что есть много – нормально. Мы склонны думать, что насытимся, когда съедим: один сэндвич, одно яблоко, одно печенье. А если сильно проголодались, то можно взять добавки. Все было замечательно во времена, когда печенье было размером с диаметр кофейной чашечки, а не с тарелку. Но бум на огромные порции, особенно в ресторанах фастфуда, означает, что если мы потребляем только необходимое для поддержания жизни количество калорий, то лучше остановиться на половине порции или даже на четверти. При этом ни ребенку, ни взрослому не нравится, когда стакан или тарелка наполовину пусты.

Мой младший сын часто требует не одно, а два печенья, по одному в каждую руку. Это хорошо дома, когда я пеку лакомства из миндальной муки со сливочным маслом размером не больше монеты. Но когда мы ходим в кафе, где подают выпечку гигантских размеров, я придумала хитрость, разломив одно печенье пополам и сказав: «Вот тебе два печенья». Но его не проведешь. Хотя даже двух половинок такого печенья слишком много.

Профессор Марион Нестле из Нью-Йоркского университета потратила годы на доказательство «Закона о размере порции: чем больше еды перед вами, тем больше вы съедите». Один из ее коллег однажды пришел в офис с таким большущим куском пиццы, какого никто из них в жизни не видел: длиной 35 сантиметров, весом в полкило, что эквивалентно 2000 калорий (дневное потребление калорий для активной женщины){375}. Возможно, те, кто покупал эту пиццу, говорили себе: «Это всего лишь один кусочек» – и им казалось, будто ничего страшного в этом нет: они же не съели целую пиццу. Нужно осознавать все эти попытки впихнуть нам немыслимое количество еды.

Работа Брайана Уонсинка, эксперта по маркетингу и питанию, показала, что дети и взрослые могут совершенно не замечать, сколько они едят{376}. Нам может казаться, что мы едим только до тех пор, пока не насытимся, но существуют бесчисленные сигналы, которые путают с позывом голода. Уонсинк провел несколько исследований, в которых манипулировали с размером посуды, чтобы показать то, что он называет иллюзией контраста размера.

Когда мы видим большой стакан, он заставляет нас съесть больше мороженого, огромная тарелка принуждает взять больше картошки, а широкий стакан побуждает выпить больше сока.

При попытке подсчитать количество жидкости почти все сосредотачиваются на высоте и забывают о диаметре. Такую ошибку допускают даже опытные бармены, которые постоянно переливают напитки, когда используют низкие стаканчики вместо высоких.

Слишком рискованно принимать во внимание сигналы о том, сколько есть, из нашего окружения. Уонсинк обнаружил, что иногда достаточно одного вида еды, чтобы это перевесило чувство сытости. Когда вы потеряли связь с сигналами голода собственного организма, внушение поесть почти неизбежно. Как Алису в Стране чудес, нас ведут пирожки, на которых написано «Съешь меня», и флакончики с ярлыками «Выпей меня». Когда людей, сидящих на диете, спросили, почему они переставали или начинали есть, некоторые из них просто ответили: «Я вижу еду»{377}.

Бесчисленные исследования дают понять – еще бы! – мы едим больше, когда нас отвлекает экран телевизора, планшета или компьютера. Исследование мальчиков девяти – четырнадцати лет показало, что они ели не просто больше во время просмотра телевизора, эти огромные порции не делали их более сытыми{378}. Происходящее на экране было гораздо интереснее, чем реальная жизнь.

Уонсинк разработал несколько простых методов, с помощью которых можно реорганизовать свою пищевую среду, чтобы меньше есть.

Избегайте отвлекающих приемов пищи – не ешьте, сидя перед телевизором или монитором компьютера. Замените вазу с печеньем на тарелку с фруктами. Переложите еду в контейнеры меньшего размера. Заказывайте половину порции в ресторане. Замените широкие низкие стаканы высокими и узкими. И купите маленькие тарелки.

Последний совет мне очень помог. Иногда я понимала, что уже не голодна, но очень хотела съесть чего-нибудь сладенького. Я взяла самую маленькую, бело-голубую фарфоровую тарелку наподобие тех, что продаются в китайских супермаркетах для соусов, и наполнила ее всем, чего душа желала: тортом из темного шоколада, ванильным мороженым с карамелизированным миндалем, пряником. Было не важно, насколько сильно я наполняла тарелку, так как порция все равно оставалась маленькой, поэтому я могла есть без чувства вины или раскаяния. Сначала я отнеслась к этому скептически: неужели я могу быть настолько глупой, чтобы мой мозг можно было провести маленькой тарелкой? Оказалось, что да. Могу.

Другой сигнал, заставляющий нас есть больше, – это разнообразие. Когда участников экспериментов с едой спросили, почему они перестали есть, практически половина ответила, что им скучно. Присказка официантов о том, что у нас есть второй желудок для сладкого, оказалась, условно говоря, правдой. Профессор Барбара Роллс из университета Джона Хопкинса придумала термин «сенсорно-специфическое насыщение», который означает, что, когда мы едим определенную пищу, голод по отношению к этой пище уменьшается; но голод по отношению к новым блюдам остается.

Именно этим опасен шведский стол: как только желание съесть какое-нибудь блюдо уменьшается, всегда есть другой соблазн. Роллс заявила, что у наших предков естественной эволюционной целью сенсорно-специфического насыщения являлось хорошее разнообразное питание{379}. Но этот подход не применим к современной системе питания, где разнообразие означает различные цвета конфет или разные вкусы попкорна.

При бездумном питании мы не замечаем собственного насыщения. Нужно научиться осознавать свои желания.

Разумное питание научит обращать больше внимания как на еду, так и на ощущения своего организма. Прежде чем сесть за стол, спросите себя, хотите ли вы есть. Сервируете стол, ставите свечи и кладете салфетки. Отключаете отвлекающие электроприборы. Не спеша наслаждаетесь ароматом и вкусом еды, на время откладывая вилку. Замечаете, нравится вам еда или нет, а если нет, то не ешьте. Очевидно, что это сложно воплотить в жизнь ребенку, особенно с зудящим над ухом родителем, который торопит скорее покончить с завтраком и бежать в школу.

Однако работа педиатра Сьюзан Л. Джонсон убедила, что возможно научить детей лучше реагировать на ощущение сытости{380}. Многие родители, в особенности страдающие от лишнего веса, считают, что ребенок не может самостоятельно контролировать свое питание. Они сами утратили связь с собственным чувством голода, и им трудно представить, что их дети могут есть только тогда, когда испытывают голод.

И все же исследования близнецов показывают, что способность останавливаться в потреблении пищи после чувства насыщения практически не имеет генетических причин: это целиком и полностью реакция на окружающую среду. То есть этому можно научиться.

Джонсон доказала, что в течение шести недель интенсивного вмешательства у детей можно повысить способность самостоятельно контролировать количество необходимой пищи. В возрасте четырех-пяти лет происходит как раз та стадия, на которой мы начинаем терять естественную способность регулировать порции. Когда Джонсон впервые оценивала детей, у них сильно отличались способности контролировать чувство голода. Некоторые переедали, некоторые недоедали, а некоторые точно регулировали свое чувство сытости{381}. Дети, чьи матери были на диете и имели трудности с контролем потребления еды, обладали меньшими навыками регуляции того, что ели.

Джонсон и коллеги играли с детьми в куклы, чтобы научить их понимать, когда они голодны, а когда нет, а также беседовали с ними о голоде и переедании и о том, какими ощущениями он отличается: от урчания в животе до некомфортно сытого живота. Специальным куклам с нейлоновыми желудками всыпали разный объем соли. У одних кукол были пустые животы – они были голодными; у других были немного наполнены; и у остальных наполнены до предела. Во время перекусов детей просили положить руки на живот, чтобы увидеть, насколько они сыты, и выбрать куклу, чей живот был наполнен так же, как у них. К концу этого эксперимента дети стали спонтанно говорить что-то вроде «Я уже не голоден, поэтому больше не стану есть»{382}. В конце шести недель в том, что ели дети в качестве перекусов, наметились значительные улучшения. Одни стали меньше есть, а другие со слабым аппетитом ели больше. Исследование Джонсон показало, что с правильным обучением и поддержкой дети обладают способностью контролировать «сколько вешать в граммах» потребляемую еду. Первый шаг – это научиться понимать, пуст желудок или нет. Взрослые тоже могут этому научиться. В одном исследовании, посвященном вопросам снижения веса, было обнаружено, что обучение взрослых разумности голода привело к значительному уменьшению ИМТ по сравнению с соблюдением диеты без обучения{383}. Другое семинедельное вмешательство в питание взрослых с лишним весом и ожирением в Нидерландах предполагало обучение тому, как уменьшить свои желания, признавая их{384}.

Когда испытуемые чувствовали желание съесть что-нибудь, им напоминали: лучше подождать и прислушаться к себе.

Психологи, проводившие вмешательство, обучили пациентов способам определения голода и умения различать его виды: эмоциональный или физический. Их научили проводить «самосканирование», методически обращая внимание на разные части тела, и измерять чувство голода и насыщения. Это не так уж сильно отличается от игры с куклами. В начале эксперимента многие участники считали, что никак не могут совладать с голодом. Они говорили примерно «Я не могу остановиться, пока все не съем». Во время обучения они овладели способами ощущать разный голод, не будучи подконтрольными ему. Люди научились принимать свои желания и не поддаваться им всякий раз.

Каждый год послепраздничные январские диеты будут призывать следовать всем шагам, и вы не будете чувствовать себя голодными. Мне потребовалось много времени, чтобы «подружиться» с голодом – это уже половина дела, если я хочу правильно питаться. Мы не умирающие от голода дети. Чувствовать себя чуть-чуть голодным три раза в день пойдет только на пользу. Всю свою жизнь, кроме попыток похудеть, я реагировала на малейшие урчания живота как на то, от чего необходимо немедленно избавиться. Только сейчас я понимаю, что можно легко прожить час-другой с чувством легкой пустоты.

И вообще, следующее блюдо кажется гораздо вкуснее, ведь согласно пословице, голод – это лучшая приправа.

Возможно, привычка есть без голода и пить без жажды так глубоко в вас укоренилась, что вы даже забыли, как хорошо снова почувствовать правильные ритмы кормления: заслужить блюдо, и только потом его съесть, даже если заслужить всего-навсего означает, что нужно подождать.

Это похоже на то, как в детстве родители звали вас обедать: вас настолько захватила игра с друзьями, что вы потеряли счет времени, – и вот наконец бежите домой, умирая от чувства голода.

Хлопья для завтрака

Этот ритуал настолько привычный, что мы даже не даем себе отчета, зачем это делаем. Открыть коробку. Насыпать хлопья. Залить молоком. Съесть. Детская привычка завтракать хлопьями может научить нас неправильно утолять голод. Она приучила нас к тому, что когда проголодаешься, то тянешься не к рагу или какой-то полезной пище вроде фруктов или ягод, а к яркой упаковке.

Хлопья учат нас путать голод с маркетингом.

Готовые к употреблению хлопья превратились в универсальный способ угождать самым привередливым едокам как в качестве завтрака, еды на ночь, так и заменяя многочисленные перекусы в течение дня. Это традиционное американское блюдо впервые появилось под названием Granula в 1863 году благодаря доктору Джеймсу Калебу Джексону. Вскоре эту традицию подхватил остальной мир. В 2013 году в Индии потребляли хлопья на сумму 3,4 миллиарда долларов, в России – на 3,8 миллиарда, в Бразилии – на 4,8 миллиарда, а в Китае – на 16,7 миллиарда. Продажи хлопьев по всему миру ежегодно увеличиваются на 10 %.

Хлопья для завтрака являются первым продуктом, который родители разрешают ребенку выбирать самостоятельно, пока катят его в тележке по супермаркету. Из всех детских предпочтений в питании хлопья являются самым нездоровым вариантом. Родители позволяют детям выбирать хлопья, при этом диктуют, какие съесть овощи, хотя все должно быть наоборот.

Зачастую мы едим хлопья до основной еды, чтобы утолить легкий голод.

Безопасный способ приготовления, без ножа и плиты, сделали хлопья популярными с самого раннего возраста. Сидение за обеденным столом и чтение того, что написано на коробке хлопьев, рождает эмоциональную привязанность, которая сохраняется на всю жизнь. Веселый шрифт убеждает нас, что, несмотря на внешность, эти хлопья в сахарной глазури принесут только пользу благодаря всем добавленным витаминам и минералам.

В хлопья, предназначенные для детей, кладут больше сахара, и они самые рафинированные по сравнению с остальными. Детский выбор не определяется только их вкусовыми качествами. Вы выбираете упаковку, которая обещает наибольшее удовлетворение: самые привлекательные фигурки, самый классный мультяшный персонаж, бесплатный подарок, больше шоколада. Это учит вас неправильно выбирать еду. Когда вы впервые пробуете действительно питательный завтрак, вроде овсянки или омлета, очень сложно отделаться от ощущения, будто бы этому блюду чего-то не хватает.

Глава 7

Расстройство

Ребеке по вкусу только влажная земля да куски известки, которые она отдирает ногтями от стен. Очевидно, родители или те, кто ее растил, наказывали девочку за эту дурную привычку: землю и известку она ела тайком, с сознанием вины, и старалась делать запасы, чтобы полакомиться на свободе, когда никого не будет рядом…

Габриэль Гарсия Маркес. «Сто лет одиночества»

Диана была женщиной средних лет, работала управляющей в офисе и не имела никаких видимых проблем со здоровьем, кроме лишнего веса. Она никогда не получала и не искала профессионального лечения нарушения своего питания. Но в 2014 году ее случай заинтересовал исследователей, изучающих взрослых, которые считают себя «придирами» в еде. Исследование проводилось в малоимущих городках Центральных графств в Соединенном Королевстве.

Диана была одной из тех, кого привлекли к участию в исследовании через местные библиотеки и центры культуры и отдыха.

В целом, исследователи поговорили с двадцатью шестью семьями в кафе и дома, спрашивая обо всех подробностях их питания. «Придир» попросили вести детальный фотодневник всей потребляемой пищи, всего, что они едят в течение четырех дней, отражая место, где они едят, и с кем они едят. Благодаря этому удалось составить общий портрет внешне совершенно нормальных людей, которые, однако, питаются совершенно ненормально. Все исследуемые сказали, что они так едят с детства. Диане было пятьдесят лет, и ее питание состояло в основном из сыра, рафинированных картофельных продуктов, хлеба в нарезке и хлопьев{385}.

Хотя Диана прекрасно владела всеми навыками и уверенностью в работе, отношение к еде у нее было детское и пассивное. Она говорила о чувстве вины перед матерью, которое она испытывает, питаясь таким образом, и до сих пор думает, что подвела ее, так как не хотела подстраиваться. Питание Дианы было ограничено не только ингредиентами, но и температурой. Она переносила овощи только в салате – это были холодные, тонко нарезанные овощи без заправки и в крошечном количестве{386}. Приготовленная пища должна быть очень горячей, иначе она не притронется к этому блюду. Диана отправилась в кафе вместе с одним из исследователей и заказала яичницу с тостами, но, съев половину, отодвинула тарелку, потому что блюдо остыло – по ее словам, от холодного блюда у нее бывает «заворот кишок». Питание Дианы осложняло походы в гости и участие в совместных обедах, так как она отказывалась есть ту еду, которую для нее готовили, и не могла сдержать выражение отвращения на лице. Диана поняла, что ее питание доставляет всем много хлопот, но для нее сложнее было бы отойти от своих привычек. По ее собственному признанию, она ненавидела готовить. Время от времени Диана предпринимала попытки придерживаться правильного питания, но не могла противиться «желанию» есть «вредную пищу». «В моем возрасте менять что-то бесполезно, верно?»{387}

Этот случай не вписывался в наши представления о типичном расстройстве питания. Диана уже не была подростком, она не была (по крайней мере, мы об этом не знаем) одержима модными журналами или балетом, и ее не волновало отсутствие плоского живота; конечно же она понимала, что могла быть более здоровой, если бы приучила себя есть различные продукты.

Диана избегала пищи не потому, что ограничивала себя в калориях, а потому, что не переносила некоторые продукты. Но, несомненно, ее жизнь и здоровье очень страдали от такого питания.

Случай Дианы показывает, каким неправильным может стать питание, даже если оно не считается «расстройством питания» в медицинском определении.

Существует много заблуждений относительно нарушений пищевого поведения. Первое заключается в том, будто бы расстройства эти связаны со стремлением похудеть (анорексия и булимия). Второе – «меня это не касается». На самом деле нарушение питания лучше представить как гипертрофированную версию выбора из двух зол, с которым каждый сталкивается, пока учится правильно питаться.

Люди, чье нарушение питания зашло так далеко, что они сами или их родители обращаются в клиники, представляют лишь вершину айсберга.

Его подводная часть значительно больше. Вспомните офисного работника, который вечером трудного дня (а значит, практически каждый день) расслабляется, поедая кондитерские изделия перед телевизором, или ребенка, который не любит несладкие напитки. Взрослых мужчин все еще тошнит от зелени, а взрослые женщины не позволяют заказать себе десерт, но набирают по кусочкам из чужих тарелок эквивалент двойной порции калорий того самого десерта. Очень распространены нестабильно худеющие, вес которых постоянно скачет то в одну, то в другую сторону, поэтому они имеют по два гардероба: одежду больших и маленьких размеров. Такое поведение настолько широко распространено, что мы не замечаем его проявлений.

По данным опроса 2000 студентов колледжа в Соединенных Штатах, 41 % женщин и 18 % мужчин ответили, что в данный момент они «сидят на диете»{388}. Иногда сидящие на диете мрачно шутят, что завидуют «дисциплинированности» анорексиков. По всей видимости, те, кто свели потребление калорий практически до нуля, испытывают сложности совсем другого порядка по сравнению с легким бытовым расстройством пищевого поведения обычных людей, и оттого нам не понятны их проблемы нарушения питания. Кому приятно думать о злоупотреблении слабительными или об утрате органами их функций из-за истощения, если можно помечтать о тортике? Мы отводим взгляд при виде человека с анорексией в раздевалке спортзала, чтобы не заострять внимание на его торчащих ключицах и костлявых ногах, и при этом не ясно, чьи чувства мы щадим больше – его или свои.

Но если все-таки присмотреться, то станет понятно, что мы все можем извлечь кое-какой урок из ситуации, в которой находятся люди с нарушением питания.

Во-первых, они показывают, насколько высоко могут подняться ставки, если питаться неправильно. И, что гораздо важнее, мы видим пример того, как можно переучиться питаться, пусть и не лучшим образом.

При благоприятном стечении обстоятельств и при оказанной вовремя помощи некоторым людям удается постепенно заменить разрушительные привычки питания на здоровые и приносящие удовольствие. Анорексия пугает уровнем смертности, при этом 20 % таких больных умирают раньше, чем могли. Больные анорексией в 57 раз чаще совершают самоубийства{389}. И все же большинство больных выживает, а некоторые даже выздоравливают. В одном исследовании ученые в течение семи с половиной лет наблюдали за большой группой женщин, больных анорексией и булимией{390}. По прошествии этого времени 83 % наблюдаемых как минимум частично восстановились, при этом 33 % удалось полностью восстановиться (выздоровление определялось как «отсутствие симптомов» не меньше чем за восемь недель без перерыва). У больных булимией был даже более высокий уровень улучшения – 99 % восстановились частично и 74 % – полностью. Только вдумайтесь в эти цифры: большинство людей смогло вырваться из замкнутого круга переедания и очищения желудка, в который они однажды угодили, и вернуться к нормальному потреблению и перевариванию пищи.

Первый шаг на пути к выздоровлению – осознать, что проблема существует. Намного больше людей, чем мы можем себе представить, имеют расстройство пищевого поведения, которое не вписывается в модель анорексичного поведения девочек-подростков.

Детство моего друга, прошедшее в 1970-е, было омрачено нарушением питания. Когда ему было лет семь и у него родился младший брат, друга начало тошнить от домашней еды, и несколько дней в неделю он пропускал школу из-за рвоты. Он таял на глазах. Однако согласно диагнозу местной больницы, его симптомы носили чисто психосоматический характер, а не физиологический. Родители сделали из этого вывод, что сын притворяется, и в дальнейшем не предпринимали никаких попыток помочь. После развода родителей он постепенно восстановился без посторонней помощи.

Нарушения в пищевом поведении на ранних этапах жизни происходят в самых разных формах, не помещающихся в рамки официальных классификаций и определений. На самом деле анорексия не является самым распространенным нарушением питания в детстве. Равно как и булимия. Это все относится к неуточненному расстройству пищевого поведения (EDNOS). Короче говоря, к «прочему». Наш изобретательный мозг ловко придумывает собственные уникальные расстройства питания: когда переедать, когда очищать желудок, и в любой непонятной ситуации – голодать.

Некоторые дети болезненно одержимы определенными продуктами, а у других возникают проблемы из-за отсутствия аппетита. Питание некоторых детей может нарушиться из-за того, что они гиперчувствительны к прикосновениям: например, сосочки языка могут доставлять неприятные ощущения, вплоть до боли. Другие гиперчувствительны к запахам: например, запах в школьной столовой может отвратить ребенка от пищи.

Есть дети, которые не могут глотать ничего твердого, и дети, которых тошнит при мысли о новой еде.

Некоторые едят то, что не является едой (это называется пикацизмом), от земли до детской присыпки. Другие многократно пережевывают пищу и произвольно срыгивают ее (это называется руминацией), а потом решают, прожевать ли снова эту пищу или выплюнуть. Один ребенок, страдающий от руминации, объяснил ход своих мыслей: «Если это кусочек вкусной пиццы, то я не буду его выбрасывать. А если это шпинат, то, естественно, я его выплюну»{391}.

Проблемы питания можно разделить на две большие категории. «Нарушение кормления» маленьких детей и «расстройство пищевого поведения» у старших детей и взрослых{392}. Анорексия, к примеру, является классическим примером расстройства пищевого поведения, в то время как классическим нарушением кормления является что-то вроде боязни еды или невероятная избирательность. Очень часто нарушение кормления не рассматривается всерьез, как нарушение питания.

До 2013 года в рекомендациях официальных руководств для врачей, лечащих психические заболевания, говорилось о том, что если впервые приступ случается в возрасте до шести лет, то это всего лишь «нарушение кормления». Это означало, что привередливость (даже крайняя привередливость) является временной стадией развития.

Нарушение кормления может выглядеть как крайнее выражение инфантилизма – и действительно, иногда оно принимает такие формы, когда ребенок не потребляет ничего, кроме молока и детского питания.

Расстройство пищевого поведения, напротив, включает в себя сильную озабоченность весом, искаженную версию взрослого поведения следования диете. Такое поведение часто сопровождается депрессией, беспокойством, обсессивно-компульсивным расстройством и суицидальными мыслями.

Впрочем, неверно было бы утверждать, будто «нарушение кормления» бывает только у младенцев, а «нарушение питания» – только у подростков и взрослых. Чтобы исследовать нарушения, нужно понять, что мы живем в такое время, когда некоторые дети взрослеют раньше времени, а некоторые взрослые никак не могут выйти из детства. Где-то есть маленькие дети – в возрасте шести-семи лет, – которые ограничивают себя в еде до опасного уровня, так как считают, что недостаточно «худые». А еще где-то есть взрослые, работающие и выплачивающие ипотеку, которые питаются одной консервированной фасолью, – этакие привереды-переростки, большинство которых не подозревает о нарушении питания и потому не обращается к врачам за помощью.

Нарушение питания и нарушение кормления являются разными состояниями. Люди с расстройством пищевого поведения отказываются от французской сдобы вроде улиток с изюмом, где много теста, сахара и ягод, из опасения поправиться. Тот, кто попал в ловушку избирательного питания – главный вид нарушения, – может также бояться выпечки с изюмом, но вовсе не из страха растолстеть. Им неприятен изюм: его вид, запах, структура, цвет и сильнее всего мысль о нем.

Однако есть нечто общее у всех разновидностей нарушений питания и кормления. Какими бы разными ни были причины и ощущения этих состояний, лечатся они абсолютно одинаково.

Питание по режиму, когда мы едим разнообразные продукты строго, но не через силу, является основным моментом при лечении любого нарушения питания (в комплексе с беседами и лекарствами для помощи в преодолении беспокойства или депрессии). Домашняя еда, которая используется, чтобы «переучить кормить» ребенка, теперь является золотым стандартом лечения детской анорексии (при условии, что пациенту не требуется госпитализация). Точно так же лечение нарушения кормления включает в себя постепенное расширение набора продуктов в питании с помощью повторяющихся дегустаций. Возможно, придется подумать об изменении объемов порций для всей семьи (меньше для детей с булимией и больше для больных анорексией), о месте и атмосфере семейных обедов. Часто нарушение питания у ребенка так трудно переносится остальными членами семьи, что ребенок привыкает есть изолированно. Выздоровление наступает при активном участии в жизни семьи, когда ребенок сидит со всеми за общим столом, и если остальные принимают его с радостью. Не важно, нарушением является анорексия или запретное питание, выздоровление предполагает обучение питанию заново.

Для людей с нарушением питания еда является как ядом, так и противоядием, но это утверждение верно и для всех остальных. Еда является неизбежным фактом жизни, и задачей каждого является научиться с ней дружить. Расстройство пищевого поведения существенно отличается от алкогольной зависимости, которую лечат воздержанием от употребления спиртного.

В случае с неправильным питанием противоядием является не исключение еды из жизни, а переосмысление потребления: научиться есть по-новому, употреблять разнообразные продукты.

Самое распространенное заблуждение о нарушении питания состоит в том, что как будто оно вообще не связано с едой. Утверждение настолько же бессмысленное, как и то, что сенная лихорадка не связана с пыльцой. Нельзя не согласиться с тем, что в случае анорексии и булимии причины могут быть не столь очевидными и что эти состояния коренятся гораздо глубже, чем обычное нарушение питания. Голодание и очищение желудка служат физическими проявлениями депрессии или когнитивных нарушений. Они являются ментальными болезнями, и причины, как мы увидим, носят как генетический фактор, так и фактор окружающей среды. Но когда человек по шею увяз в состоянии анорексии, сложности в основном связаны с едой: запойное чтение кулинарных книг, способность наедаться, медленно потребляя кусочек фрукта, изменения в деятельности мозга из-за нехватки питательных веществ.

Избирательное питание от начала и до конца связано только с едой. Оно сопровождается мучением, испытываемым человеком, когда ему предлагают еду оранжевого цвета, а он ест только все желтое. Оно связано с мельчайшими отличиями между маркой того йогурта, который вы переносите, и того, который вызывает отрыжку.

Некоторые дети настолько чувствительны к запахам «неправильной» еды, что даже не могут сидеть с семьей за одним столом, когда все едят это блюдо.

Если учитывать, что этот вид нарушения питания обычно сопровождается такими состояниями, как аутизм, дополненный проблемами поведения за обедом (яростью, приступами гнева или грустью), то легко понять, что такая неспособность есть, кроме ограниченного количества продуктов, отражает более глубокие проблемы, и было бы слишком просто обращать много внимания только на само питание. Но данные указывают на то, что дело совсем в другом. Независимо от основного заболевания эти дети плохо ведут себя за столом оттого, что еда причиняет им страдание. А вы бы не злились, если бы вам постоянно давали еду, от которой вас тошнит?

Большим открытием за последние двадцать лет в лечении нарушений питания и кормления стало то, что лучшим шансом на выздоровление является расширение ежедневного меню. Когда терапевтам удалось успешно научить нескольких избирательных едоков радоваться различным видам продуктов, родители сообщили, что поведение детей во время приемов пищи значительно улучшилось, даже у детей с аутизмом. Еда не всегда просто еда. Быть избирательным едоком – или его родителем – значит привносить в свою жизнь беспокойство и одиночество. Если вы сможете улучшить питание, то остальные аспекты жизни тоже улучшатся.

Если вы являетесь избирательным едоком, то ваша жизнь омрачена тем, что вам постоянно следует избегать ситуаций, в которых придется пробовать что-то неприятное.

Возможно, в более зрелом возрасте вы будете избегать путешествий или встреч с друзьями, ведь так много событий в нашей социальной жизни вращается вокруг еды. Вы оправдываетесь: вы не голодны, у вас гастроэнтерит, вы только что поели. Это напоминает то, как неграмотный человек изо всех сил старается скрыть, что не умеет читать.

Для избирательных едоков пища может стать основой главных решений в жизни. Мать обратилась в клинику с опасениями за свою восемнадцатилетнюю дочь. Девушка должна была начать свой первый год обучения в университете. Она выбрала колледж не потому, что он предлагал лучшие условия для ее будущей карьеры и не за его местоположение, а из-за простой причины, что в студенческой столовой дважды в день подавали пиццу, на обед и на ужин. Она предварительно съездила в кампус, чтобы попробовать пиццу и убедиться, что она ей понравится: пицца была самая обыкновенная, без орегано и специй.

Есть такие люди, диета которых настолько скудна, что они не могут заставить себя есть даже хлеб, блины или картошку фри.

«Это чем-то напоминает фобию», – говорит Кит Уилльямс, руководитель программы питания государственной детской больницы имени Херши штата Пенсильвания, в которой проходят лечение около тысячи детей с нарушениями питания в год. Уилльямс и его коллеги видят детей с такой сильной боязнью еды, что, если кто-то входит в комнату с тарелкой пищи, которую они раньше не пробовали, у них начинается тошнота с рвотой еще до того, как они успевают рассмотреть, что это.

У детей есть страх еды, который связан со специфическим предвкушением того, что случится, когда они положат еду себе в рот. У них может наблюдаться сильнейший иррациональный страх ядов. Или такое поведение может быть следствием травмы, в результате которой им неприятно глотать из-за боязни подавиться, отрыжки или рвоты. Особенно часто у таких детей развивается беспокойство при глотании густой пищи с комочками. Навыки жевания особенно быстро развиваются в возрасте шести – десяти месяцев, если, конечно, родители предоставляют крохам такую возможность. У малышей, которым давали только протертую пищу для младенцев дольше обычного, происходит задержка развития жевательных навыков, и ребенок начинает остро реагировать на комки в еде. Это так называемая «оральная защита».

Эксперименты показывают, что у детей немного старше девяти месяцев, в чей рацион недавно ввели твердую пищу, с большей вероятностью появятся проблемы питания в будущем. Очень часто дети одного – двух лет настороженно относятся к комкам, но у некоторых этот страх с возрастом только усиливается.

Иногда это явление называют globus hysetricus, или ком в горле. Малыши, которых ошибочно относят к больным анорексией из-за потери веса, воспринимают еду как инородное тело и испытывают сильные спазмы в пищеводе во время еды. Это превращается в порочный круг беспокойства: чем сильнее дети избегают твердой пищи, тем труднее им во время еды.

Неспособность глотать встречается относительно редко, а вот общее беспокойство, вызванное тем, что человек не может есть ничего, кроме привычных продуктов для поднятия настроения, очень распространено. Большинство пациентов, обращающихся за помощью в специальные клиники кормления, являются «особенными» детьми, в частности, больные аутизмом или с проблемами в системе оральной моторики, что усложняет процесс жевания и проглатывания. Одно исследование 700 детей, у которых диагностировали нарушение кормления до десяти лет, показало, что у 86 % в основе нарушения лежало их заболевание, 18 % имели проблемы поведенческого характера и 61 % имели тот или иной вид оральной дисфункции{393}. Но достаточно просто оглянуться вокруг: у обычных людей эта проблема встречается гораздо чаще, чем можно было бы предположить по статистике обращений к медикам.

Исследователи опросили около 500 взрослых американцев, которые заседали в качестве присяжных, о том, как они питаются. Около 35,5 %, то есть более трети, считали себя привередливыми в еде{394}.

Впрочем паниковать не стоит, для разных людей избирательное питание означает разные вещи. Иногда люди используют слово «привередливый» в значении «разборчивый», то есть обладающий полезным навыком в еде.

Было время, когда я ела все без разбору, и у меня язык не повернулся бы назвать себя избирательной. Мне казалась вкусной любая выпечка, какую я только видела. Но теперь у меня появилась привычка морщиться на обычные венские тортики и приберегать свой аппетит в основном для кондитерских шедевров. Теперь я могу себя считать кулинарным гурманом.

Другие формы избирательного питания отнюдь не полезные. Из всех взрослых-присяжных назвавшиеся привередами сообщили о более высоком уровне социального беспокойства и тревоги в отношении еды, чем их непривередливые коллеги. Очевидно, в мире существует значительное количество людей, чье питание, а в более широком смысле – жизнь, ограничены скромным набором моделей. По наблюдениям Кита Уилльямса, «масса детей являются избирательными едоками, но они и их родители не обращаются в клинику для лечения нарушений кормления, так как в остальном у них нет задержки роста и развития».

Обычно мамы и папы начинают бить тревогу и ищут помощи специалиста по питанию, когда у ребенка проявляются другие проблемы или когда ситуация зашла так далеко, что наблюдается серьезная потеря веса малыша.

По опыту Уилльямса, проблема избирательного питания у детей далеко не ограничивается его пациентами. В некоторых местах это почти становится «нормой», так как у многих детей просто нет возможности научиться любить огромное количество продуктов. «Мы видим семьи, у которых пицца бывает на столе пять, шесть, семь и десять раз в неделю», – говорит Уилльямс{395}. Ему трудно понять, как можно не замечать проблемы, когда ребенок питается одними хлопьями в сахарной глазури и изредка витаминами в драже. Уилльямс сталкивается с таким поведением как в семьях среднего класса, так и в среде малоимущих. «Родители отмахиваются: “Да ничего с ним не случится”, – но этот ответ не предполагает изменений. И с чего бы ребенку может понравиться другая еда в такой ситуации?!»

Мы думаем, что со временем наши вкусы сами по себе раскроются подобно бутону, но в случае с избирательным питанием они становятся только еще более ограниченными. Как будто высмеивается точка зрения, что правильное питание – это нечто инстинктивное, естественное или легкое для людей. Ко времени обращения в клинику нарушений кормления избирательные едоки могут свести свой набор продуктов до минимума. Самыми безопасными продуктами являются углеводистые продукты, затем молочные, мясные, арахисовая паста и некоторые фрукты и овощи. Типичный пример – десятилетняя девочка, которая питалась только бутербродами с арахисовым маслом, пиццей с сыром, помидорами и яблоками. Психиатры, работавшие с ней, обнаружили, что «Трейси сказала, что хочет попробовать новые продукты, но они вызывают у нее рвоту»{396}. Как можно было дойти до такого состояния? Проблема заключается в том, что, когда родители вмешиваются в питание детей с целью расширить рацион, они сталкиваются с отвратительным поведением вроде крика, отрыжки или рвоты прямо в тарелку{397}. Для родителя пытка смотреть, как тошнит ребенка, потому он предлагает сэндвич с арахисовым маслом, если малышу он нравится. В следующий раз они снова дадут малышу то же блюдо, тем самым подкрепляя эту привычку поведения. Из добрых побуждений кто-нибудь не из членов семьи может подсказать, что ребенок никуда не денется и попробует новые продукты, если убрать его любимые блюда и дать ему побыть голодным. Но те дети, которых наблюдает Уилльямс, могут продержаться без еды четыре дня, после чего их придется кормить через трубку, а от этого всем только хуже.

Традиционное лечение избирательного питания часто устанавливает чрезвычайно низкую планку и ставит цель – ребенок должен что-то съесть. Но при этом в расчет не берется то, что когда-нибудь произойдет привыкание к разнообразным нормальным продуктам.

Даже клиницисты часто бывают обескуражены сопротивлением, которое иногда показывают привереды. Такое состояние очень сложно вылечить. Ход лечения будет изменяться в зависимости от того, какие у ребенка проблемы: поведенческие, сильное беспокойство или глубокие физические проблемы питания, но во многих клиниках оно принимает форму психологического вмешательства в комплексе с рекомендациями по питанию и медицинским наблюдением. Хотя этот подход и лучше, чем ничего, он вряд ли обратит вспять существенные изменения, так как не связан с питанием как таковым.

Тринадцатилетнего мальчика мама привела в клинику нарушения кормления. Он очень мало ел, только чипсы, сухие хлопья на завтрак и хлеб, а также по настоянию матери он пил один напиток с пробиотиками. Мальчик был бледен, изможден, с очень низким весом и ростом для своего возраста, за что его дразнили в школе. Мать описала его, как «ленивого едока», и махнула на это рукой, поскольку ей не хотелось тратить деньги на еду, которую все равно придется выбрасывать. Врачи определили, что у мальчика высокий уровень тревожности. После курса когнитивной поведенческой терапии (КПТ, терапия-беседа, которая помогает людям изменить свое поведение) и рекомендаций по питанию его убедили принять «один или два» новых продукта. К тому времени, когда его выписали, по замечанию врачей, его питание было все еще «далеко от разнообразия». Теперь он мог уже есть йогурт, фруктовый смузи, картошку фри и мог принимать комплекс витаминов. Глобально же питание ребенка не изменилось, и тревожность не исчезла{398}. Он все еще не ел овощи или что-то хоть отдаленно напоминающее нормальное, белковое основное блюдо. По-видимому, лечившие его врачи считали, что ребенок выздоровел. «Во многих случаях, – заключили они, – достичь модели питания без ограничения и запрета нереально и не особенно желаемо [мой курсив]».

Неудивительно, что родители и дети не верят в свои шансы на излечение от избирательного питания, если даже доктора, которые призваны исцелять, говорят, что лечение невозможно. Но в некоторых случаях врачам удается помочь детям пережить избирательное питание полностью или почти полностью за сравнительно короткий промежуток времени: недели или месяцы, но не годы.

Используются разные методы лечения, но стоит заметить, что большинство успешных вмешательств начинались с убеждения пациента поменять отношение к питанию, найти другие продукты, которые будут доставлять истинное наслаждение.

Девятилетний Диего поступил в клинику Сиднея после почти семи лет избирательного питания{399}. Он ел только куриные наггетсы, чипсы, пресные лепешки. Еду он ел строго в определенном порядке, и если продукт был необычным, например чипсы причудливой формы, то можно было выбрасывать все блюдо и готовить заново. Диего часто отказывался участвовать в празднованиях дней рождений и не ходил на спортивные события, так как знал, что он просто не сможет есть. Питание Диего негативно влияло на жизнь всей семьи, поскольку мама и папа (они оба питались по-разному) не могли найти общий язык в отношении того, как убедить мальчика попробовать новую еду. Каждый прием пищи мог длиться три часа, в течение которых Диего нервничал и упорно отказывался от незнакомых блюд.

Терапевты Диего поняли, что им нужно найти новый метод лечения, который позволил бы им понять, насколько сильным был страх мальчика перед едой. Они помогли Диего придумать имя этому беспокойству: «Зверюга Беспокойная Бородавка». Его родители теперь могли пожалеть мальчика, потому что ему очень тяжело бороться со Зверюгой. Может быть, полагали они, ему не нужно давать новые продукты, пока они «не придумают способ укротить Зверюгу». Такая форма встречного предложения называется «терапевтическим парадоксом». Спустя годы дезориентации, слез и стресса во время приемов пищи, эта новая линия поведения, похоже, принесла Диего облегчение: теперь он вместе с родителями был на одной стороне битвы против Зверюги. На следующую встречу Диего пришел со списком из десяти новых продуктов, которые он спонтанно попробовал, включая стейк и овощи. За четыре месяца Диего продолжал пробовать новые продукты, пока не достиг точки полного выздоровления. Чудовище, по его словам, сильно уменьшилось, и поэтому оно уже стало не таким страшным.

Возможно, такой подход будет эффективным не для каждого избирательного едока. Ребенку старше девяти это могло показаться «детским занятием», а ребенок младше не смог бы облечь в словесную форму свои страхи в отношении еды. Более очевидный и универсально применимый способ лечения нарушения кормления – частые разнообразные дегустации, чтобы помочь непосредственно изменить пищевое поведение. Учитывая сложность нарушений питания, это звучит слишком просто, но это то, что очень успешно проделывает Кит Уилльямс со своими коллегами в государственной детской больнице имени Херши штата Пенсильвания, где они разработали вмешательство в форме «дегустации» для лечения избирательного питания. Уилльямс был знаком с понятием Заджонка «эффект простого нахождения в поле зрения», который ранее обсуждался в книге. Он знал, что если часто предлагать кому-нибудь впервые попробовать вкус разнообразных продуктов, то вероятность, что ему что-нибудь понравится, будет выше. «Суть этого, – говорит он, – заключается в том, чтобы позволить им пробовать еду».

В рамках стандартного амбулаторного лечения детей, питающихся избирательно, родителям могут порекомендовать предлагать ребенку пол чайной ложки нового продукта за семейным приемом пищи каждый день и попросить ребенка записывать свою реакцию в дневник питания.

Существует как минимум две причины, почему это может не сработать (помимо нежелания маленьких детей вести дневник). Сначала большинство родителей не знают, как предлагать новые продукты. Естественно, им сложно оставаться безучастными, когда ребенок весь в слезах в ярости бросает ложку на пол. Когда терапевты понаблюдали за родителями, которые тщетно пытались вылечить нарушение кормления своих детей, больных аутизмом, дома, они обнаружили, что родители следуют только половине рекомендаций{400}. Отношение детей во время приема пищи значительно улучшилось после того, как родителей научили, как нужно предлагать новые продукты, научиться игнорировать срывы и спокойно предлагать новый маленький кусочек, когда первый уже выплюнут. Им посоветовали быть пожестче и не давать ребенку перекусывать их любимыми продуктами для поднятия настроения перед дегустацией, чтобы у них была возможность направить аппетит на то, чтобы съесть крошечный кусочек новой еды. И вот тут размер имеет значение.

Если содержимое ложки вызывает отвращение, даже половина чайной ложки может казаться огромной. Специалисты клиники Кита Уилльямса заметили положительные результаты, когда новые продукты подавались размером с горошину или даже с рисовое зернышко.

Если еда достаточно крошечных размеров и подается по расписанию, то даже дети с аутизмом и с крайним избирательным питанием смогут привыкнуть к большому разнообразию продуктов за неделю.

В одном вмешательстве, которое включало в себя кусочки еды размером с горошину и продолжалось десять дней, у троих мальчиков с аутизмом появилась положительная реакция на пятьдесят новых продуктов. По прошествии четырех дней лечения они в той или иной мере прекратили «разрушительное поведение» за обеденным столом{401}. Их родителей затем научили, как продолжать аналогичное лечение дома.

Последняя версия дегустаций Уилльямса для избирательных едоков называется «тарелка A и тарелка B»{402}. Сначала родитель выбирает двадцать новых продуктов, которые он хочет, чтобы ребенок попробовал. Тарелка A содержит три или четыре новых продукта, выбранных из этих двадцати, размером не более рисового зернышка (это может быть морковь, курица или апельсины). Тарелка B содержит продукты, которые ребенок уже ест без проблем (предположим, поп-тартс, печенье и крекеры). Родитель ежедневно дает ребенку от четырех до шести блюд из тарелки A и из тарелки B, каждый прием длится десять минут (строго отмеряется с помощью таймера), и больше не предлагается никаких других продуктов. Они просят детей съесть кусочек с тарелки A, а затем разрешают съесть что-нибудь с тарелки B и выпить чего-нибудь, «игнорируя слезы и протесты». Ребенок продолжает выбирать между тарелками, пока не выйдет время. Когда ребенок привыкнет есть из тарелки A три раза подряд без криков и позывов тошноты, размер увеличивается с размера рисового зернышка до размера горошины, затем до половины ложки и, наконец, до целой ложки. А к этому времени ему уже будет нравиться еда из тарелки A. Цель состоит в том, чтобы максимальное количество продуктов из тарелки A превратилось в продукты из тарелки B: то, что ребенок ест по собственному желанию и с удовольствием.

Причина, по которой «тарелка A и тарелка B» оказались настолько эффективными (при условии строгого соблюдения всех правил), заключается в том, что они предъявляют к ребенку очень мало требований. Когда еда размером с рисовое зернышко, она кажется ничтожной. Давление на ребенка в дальнейшем уменьшается из-за того, что на каждой тарелке лежит несколько продуктов. Если ребенок действительно не может съесть два продукта на тарелке A, он легко может выбрать третий. Уилльямс говорит, что причина, по которой это простое вмешательство так успешно, состоит в том, что оно дает детям, которые не могут выносить вкус новой еды, возможность попробовать. Это помогает им преодолеть внутренний барьер и положить кусочек новой еды себе в рот.

Сложнее преодолеть избирательное питание старшим детям и взрослым, но все же возможно.

Тайлер – шестнадцатилетний юноша с синдромом Аспергера{403}. Ограничение в еде было настолько сильным, что в течение девяти лет он питался через гастрономическую трубку. Он был ростом с десятилетнего мальчика, а весил, как девятилетний. Тайлер питался всего тремя блюдами: стейком из окорока, хлопьями и макаронами (обязательно в форме бабочек). Без трубки он бы не получал достаточно калорий для выживания. Предыдущие попытки исправить питание не принесли результатов. В течение двухнедельного курса лечения терапевты в больнице имени Херши создали для Тайлера модифицированную версию тарелки A и тарелки B, включая систему символического поощрения, когда перед сеансом ему разрешали провести время за ноутбуком, посмотреть кино или поиграть в игровую приставку. Во время каждого приема пищи Тайлера просили выбрать шесть продуктов, некоторые простые, а некоторые «сложные». Тайлер сам решал, какая еда самая сложная, и чем больше он ел, тем больше он получал времени. Все сложные продукты начинались с размера рисового зернышка и постепенно порции увеличивались. К последним трем дням лечения он спокойно съедал обычные порции нормальных блюд: главное блюдо плюс три или четыре дополнительных.

К концу лечения Тайлер мог спокойно есть семьдесят восемь различных продуктов и в течение нескольких месяцев после выписки добровольно добавлял в свой рацион новые. Теперь он уже не питался с помощью трубки. На основании одних только затрат лечение Тайлера было триумфальным: в год питание с помощью трубки стоило минимум 16 000 долларов по ценам 2007 года, в то время, как его лечение стоило менее 500 долларов в день: всего 7 000 долларов. Но самой большой победой для Тайлера стало здоровье и благополучие. Его родители сообщили, что домашняя еда стала приносить удовольствие, и он прибавлял в весе быстрее, чем когда был на питании через трубку. Осталось в прошлом одинокое потребление еды с помощью трубки, и теперь Тайлер разделял вместе со всеми общий стол.

Кит Уилльямс считает, что при правильной мотивации дегустация для лечения избирательного питания годится в любом возрасте. Самым большим препятствием является то, что большинство детей, которые питаются избирательно, считает свое состояние неизлечимым (и с ними соглашаются родители), и поэтому они не видят никакого смысла в лечении. Их отвращение к новой еде настолько велико, что им проще организовать свою жизнь вокруг своего недуга (как той девушке, которая выбирала колледж по принципу, чтобы там подавали пиццу дважды в день), чем бороться с болезнью и пытаться создать свою новую жизнь. Вылечить избирательное питание у взрослых еще сложнее, чем у детей.

Взрослые не плачут, не очищают желудок и не выплевывают еду, но у них не такое гибкое сознание, как у детей, и они не верят в возможность научиться питаться по-новому. Большинство будет стыдиться своего состояния и скрывать его и ни за что не решатся обратиться в клинику нарушения питания.

Но существуют исключения. За годы практики Уилльямс поработал с несколькими избирательными в еде взрослыми, которые отчаянно хотели расширить свое ежедневное меню. Он заметил, что при наличии мотивации к изменению дегустация оказывается такой же эффективной для взрослых, как и в случае с детьми. Однажды к нему обратилась учительница начальных классов, которая собиралась в Азию с миссионерской деятельностью, но опасалась, что поездка может сорваться, если она не научится питаться по-другому. В то время она ела только сэндвичи с кетчупом, круглое шоколадное печенье с молочной прослойкой и лапшу быстрого приготовления. Женщина не допускала и мысли об острых и пикантных продуктах вроде соевого соуса, имбиря, зеленого лука и сычуаньского перца. Даже обычный белый рис был ей недоступен. Постепенно, с помощью дегустаций и мизерных порций, в ее меню вошли продукты, которые она не могла раньше переносить. Теперь эта учительница благополучно работает на Филиппинах.

Когда доктор или акушерка вручает вам новорожденную кроху, вы видите большое будущее в этих глазках и вряд ли ожидаете, что когда она вырастет, то будет питаться одними сэндвичами с кетчупом, шоколадным печеньем и лапшой быстрого приготовления. Родители, особенно девочек, чаще всего переживают о том, чтобы у ребенка не развилась анорексия.

Какая это боль видеть, как тот, кому вы готовили с огромной заботой, выбрасывает еду, отказываясь от ваших блюд и в некотором смысле от вашей любви.

Вы пошли бы на что угодно ради того, чтобы избежать этого и для собственного благополучия, и для благополучия чада.

Возможно, стоит больше опасаться тем, кто провел лучшие годы жизни, сидя на глупых диетах: как бы не передать ребенку «по наследству» нарушение питания. Мы стараемся всеми способами уберечь их от этого. «Ничто в мире не совершенно», – повторяла я, когда моя дочь еще была маленькой и комкала свой рисунок. Я боялась, что ее высокие художественные стандарты могут обернуться в ненависть к телу. Потом я забывала свои слова и хвалила ее за «совершенно дивную» работу, при этом она меня поправляла: ничто не совершенно. Я пыталась повысить ее самооценку, говоря ей перед сном: «Спокойной ночи, красавица!», а потом я перестала это делать из опасения, что она начнет приравнивать красоту к личности. Я зорко следила за тем, не появились ли у нее признаки озабоченности по отношению к своей фигуре. «Ничего страшного, можно съесть кусочек. Или даже два, если ты голодна». Я твердила, что еда не бывает полезной или неполезной, даже салат. Я много говорила о том, как хорошо иметь нормальный вес, а не быть худой или толстой, но пухлость была бы тоже нормальной, особенно у подростков. Я показывала ей, как внешность моделей с глянцевых обложек подправляли в фотошопе, чтобы она не попалась на удочку обманчивых красивых фотографий.

До сих пор (сейчас ей двенадцать) у нее нет расстройства пищевого поведения. Но вряд ли все это сделали мои маленькие профилактические меры (если, конечно, они вообще что-то сделали). По мере возможности семье необходимо поддерживать принцип разумности как в отношении тела, так и в отношения питания, но в конечном счете попытки уберечь ребенка от анорексии лежат в плоскости предрассудков – бросить соль через левое плечо, чтобы ослепить дьявола.

Не существует заклинания против анорексии. Данные, собранные к настоящему моменту в отношении этой загадочной и зловещей болезни, свидетельствуют о том, что ее причины носят больше биологический характер, чем социальный.

Притом, что не существует какого-то одного гена, который отвечал бы за развитие анорексии, риск развития болезни на 85 % является генетическим{404}.

За последние двадцать лет в медицине произошел резкий сдвиг в понимании анорексии. Сегодня ведущим мнением среди лечащих врачей является идея о том, что это скорее наследственное заболевание мозга, а не симптом того, что вашу жизнь контролирует мать или вы смотрите слишком много рекламы с худыми моделями. Ученые обнаружили скопление генов анорексии, которые имеют много общего со стремлением к перфекционизму, с потребностью в контроле и низкой самооценкой. Исследование 2013 года, проведенное командой ученых из Кембриджа под руководством Саймона Барона-Коэна, обнаружило, что у девушек с анорексией более высокий уровень признаков, характерных для аутизма, по сравнению с контрольной группой{405}. Они предположили, что характеристика структуры мозга пациентов с анорексией (нейтральный фенотип) очень похожа на мозг аутичных детей. Многие исследования анорексии показали, что пациенты продемонстрировали высокий уровень социальной тревожности и больше трудностей в общении с людьми{406}. Как аутизм, так и анорексия ассоциируются с социальной ангедонией: неспособностью получать удовольствие от различных социальных взаимодействий, которые другие люди считают приятными.

Гипотеза состоит не в том, что анорексия и аутизм – одно и то же (или что каждый больной анорексией – социальный изгой), а в том, что их объединяют определенные нейронные характеристики, которые выражаются разными способами.

Поразительно, но притом что соотношение мужчин и женщин с аутизмом примерно 10:1, ситуация с анорексией дает обратную картину: соотношение мужчин и женщин составляет 1:9. Барон-Коэн отметил, что строгие ментальные принципы больных анорексией являются зеркальным отражением однообразного и повторяющегося поведения у аутистов, «только в случае с анорексией внимание направлено на еду или на вес»{407}.

У пациентов с анорексией мозг работает не так, как у всех остальных, хотя и не установлено, являются функциональные нарушения головного мозга причиной или следствием голодания. МРТ-сканирование дает представление о различных формах когнитивных нарушений. Так, у больных анорексией снижена функция центральной доли – части головного мозга, отвечающей за регуляцию тревожности. Центральная доля также играет важную роль в восприятии и распознавании вкусов и ароматов. Некоторые из этих нарушений могут быть реакцией на недостаток питания. Вероятно, нарушение в центральной доле головного мозга у женщин с анорексией сохраняется и после выздоровления. Это дает основание предположить, что структурное повреждение относится к более ранней стадии, чем начало болезни. В одном исследовании изучили реакцию мозга шестнадцати выздоровевших женщин на приятный вкус сладкой воды. По сравнению с контрольной группой у этих женщин активность центральной доли была сниженной. Такое ощущение, будто их мозг не мог распознавать удовольствие{408}.

Впрочем, как и в случае с любой генетической наследственностью, для развития расстройства пищевого поведения недостаточно того, что мозг имеет характеристики, свойственные анорексии.

Можно носить гены анорексии, но не заболеть ей. Биолог Кэрри Арнольд, которая была больна анорексией и смогла выздороветь, описывает свое состояние как возрождение после «сложного взаимовлияния помех в сигналах голода, состояния тревожности, депрессии и трудностей в принятии решений»{409}. Если причины анорексии больше биологические, чем социальные, то это хорошая новость для родителей: они могут быть свободны от тяжелого чувства вины, которое гложет очень многих. Арнольд отмечает, что ее собственные родители имели спокойное отношение к еде, они никогда не считали калории и не оказывали давления на дочь, призывая похудеть. В большинстве случаев – хотя бывают исключения, когда к нарушению питания привели насилие и жестокость, – родителей не за что «винить», кроме того, что они передали этот ген.

Если в семейном анамнезе преобладает состояние тревожности и депрессия, то дети подвержены риску развития нарушения питания.

Обратная сторона состоит в том, что хотя родителей и нельзя напрямую винить, но они мало что могут сделать, чтобы уберечь ребенка от болезни.

В анорексии много пугающего, и самое ужасное – это юный возраст пациентов. Опрос 2011 года о нарушениях питания в Британии показал, что в целом процент оставался стабильным, но увеличивался у детей{410}. Из всех недавних случаев детских нарушений питания 59 % как мальчиков, так и девочек еще не достигли подросткового возраста. Нередко встречались дети десяти – одиннадцати лет. Как ни удивительно, некоторым было восемь, семь или даже шесть. С трудом укладывается в голове, как у такого маленького ребенка уже может быть искаженное представление о человеческом теле и страх потолстеть. Волшебные мгновения детства у большинства из нас связаны с ощущением свободы в теле – чувством, будто ноги сделаны для прыжков. Ужасно, когда какой-нибудь семилетний ребенок, вместо того чтобы беззаботно есть мороженое в парке, расчетливо морит себя голодом.

Возникновение анорексии у таких маленьких детей означает: что-то в нашей культуре пошло не так.

Несомненно, булимия и анорексия очень распространены в западных и прозападных странах, где царит культ стройного тела, но при этом рекламируются продукты питания, после употребления которых трудно не располнеть.

Как правило, анорексия начинается с диеты. Возможно, девочка решает отказаться от десертов потому, что ей сказали в школе о вреде сахара, или потому, что ее дразнят, как она выглядит в купальнике. Идеальным женским телом, изображенным в глянцевых журналах, обладает только 5 % женщин, и это может заставить остальные 95 % почувствовать себя ущербными. Что касается мальчиков, то ни у одного из них не может быть идеального тела супергероя: четырехглавые мышцы размером со ствол дерева, тонкая талия и вдобавок способность летать между небоскребов. Маленькие дети слышат, как их родители разговаривают между собой, обсуждая, как им хотелось бы, чтобы ребенок похудел, или называют пудинг «непослушным» или используют слово «худая» как комплимент; поэтому анорексия кажется логичной реакцией.

Но нарушение питания не является условием современной жизни. В 1895 году врач одной из английских детских больниц описывал «Фатальный случай Anorexia Nervosa» у одиннадцатилетней девочки. «У нее была дикая, истерическая внешность, она была очень беспокойной и отказывалась от еды», – записал доктор{411}. Он пытался кормить ее крепким мясным бульоном, бренди и молоком, но спустя пятнадцать дней в больнице она заболела лихорадкой и умерла.

Спустя столетие, в середине 1990-х, семилетняя девочка, В. Е., поступила в больницу общего профиля в Массачусетсе. Она весила всего 26 килограммов, но сказала докторам, что другим детям она будет «нравиться больше», только если она будет весить 20 килограммов. Она не ела обычную еду и пила только воду. Она боялась есть, боялась даже грызть ногти, так как, по ее мнению, это приведет к набору веса. Она разговаривала в инфантильной манере, говорила, что ее бедра и живот слишком толстые. Она представляла, будто складки жира свисают с ее пижамы, хотя на самом деле ее крошечное тельце тонуло в одежде. До госпитализации В. Е. занималась танцами, фигурным катанием и гимнастикой. Ее мама в юности сама хотела стать танцовщицей и сказала, что представляла В. Е. танцующей в театре на Бродвее. В браке ее родителей нередки были конфликты. Мама В. Е. приходила в бешенство по любому поводу, а папа предпочитал просто выйти из комнаты и избежать конфликта.

Семилетнему ребенку очень тяжело заниматься не одним, а сразу тремя очень конкурентными индивидуальными занятиями: катанием на коньках, танцами и гимнастикой. За четыре месяца до госпитализации В. Е. мать отказала дочери в просьбе бросить занятие танцами.

Впрочем, утверждение, что балет и элитные виды спорта «ведут» к анорексии, весьма спорно. На первый взгляд, дети, ежедневно занимающиеся физическими упражнениями по нескольку часов, действительно выглядят так, будто они уже больны anorexia athletica, как те, кто маниакально увлечен занятиями спортом. С дисциплинами, которые несовместимы с наличием лишнего веса у занимающихся (балет, гимнастика), связано большее количество нарушений питания по сравнению, например, с командными видами спорта. В одном исследовании более 80 % балерин имели нарушение питания на протяжении всей жизни, в то время как другие исследования показывают, что преимущество здесь менее 10 %{412}.

Недавно произошло переосмысление роли физической активности в нарушениях питания. Когда-то больным анорексией запрещали заниматься физической активностью из-за опасений ухудшения.

Однако обзор медицинских баз данных в 2013 году показал, что занятие спортом под наблюдением, наоборот, способствовало выздоровлению больных анорексией, поскольку придавало сил, давало нагрузку на сердечно-сосудистую систему и уменьшало симптомы депрессии{413}.

Врачам стало понятно, что стремление В. Е. к перфекционизму уходило корнями в прошлое и не было связано с ее занятиями танцами, фигурным катанием и гимнастикой. С самых ранних лет родители считали, что у нее «сложный характер» и что она все время соперничает со своими ровесниками. Казалось, что она боялась выглядеть слабой, и ее очень расстраивали недавние плохие оценки по математике. В больнице она старалась показать, что она примерный пациент, и нуждалась в похвале персонала. Больные анорексией часто признаются, что задолго до их экспериментов с похудением они испытывали чувство тревоги, страх, были социально уязвимыми и одержимыми разными вещами.

Около двух третей людей с анорексией также страдают от тревожного невроза.

У родителей В. Е. не наблюдалось никаких проблем с питанием, однако они оба страдали от приступов депрессии. Ее мама дважды лежала в больнице с послеродовой депрессией, и ее лечили от ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство).

В отсутствии давления из-за фигурного катания и чемпионатов по гимнастике анорексия В. Е. могла еще долго себя не проявить. Помимо восстановления кормления В. Е. лечение предполагало смену увлечений и переход на командные виды спорта и групповые занятия, вроде футбола и участия в скаутском движении, что позволило бы ей «почувствовать себя особенной». Но ее анорексия не была связана со спортом или танцами. Многим людям удается стать выдающимися спортсменами или танцорами, и при этом у них не развивается нарушение питания. Имея в семейном анамнезе депрессию и ОКР, девочка была биологически предрасположена к расстройствам пищевого поведения даже без элитных видов спорта.

Обычно у человека с генетической предрасположенностью анорексия возникает, когда он переживает стресс. Но очень часто толчком к нарушения питания становится переходный возраст. Естественный набор веса, который появляется, когда тело ребенка претерпевает естественные изменения, может провоцировать неудовлетворение взрослеющего ребенка. Анорексия может быть способом для девочек десексуализировать себя и вернуться в спокойный препубертатный период: с уменьшением веса уменьшаются грудь и бедра, а менструация прекращается. Гормоны тоже могут провоцировать анорексию у некоторых подростков. Новые данные из исследований близнецов показывают, что эстрадиол, женский половой гормон, может «активировать» гены, которые предрасполагают некоторых людей к анорексии{414}.

Вслед за снижением возраста полового созревания, в котором у детей развивается нарушение питания, снижается возраст больных. Сьюзан Рингвуд – директор ведущей благотворительной организации Beat, целью которой является решение проблем нарушения питания в Британии. Рингвуд подтверждает, что все большее количество маленьких детей обращается к ним по телефону доверия. «Мы не понимаем, что происходит», – говорит она. Одна из версий заключается в том, что дети раньше вступают в пубертатный период. «За последние пятьдесят лет средний подростковый возраст снизился на пять лет», – отмечает Рингвуд.

Учитывая наши знания о том, что пубертат увеличивает риск развития анорексии, было бы удивительно, если бы не существовало никакой связи между ранним пубертатом и анорексией в раннем возрасте.

Если это так, то некоторые из текущих детских случаев заболевания анорексией, как ни парадоксально, связаны с кризисом ожирения. Причины пубертата непросто обнаружить, но можно утверждать, что в случае с девочками высокий ИМТ связан с ранним появлением менструаций и увеличением молочных желез. «К этому преимущественно ведет вес, – говорит Рингвуд. – Сорок два килограмма, и вот вы подросток»{415}. В 2000 году было обнаружено, что у каждой шестой девочки в Британии появлялись признаки полового созревания уже в восемь лет. Один из четырнадцати мальчиков в восемь лет уже имел пубертатное оволосение, по сравнению со ста пятьюдесятью мальчиками из поколения его отца. «Как известно, биологический разум стадии пубертата начинает развиваться за два года до его физиологического проявления», – говорит Рингвуд.

Возникает эффект домино: от детского ожирения к преждевременному половому созреванию и от преждевременного полового созревания к анорексии в восемь лет.

«Это двойное невезение, – говорит Сьюзан Рингвуд. – У вас начинает формироваться тело взрослого, когда взрослого ума еще и в помине нет». У маленьких детей, попадающих в плен анорексии, болезнь развивается быстрее, чем у подростков. Сравнение детской и подростковой анорексии показало, что дети худеют быстрее и имеют более низкий процент нормального веса к моменту обращения за медицинской помощью. Хуже всего то, что они находятся в том возрасте, когда детям требуется хорошее питание для роста и развития долговременной плотности костной массы.

Единственным положительным моментом во всей этой ситуации, когда анорексия поражает очень маленьких (признаю, что это служит плохим утешением, но все же), считается то, что шансы на быстрое выздоровление у них гораздо выше, чем у более взрослых детей{416}. В некотором роде детский возраст спасает ситуацию. «Если детей с анорексией нужно вылечить, – говорит Сьюзан Рингвуд, – они должны есть через силу». Преимущество быть ребенком заключается в том, что вы привыкли в той или иной мере слушаться родителей. Ребенка не удивляет, когда родители заявляют, что у него нет выбора: нужно есть – и точка. С точки зрения выздоровления, детское послушание – это эффективный инструмент до тех пор, пока его удается контролировать.

Когда у ребенка наблюдается расстройство пищевого поведения, домашние застолья превращаются в несчастное, унылое событие. Ребенок притворяется, а родители ему подыгрывают, в итоге все съедают очень мало.

Или все могут вежливо притворяться, будто бы не замечают, что кто-то съел не больше двух кружочков огурца и половину стаканчика йогурта.

При этом семейный обед дарит ребенку надежду на выздоровление. Если взглянуть сквозь призму анорексии, то пища обладает всемогущим и лечебным эффектом. При правильном подходе ребенок получает одновременно и питательные вещества, и любовь, и возможность освободиться от своего жалкого состояния. Достичь этого уровня непросто для всех участников процесса. Мать девочки, страдающей тяжелой формой анорексии девять лет, описывает свои чувства во время чтения оптимистичных историй, когда «родители просто настояли, чтобы ребенок начал есть, ребенок начал есть – и у входа в дом расцвел куст роз, и все у них наладилось»{417}.

В случае анорексии и близких к ней расстройств питания шансы еще выше, чем при избирательном питании. Люди, выборочно ограничивающие себя в еде, не стремятся активно голодать в отличие от больных анорексией.

Самый ужасный момент этой болезни в том, что невыздоровление часто означает смерть.

Систематический обзор литературы по проблеме анорексии за 2002 год показал, что «положительный исход» наблюдался у половины больных (то есть все симптомы исчезли), «средний исход» составлял около 30 % (сохранились остаточные симптомы), а «плохой исход» – более 20 %. Это означает, что болезнь была хронической. При анорексии плохой исход в некоторых случаях означает смерть{418}.

В больнице Модсли в южном Лондоне в 1980-х врачи обнаружили, что могут достичь более обнадеживающих результатов, чем по статистическим нормам. Для этого они больше сосредоточились на симптомах заболевания: собственно на питании. Терапевты заметили, когда медсестра сидела с пациентами во время еды, то создавалась атмосфера вежливой настойчивости – чтобы было «невозможно… не есть»{419}. Тогда врачи решили, наверное, стоит обучить родителей выполнять ту же роль дома. Эта идея легла в основу современного движения за лечение в семье, которое иногда называют подходом Модсли, несмотря на то что большая часть исследований, на котором он основан, была проведена в США, в Стэндфордском и Чикагском университетах в 1990-е годы. Лечение в семье основано на том, что родители систематически «кормят заново» ребенка с анорексией до тех пор, пока тот не сможет нести ответственность за свое питание. Исследование Даниэла Ле Гранжа и Джеймса Лока, двух ведущих экспертов в области лечения в семье, показало, что у анорексичных пациентов младше восемнадцати лет и с относительно непродолжительным периодом болезни уровень выздоровления может достигать 90 % с полной ремиссией через год и с теми же результатами через пять лет.

Систематическое лечение в семье приводит к таким удивительным результатам благодаря тому, что родителям позволено контролировать питание своего ребенка.

Традиционное лечение нарушения питания отмечает вину родителей в данной проблеме. Повлиявшая на многих книга The Golden Cage[31], написанная Хильдой Брук (1978), немецким психоаналитиком из Америки, описывала родителей, особенно матерей анорексичных девочек, как монстров, которые душили своих детей высокими ожиданиями и атмосферой невроза{420}. По мнению Брук, для выздоровления пациенту необходимо отделиться от семьи. Индивидуальная терапия подталкивала пациента «к независимости». Питание в кругу семьи не принималось как элемент комплексного лечения, так как еду считали первостепенной причиной анорексии. По модели Брук, родителей часто просили не сидеть за общим столом с детьми, так как их присутствие могло усугубить ситуацию. Им нельзя было комментировать питание ребенка, можно только разрешать ему принимать собственные решения относительно еды. В некоторых случаях врачи рекомендовали «парентектомию»: полную изоляцию ребенка от родителей.

Идея состояла в том, что раз анорексия не связана с едой, тогда ребенок начнет нормально есть, когда избавится от остальных проблем. Но суть нарушения питания заключается в том, что ребенок не может контролировать свое питание.

Вероятнее всего, оставшись наедине с собой, ребенок вернется к расстройству поведения, не важно, переедание это или голодание. При традиционном лечении анорексии в клиниках обнаружили, что пациенты могут выздороветь в больнице при активном кормлении, как через трубку, так и обычной пищей, – а затем, вскоре после выписки домой, происходит рецидив заболевания. И это неудивительно, ведь родителям запретили принимать участие в питании собственного ребенка.

Лечение в семье разворачивает эту динамику на сто восемьдесят градусов. Оно предполагает отсутствие критики в адрес родителей. Никто не утверждает, что семья не несет абсолютно никакой ответственности за нарушение питания ребенка, но вместо осуждения тех или иных людей лучше срочно предложить больному ребенку «лекарство». Чувство вины – разрушительная эмоция, сковывающая действия родителей, от которой они чувствуют безысходность. Суть этого лечения предполагает ответственность родителей за то, чтобы ребенок снова стал есть, поэтому им нужно перестать обвинять себя в случившемся. Только простив себя, они будут готовы с помощью врача взять на себя тяжелый труд и начать кормить ребенка с нуля. Это похоже на то, когда маленького ребенка снова приучают к твердой пище.

Потребности ребенка с расстройством питания напоминают видоизмененную версию упорного труда, через который все проходили, когда только учились есть.

Как и отлучение от груди, «кормление с нуля» – медленный процесс, требует большого терпения. Первое время родитель радуется, когда ребенок может пообедать одной чайной ложкой тыквенного пюре (многие больные анорексией пользуются детскими столовыми приборами). Со временем вы ожидаете от него большего, поэтапно повышая калорийность блюд. Нужно постоянно добавлять новые продукты в питание, как избирательным едокам. Вы отказываетесь давать им блюда с низким содержанием жира. Нельзя пропускать ни одного приема пищи, и ребенку нужно предлагать съесть на один кусочек больше, чем ему хочется. Еду не навязывают, и, соответственно, ребенку запрещено говорить, что ему не нравится есть. Джеймс Лок настаивает, что нельзя учитывать голос ребенка, когда он говорит, что ему не хочется есть, потому что за него говорит болезнь{421}.

Перед тем, как отправить ребенка лечиться домой, родителей научат, как подавать и выбирать еду, которую будет есть ребенок, для чего с ними проведут одну-две «репетиции» обеда.

К тому времени, как семьи обращаются в клиники нарушения питания, они часто говорят, будто бы уже «перепробовали все». Но, скорее всего, ни одну из техник кормления они не смогли последовательно применить, как и родители привередливых едоков.

У многих семей, по словам Джеймса Лока, не было регулярных приемов пищи, они ели, когда приходилось. Целой семье, а не одному пациенту, приходилось заново учиться, как потреблять завтрак, обед и ужин, с перекусами по расписанию. Можно привлекать к участию братьев и сестер, при этом родителей учили не сравнивать то, что едят разные люди за столом. На «репетиции» родителей учат тому, как перестать быть осторожными в отношении питания ребенка: нужно сидеть рядом и убедительно повторять, что необходимо съесть все, что видишь перед собой на тарелке, даже если ребенок отказывается или плачет, или говорит, что ненавидит вас. До начала приема пищи родителям нужно договориться между собой, какой объем пищи ребенок должен съесть и каким будет наказание в случае отказа (никаких компьютерных игр целый день, к примеру). В случае с разведенными родителями Лок рекомендует, что ребенку нужно временно пожить у родителя, который лучше справится с кормлением.

Гэрриэт Браун, сторонница лечения в семье, в своих мемуарах под названием Brave Girl Eating[32], о жизни со своей четырнадцатилетней дочерью Китти, больной анорексией, описывает процесс кормления с нуля{422}. Браун накрывает Китти стол к завтраку, состоящему из тарелки хлопьев с молоком и клубникой. Китти говорит, что не будет это есть и хочет творог. Браун отвечает, что творога нет. Китти жалуется, что хлопья слишком жидкие. Браун делает новую порцию, а затем как можно более спокойно говорит, чтобы Китти «села и начала есть». Вся эта муторная церемония может повторяться по нескольку раз в день, при этом Китти постоянно ноет, что из-за еды она растолстеет, а Браун возражает, что еда – это лекарство, и она должна есть. Браун или ее муж по очереди остаются с ней в течение часа после каждого приема пищи, чтобы она не пошла в туалет и не вызвала рвоту. Китти нужно перекусывать каждые пару часов. Спустя четыре года Китти выздоровела, и родители сочли возможным отправить ее в колледж, возложив на девушку ответственность за собственное питание. Все еще повторяются рецидивы, когда «демон» возвращается за обеденный стол и Китти теряет в весе, но они хотя бы знают, что сделали все, что могли, дабы отрегулировать ее отношение к еде. Что еще важнее, у самой Китти теперь есть подход к питанию, которому она может следовать, когда снова начинает худеть. Еда – это лекарство.

Одним из многих сложных аспектов кормления с нуля является то, что для пациента недостаточно есть то количество пищи, которое было бы оптимальным для человека с нормальным весом. Страдающему анорексией человеку нужно гораздо больше калорий, чтобы вернуть вес, который необходим для восстановления организма и мозга. Больные анорексией никогда не «выберут» по собственному желанию молочный коктейль, содержащий 1000 калорий. Но после выздоровления они часто отмечали, что испытывали необычное чувство освобождения, когда родители говорили им, что у них нет выбора и им придется есть, потому что это уменьшало стыд.

Родителям нужно хорошенько разобраться, в каких продуктах содержится больше всего калорий, а не набивать детей «пустой» едой.

Кормление с нуля может проходить сложнее у заболевших в более позднем возрасте, когда родители уже не могут оказать помощь. Несколько лет назад я написала статью о женщинах, которые боролись с анорексией в тридцать, сорок и пятьдесят лет{423}. Среди них я встретила Джейн, немногословную 53-летнюю помощницу преподавателя, испытывавшую унижение оттого, что она анорексичка среднего возраста. Для нее тяготы анорексии были осложнены чувством стыда: по ее словам, она могла бы «больше понимать» в ее-то возрасте. Находясь на самом дне этой болезни, Джейн потеряла шесть килограммов, хотя ее тело было и без того худым. Однажды в приступе отчаяния она взяла молоток и ударила себя по руке со всей силы. Ее направили на групповую терапию с шестью «модными» девочками-подростками, где нужно было рассказывать о своих ощущениях. Все чувства Джейн можно было передать одной фразой: «Почему я должна выворачивать душу наизнанку перед группой незнакомцев?» Другим препятствием, с которым она столкнулась (как и другие больные анорексией женщины, которых я опросила), было то, что именно ей приходилось отвечать за еду в доме. Джейн хорошо справлялась с тем, чтобы накормить других, но не себя. Она готовила прекрасные вкусные блюда для своего мужа и детей, а сама ела только яблоко или йогурт. Изредка ходила с мужем ужинать в ресторан, но чуть ли не плакала от жалости к себе, когда ей подавали суп. Когда я встретила ее, она медленно учила себя снова есть, и ей удалось дойти до потребления 1000 калорий в день: недостаточно – она все еще была болезненно худа, – но это позволяло ей не лечиться в стационаре.

Для некоторых взрослых с анорексией лучшим курсом лечения может стать домашняя программа, по которой пациенты могут снова почувствовать себя детьми в семейном окружении.

Я посетила Newmarket House в Норидже, специальный центр лечения анорексии, где кажется, что находишься скорее дома, а не в клинике. Всюду стоят разноцветные диваны и разносятся аппетитные запахи домашней еды. Я встретила Бет, мать четверых детей, когда ей было за тридцать. Как и Джейн, Бет прекрасно готовила, и особенно гордилась именинными тортами, которые она пекла для детей, но не могла позволить себе ничего, кроме салата и помидоров. Она была далека от выздоровления. Но питание по расписанию в Newmarket House, где медсестры и терапевты были похожи скорее на членов семьи, чем на персонал, создало такую среду, в которой другие готовили для нее еду, способную излечить.

Однако при некоторых нарушениях питания возраст играет положительную роль. Булимия поражает обычно в более старшем возрасте, чем анорексия (обзор 5653 случаев булимии показал, что средний возраст был семнадцать лет, но часто он начинался с двадцати){424}.

Исследование сорока женщин, которые полностью выздоровели, показало, что у них была мотивация.

Они не разделяли точку зрения, что «человек в одиночку не может справиться со своими проблемами»{425}. У 80 % выздоровевших после булимии был хороший настрой на изменение к лучшей жизни и избавлению от усталости (во время болезни их рвало в среднем двадцать два раза в неделю). Многим помогла профессиональная помощь, но при этом около половины подкрепляли лечение чтением литературы по самопомощи.

В другом исследовании группы пациенток с булимией в Австрии большее количество женщин избавились от симптомов по рекомендациям из книг, работая самостоятельно, чем те, кто проходил курс когнитивно-поведенческой терапии{426}.

Организация нового сбалансированного питания после булимии резко отличается от кормления с нуля при анорексии.

Вместо набора калорий больным булимией нужно найти надежный способ ограничить прием пищи, избегая всего, что может спровоцировать приступ переедания. В отличие от избирательного едока больной булимией нужно научиться стать менее всеядной. Одна сорокапятилетняя выздоровевшая женщина описала строгий режим, который она создала для себя, и он позволил ей жить полтора года без симптомов{427}. Она покупала еду в очень маленьком количестве, чтобы предотвратить переедание, и в течение дня съедала пять маленьких блюд из рыбы, мяса, фруктов и овощей. Завтракала консервированным тунцом или холодной курицей, так как хлеб напоминал ей про переедание и провоцировал рвоту. Пшеница и молочные продукты были исключены из диеты. Для больных анорексией такое строгое питание может быть очень опасным, но если говорить о булимии, подобное ограничение – это освобождение.

Существует как минимум один аспект, в котором анорексия и булимия похожи. Прежде чем понять, что нужно есть, нужно ответить на главный вопрос – как есть. Первая стадия выздоровления от булимии представляет собой повторное знакомство с регулярными приемами пищи: никакого переедания и голодания. Медленно, но верно такой режим войдет в привычку. Любой человек, испытавший разницу во времени при перелете в другую страну, знает, что мало вещей могут так дезориентировать, как искаженное чувство времени. Весь ужас булимии (роднящий ее с другими расстройствами) состоит в том, что она нарушает дневной темп приемов пищи. Одна выздоровевшая пациентка рассказала о том, как она привыкала жить в «тумане, наполненном едой», но теперь обнаружила, что если позволить себе есть регулярно и с переменой блюд, то можно заметить, как возвращается чувство уверенности{428}. Какой смысл обедать, если вы еще до полудня съели целую коробку хлопьев.

Если постоянно жевать, еда утрачивает большую часть былого удовольствия: она перестает быть ритуалом и поводом для общения.

Повторюсь, опыт страдающих от нарушений питания связан и с нами. Трудно ждать улучшений в жизни, когда еде не уделяют должного внимания. Как заметил Адам Гопник, автор издания New Yorker, «первым делом – стол». Это означает, что до того, как мы разрешим свои бесконечные непонятные отношения с едой – вроде «где растет цукини и сколько нужно времени, чтобы его привезли», – сначала нам нужно установить основное правило: в определенное время каждый день мы останавливаемся, садимся и едим{429}.

Потребности больных булимией и анорексией не сильно отличаются от потребностей избирательного едока вроде Дианы или просто среднестатистического человека, который хотел похудеть, но у него ничего не вышло. Человек с анорексией «отключен от внутренних ощущений» и не способен считывать сигналы голода, как отмечается в одной научной статье об анорексии{430}. Но большая часть населения, как мы уже видели, точно так же не распознает внутренние сигналы о том, когда, что и сколько есть. Сложность заключается в том, что людям с незапущенным расстройством питания реже всего оказывают помощь: за обеденным столом вы сами себе и родитель, и ребенок, и врач, и пациент. Подобно больному с анорексией, которого заставляют пить молочный коктейль в 1000 калорий, многие из нас никогда не предпочли бы тарелку здоровой еды тарелке фастфуда. Но если можно давать своему организму пищу, в которой он нуждается, делая это достаточно часто, заботливо и регулярно, то мы в конце концов начнем восстанавливаться. Все что необходимо – это найти способ регулярно питаться и получать удовольствие от разнообразных продуктов, научиться есть без отрицательных эмоций.

Удивительно слышать от терапевтов, лечащих нарушения питания, идею о том, что насыщение питательными веществами приготовленной с любовью домашней пищи в кругу семьи так важно для здоровья ребенка, что все остальное в жизни может оказаться вторичным.

К счастью, уже прошло то время, когда в семье заправлял всем отец, сидя во главе стола. Строгое соблюдение хороших манер за столом («Ребенка должно быть видно, но не слышно!») стало уже не таким жестким правилом. Но мы еще не до конца понимаем, как организовать прием пищи, чтобы он был правильным ритуалом. Прием пищи современного человека, скорее, служит фоном для каких-либо других занятий: домашнего задания, просматривания инстаграма и электронной почты, просмотру телевизионной программы. В нашей жизни полноценный обед в хорошей компании кажется невероятным. Но опыт нарушения питания показывает, что это частично вопрос приоритетов.

Когда питание становится вопросом жизни или смерти, а каждый новый съеденный кусочек превращается в настоящий праздник, вы понимаете, что ни одно дело не может сравниться по важности с обедом за одним столом.

Чипсы

Я была знакома с семьей, в которой дети коллекционировали (и съедали) чипсы из разных стран. Куда бы друзья ни ехали за границу, они просили привезти им несколько пакетиков чипсов. Они ели чипсы карри из Бельгии и чипсы со вкусом креветок из Таиланда; рифленые чипсы из Австралии и с паприкой в виде кенгуру из Германии. Все представление о мировой кухне было ограничено жареной картошкой.

Люди с избирательными нарушениями питания часто понимают, что картофельные чипсы (обычно простые с солью) являются одними из самых безопасных продуктов, которые они могут есть.

Еще они приятного цвета. В 2012 году 54-летняя женщина, которую в газетах окрестили как «самую привередливую в еде женщину в мире», рассказала репортерам, что ест только три продукта: молоко, белый хлеб и жареную картошку, фри и чипсы. Из всего этого ей больше всего нравились чипсы, так как они были «соленые, ароматные и “картофельные”».

Тот, кто питается избирательно, не одинок в своей любви к чипсам. Как приятно думать, что большая часть планеты имеет нарушение питания, судя по нашему пристрастию к чипсам. Некоторые кладут их друг на друга в виде башенки и стараются запихнуть как можно больше в рот, другие откусывают маленькими кусочками, слизывая соль до того, как съесть. Жареные кружочки картофеля когда-то были едой аристократов: их подавали в качестве гарнира. Но это было давно. В 1964 году англичане съедали в среднем 250 г чипсов на человека в год; двадцать лет спустя это количество резко возросло – до 1,33 кг. Сегодня потребление чипсов составляет более 3 кг – и это не считая похожих по технологии изготовления снэков и крекеров.

Отчего мы едим так много чипсов? Джон С. Аллен, автор книги Omnivorous Mind[33] отмечает, что хрусткость – практически универсальная консистенция, которую любят во всех странах. В этом отчасти состоит привлекательность еды, поскольку при разжевывании хрустящих продуктов активируется слух наравне с ощущениями запаха и вкуса. Возникновение громкого хрустящего звука является частью удовольствия: он развеивает скуку и заставляет больше есть. Аллен предполагает, что, возможно, наша любовь к хрустящей еде досталась нам от предков-приматов, для которых хрустящие насекомые были ценным источником белка.

Но, как и многое в питании, наша слабость к хрустящему оказывается сильнее мыслей о его пользе. Практически все хрустящие продукты в магазине – от чипсов до жареной курицы и наггетсов в панировке – это пища, которую лучше не есть.

Я не стану отрицать, что соленая жареная пища – это вкусно. Можно компенсировать любовь к хрустящим продуктам с помощью хрустящих овощей вроде чипсов из свеклы и пастернака. Можно аппетитно зажарить кусочки овощей (пакора из цветной капусты, темпура из баклажанов, блинчики из сладкой кукурузы) – да так, что чипсы не пойдут с ними ни в какое сравнение. Но ничто не заменит нам этот хруст.

Глава 8

Перемены

Ребенок вообще не замечает, что научился чему-то, это замечает только взрослый.

Из доклада «Системы образования в области правильного питания Sapere», Финляндия

С точки зрения почти всех людей в мире, у японцев завидные отношения с едой. Японская кухня, состоящая из свежих овощей, еще более свежей рыбы, нежных супов и изящно поданных блюд из риса имеет всемирную репутацию здоровой пищи. В Японии каким-то образом удалось достичь идеального сочетания в питании: с одной стороны, это одержимость удовольствием от еды, с другой – польза для здоровья. Очевидно, что японцы питаются правильно, учитывая, что они живут в среднем дольше, чем представители любой другой нации.

В Токио концентрация ресторанов с мишленовскими звездами[34] гораздо выше, чем в Париже, Нью-Йорке или Лондоне. В Японии еда проникает в каждый аспект культуры. Созданы парки, посвященные суши, и песни, в которых поется о лапше («Кричит скользкая соленость – / Это мои слезы или, может, я сплю?»){431}. Причем для такой богатой страны, как Япония, здесь поразительно низкий уровень ожирения. Стоит признать, что стало гораздо больше людей, особенно мужчин, с ожирением, чем двадцать лет назад, а японские подростки едят больше вредной пищи и имеют больше нарушений питания, чем дети из предыдущего поколения. Но систематизированные данные за 2013 год показывают, что всего 3,3 % женщин имели ожирение, по сравнению с 20,9 % женщин из Польши, 33,9 % – из США и 48,4 % – из Египта{432}. Одним из факторов для сохранения веса японцев на нужном уровне является противоречивый закон, принятый в 2008 году, по которому компанию могут оштрафовать, если слишком много работников превышают максимальный обхват талии (85 см для мужчин, 90 см для женщин){433}. Тот факт, что правительство Японии могло успешно принять этот закон, является признаком того, насколько привычки питания японцев под контролем. Страны, где средний показатель ожирения ниже, чем в Японии, – это Эфиопия, Северная Корея, где проблема голода стоит невероятно остро, а пища является дефицитом. Япония – практически единственная страна с таким низким уровнем ожирения и высоким уровнем жизни.

Кажется, что в японской культуре заключена какая-то мудрость, которая заставляет целую нацию питаться правильно.

Утонченные церемонии приема пищи и красиво поданные блюда прекрасно гармонируют с оригами, буддистскими храмами, шелковыми кимоно и цветением сакуры. Многие женщины в Китае считают «японскую еду» – рис, овощи и суп мисо – секретом здоровья и красоты. Говорят, что сами японцы предполагают, что их кухня является одной из составляющих национальной самоидентификации. Японское министерство сельского хозяйства, лесов и водных ресурсов продвигает идею, что их национальной кухне всегда завидовал остальной мир{434}.

Нас, людей, не живущих в Японии, может угнетать культ японской кухни. Конечно, легко питаться здоровой пищей, если вы живете в Токио! Вероятно, мы тоже могли бы завтракать супом мисо, рыбой и обедали бы зеленью, рисом и тофу. А нашей стройности и здоровому сердцу многие могли бы позавидовать!

Наши счастливые детские воспоминания были бы связаны с маминой гречневой лапшой и морской капустой, а не с молоком от хлопьев или вредной едой. Мы бы смогли найти способ наслаждаться едой без переедания. Но тут вам не Япония, поэтому, как многие думают, мы обречены питаться плохо. Мы никогда не сможем питаться так же, как жители Осаки и Токио. Разве можно питаться, как японец, если не быть им?

Надо заметить, что сами японцы так питаются очень непродолжительное время. Мы часто думаем о нашем способе питания, как о чем-то неизбежном, не верим в перемены, и эту безысходность можно увидеть как в каждом человеке, так и в обществе и культуре в целом. Мы часто убеждаем себя, что в нас есть что-то такое, что не дает нам питаться по-другому. В то же время мы также фаталистично настроены по поводу питания целого народа, и что как только усваивается нездоровое «западное питание», наполненное рафинированными углеводами, то уже нет обратного пути. Мы предполагаем, что нечто такое, всеобъемлющее и огромное, как пищевая среда, не может быть предметом перемен. И действительно, когда предпринимаются даже слабые попытки изменить систему питания (вроде провалившегося закона мэра Нью-Йорка Блумберга, который хотел ограничить объем продаваемой газировки), на них набрасываются, как на революционные.

Почему-то люди сильно сопротивляются идее изменения питания – как на уровне отдельного человека, так и в масштабах всей страны. И все же как только вы поймете, что питание – это навык приобретенный, то изменение привычек окажется вполне возможным.

Вообще-то Япония является моделью того, насколько сильно может измениться приоритет цельной пищи в положительную и неожиданную сторону. До XX века японская кухня имела еще более ужасную репутацию, чем китайская. Если Япония заимствовала многие аспекты питания из Китая (включая лапшу и палочки для еды), то Китай не копировал Японию вплоть до конца XX века{435}. Японская еда не была ни разнообразной, ни привлекательной, к тому же ее всегда было недостаточно. Начиная с VII века н. э. и по двадцатое столетие большая часть японцев страдала от голода и гастрономической изоляции. Обед рассматривался в качестве необходимого топлива, а не в качестве удовольствия, не говоря уже о церемониях при подаче блюд. В отличие от своих соседей, корейцев, японцы не питали страсти к специям. В то время как их противоположная сторона в Китае сочиняла стихи о еде и составляла поваренные книги, а также наслаждалась социальным аспектом приема пищи, японцы обедали в абсолютной тишине. В эпоху сёгуната Токугава (1603–1868), когда Япония была сильно изолирована от внешнего мира в связи с законом о национальной изоляции, японцы, посещавшие Китай, были шокированы привычкой китайцев разговаривать во время еды. Еще в 1930-х годах в Японии существовала традиция есть молча, потребляя небогатый базовый рацион из риса и солений.

Барак Кушнер, известный историк Японии, работающий в Кембридже, предположил, что до недавнего времени японская кухня была не такой уж хорошей{436}. Фундаментальные техники тушения и обжарки в раскаленном масле были освоены не раньше 1920-х годов{437}. На протяжении нескольких веков традиционная диета отличалась низким содержанием белка, подчас даже слишком низким. Кушнер отмечает, что до ХХ века японцы ели гораздо меньше свежей рыбы, чем мы можем себе представить (для семей среднего класса это была еженедельная, а не ежедневная пища). Типичное блюдо японца состояло из грубых волокнистых продуктов с нашинкованной зеленью сладкого картофеля и дайкона в сочетании с мисо и соленьями: не самый противный способ наесться, но и не самый приятный.

Я познакомилась с Кушнером на его мастер-классе в небольшой лапшичной в лондонском районе Сохо, где он готовил лапшу быстрого приготовления. Кушнер рассказал мне, что когда он впервые приехал в Японию в качестве учителя английского языка в 1990-х, то большая часть кухни вызывала у него отвращение, в частности, сырая рыба. Он вырос в Нью-Джерси и считал, что на свете не было ничего вкуснее шоколадного пирожного марки Ring Dings в обертке из фольги. Но так как он узнал, что ему нужно провести в Японии некоторое время, и он был голоден, то был вынужден есть, что предлагали. Теперь, спустя двадцать лет, он женат на японке и утверждает, что японская еда лучше, чем другая.

В мастерской Кушнера журналисты, пишущие о еде, ели соленый свиной бульон «шио» с экстрактом из морепродуктов, заправленный пружинистой, скользкой свежеприготовленной лапшой, куском вкусной свинины, половиной яйца всмятку и темными листовыми овощами. Кушнер ел с аппетитом и объяснял, как правильно втягивать ртом лапшу, впуская воздух, чтобы охладить ее. «Это делается не ради скорости, а ради удовольствия», – заметил он.

Лапша быстрого приготовления невероятно популярна в Японии. Она сильно отличается от той дешевой лапши из пакетиков, которой питаются студенты.

Японская лапша – блюдо и простое и недорогое по сравнению с суши, но при этом «хорошую лапшу нужно уметь приготовить», – пишет Кушнер в книге Slurp! (Шлёп!). В ней автор рассказывает историю лапши быстрого приготовления в Японии. Бульон, рецепт которого является оригинальным для каждого региона Японии, нужно варить на медленном огне. Саму лапшу готовят для каждого заказа индивидуально, а специи к ней раскладываются с большой фантазией и любовью.

Подлинный интерес Кушнера вызывает не лапша, а то, как целая страна может полностью изменить свое питание и отношение к еде. «Японскую кухню нельзя назвать неподвижной во времени или неизменчивой», – говорит он. Спустя несколько недель после мастер-класса я встретилась с Кушнером за чашкой чая. Он рассказал мне, что многие любимые японские блюда были заимствованы из китайской и корейской кухонь.

Японская кухня, сама система питания жителей Страны восходящего солнца изменились под воздействием «многочисленных факторов», к которым относятся путешествия, промышленность, политика, география, война, расширение городов и наука.

Понятие вкусной еды родилось в Японии в 1908 году, когда химик Икеда открыл пятый вкус под названием умами, который был ни горьким, ни соленым, ни сладким, ни кислым, но чем-то более прекрасным и полным, чем все остальные вкусы. Умами – это мясной привкус у водорослей, мисо и соевого соуса. Это то, в широком смысле, что позволяет японской кухне быть здоровой и привлекательной в одно и то же время. На Западе слово «вкусный» скорее означает что-то покрытое сахаром, жиром или солью, в то время как в Японии это обозначает вкус, который можно распробовать в грибах, рыбе на гриле и в светлых мясных бульонах.

Но чтобы японская еда стала по-настоящему вкусной, потребовалось немало времени. Лапша, прекрасно сбалансированная по вкусовой гамме и консистенции, расходится с традиционным представлением японцев о еде. Веками пшеница, из которой готовят лапшу, рассматривалась как инородная культура. Предполагалось, что блюдо может называться японским только в том случае, если оно содержит рис, хотя многим приходилось заменять рис кормовыми крупами вроде проса и ячменя или даже толчеными желудями.

С лапшой японцев познакомили буддистские монахи из Китая еще в далеком Средневековье, но до XX века ее готовили из гречки или из смеси пшеницы и риса. Японцы также не воспринимали свинину, которая считалась китайским продуктом и оттого казалась им неприятной.

Но со временем они распробовали бульон из свинины с пшеничной лапшой и стали считать это блюдо своим национальным.

Японская кухня изменилась не сразу: это происходило постепенно. В истории страны значилось три решающих момента, когда были приняты новые вкусы. И каждый раз изменение становилось делом национальной необходимости с целью улучшения здоровья голодного населения.

Первые большие перемены в японском отношении к еде начались в эпоху Реставрации Мейдзи (1868–1912), когда страна стала империей и впервые открыла свои границы для других народов. Наконец-то у японцев появилась возможность сравнить национальную кухню с питанием в других странах. В правительстве Мейдзи собирались экстренные заседания, на которых обсуждали японскую диету, ослабляющую нацию и не позволяющую ей состязаться с Западом. Педагоги считали: чтобы нарастить настоящую имперскую силу, японцы должны начать есть мясо и увеличить потребление молока{438}. В 1872 году император снял 1200-летнее табу с красного мяса и провозгласил своему народу, что теперь он употребляет мясную пищу. Прошло еще полстолетия, прежде чем потребление свинины и говядины значительно увеличилось для большинства японцев. Но пропаганда мясоедения Мейдзи как минимум заложила фундамент для нового питания японцев. Сначала потребление западной еды выглядело, как проявление патриотизма.

Начало периода правления Мейдзи зародило мысль, что люди будут лучше питаться, если оставят старые привычки и научатся новым.

«Мы, японцы, должны взглянуть шире на пользу говядины и молока», – утверждалось в одном пропагандистском буклете 1871 года.

Вторым ключевым периодом в изменении японского питания были 1920-е годы. Военная система в Японии переживала кризис. Многие призывники из деревень были жутко истощены из-за традиционного питания мисо, овощами и рисом. В 1921 году был образован Комитет по исследованию питания для армии, чтобы применить новейшую науку о питании на солдатской кухне. Под руководством Марумото Созо, нового руководителя военным питанием, рацион солдат подвергся значительным изменениям. Теперь количество мяса было увеличено до 13 кг говядины в год – невероятный объем по меркам Японии.

Но действительно знаменательным преобразованием, которое совершил Марумото, явилось внедрение в рацион солдат китайских и западных блюд с высоким содержанием жира и белка по сравнению с традиционными кушаньями. Реформированное меню, требовавшее нового оборудования для кухонь, включало котлеты из свинины, курицу в панировке, лапшу в соусе карри, тушеную говядину, всевозможные фрикадельки и жареные продукты. Со стороны Марумото это был смелый шаг, который у большинства военных поваров никак не укладывался в голове. Солдаты, как футболисты, отличаются сильным сопротивлением новым блюдам. Но в Японии призывники были голодными, поэтому с благодарностью восприняли новые экзотические блюда, и к концу 1930-х окончательно полюбили их. В то же время японское правительство постаралось внедрить нововведения армейского питания и в рацион мирного населения.

Поварам был дан приказ пропагандировать новые идеи и убедить японских матерей, что еда «по-армейски» укрепляет здоровье нации.

Но японская кухня стала таковой, как мы ее знаем, только через несколько лет после Второй мировой войны. Япония сильно зависела от импортных продуктов, поэтому особенно пострадала, когда война урезала поставки. Но уже в 1950-х годах страна оправилась, встала на ноги и смогла построить новую систему питания, отличную от старой.

Незнакомый японцам прежде азарт в отношении еды был частично спровоцирован американской послевоенной продовольственной помощью. В 1947 году американские оккупанты ввели новую программу школьных обедов, чтобы снизить уровень голода среди японских детей{439}. До этого дети приносили еду из дома: рис, немного солений, иногда несколько кусочков скумбрии, в целом ничего белкового. Из-за нехватки питания многие дети страдали от постоянных кровотечений из носа{440}. Новые официальные американские обеды гарантировали, что каждый ребенок будет пить молоко и есть сдобные булки (из американской пшеницы) плюс горячее блюдо: как правило, какое-нибудь рагу с остатками бульона из консервов японской армии, приправленное карри. Поколение японских детей, выросших на этих эклектичных обедах, в зрелом возрасте оказалось более гибким в отношении необычных вкусовых сочетаний. В 1950-х в стране удвоился национальный доход, люди переселялись из деревни в маленькие городские квартиры, и каждый японец стремился купить «три священные сокровища»: телевизор, стиральную машину и холодильник. С новыми доходами пришли новые ингредиенты: национальное питание сместило акцент с углеводов на белки. Как объяснил японский историк еды Наомиче Исиге, как только уровень потребления пищи снова достиг довоенного уровня, «стало понятно, что японцы не вернутся к пищевой модели прошлого, и находятся в процессе создания новых пищевых привычек»{441}.

В 1955 году среднестатистический японец съедал всего 3,4 яйца и 1,1 кг мяса в год, но 110,7 кг риса; к 1978 году потребление риса значительно уменьшилось, до 81 кг на душу населения, в то же время увеличилось потребление до 14,9 яйца и 8,7 кг только свинины, не говоря уже о говядине, курице и рыбе. Но дело было не только в изобилии еды. Это был переход от антипатий к пристрастиям.

Если когда-то в Японии подавать более одного или двух блюд к вечернему рису считалось чем-то экстравагантным – благодаря новому влиянию достатка, – то теперь стало нормальным подавать три и более блюд, а еще рис, суп и соленья.

Газеты впервые начали публиковать колонки с рецептами и, спустя столетия молчания за столом, японцы стали разговаривать с большим интересом о еде{442}. Они полюбили зарубежные блюда вроде корейского барбекю, западных креветок в панировке и жареных в воке по-китайски овощей и мяса. Только готовилось все это на особый лад, так что когда иностранцы приезжали в Японию и пробовали блюда, они казались специфическими японскими{443}. Вероятно, благодаря долгим годам кулинарной изоляции, когда японские повара сталкивались с новыми западными блюдами, они не принимали их целиком, а придавали ту форму, которая соответствовала традиционным японским представлениям о размере порции и времени приема пищи. Например, когда подавали омлет, то к нему предлагали не жареную картошку, как на Западе, а суп мисо, овощи и рис. Япония стала питаться разнообразно, правильно и с удовольствием.

Это отнюдь не было каким-то врожденным или неизбежным качеством японцев – некой особенностью, в результате которой у них сложилась почти идеальная диета. Вместо того чтобы завидовать белой завистью тому, как замечательно питаются японцы, лучше вдохновиться их примером. Япония показала, до какой степени способны эволюционировать пищевые привычки.

Иногда кажется, что итальянцы рождаются с любовью к макаронам, а новорожденные французы впитывают любовь к артишокам с молоком матери.

Элизабет Розин, изучающая проблемы питания, рассказала о «вкусовых принципах», которыми пропитана национальная кухня: часто они остаются практически неизменными на протяжении веков – например, как «лук, сало и паприка» в Венгрии или «арахис, перец и помидоры» в Западной Африке. Розин пишет: «Китайцу кажется таким же странным приправлять лапшу сметаной и укропом, как для шведа приправлять сельдь соевым соусом и имбирем»{444}. Но Япония показывает, что все же случаются подобные необычные вещи. Принципы вкуса меняются. Диеты меняются. И люди, питающиеся в соответствии с этими диетами, тоже меняются.

Оказалось, что откуда бы люди ни были родом, они могут изменять не только то, что едят, но и то, что они хотят есть, а также свое поведение во время питания. Удивительно, что Япония, страна, в которой «вкусовые принципы» не включали почти никаких специй, кроме имбиря, влюбилась в соус кацу-карри с тмином, чесноком и чили. Страна, где люди когда-то ели молча, превратилась в такую страну, где народ горячо обсуждает еду и шумно втягивает ртом лапшу для пущей радости. Поэтому, возможно, правильнее было бы задать вопрос: если японцы смогли измениться, то почему мы не можем?

Тот факт, что перемены в питании могут происходить в масштабах целой нации, еще не означает, что начать изменения в масштабах одного человека будет проще простого.

Люди с лишним весом в Японии испытывают на себе сильнейшее социальное давление: им дают прозвище «метабо» (от сокращенного словосочетания «метаболический синдром»), а незнакомцы могут подходить и хлопать их по животу. Все это не располагает к похудению. Нельзя ускорить личные перемены в употреблении пищи таким способом.

Журналы о похудении, в которых преображение поставлено во главу угла, специализируются на фото «до» и «после». Цель таких фото – показать читателям, что похудение возможно, но при этом обратный эффект может заставить их чувствовать себя еще хуже из-за того, что не они изображены на этих счастливых фотографиях. На фото «до» изображен некто в лосинах великанского размера, стыдливо прячущий взгляд от камеры. На фото «после» – тот же некто, похудевший в два раза, в сверкающем облегающем платье из лайкры или в купальнике. Предполагается, что мы вдохновимся на похудение после фотографии «после», но отрезок времени между двумя фотографиями слишком большой. Когда вы застряли в стадии «до», состояние «после» может казаться совсем другой галактикой.

Когда я была семнадцатилетней толстушкой, мы с подругами садились (причем не раз) на диету и вместе занимались спортом. Мы начинали с большими надеждами, но обычно слишком усердствовали в первые несколько дней, худели из-за голода и аэробной нагрузки и бросали диету в конце первой недели. Непросто бегать на публике, когда мы чувствуем себя неловко из-за веса; вы не получаете удовольствия от «перекуса» сельдереем, когда мечтаете только о шоколадном батончике. Одним из препятствий является то, что мы не очень верим, что когда-нибудь сможем попасть на фото «после». Раньше мы обсуждали между собой тех девочек, которых природа наделила красотой: тех, кто выглядел, как супермодели с фарфоровой кожей, которые предпочитали есть крошечные порции «энергетических мюсли» и йогурт, а не пять тостов с арахисовым маслом и вареньем. Нам казалось крайне подозрительным то, что эти девочки, начав есть что-нибудь, останавливаются на середине блюда, заявив, что уже сыты. Мы считали их пришельцами с других планет, как и японцев. Мы не могли стать такими, как они. В нашем понимании способность хорошо питаться была каким-то врожденным и естественным качеством – чем-то, в чем невозможно притворяться.

Только теперь, когда я наладила отношения с едой, мне стало понятно, в чем состояла наша ошибка.

Здоровый способ питания, которого придерживались девочки, не был врожденным, как цвет волос. Это были привычки и предпочтения, которые они приобрели благодаря сочетанию обстоятельств и воспитанию. Точно так же, как мы привыкли баловать себя тостами, поднимать настроение сладким и доедать все с тарелки, даже если наелись.

Я обнаружила, что вполне можно превратиться в человека, которому хочется съесть салат больше, чем бутерброд. Особенно если салат приготовлен из ассорти вкусных зеленых овощей, приправленных какими-нибудь анчоусами, оливковым маслом и лимонным соком, с гарниром с моцареллой из буйволиного молока.

За последние годы произошло вдохновляющее развитие в приготовлении домашней еды. Появилась новая версия «здорового питания» как реакция на современную культуру, которой недостает аскетизма, если сравнивать ее с принципами здоровой еды 1970-х. Эта новая кухня, состоящая из овощей, грамотно опирается как на вкус, так и на питательную ценность хрустящих проростков, вьетнамских рулетов с начинкой из мяты и арахиса, копченых перцев, сытного нута и чеснока, сладких картофельных оладий. Автор книг о еде Диана Генри использует фразу «изменение аппетита» для описания привлекательности такого способа питания{445}.

Изменение аппетита не подразумевает полной перестройки личности. Вам нравятся те же фильмы и та же музыка. Возможно, у вас никогда не будет модельной внешности (даже несмотря на то, что разделы в журналах, посвященные здоровью, внушают именно эту мысль), и ваша кожа так и не станет фарфоровой. Но если вы захотите есть огромное разнообразие здоровых продуктов, точно почувствуете себя лучше. Появится больше сил на занятия спортом, появится желание меньше болеть и больше наслаждаться едой, потому что вы будете есть без чувства вины. С учетом того, что большинство из нас ежегодно потребляет более тысячи блюд, очень хорошо достичь этого уровня.

Что нам мешает в достижении такого результата? Хороший вопрос!

Любому, у кого увеличивается вес, не важно, по какой причине, часто приходится выслушивать непрошеные советы. Окружающие на работе и дома, врачи говорят о том, как вам изменить себя. Вы должны попробовать разные диеты, не есть те или иные продукты, а также пересмотреть свой неправильный образ жизни.

Всем кажется, что их советы и предупреждения заставят вас измениться, как будто вы сами не замечаете увеличения собственного веса. Но если было бы возможно заставить других людей изменить свои привычки питания с помощью рациональных доводов, тогда мы точно были бы стройными любителями чечевицы. «Кто-то думает, – говорится в одной книге, посвященной изменению личности, – будто бы довод о реальной угрозе отказа почек, слепоты и ампутации конечности поможет людям с диабетом держать уровень глюкозы под контролем»{446}. Однако во многих случаях этих страшных угроз недостаточно. Ни страх, ни совет не являются хорошей мотивацией к изменению. Парадоксально, что если другие люди пытаются вас изменить, то вы еще больше отдаляетесь от того волшебного состояния под названием «после».

Димпна Пирсон говорит с легким ирландским акцентом, иногда настолько тихо, что вам нужно придвинуться ближе, чтобы услышать, но что-то в ее голосе заставляет вас слушать. Работа всей жизни Пирсон заключается в обучении диетологов говорить таким образом, чтобы все люди, пытающиеся похудеть (или перейти на безглютеновую диету, или справляться с диабетом, или скорректировать свою диету, что иногда у людей вызывает трудности), могли бы преуспеть благодаря изменению своего поведения. С конца 1990-х Пирсон лично провела тысячи обучающих курсов для британских диетологов. По ее опыту, на ситуацию с изменением питания может повлиять что-то несомненно тривиальное, например то, как с ними общаются врачи.

Яркий летний день. Группа приблизительно из пятнадцати женщин сидит на стульях, расставленных по кругу в холле общины, они пьют кофе. «Мне пришлось признать, что мне было сложно изменить привычки всей жизни», – сообщает одна женщина. Она не говорит о переедании или потраченном времени за просмотром мыльных опер в течение всего дня. Это вторая стадия одного из курсов Димпны Пирсон для специалистов в сфере здравоохранения. Женщина, взявшая слово, работает диетологом и жалуется на привычку раздавать советы по снижению веса, не выслушав клиента. «Старые привычки тяжело умирают, правда?» – отвечает Пирсон, при этом ее взгляд выражает уважительное сострадание.

Твердое убеждение Димпны Пирсон в результате многолетнего опыта работы в клинике заключается в том, что большая часть советов по питанию – какое бы значение они не несли – не просто бесполезны, но и приводят к обратным результатам. «Одной из наших огромных ошибок, – замечает она, – является убеждение».

Людям, работающим в области диетологии (как правило, из самых лучших побуждений), очень хочется изменить других людей. Вас расстраивает, когда вы находитесь в одной комнате с патологически толстым человеком, который не может похудеть и даже заставить себя что-нибудь предпринять для этого, хотя он прекрасно понимает, что если продолжить питаться таким образом, то придется делать операцию по бандажированию желудка.

Так и подмывает что-нибудь исправить. Существует тенденция использовать называемые Пирсон «все эти милые подбадривающие фразочки». «Почему бы вам не взять меньшую тарелку?», «Может, стоит перекусывать яблоком вместо шоколадки?», «Может, будет лучше, если вы будете тщательно пережевывать?»

Дело не в том, что все эти присказки плохи сами по себе: если давать кому-то совет таким образом, то это будет укреплять их в позиции непослушного ребенка, а вас – в позиции всезнающего взрослого. Трудность при таком построении беседы (когда друзья и семья виноваты не меньше, чем врачи, диетологи и правительство) состоит в том, что как бы мило это ни было подано, с улыбочкой и ложной скромностью, вы говорите другому человеку, что делать. А человеческие существа плохо реагируют на то, когда кто-то ими командует, особенно если это касается чего-то такого сокровенного, как то, что вы кладете себе в рот. В лучшем случае такой совет приведет к покорной пассивной реакции, согласию с предлагаемым действием, но без какой-либо попытки взять ситуацию под свой собственный контроль. В худшем случае он вызовет более сильное сопротивление изменениям, чем раньше, потому что, когда людям говорят, что им надо делать, они, как правило, поступают с точностью до наоборот. Пирсон заметила, что реакция пациентов на совет обычно подразумевает отрицание: «Да, но…». «Да, но я не могу себе позволить купить маленькие тарелки». «Да, но в столовой на работе не продаются яблоки». «Да, но у меня так много дел и совершенно нет времени медленно пережевывать пищу».

Пирсон училась на диетолога в Дублине «давным-давно», когда традиционная модель заключалась в том, чтобы зачитывать все, что нужно для диеты, и ждать, пока пациент последует ей. Или нет. Если они не следовали совету, то им же хуже. После окончания обучения Пирсон начала работать с диабетиками и почувствовала страстное желание сделать жизни этих людей лучше, помочь им соблюдать диету, которая спасет их от худших последствий запущенного диабета, вроде слепоты или комы. Но она поняла, что беседы с пациентами непродуктивны: она «съеживалась», глядя на них. В комнате всегда была некомфортная атмосфера, так что она не могла уверенно зачитывать список запрещенных продуктов. И чаще всего ее клиенты не могли удержаться на диете. Пирсон обнаружила, что ее начали раздражать люди, которые отказывались меняться, вроде диабетиков, которые вышли из кабинета, пошли домой и наелись сладостей. Только когда она продолжила курс консультирования, то поняла, что упустила: пока она давала советы, не оставалось времени на то, чтобы выслушать пациентов и понять их. После курса Пирсон переосмыслила свой подход в помощи клиентам изменить свое питание. С тех пор Пирсон не советует или убеждает, а ищет способ поговорить, чтобы помочь людям изменить свое собственное поведение.

Димпна Пирсон очень часто использует слово «мотивация», но ее представление о мотивационной беседе противоположно тому, что обычно подразумевает под собой это слово. Это не значит бегать по сцене окутанным в облако сухого льда и унижать людей до полного подчинения. Вот что делает Пирсон (и учит других поступать так же) – она вовлекает в разговор либо молча, либо спокойно перефразируя то, что ей говорят. Это называется «рефлексивным слушанием». Она поклонница подхода, изложенного в книге Motivational Interviewing[35] Уильяма Миллера и Стефана Ролника, вышедшей в 1991 году, хотя к моменту прочтения у нее уже был разработан собственный подход{447}. Идея написать такую книгу зародилась у Миллера и Ролника в 1980-х, как руководство в помощь людям, испытывающим трудности из-за злоупотребления алкоголем. Миллер, занимавшийся лечением алкоголизма и изучением связанных с этим проблем в университете Нью-Мехико, решил собрать данные о том, когда пациенты выздоравливали быстрее. Он удивился, когда обнаружил, что способен предсказать две трети результатов выздоровления через полгода после начала лечения, основываясь на том, насколько внимательно слушал врач пациентов. Те, с кем работали самые «сочувствующие» терапевты, научились самостоятельно справляться со своей зависимостью, между тем как остальные показали только хорошие результаты. В данном контексте сочувствующий разговор – это не способ разговорить человека. Разница так же велика, как между убийством и излечением.

К моменту, когда люди обращаются к диетологу за помощью в похудении, они часто находятся в состоянии самозащиты и отчаяния. Им может казаться, что они перепробовали всё за долгие годы, и уже не осталось ничего, что может помочь.

Некоторые утверждают, что не хотят меняться, по их словам, им нравятся любимые продукты, нет времени заниматься спортом, и вообще, они пришли только потому, что так сказал врач. В таком состоянии совет – последнее, что может помочь. Но как ни удивительно, подход Пирсон состоит в том, что следует действовать по обстоятельствам. Вместо споров и назиданий о вреде неправильного питания (которые вызовут еще большую враждебность) лучше сказать: «Да уж, наверное, сейчас вам тяжело правильно питаться» или «Наверное, у вас мало времени на то, чтобы заниматься спортом?» Ничего страшного в том, если в разговоре будут долгие паузы, так как они свидетельствуют о том, что диетолог дает собеседнику возможность подумать.

Далее по ходу беседы можно спросить о том, насколько важны пациенту перемены. Начиная с этого момента Пирсон обычно чувствует волнение.

Если она замечает, что у пациента в речи проскальзывает даже робкое намерение измениться, то повторяет это вслед за ним.

Такими словами могут быть: «Может, мне нужно похудеть», или «Я бы хотела, чтобы мой диабет был под контролем», или «Я бы хотела, чтобы мои дети питались лучше». Для Пирсон такие фразы на вес золота, так как они выражают намерение, хоть и слабое, попробовать что-то другое. «Мы легко позволяем уходить этому разговору об изменении в сторону, не акцентируя на нем внимания», – говорит она. Но стоит наставнику услышать это и повторить, пациент, может быть, увидит, что перед ним не врач, а человек, который призывает к изменениям. «Я непроизвольно улыбаюсь, когда слышу, как они смягчаются и говорят: «Ну, то есть, я могла бы попробовать…».

Нам всем страшно меняться. Когда мы видим крайне соблазнительную тарелку свежеиспеченного печенья, то мы напоминаем Церлину – персонажа оперы Моцарта «Дон Жуан», которая безуспешно пытается не поддаться искушению в арии «Я хочу и не хочу» (Vorrei e non vorrei). Нам и худеть хочется, и съесть пышный бургер с вкусными начинками. Было бы нечестно притворяться, что если ежедневно съедать меньше, чем привыкли, то вы не почувствуете раздражения. Однако та часть нас, которой не хочется есть гамбургер или тарелку печенья, такая же реальная. По словам Пирсон, когда диетолог слышит первые позывные «разговора о переменах», он не торопит собеседника перейти к теме диеты и занятий спортом, а старается ухватиться за это желание перемен так, чтобы пациент услышал, что ему говорят. Задача диетолога состоит в том, чтобы вместо тысячи убеждений разжечь в человеке желание перемен.

Сначала пациент может сказать: «Я хочу, но не могу». Или «Я знаю, что нужно», это еще означает неуверенность. Если врач сохранит терпение и подождет, то пациент способен самостоятельно выйти из состояния неуверенности.

Димпна Пирсон видит свою задачу в придании сил перейти от фразы «Я хочу» к утверждению «Мне нужно» и, наконец, «Я буду». Для нее это самая влиятельная фраза, так как она указывает на твердое намерение, а не на слабую наклонность.

Пирсон понимает, что этот подход напоминает ложную задушевность. Но, по ее мнению, это просто хорошее, проверенное средство. Действительно, несмотря на то, что пока еще не найдено неоспоримых доказательств пользы мотивационной беседы как лучшего способа пересмотреть отношение к питанию, она дает прекрасные результаты. Четыре подконтрольных рандомизированных исследования обнаружили, что после сессии мотивационных бесед людям было легче придерживаться программы питания (при этом не важно, на что направлена программа), чем после традиционных вмешательств, включающих советы, информацию и когнитивное обучение тому, как изменить свое поведение{448}. Существуют признаки того, что мотивационные беседы помогают людям придерживаться новой пищевой тактики достаточно долго, чтобы сформировать привычку.

В одном исследовании 148 женщин с ожирением целый год проходили интенсивное лечение диетами{449}. Каждая из этих женщин участвовала в восемнадцати групповых сессиях, направленных на обучение и информирование для существенного изменения в том, как они питаются. Половина из них также прошли только три сессии индивидуальной мотивационной беседы с диетологом. Спустя год женщины, выбранные в группу мотивационных бесед случайным образом, потеряли жировую ткань на 2,6 % больше, чем остальные.

Небольшое исследование 2014 года также показало, что мотивационные беседы помогли детям с лишним весом и ожирением снизить ИМТ{450}. Испытания, включающие в себя больше зависимость, чем диету, проводились вперемешку с мотивационными беседами, эффективность которых в одних клиниках оказалась больше, а в других меньше. Миллер и Ролник объяснили это «различиями навыков терапевтов в проведении мотивационной беседы»{451}.

Совершенно ясно одно: старая методика советов здесь не годится. Как было сказано в одной статье о мотивационной беседе: «Если спорить с пациентом, это может привести к защитной реакции, утрате взаимопонимания и в конце концов к слабому результату». Когда вы наблюдаете, как Димпна Пирсон изображает в лицах стандартную беседу с советами, становится понятно (несмотря на самые благие намерения), что эта беседа не даст никакого результата. «В этом общении главное то, как вы относитесь к человеку», – говорит она. Несколько раз я видела, как Димпна разыгрывала по ролям упражнения, чтобы продемонстрировать, как просто уйти на неконструктивный разговор о переменах. Чтобы научить других специалистов тому, как «не надо» делать, она то и дело перебивает собеседника, давая нравоучения, вмешивается с разговорами, невнимательно слушает и говорит с равнодушием. Даже в такой игровой ситуации можно почувствовать, как другой человек начинает закрываться и испытывать раздражение. Унылое зрелище. Мне это напомнило мои безрезультатные попытки поговорить с сыном, когда я убеждаю его в том, что нехорошо разбрасывать носки по полу или выбрасывать еду из обеденного контейнера; эти пререкания не приводят ни к чему, кроме испорченного настроения. Если на человека слишком надавить, он найдет массу оправданий, почему не может и не должен меняться.

То, что никого нельзя заставить измениться, – вроде бы прописная истина.

«Не нужно сталкивать людей в бассейн, – улыбается Пирсон, – если они пока не готовы нырнуть туда с головой». Изменение питания предполагает как потери, так и приобретения. Вода всегда кажется холодной, когда вы пробуете ее большим пальцем стопы. Отказ от вредной еды отсекает какие-то дорогие детские воспоминания. Привыкнуть к новым продуктам иногда означает отказаться от себя прежнего. Восстановление после нарушения питания влечет за собой отключение глубоко укоренившихся механизмов подражания. Если через силу пробовать продукты, которые вы считаете отвратительными, то они так и останутся отвратительными. Лучшее, что посторонний человек может сделать в этой ситуации, – помочь другому преодолеть в себе неуверенность.

Если Димпна Пирсон права после стольких фальстартов и потери курса, после всех неудачных диет и недосмотренных видеоуроков с упражнениями, после всего этого позора и стыда, после своих обещаний, что на этот раз все будет по-другому, а это, разумеется, ложь. Самое трудное – найти в себе стимул вернуться в бассейн, оставаясь там до тех пор, пока не привыкнете.

Большинство кампаний в области здравоохранения, направленных на изменение диет, основано на представлении будто бы стоит лишь убедить нас во вреде для здоровья некоторых продуктов питания и форм поведения, и мы сразу от них откажемся. Однако, как показывают данные, перемены в питании так не происходят. Не важно, кто вы: диетолог, сидящий в кабинете с диабетиком, или правительство, пытающееся найти способ побороть «кризис ожирения». Здесь не подходит принцип убеждения, потому что мы учимся питаться совсем по другим законам.

На социальном уровне лучше не подталкивать людей изменить что-то, чего они не хотят, а убрать то, что препятствует переменам. Барьеры могут быть психологическими, культурными, экономическими и связанными со средой, в которой мы живем. Иногда пищевая пропаганда напоминает один большой барьер, потому что учит нас ежедневно тому, что съедать огромное количество сахара – нормально, а также пудрит мозги образами красивых здоровых людей, которые едят малополезную пищу. Мы рассуждаем о необходимости помогать людям делать правильный выбор еды, но во многих современных продовольственных магазинах, чтобы действительно выбрать что-то полезное, приходится игнорировать девять десятых того, что лежит на полках.

Пожалуй, наиболее распространенный способ изменения питания в течение жизни – это тот, который происходит без нашего сознательного усилия{452}. Например, мы покупаем больше продуктов, если их продают по сниженной цене или невольно потребляем различные новые ингредиенты, когда производители изменяют рецептуру продуктов. С 2003 по 2010 год средний уровень потребления соли в Британии упал на 15 % не из-за сознательного выбора человека, а потому, что пищевые компании урезали количество натрия в своих продуктах под давлением лоббирующих групп и правительства. Таким образом получилась очень легкая форма плавного изменения{453}.

Проблема заключается в том, что эти незаметные изменения вынуждают нас есть не больше полезных продуктов, а меньше.

Вы начинаете есть круассаны каждый день, как бы случайно, потому что вы устроились на новую работу, где их подают к кофе. Или не замечаете, что бокал белого вина, который вы обычно заказываете, увеличился в объеме, и содержание алкоголя в напитке возросло по сравнению с тем, что было десять лет назад. Исследование 2008 года более 400 людей в Соединенном Королевстве показало, что около 40 % людей ели больше ресторанных продуктов и готовых блюд, чем в детстве, но большинство не могло сказать, почему так произошло: «Это как-то само собой получилось»{454}. И напротив, когда кто-то пытается перейти на более здоровую пищу, у него на пути встретятся преграды.

Скажем, вы решаете есть больше свежих овощей и фруктов каждый день. Однако зачастую дело так и не идет дальше. Одно исследование показало, что решение есть больше бананов часто спотыкается на первой же кочке, когда в доме нет фруктов{455}. И даже если вы начнете контролировать домашнюю закупку свежих продуктов, то проблема может состоять в том, что их еще нужно приготовить. Среди выборки семей с низким доходом в Чикаго, те семьи, которые ели меньше всего домашних блюд, имели меньше кухонного оборудования для приготовления пищи{456}. Но даже если у вас есть все нужные кухонные аксессуары, вы можете не уметь ими пользоваться. Ваши планы есть большее количество овощей могут легко нарушить другие члены семьи, которые не очень-то и жалуют овощи. В этом случае вам придется выбирать: готовить для себя отдельное блюдо или приготовить его всем, рискуя увидеть хорошую еду в мусорной корзине.

Культура – это другое препятствие. Как мы увидели, традиционная мудрость о частом кормлении разбивается о реальность современного образа жизни. В Британии выходцы из Южной Азии – из Индии, Бангладеш и Пакистана, например, – самое большое по численности этническое меньшинство, и по статистике у них выше всех риск развития заболеваний сердца и диабета. Исследование показало, что британцы с азиатскими корнями сталкиваются с самым большим количеством препятствий на пути к правильному питанию{457}. Особенно среди старшего поколения отношение к болезни может быть фатальным: они считают, что если заболеют диабетом – значит, так им суждено, на все воля Аллаха, как и на то, что в Британии отвратительный климат, и тут ничего не поделать. Занятия в тренажерном зале рассматриваются некоторыми азиатами-мусульманами как эгоистичное поведение, а для женщин такие занятия вообще малодоступны по религиозным соображениям. Что же касается еды, то понятия маленьких порций и ограничения в еде являются несовместимыми с представлениями о гостеприимстве. «Индийские конфеты выдаются по особым случаям, – говорит Балдеш Раи, диетолог, который работает в коммунах южных азиатов, – но в азиатском доме практически все может стать особым случаем»{458}. Раи обнаружил, что во многих южноазиатских семьях можно изменить питание, только если в это вовлечен повар в семье, часто это свекровь или теща. Если этого не произойдет, то все попытки изменить питание будут тщетными.

Размышляя обо всех препятствиях на пути к переменам, можно додуматься до того, что было бы легче согласиться с распространенной точкой зрения, как будто нельзя похудеть надолго. В вас может зародиться чувство безнадежности относительно своих шансов привыкания к диете, если вы меняетесь в этом направлении.

По всеобщему убеждению, можно похудеть на один-два килограмма за короткое время, но потом вы обязательно наберете вес снова, и даже больше прежнего. Все люди с лишним весом думают, что обречены жить с ним постоянно, и это очень депрессивная точка зрения.

К счастью, это не так. Никто не говорит, что худеть и держать вес на нужном уровне легко, но данные многочисленных исследований подтверждают, что около 20 % худеющих с помощью диет (один из пятерых) способны долго и сознательно худеть, теряя как минимум 10 % от первоначального веса и удерживая результат в течение года{459}. Относительно немногие исследования о похудении вели наблюдение за участниками на протяжении большого отрезка времени, но тем, которые вели такое наблюдение, удалось обнаружить, что измеримому меньшинству удалось похудеть, при этом не набирая веса в течение года, трех лет и даже по прошествии пяти лет. Вот хорошая новость, о которой мало кто пишет: за предыдущие двадцать лет наметились успехи в долговременном снижении веса у тех, кому это просто необходимо. Доктор Джеймс Андерсон работает эндокринологом в университете Кентукки. Андерсон обнаружил, что, по сравнению с 1990-ми годами, большинство из его пациентов с ожирением смогли сильно похудеть, возможно, благодаря интенсивным и частым сессиям поведенческой тренировки{460}. Оказалось, что некоторым пациентам, тем, кому нужно было похудеть более чем на 45 кг (они были первыми кандидатами на бариатрическую операцию), удалось значительно снизить вес (и сохранять это состояние в течение пяти лет) благодаря коктейлям, заменяющим обед, тщательно подобранным главным блюдам и большому количеству фруктов, овощей, а также регулярному медицинскому осмотру{461}.

Важно понять, за счет чего эти успешные 20 % (в научной литературе их называют поддерживающими вес в норме) смогли избавиться от лишнего веса и поддерживать стабильность? Кажется, что всех их объединяют некие привычки, отличающие от тех, кто потом снова набирает вес. Одна из причин успеха – регулярные тренировки в течение часа или больше. Такая модель поведения была подтверждена многочисленными исследованиями: те, у кого попытка похудеть завершилась безуспешно, не занимались так последовательно, а вот похудевшие делали это регулярно{462}. Мы не знаем, как именно спорт предотвращает возникновение рецидива: то ли благодаря большому расходу энергии, то ли оттого, что во время упражнений не едят, или вследствие того, какое положительное влияние занятия спортом оказывают на здоровье в целом.

Допамин и серотонин, которые вырабатываются во время тренировок, помогают справиться с депрессией. Конечно, дело, может быть, и в том, что те, кто настойчиво борется с весом, одновременно сохраняют постоянство и в тренировках.

Корреляция еще не подтверждает наличие причинно-следственной связи.

Существуют другие привычки, которыми обладают похудевшие. Исследование более 4000 таких людей показало, что ежедневно они завтракают и придерживаются умеренной диеты в течение всей недели и в течение года, а не держатся в течение будних дней и наедаются по выходным и праздникам (5:2 худеющих – обратите внимание!). Спустя долгое время после завершения начальной «диеты» они продолжают следить за потреблением пищи и сохраняют гибкость в отношении незначительных скачков веса до того, как это перерастет в большой набор веса, не наказывая себя за это. Отчасти такой успех может быть обусловлен их эмоциональным состоянием. Они менее подвержены депрессии и не переедают. «Несдерживание» в еде и эмоциональное питание являются верной приметой набора веса. Очень сложно, как это бывает с вопросами питания, распутать узел причин и следствий. По сравнению с похудевшими, те, кто с лишним весом, имеют, как правило, более низкую самооценку и не любят своего тела, хотя это может быть по причине того, что в зеркало на них смотрит малопривлекательный толстый человек. Также кажется, что процесс питания не доставляет им удовольствия.

Это может показаться неожиданным, но похудевшие получают больше удовольствия от еды. Такое ключевое различие между похудевшими и вновь набравшими вес было обнаружено в одном исследовании, проведенном в 1990 году в Калифорнии{463}. Ведущий исследователь Сьюзан Кэйман, нутриционист общественного здоровья, заметила, что «на удивление мало что известно о тех, кто худеет и снова набирает вес». Кэйман решила выяснить это, проведя доскональный опрос трех групп, в основном состоящих из женщин среднего возраста: в прошлом женщины с ожирением, которым удалось значительно похудеть; в прошлом женщины с ожирением, которым удалось значительно похудеть и снова набрать вес; женщины со средним весом, которые не худели и не толстели. Опросы показали, что во многих отношениях похудевшие женщины не так сильно отличались от тех, у кого случился рецидив. Их семейный статус, наличие мужа и детей, не слишком отличался, хотя среди них чаще встречались женщины с высшим образованием, и работали они вне дома.

Главное отличие состояло в том, как женщины ели. Похудевшие рассказали исследователям, что они никогда полностью не запрещали себе свои любимые блюда и что они «делали над собой усилие, чтобы не замечать чувство лишения во время изменения своего питания». Со временем их вкусы изменились.

Позже людям не хотелось есть в большом количестве, и многие из них вообще разлюбили сладости и пончики, потому что там содержится много сахара и жира. Женщины изменили способ приготовления пищи, стали меньше готовить на жиру и клали не так много сахара, включили в свой рацион больше фруктов и овощей и стали есть маленькими порциями. Но по-настоящему значительное изменение произошло в них самих: то, каким образом им теперь хотелось питаться. Как японцы, они не сразу перешли на здоровое питание, но смогли изменить свои привычки и предпочтения, дойдя до той точки, когда полезная еда стала самой вкусной.

Напротив, потерпевшие поражение в борьбе с лишним весом ассоциировали похудение с той едой, которая им не нравилась. В то время как похудевшие выстраивали свое питание таким образом, чтобы оно вписывалось в их жизнь и соответствовало вкусам, потерпевшие стремились следовать строгим программам похудения, которые сильно расходились с тем, что они любили есть. Будучи «на диете», те, кто потом снова набрал вес, запрещали себе есть то, что им нравилось. Как говорит Кэйман, они «воспринимали пищу своей диеты как особую, отличную от той пищи, которой может питаться вся семья, и сильно не похожую на ту, которую хотели». Они все время ели эти продукты и чувствовали себя несчастными. Им не понадобилось много времени, чтобы прекратить все эти мучения и вернуться к старым привычкам питания. По словам 77 % сорвавшихся с диеты, опрошенных Кэйман, спусковым механизмом набора веса стали сложности в жизни, которые заставили их вернуться к обычному питанию{464}. Самым главным препятствием к изменению питания в некотором роде является очевидное: никто – ни ребенок, ни взрослый – не хочет есть еду, которую не любит.

Хоть это и кажется видимым, но все же противоречит всем нашим моделям правильного питания, разработанным к настоящему моменту, как на профессиональном, так и на социальном уровнях. Адам Древновски, профессор общественного питания, который изучает способы улучшения диет для целых народов, отмечает, что «методики обучения и вмешательства в питание, направленные на улучшение качества питания, сосредоточены исключительно на питательной ценности продуктов, а не на вкусе или реакции удовольствия от них»{465}. Это огромное упущение, так как люди будут есть постоянно только ту полезную пищу, которая им нравится.

Справедливо замечено, что если бы здоровая пища была доступной и не такой дорогой, то ее выбирали бы так, словно это ваша любимая еда.

Это можно проиллюстрировать с помощью списка. Он показывает процесс понимания преимущества питания здоровой едой. Возьмем в качестве примера брокколи.

1. ЧУВСТВО. Вы видите, чувствуете запах и вкус брокколи: она зеленая со сладкими хрустящими стеблями и мягкими пушистыми соцветиями.

2. РЕАКЦИЯ. Вы реагируете на брокколи. Может, с удовольствием, может, с болью. На вашу реакцию влияет многое: заставляют ли вас есть ее или предлагают с воодушевлением, вкусно ли она приготовлена, а также различаете ли вы горький вкус и часто ли вам предлагали ее попробовать раньше.

3. ПРЕДПОЧТЕНИЕ. В зависимости от реакции, вы формируете предпочтение. Вы становитесь либо любителем брокколи, либо ненавистником, либо занимаете какую-то среднюю позицию.

4. УПОТРЕБЛЕНИЕ. Ваше предпочтение определяет то, как регулярно вы употребляете брокколи и употребляете ли ее вообще.

5. ПИТАНИЕ. С брокколи вы получаете огромное количество питательных веществ: соль фолиевой кислоты, клетчатку, витамин C и кальций, а также некоторые фитохимикаты, которые помогают бороться с заболеваниями.

Шансы получить пользу для здоровья от брокколи не очень высокие, если сделать неверный выбор в пунктах 1, 2, 3 и 4.

Не важно, какой питательной ценностью обладает тот или иной продукт, если его не есть. Кампании по улучшению общественного здоровья и диеты начинаются с пунктов 4 или 5.

Нас агитируют: ах, сколько пользы в зеленых листовых овощах! – и заставляют есть их в большем количестве. Если у нас не получается изменить поведение, об этом напоминают снова. И затем снова. Но никому не приходит в голову узнать первым делом, а вообще, нравятся ли нам эти зеленые листовые овощи?

В 2010 году документальный телесериал Джейми Оливера «Гастрономическая революция» показал, что многие дети не могут правильно определить по виду, какой перед ними лежит овощ в сыром виде (картофель, цветная капуста, помидоры, свекла и баклажан). Это говорит о том, что взрослые тоже никогда не учились любить и готовить эти овощи. Вы вряд ли будете что-то есть, если не знаете, что это. Реальной целью должно быть убеждение людей любить правильное питание в той мере, в которой будет достаточно сделать такое питание регулярным. К тому времени, когда мы достигнем 4-й и 5-й стадий, будет уже слишком поздно. Чтобы произошли значительные изменения в питании, нам нужно вернуться на стадии 1, 2 и 3. Когда мы разберемся в своих предпочтениях, питание наладится.

Ранее я спрашивала, чего нам будет стоить наслаждение «гедонистическим сдвигом» в сторону получения удовольствия от правильной пищи. Возможно, теперь уже неудивительно, что ответом на него является частое положительное воздействие на организм этих полезных продуктов.

Удивительно то, как мало требуется времени, чтобы сдвинуть наши вкусы в здоровом направлении. Они выстраивались на протяжении десятилетий и ежедневно усиливались благодаря приемам пищи и перекусам. И все же эксперименты показали, что некоторые реакции на вкус возможно сформировать с нуля всего за несколько недель.

Обонятельная система является одной из очень немногих частей взрослого мозга, в котором постоянно происходит обновление. Наш мозг достаточно гибкий (научный термин для этого – «пластичный»), чтобы изменяться, реагируя на запахи и вкусы за короткое время воздействия. Это утверждение хорошо иллюстрирует пример употребления соли и сахара, которые обладают, пожалуй, самыми стойкими из всех вкусов. Если мы последовательно употребляем в пищу меньше сахара, то у нас действительно изменяется ощущение сладости.

В конце 1990-х биологи в университете Кларк в Массачусетсе начали ставить эксперименты, чтобы понять, на самом ли деле интенсивное употребление фруктозы или глюкозы влияет на способность человека воспринимать низкое содержание других сахаров. Они обнаружили, что всего пять коротких демонстраций глюкозы за несколько недель могли сделать людей более чуткими к сладости в очень слабых сладких растворах{466}. Однако хорошая новость в том, что последствия оказались обратимыми. После завершения эксперимента испытуемые вернулись к нормальной реакции на сахар всего спустя несколько недель. Это говорит о том, что если бы мы смогли продержаться две недели без сахара, то вернулись бы к нему с меньшим удовольствием.

То же касается соли. Эксперименты показывают, что сокращение соли в питании в промежутке всего восьми – двенадцати недель достаточно, чтобы снизить удовольствие от очень соленых продуктов{467}. Интересно, что гипертоники (чувствительные к соли) дольше, чем другие, бросают привычку есть много соли, но непонятно почему. А исследование нормальных и чувствительных к соли людей показало, что спустя три месяца питания с низким содержанием соли «происходил значительный гедонистический сдвиг» у всех взрослых. До того, как начался эксперимент, они все оценивали соленые продукты как более вкусные, чем несоленые. Спустя двенадцать недель все изменилось. Испытуемым больше не казались безвкусными куриный бульон, чипсы и крекеры с меньшим содержанием соли по сравнению с обычными солеными продуктами{468}.

Благодаря внесению этих корректировок в питание мы можем достичь того счастливого состояния, когда продукты, которые мы хотим больше всего (может быть, не считая лишней картошки фри), – это те продукты, которые приносят пользу. Возможно снова научиться любить здоровую еду, как это было в детстве. Как мудро заметил доктор Спок в своей книге «Ребенок и уход за ним» (1946): «Кормление – это обучение».

У моей дочери есть подруга Лили. Раньше она была одной из самых привередливых детей, которых я только знала. Она не выносила «смешанных» продуктов или любого блюда, которое подавалось с соусом. Больше всего она любила мясо, картошку и простой нарезанный огурец. Она не просто не переносила помидоры, также терпеть не могла, если в ее тарелке оказался хоть малейший намек на томат. Это не давало ей пробовать большинство блюд с пастой, и салатов, и карри, и рагу, и домашней пиццы, которую любила готовить ее мама. Лили также не ела никаких плодов и ягод, кроме малины. Это было сложно как для самой Лили, так и для всей ее семьи, которая была всеядной. Мама часто готовила острые блюда индийской кухни наподобие сагалу из шпината, картофеля, имбиря и помидоров. Часто девочка ела отдельно рыбные палочки и жареную картошку. Казалось, никакого выхода, чтобы питаться по-другому, у нее не было.

Однажды, когда Лили исполнилось десять лет, она сидела и размышляла над своими обещаниями Санта-Клаусу и вдруг решила поменять свои строгие предпочтения. Это была полностью ее личная инициатива; родители никак не давили на нее. Лили, эта лучистая, разговорчивая девочка, поставила перед собой цель пробовать один новый продукт каждый месяц. В конце месяца ей все еще мог не нравиться новый продукт, но она хотя бы постаралась полюбить его. Каким-то образом дух приключений и радости в этом маленьком проекте позволил ей есть те блюда, от которых ее тошнило раньше. Это было противоположное большинству взрослых обещаний на Новый год, которые характеризуются урезанием чего-то, а не добавлением. Где бы мы ни встретили Лили в тот год, она оживленно рассказывала о новом продукте. В самый первый месяц она привыкла к домашней пицце, несмотря на то что в начинке были сыр и помидоры, два когда-то самых ненавистных для нее продукта. За последующие месяцы она научилась есть карри из курицы, яблоки, спагетти в сливочном соусе и мясо с разными гарнирами. К концу года Лили по-прежнему не очень любила бананы, салаты или рыбу, кроме «палочек» с жареной картошкой. При этом всего за двенадцать месяцев она значительно расширила свой рацион питания и доказала себе, что, когда очень хочется, то разнообразить мир питания можно.

Так как мы живем в Британии, то обещание Лили для ее друзей было достаточно необычным; возможно, даже немного странным. А вот в Финляндии такого рода исследования вкуса сегодня стали составной частью образования каждого ребенка. Уроки вкуса также преподают в Швеции, Дании, Голландии и в некоторых частях Швейцарии и Франции. Такое образование в области культуры питания является частью набирающего обороты движения Sapere. В переводе с латинского языка «sapere» означает как «ощущать», так и «быть способным» и «знать». Суть Sapere заключается в том, чтобы обучить детей различать разные вкусы, что, в свою очередь, настроит их на здоровое питание. Кормление – это обучение!

Вдохновение, которое лежит в основе обучения детей вкусу (что, впрочем, вряд ли кого-то удивит), подарила Франция. Здесь больше, чем где бы то ни было в мире, через столетия прослеживается мысль о том, что образование ребенка должно подразумевать обучение тому, как быть «цивилизованным» в отношении еды.

В одном известном эксперименте XIX века доктор Итард стал заботиться о мальчике. Он назвал его Виктор. Двенадцать лет Виктор жил в лесах Аверона и сначала хотел есть только фрукты из леса, к которым он привык. Но со временем Итард смог пробудить новые вкусы в мальчике к «целому разнообразию блюд, к которым он ранее питал отвращение»{469}. Доктор Итард открыл Виктору радости французской кухни, которую он считал пропуском в цивилизованный мир.

Более ста лет спустя другой французский ученый, Жак Пьюзе, имел схожее представление. Пьюзе (родился в 1927 году), биолог и большой поклонник вина, считает, что детей нужно и можно научить быть настоящими гурманами. Пьюзе боялся, что новые поколения росли без способности реагировать на сложные вкусы или ценить лучшие преимущества кухни. Он основал Французский институт вкуса и в 1974 году начал первые «вкусовые образовательные занятия» в начальных школах Франции: les classes du gout{470}. Обычная программа во французских школах, основанная на идеях Пьюзе, начиналась с темы о пяти чувствах, затем переходила к региональным французским деликатесам и завершалась грандиозным «праздничным» застольем в воображаемом ресторане, где ученики обучались манерам за столом и искусству savoirvivre{471}.

Можно понять, почему это французское видение пищевого образования подхватили не везде. За пределами Франции сказать, что кто-то недостаточно «образован», потому что он не знает, как правильно сидеть за столом и есть три блюда в ресторане разными столовыми приборами, может звучать слегка… ну, как бы это сказать… высокомерно. Но нутриционисты и преподаватели по всей Европе взяли оригинальную версию Пьюзе и развили ее в более демократичную и более узконаправленную версию, нацеленную на улучшение здоровья. С 1990-х в школах Швеции начали проводить уроки на тему «еда для чувств», и их примеру последовали в Голландии в 2006 году. Но страной, которую больше всего захватило движение Sapere, является Финляндия{472}. С 2009 по 2014 год финское правительство предприняло амбициозный шаг спонсирования образовательного питания Sapere во всех детских садах страны. В Финляндии насчитывается более 7000 специалистов, обученных методу Sapere. Это самый крупномасштабный эксперимент, когда-либо проводившийся с целью изменить к лучшему вкусы в еде у детей.

Заинтересованность финнов в Sapere была вызвана национальным «сигналом тревоги» в начале 2000-х из-за привычек питания детей. В Финляндии уровень детского ожирения значительно превышал уровень ожирения в Норвегии и Швеции (9,2 % мальчиков-финнов имели ожирение по сравнению с 5,1 % в Норвегии и 4,2 % в Швеции).

Учительница начальных классов заметила, что многие дети потребляли огромное количество сладостей и сладких напитков и очень мало фруктов и овощей (вам уже известна эта история). Воспитатели также сошлись во мнении, что привычки питания детей находились под сильным влиянием их семьи. Если нужно было что-то изменить, то это должно было прийти из школы, а не из дома.

Sapere впервые был проверен в Финляндии в быстро растущем городе Йювяскюля, расположенном на берегу озера, где зимы бывают затяжными и холодными, и хочется сидеть дома и есть сладкие булочки с кардамоном, с начинкой из повидла и со взбитыми сливками{473}. В 2004–2005 годах государство профинансировало детские сады Йювяскюля, чтобы детей от года до семи лет обучали культуре питания и развивали у них «разнообразные привычки питания». Нужно было создать «позитивные и естественные отношения с едой». Исследователи сказали, что для этого им нужно забыть обо всех правилах, которым научили их собственные родители, вроде «Доешь все с тарелки» или «Не играй с едой». Вместо этого детей нужно позитивно настраивать на игру с едой, открывая для них восприятие новых ингредиентов через все органы чувств: тост, который трудно разгрызть, клюква, от которой приходится морщиться, ароматный чеснок, приятный на ощупь пушистый бочок персика. «Педагогичные» меню состояли из таких продуктов, о которых должны были узнать дети, в основном из овощей и фруктов. Воспитатели обнаружили, что маленькие дети ели больше овощей, если им разрешалось брать их в руки{474}.

Результаты из Йювяскюля были настолько многообещающими, что Sapere внедрили во все дошкольные учреждения Финляндии. Учителя сообщали, что благодаря ежедневным дошкольным занятиям культурой питания, отношение детей к еде радикально менялось. На протяжении всего проекта дети чаще решались пробовать странные продукты, чем раньше. Родители удивлялись тому, что их дети научились обращаться с ножом, освоили разнообразные вкусы и стали по-новому относиться к питанию. Вместо отвращения к свекле теперь им было интересно, как она окрашивает воду в фиолетовый цвет. Дети теперь с большим пониманием относились к тому, что ели, и научились лучше понимать чувства голода и сытости. Но самое замечательное в проекте Sapere было то, что в результате его внедрения в жизнь появились обнадеживающие признаки уменьшения количества детей с ожирением в Йювяскюля{475}.

Это произошло не благодаря подробным лекциям о нутриентах, а благодаря вовлечению природного любопытства детей. Изменение происходило по большей части неосознанно. По словам Арьи Люютикяйнен, специалиста по питательным свойствам продуктов, которая контролирует выполнение программы Sapere в Финляндии, это все связано с «обучением посредством чувств и игры». Иногда дети отправлялись собирать ягоды, иногда пекли хлеб, нарезали фрукты для салата или рисовали овощи. По большей части они даже не догадывались, что это обучение. Иногда они играли в «воришку лимонов», где один ребенок выходит из комнаты, а другой натирает лимоном руки. Когда «детектив» возвращается, он должен определить того, кто крадет лимоны из сада. Большинство сессий Sapere принимали форму игры на узнавание чувства, когда дети описывают вид, вкус и запах различных продуктов. Они обсуждают, нравится им морковь в сыром или в приготовленном виде; нравится ли им больше хлеб с чесноком, с маслом или без всего. В одной сессии Sapere в Йювяскюля ребенок заметил, что белый перец «бьет в нос». Другой сказал, что голубой сыр «мягкий, белый, зеленый… как привидение»{476}.

Раньше считалось неприличным обсуждать еду таким образом. Но перспектива уберечь поколение детей от вредного питания и слабого здоровья имеет большее преимущество перед этикетом. Цель Sapere – научить ребенка понять свой собственный, уникальный и неповторимый вкус.

«У каждого есть предпочтения» – один из лозунгов системы, есть и другой: «О вкусах не спорят, их обсуждают». Каждому ребенку позволяют придумать свой собственный торт на день рождения, в том числе начинку и декоративное оформление.

Вслед за Димпной Пирсон преподаватели, использующие методику Sapere, пришли к выводу о том, что перемены в питании происходят не в результате принуждения ребенка есть то, что ему не нравится. Это достигается благодаря созданию возможности для него открыть собственный круг пристрастий. В детских садах с программой Sapere у детей очень много предпочтений. Одни любят голубику, а другие бруснику. Одни тяготеют к кислому, другие – к соленому. Но, как дети в эксперименте Клары Дэвис в первой главе, у каждого из них в итоге есть определенный набор предпочтений, достаточно разнообразный, чтобы позволить им хорошо питаться, когда они вырастут. Sapere показала, что любой ребенок может научиться питаться лучше, при условии правильного подхода в обучении и доступа к разнообразным продуктам.

Приведенные в действие этим типом «сенсорного образования» изменения в пищевом поведении являются глубинными. Это не просто обучение любить тот или иной овощ, это развитие такого отношения к питанию, которое приведет к разнообразию и будет не так подчинено базовому набору вкусов сахар-соль-жир, свойственных фастфуду. Подобно тем, кто успешно избавился от лишнего веса, дети Sapere уже не реагируют по-прежнему на простую сладость напитков. Теперь им хочется «кислинки» лимона и грубоватого вкуса ржаных крекеров. Как показала серия исследований психологов Хелю Туорила, Игона Питера Костера и других, обучая детей от восьми до десяти лет сенсорно, можно сформировать у них гораздо больше положительных реакций как на новые вкусы, так и на сложные{477}. Костер продемонстрировал, что один из эффектов сенсорного образования – научить детей любить более сложные продукты. Они начинают с уровня, на котором им нравятся простые вкусы, но после сенсорного образования они переходят на сложные (то, что дети называют «смешанной» едой). Вместо неприправленного пюре они гораздо охотнее будут есть картофельное пюре с сельдереем и мускатным орехом{478}.

Сенсорное образование потенциально освободило детей от старых барьеров на пути пробы новой еды. Туорила (именно с ее подачи финляндское правительство поддержало Sapere) провела эксперименты, показавшие, что сенсорное образование может сделать детей открытыми для новых вкусов, а не только тех, которые они пробуют на уроках. Туорила заметила, что неофобию обычно считают чертой характера, которая не может измениться. Приблизительно 40 % финнов признаются в том, что им не нравятся многие овощи потому, что они никогда их не пробовали. Но все же такое отношение может измениться даже у тех, у кого есть предрасположенность, как у подруги моей дочери Лили, заставляющая их отказываться от новых и сложных вкусов. Как говорит Туорила, образование по принципу Sapere показывает, что дети могут развить свои пищевые навыки, и это автоматически приведет их к полноценному питанию{479}.

Никто не обречен питаться неправильно генетически (это может быть спровоцировано бедностью или небрежностью, но это уже другое дело). Тем не менее многие из нас явно увязли в стереотипе, когда речь заходит о еде. Мы увязли в представлении, что еда – это любовь. Мы увязли в чувстве вины из-за еды, которая делает нас толстыми. Мы увязли в стремлении утолить голод, который находится больше у нас в голове, нежели в желудке. Мы увязли в своих детских воспоминаниях о неполноценной еде. Но глубже всего мы погрузились в свои убеждения, что изменить привычки питания невозможно. На самом деле все в наших руках.

Первый шаг – осознать то, что питание является навыком, который мы все усваиваем, и мы способны учиться ему в любом возрасте.

Проект Sapere показывает, как перемены в персональных привычках питания происходят неразрывно с изменениями национальной культуры питания – вроде тех, которые мы уже увидели в Японии в начале этой главы. В идеальном мире другие страны последовали бы примеру Финляндии и поняли бы, что обучение правильному и разнообразному питанию является главной составной частью образования каждого ребенка. Возможно, если не обучать ребенка этим навыкам, это скажется на его будущем так же плохо, как неумение читать и писать; в худшем случае – это нанесет ущерб здоровью. Раннее детство является тем возрастом, когда организм наиболее восприимчив к развитию новых вкусов. Я спросила Арью Люютикайнен, ведущего специалиста программы Sapere в Финляндии, какой оптимальный возраст для проведения такого вида образования, и она ответила, что, по их наблюдениям, оно подходит лучше всего детям в возрасте от одного года до десяти лет. Привыкание к горькому и кислому происходит легче в детском возрасте, и чем младше ребенок, тем больше у него шансов, что благодаря его культуре потребления пищи улучшится питание всей семьи. Помимо этого, дети более открыты к обучению.

Впрочем, начинать никогда не поздно. Арья Люютикайнен говорит, что положительные результаты наблюдались и у взрослых после применения определенной версии Sapere. Клиники ментального здоровья использовали сенсорное обучение питанию в работе с группами; такое обучение также помогает подросткам с диабетом I типа улучшить диету. В Скандинавии проводили небольшие эксперименты по созданию так называемых школ вкуса для старшего поколения, когда пожилые люди снова садились за парту и учились открывать для себя новые продукты.

Если выйти за рамки методики Sapere, вмешательство в питание старшего поколения в Канаде показывает, что мастерские вкуса являются более эффективным способом обучения питанию, чем другие методы, вроде брошюр или лекций, в последнем случае люди чувствуют, будто бы их опекают{480}. Третья часть живущих в домах престарелых имеют истощение, и хуже всего то, что они недополучают белков, витамина D и свежих овощей.

В преклонном возрасте, когда не нужно целый день проводить на работе, еда становится более важным занятием, но при этом появляются проблемы. Притупление чувств запаха и вкуса делает блюда безвкусными.

Также появляются трудности с глотанием. Слабые руки могут усложнить приготовление пищи. При этом главное препятствие, старое, неизменное с детства, – это плохой аппетит для удовлетворения потребностей организма в питательных веществах. Исследование 2004 года среди пожилых британцев, самостоятельно заботящихся о себе, показало, что всего 13 % удалось потреблять норму фруктов и овощей «5 в день»{481}. Как сказал один 79-летний участник: «Я не ем зелень и фрукты: я сыт ими по горло, я сыт по горло этой зеленью». Этого вдовца ни за что на свете нельзя было заставить переступить порог фруктовой лавки, хотя его внуки очень бы хотели, чтобы он попробовал. Мужчина ел овощи из чувства долга, пока была жива его жена, но теперь она умерла, и он не покупал «никаких этих» овощей. Как и людям с нарушением питания или проблемами с весом, старшему поколению часто нужно менять свой способ питания и есть больше полезных продуктов. Врачи и медсестры в гериатрических отделениях не всегда контролируют ситуацию, когда пожилые люди получают недостаточное количество питательных веществ, поскольку иногда они не в силах чем-нибудь помочь именно потому, что это случается сплошь и рядом. Но в 2006–2007 годах группа шведских исследователей решила проверить, возможно ли привить людям пожилого возраста любовь к здоровой пище с помощью школ вкуса «Для тех, кому за семьдесят»{482}.

В южной шведской провинции Сконе была проведена любопытная инициатива. Учитель-повар предложил образование в стиле Sapere для группы, состоящей из двенадцати человек в возрасте в среднем семьдесят пять лет: восемь женщин и четверо мужчин, все они были одиноки. Цель заключалась в «увеличении их желания к приготовлению пищи и увеличению наслаждения от здоровых блюд». Они также ходили гулять под руководством тренера.

В отличие от других шведских инициатив по питанию для старшего поколения, которые, как правило, уделяли основное внимание здоровью, эта инициатива началась с обучения тому, чтобы радоваться. Не все в группе сразу это поняли. Трое мужчин сказали, что не заинтересованы в изменении способа питания. Им было за восемьдесят, разве можно их осудить? Но спустя три месяца все участники сказали, что программа научила их «многому», и они стали получать больше удовольствия от приготовления пищи для себя. Каждая сессия начиналась – как того требует методика Sapere – с сенсорного тренинга. На одном из «уроков» семидесятилетних людей попросили попробовать сладкие, кислые, соленые и горькие растворы до приготовления горького салата из цикория с чесночной заправкой и фрикаделек под ягодным соусом с гарниром из отварных овощей с солью и без нее.

С помощью приготовления пищи и дегустаций эта маленькая группа полюбила аромат специй, которые они даже не думали пробовать прежде. У этих пожилых людей открылась любовь к овощам, например к фенхелю и сладкому картофелю, о существовании которых, прожив на свете семьдесят лет, они и не знали. Двенадцать человек – это слишком мало, и, как ни печально, несмотря на положительный исход, проект больше не повторяли. Ведущий исследователь – Керстин Уландер – умерла спустя год после того, как был завершен эксперимент, и методы Sapere вообще не получили широкого распространения ни в гериатрии в Швеции, ни где-либо еще в мире. Коллега Керстин Уландер рассказал мне, что проект Sapere не получил широкого распространения{483}. Причиной, он утверждал, была «нехватка знаний» среди клиницистов, работающих с пожилыми людьми. Но все же этот проект – даже умеренный – лишнее доказательство того, что при правильных условиях пищевые привычки могут измениться к лучшему в любой стадии нашей жизни. Даже ближе к концу.

В течение жизни мы вкладываем столько усилий в разные дела, которые никак не улучшают наше здоровье (включая диеты). Удивительно, что мы ничего не предпринимаем для того, чтобы изменить свои предпочтения в еде к лучшему. Все говорит о том, что базовые способы правильного питания: увеличение разнообразия, потребление продуктов растительного происхождения, питание по расписанию и лучшее реагирование на сигналы голода, – всему этому можно научиться в любом возрасте, если иметь мотивацию. В предыдущих главах мы увидели, что наши вкусы были усвоены в течение жизни, и, таким образом, можно их снова освоить с нуля. Вспомните, как легко Карл Юнкер (в первой главе) в свои тридцать лет научился любить странное вещество под названием «заправка к салату», прежде чем смог есть британские салаты. Или вспомните, как Кит Уилльямс (в седьмой главе) смог с помощью своей методики «тарелка А, тарелка В» освободить взрослых и детей от избирательного питания.

Вы тоже когда-то были ребенком. Когда вы пришли в этот мир, единственной любимой пищей было молоко и забытые воспоминания о питании вашей мамы. Первые недели жизни были наполнены едой: приступы голода, сладкое удовлетворение от насыщения, но вы еще не умели отличать завтрак от обеда. Вы еще не знали – к счастью! – что такое трансжиры. Никто не учил вас переживать из-за того, достаточное ли количество белков вы потребляли, или чувствовать вину, когда вы наполняли свой желудок. Вы не видели рекламы фастфуда и не сравнивали пищевую ценность киноа и миндальных макарунов. Мир еды был открыт. Огромный выбор ингредиентов – от горькой зелени до сладких фиников манил вас. Все было новым, странным.

Возможно, этого никогда не хотелось, но у вас всегда была возможность изменить свое питание.

Прекрасный секрет правильного питания заключается в том, что мы способны перестраиваться. Даже когда кажется, что меняться слишком поздно. Это не происходит мгновенно.

Невозможно игнорировать многолетние вкусы; сначала страшно увеличивать промежутки между приемами пищи или не есть привычные блюда. Иногда сложно бороться с отвращением положить себе что-то в рот. Если вас не стошнило или вы не умерли, может, вы повторите эксперимент снова. Со временем вы забудете, что эта еда когда-то казалась странной. Однажды вы съедите тарелку огурцов с мятой и вместо того, чтобы считать их безвкусными, изумитесь, насколько у них чистый и травяной вкус. Теперь уже старый голод и привычки – тошнотворное сладкое головокружение, долгое соленое послевкусие – кажутся неприятными. Если повторять это достаточно часто, то новый способ питания может стать для вас таким же знакомым и сладким, как молоко.

Чили

Если вы все еще сомневаетесь, что вкусы формируются в течение жизни, вспомните перец чили. Когда вы пробуете его впервые, он раздражает слизистую из-за содержания химического вещества капсаицина, который активирует рецепторы боли на языке. Чили жжет! Но во многих частях Азии, Африки и Южной Америки эти острые перцы (Capsicum sp.) едят с огромным удовольствием каждый день.

Очевидно, можно предположить, что у людей, которые едят много перца, он не вызывает неприятных ощущений. Но революционная работа Пола Розина и Дебры Шиллер в 1980 году опровергла это{484}. Розин и Шиллер проверили мексиканцев в деревнях, где чили едят три раза в день. К своему удивлению, они обнаружили, что мексиканцы не лишены ощущения остроты чили. Они чувствуют такое же жжение, как и американцы, которые едят его в среднем раз в неделю. Разница лишь в том, что мексиканцы видят в этом особое удовольствие.

Маленьких детей обычно оберегают от этого продукта. Единственный раз, когда ребенок может попробовать вкус чили, наступает тогда, когда мать смазывает соком сосок, чтобы отучить малыша от груди. У Розин и Шиллер возник вопрос: «Как же тогда десятки миллионов маленьких ненавистников чили становятся любителями уже через год?» В мексиканских деревнях почти каждый ребенок от пяти до шести лет ел чили в том или ином виде почти в каждом блюде. Деревенские жители чувствовали потребность в нем и говорили, что без него еда слишком пресная.

Розин и Шиллер утверждают, что переход человека на чили, который не наблюдается у других всеядных вроде крыс, представляет собой «гедонистический сдвиг». Около пяти лет дети начинают приправлять им свою еду. Они видят, как старшие братья, сестры и родители едят сальсу, и повторяют за ними. Может, первый кусочек заставляет их плакать от жжения, но со временем им начинает нравиться послевкусие. Дети ассоциируют чили с другими приятными на вкус продуктами, вроде тортилий и жареных бобов. Они начинают получать все большее наслаждение от всех свойств чили, которые сначала их отталкивали: жжение и боль от него во рту. Розин сравнивает это с чувством мазохизма, испытываемым при просмотре ужастиков или во время катания на американских горках.

Не обязательно всем любить чили. Кто-то никогда не сможет терпеть это ощущение жжения. Но чили можно заменить множеством других продуктов, от горьких овощей до кислых цитрусовых, от соленого сыра до оливкового масла с перцем.

Тот факт, что миллионы детей каждый год могут научиться любить чили, дает нам всем надежду, что каждая следующая ложка будет лучше первой.

Эпилог

Это не совет

После всего, что я написала о бесполезности и неэффективности многих советов по питанию, было бы странно с моей стороны советовать что-нибудь еще. Агитация в пользу той или иной пищи не заставит вас есть ее. Если я предложу отказаться от любимой еды, на это, вероятнее всего, будет ответ, что это не мое дело, – и вас можно понять. Поэтому и не пытаюсь. Я не знаю ничего о личных обстоятельствах каждого читателя. Не знаю, чем наполнен ваш холодильник или как вы относитесь к сыру, переносите ли глютен или пробегаете ли марафон, насколько легко удается отказываться от лишнего куска пирога и давала ли вам мама конфету, когда плакали.

Может, вы один из тех удачливых людей, для кого ни вес, ни еда никогда не были проблемой. Желаю вам удачи в любом случае!

Но во время написания этой книги (не говоря уже о сорокалетнем опыте потребления пищи и кормления разных людей, в том числе своих детей), кажется, я научилась каким-то вещам, которые позволили установить правильные отношения с едой.

Вот несколько принципов, которые, к сожалению, я не знала раньше. Надеюсь, никто не будет возражать, если я их здесь укажу.

• Правильное питание – это навык. Мы его осваиваем или нет. Это то, над чем можно работать в любом возрасте.

• Сахар не любовь. Хотя все выглядит именно так.

• Никто не обречен плохо питаться генетически. Избирательность больше обусловлена средой, чем биологией.

• Преимущественно мы едим то, что нам нравится (более или менее). До того как изменить то, что вы едите, нужно изменить то, что вам нравится. И вы никогда не полюбите новые продукты, если вы не дадите себе шанс попробовать их. Если вы не едите что-то сейчас, это еще не означает, что вам никогда это не понравится.

• Если вы хотите питаться правильно, меньше удерживайте внимание на еде и больше – на реакции на нее.

• Никакая еда не будет доставлять наслаждение, если вас принуждают ее есть. Фокус в том, чтобы превратить (насколько это возможно) здоровую еду в приятную и получать от нее удовольствие!

• То, что в первую очередь требуется от питания, – насыщение питательными веществами.

• Большинство людей чувствуют себя лучше, когда едят домашнюю еду. Но этот принцип работает только в том случае, когда вы научитесь готовить не только кексики.

• У всех есть время на приготовление пищи.

• Отвращение еще более сильное чувство, чем желание. Но нам следует обратить его на свою пользу. Станьте кулинарным снобом. Идеальное развитие событий для здорового шопинга – когда вы не покупаете большую часть выставленных продуктов, не потому, что не нужно, а потому, что они вызывают у вас отвращение.

• Калории не моральные принципы. Ни один продукт не может быть «плохим» или «хорошим». Это ведь просто еда.

• Перед тем как изменить выбор продуктов, которые вы едите, пересмотрите то, как вы едите. Фактически невозможно иметь здоровые отношения с едой, если вы не придерживаетесь расписания приемов пищи. Я не говорю, сколько раз в день вам нужно есть. Это могут быть два больших приема пищи или пять-шесть маленьких. В любом случае не пропускайте их.

• Ешьте суп.

• Если еще не настало время приема пищи, а вы уже выбираете между двумя «здоровыми» снэками, не выбирайте ни одного.

• Если уже настало время обеда, и вы не можете выбрать одно блюдо из двух, выберите то, которое вам действительно нравится. А когда вы почувствуете, что уже наелись, остановитесь.

• Никто не любит отходы, но настало время забыть о предубеждении, что оставлять еду на тарелке является дурным тоном. Дурной тон – это стыдить кого-то за то, что он оставил еду на тарелке, когда уже наелся.

• Маленькие тарелки – и маленькие контейнеры для обеда, а также маленькие бокалы для вина – на самом деле работают (а также помогают минимизировать отходы дома). Для обеда берите десертные тарелки, а десерт кладите в соусницы. Если вы в течение недели будете взвешивать на электронных весах все, что едите – без подсчета калорий, – вы поймете, насколько наше представление о размере порции расходится с реальностью.

• Переосмыслите свое представление о главном блюде. Вместо того чтобы съесть большую пиццу с маленьким количеством салата, съешьте много салата и маленький кусочек пиццы. Таким образом, это блюдо будет для вас приятным и одновременно поднимет настроение.

• Не нужно отмечать каждое значимое событие гигантским тортом с сахаром. Вы точно так же можете насладиться и маленьким куском торта, чашкой вишен и победным танцем.

• Когда вы пытаетесь внести небольшие изменения в свое питание, постарайтесь обойтись без чувства обделенности. Не считая чашечки латте, с которой начинаю утро, я с недавнего времени перестала пить кофе с молоком и перешла на черный кофе. Вместо того чтобы тосковать по молочной пенке, я задаю себе вопрос о том, что бы мне хотелось пить: воду или черный кофе? И я выбираю черный кофе. Тогда его вкус становится гораздо лучше. Очевидно, следующее, над чем мне нужно поработать, – это кофеиновая зависимость.

• Сегодня у всех на слуху термин «суперфуд». Им обозначают продукты, которые имеют огромное содержание тех или иных нутриентов. Чаще всего это уловки маркетологов, которые вынуждают вас тратить деньги на дорогие экзотические продукты вроде годжи или семян пырея. А много ли вы знаете людей, которые едят ягоды годжи каждый день? Настоящие суперфуды должны приносить удовольствие и должны быть полезными: хрустящие, свежие яблоки; или сваренное вкрутую яйцо, которое вы обмакиваете в соль, ароматизированную сельдереем; или теплая спаржа с кунжутно-соевым соусом; или салат из марокканской моркови и чеснока. Чем больше вы внесете таких суперблюд в свой рацион, тем лучше вы будете питаться.

• Регулярные занятия спортом дают гарантированный результат: это и эндорфины, и выброс энергии, и понимание того, что вы занимаетесь еще чем-то помимо потребления еды. Но, повторюсь, необходимо найти тот вид тренировок, которые вам будут нравиться настолько, чтобы вы хотели ими заниматься, а не те, которые сжигают лишний жир, но истощают вас настолько, что вам срочно нужно искать утешение в углеводах.

• Если вы хотите, чтобы ваши дети питались лучше, не учите их тому, что нужно делать; начните сами питаться правильнее.

• Большинство подходов к кормлению детей являются слишком недолговременными. Нас заботит только то, что будет через пять минут, а не то, что будет через пять лет. Когда вы заставляете ребенка съесть тарелку овощей, вы приучаете его не любить овощи, а попутно – и себя. Если вы убеждаете его попробовать один маленький кусочек (и повторите это завтра, и послезавтра, и через два дня), то есть шанс, что в конце концов он полюбит овощи.

• Обманом, принуждением и намеками питание человека не изменить. Этот номер не проходит ни с детьми, ни со взрослыми.

• Девочки начинают питаться правильно, когда еда перестает быть чем-то запретным.

• Мальчики начинают питаться правильно, когда их родители решают, что им нужно есть овощи, и вводят их в домашние блюда, даже когда они взрослеют. Или – еще лучше – учат их готовить домашнюю еду.

• Голод – это не повод паниковать. Если в течение дня вы ни разу не почувствуете себя голодными, то это означает, как ни грустно признавать, что вы переедаете.

• Совершенно точно возможно достичь той стадии, когда желание съесть брокколи сильнее, чем желание съесть картошку фри, и есть цельнозерновой хлеб вместо белого хлеба, который продается нарезанным.

• Ни один человек не является полностью всеядным. У вас могут вызывать отвращение некоторые блюда. Вы не должны обязательно любить брюссельскую капусту. Но трудности возникают только в том случае, если вы вообще не любите овощи.

• Изменить свое питание сложно, но это в наших силах. Посмотрите на историю Японии.

Полезные книги

Во время исследования данной темы я прочла некоторые книги. В частности, мне бы хотелось упомянуть охватывающую много проблем работу Пола Розина, в которой вопросы питания рассматриваются с философской, культурной и неврологической точки зрения, при этом он пишет понятно и легко. Если вы ищете более практические идеи, как на повседневном уровне улучшить свое питание, то я рекомендую почитать следующие издания. Их объединяет то, что вместо выделения свода правил о том, какие продукты нужно есть, они выбрали более целостный подход к методам, с помощью которых вы можете начать питаться правильно.

Труд Mindless Eating: Why We Eat More Than We Think («Бездумная еда») Брайана Уонсинка показывает, насколько мы обманываем себя в отношении количества потребляемой пищи, и дает полезные техники, которые может использовать каждый для того, чтобы не переедать.

Книга Марка Биттмана VB6: Eat Vegan Before 6:00 to Lose Weight and Restore Your Health («Веган до 6 вечера») описывает режим Биттмана, эксперта в области питания газеты «Нью-Йорк таймс», на который он перешел после того, как врач определил, что у него преддиабетическое состояние. Биттман сейчас не ест ничего, кроме веганской пищи, до шести вечера и все, что он любит, ест уже после. Даже если вы не собираетесь последовать его примеру и перейти полностью на растительную диету (лично я бы приуныла от тоста без масла на завтрак), его «флекситарианский» подход предлагает прагматичную модель того, как вы можете навсегда изменить свое питание, не «садясь на диету».

Книга Дианы Генри A Change of Appetite («Перемена аппетита») – это превосходное собрание «неожиданно полезных» рецептов, от которых вы получите удовольствие, вперемешку с очерками о питании.

Еще один труд, который помог мне неосознанно питаться лучше, – книга Анны Джоунз A Modern Way to Cook («Как готовят еду сегодня») – собрание отличных, легких вегетарианских рецептов.

И наконец, издание Эллин Сэттер Child of Mine: Feeding with Love and Good Sense («Кормление и питание ребенка от 0 до 5 лет с любовью и здравым смыслом») наполнено мудростью о том, как привить ребенку здоровые привычки питания и не допустить того, чтобы прием пищи превратился в поле боя. Сэттер пишет, что цель кормления – помочь ребенку в овладении определенными «знаниями». Малыш должен испытывать радость от еды и наслаждаться временем, проведенным за столом; потерпеть несколько минут, прежде чем начать есть, когда голоден; полагаться на внутренние сигналы о насыщении; радоваться многообразию продуктов; пробовать новые; выбирать правильное меню в заведениях общественного питания. Как поясняет Сэттер, некоторые взрослые, которые прочли ее книгу, могут «почувствовать себя неловко оттого, что сами не овладели всеми этими знаниями». Но все еще впереди.

Благодарности

Эта книга создавалась на основе знаний и мудрости многих людей.

Я безмерно благодарна тем людям, которые позволили мне побеседовать с ними. Они поделились своим опытом или познаниями в вопросе о том, почему и как мы стали так питаться. Некоторые просили анонимности. Я хочу поблагодарить Хосе Луи Альвареса Морана и всех из команды «Активисты против голода», Дункана Боука и всех из «Пятого чувства», Пола Бреслина, Люси Кук, Хелен Кроули, Луиса Джиглиотти, Ясмин Хосни, Дэвида Джукса, И. П. Костера, Барака Кушнера, Арью Люютикайнен, А. О. Мусагера, Дэниела Паттерсона, Димпну Пирсон, Дон и Эби Миллард, Марлену Спилер, Кармел МакКоннелл и всех из «Волшебного завтрака», Сьюзан Рингвуд, Стефана Стросса, Клер Томпсон, Альберта Уэстергрена, Кита Уилльямса.

Мое мировоззрение относительно питания не было бы полным, если бы мне не помогли друзья по оксфордскому симпозиуму о еде и кулинарии. Я представила раннюю версию этой книги в школе-мастерской кулинарии; выражаю благодарность Элисон Суон Пэрент за приглашение побеседовать. Также выражаю признательность другой организации – Гильдии писателей о питании – за организацию и проведение отличного мастер-класса Барака Кушнера по приготовлению лапши.

Спасибо сотрудникам Кембриджской университетской библиотеки, где и проделала большую часть своего исследования; сотрудникам кафе Hot Numbers, где написала большую часть книги.

В беседах с разными людьми я поняла, что у каждого своя точка зрения на тему правильного питания. В первую очередь выражаю благодарность Дэвиду, Таше, Лео и Тому Рунчиман (спасибо, Том, за жестокую честность). Благодарю всех остальных, кто помогал (не в порядке важности): Эбби Скотт, Лили Скотта Тернера, Марка Тернера, Мелиссу Мор и Каспара Нэа, Дэна Джонса и Софи Ханна, Хелен Конфорд, Диану Генри, Джейн Крамер, Кэролин Буало, Кэтрин Блит, Дэбору Фриделл, Энн Мэлколм, Имоджен Рот, Фрею и Психею Брэкетт, Эми Брайант, Эда Кэффина, Хилари Купер, Сибил Капур, Эмили Гауэрс, Мишель Хьюмс, Сьюзан Фридланд, Гэрета Стедман Джонс, Роуз Хилдер, Анну Найтс, Джейн Лэдлоу, Антэю Моррисон, Тэмсин О`Коннел, Сиан Пули, Руфь и Гэрри Рунциман, Кэти Рунциман, Гонзало Джил, Лзу Рунциман и Рега Ли, Руфь Скюрр, Кэтрин Карр, Иниго Томас, Эндрю Уилсона и Кэтрин Дункан Джонс.

Особую благодарность выражаю Эмили Уилсон, Кэролин Буало и Миранде Лэндгрэф за чтение черновых версий и комментирование восприятия. Я благодарна Силване Томаселли за то, что она сказала мне о моей первоначальной неверной гипотезе; ты оказалась права.

Благодарю всех редакторов моих колонок о еде в журнале Stella, особенно Элфреду Паунелл за направление моих мыслей о питании много лет.

Я хочу сказать огромное спасибо моим агентам, Зоуи Пэгнамента и Саре Боллард, а также Зоуи Росс, за невероятную поддержку меня и этого проекта. Я получила огромное удовольствие от работы с иллюстратором Аннабель Ли над второй книгой; она нарисовала именинный торт моей детской мечты.

Мне очень повезло работать второй раз с Ларой Наймерт из Basic Books и впервые поработать с Луизой Хайнс из Fourth Estate – два профессиональных редактора, которые воодушевляли меня. Во многом благодаря их стараниям книга стала лучше. Кэти Стрекфас в США и Мораг Лиялл в Соединенном Королевстве – превосходные литературные редакторы. Я также хотела бы поблагодарить всех сотрудников Basic Books, Мишель Уэлш-Хорст, Лею Стечер, Мелиссу Рэймонд, Кэси Нельсон и всех сотрудников Fourth Estate, Джорджию Мэйсон, Джо Уокера и Патрика Харгадона. Нет нужды говорить, что все допущенные ошибки принадлежат мне.

Сноски

1

Даже с молоком все не так просто. Молочная смесь никогда не сможет заменить грудное молоко, о чем нам часто напоминают сторонники грудного вскармливания. Но человеческое молоко и не имеет единого состава. Как было выявлено, бактериальный состав в организме вскормленных грудью испанских детей отличался от бактериального состава у шведских младенцев, также вскормленных грудью. Материнское молоко будет отличаться по составу и вкусу в зависимости от питания матери. Во Франции оно может иметь чесночный привкус, в Китае – анисовый. Немного удивительно, но не все соглашаются с тем, что это идеальная еда для новорожденных. Давайте вернемся к моему утверждению о том, что все мы с момента появления на свет ели молоко. Это не совсем верно. В некоторых отдаленных деревнях верят в то, что молозиво, насыщенное желтоватое молоко, которое организм матери вырабатывает в первые несколько дней после родов, может навредить ребенку. Вместо него родители могут давать младенцам мед или миндальное масло в первые три дня жизни, так как ошибочно полагают, что это раннее молоко слишком «сложное» для переваривания крошечному малышу.

2

Нейромедиаторы – активные химические вещества, с помощью которых происходит передача электрического импульса от нервной клетки через синаптическое пространство между нейронами, а также, например, от нейронов к мышечной ткани.

3

В отличие от мышей, у людей ожирение ассоциируется с недостаточным, а не увеличенным выбросом допамина, что в очередной раз подтверждает сложность нашей реакции на удовольствие.

4

Аддиктивное поведение – форма разрушительного (деструктивного) поведения с формированием стремления к уходу от реальности путем искусственного изменения своего психического состояния (посредством приема некоторых веществ или постоянной фиксацией внимания на определенных видах деятельности).

5

Книга Бенджамина Спока «Ребенок и уход за ним» выдержала около тысячи изданий, была переведена на 39 языков мира, в том числе и на русский. Тираж превысил 50 миллионов экземпляров. Книга стала мировым бестселлером.

6

«Никогда не буду прежним» (пер. с англ.).

7

Данный вид шоколада в Россию не импортируется.

8

Твинки (Twinkie) – известное американское пирожное, мягкий, золотистый бисквит с кремовой начинкой. Прим. ред.

9

Хостес (Hostess) – популярный в Америке 30-х годов капкейк, шоколадный кекс с белыми завитушками. Прим. ред.

10

Данный вид конфет в Россию не импортируется.

11

Тапиока – это крупа из корнеплодов маниока, пищевого тропического растения семейства молочайные. Прим. ред.

12

Саго – это крупа из крахмала, получаемого из сердцевины саговой пальмы. Также распространены кукурузное и картофельное саго. Прим. ред.

13

Эпоха правления короля Эдуарда VII в Великобритании, с 1901 по 1910 г. Прим. ред.

14

Фабианское мировоззрение – отрицание классовой борьбы. Участники движения считали, что капиталистический строй должен переродиться в социалистический посредством постепенного мирного развития.

15

Маленькое африканское племя, сохранившее свою самобытную культуру и традиции. Прим. ред.

16

Нутриенты – это белки, жиры, углеводы, т. е. питательные элементы, необходимые для жизни человеческого организма.

17

Уайз Браун Маргарет «Баю-баюшки, Луна!». М.: Розовый жираф, 2011. – 32 с.

18

Пенелопа Лич «Младенец и ребенок. От рождения до пяти лет». М.: Педагогика-Пресс, 1992. – 304 с.

19

«Конфета: век паники и удовольствия» (пер. с англ.).

20

Персонаж из мультфильма «История игрушек». Прим. ред.

21

Технология выдавливания через формующее отверстие.

22

Лора Инглз Уайлдер «Домик в прерии». Калининград: Янтарный сказ. – 2000. – 512 с.

23

Полное название книги Fat China: How Expanding Waistlines are Changing a Nation («Толстеющий Китай: как распространение ожирения изменяет нацию») (пер. с англ.).

24

Холодное блюдо из разного вида моллюсков, дополняется приправами, соусом, лимоном.

25

Стритфилд Ноэль. Балетные туфельки. М.: Энас-книга, 2004.

26

Эдит Несбит. Дети железной дороги. М.: Энас-книга, 2010.

27

Энид Блайтон. (1897–1968) – известная британская писательница XX века, работавшая в жанре детской и юношеской литературы. Прим. ред.

28

«Золушка».

29

Первый перевод с нем. В. А. Жуковского в 1826 г.

30

Продовольственные банки – это благотворительные организации, занимающиеся сбором продуктов, иногда с истекающим сроком годности или некондицию, от производителя и раздающие тем, кто нуждается. Прим. ред.

31

Золотая клетка (пер. с англ. яз.). Прим. ред.

32

Питание храброй девочки (пер. с англ. яз.). Прим. ред.

33

Всеядный разум (пер. с англ. яз). Прим. ред.

34

Мишленовские звезды – это рейтинг ресторана во всемирно известном путеводителе по ресторанам, определяет качество заведения. Прим. ред.

35

Мотивационная беседа (пер. с англ. яз.)

Комментарии

1

Джеллиффе (1962).

2

Де Са и др. (2013).

3

Корнуэлл и МакАлистер (2010).

4

Лим и др. (2012).

5

Мосс (2014).

6

Хоук и Хоукен (2003).

7

Розин, Бауэр и Кэтэниз (2003).

8

Лустиг и др. (2012), Лустиг (2014), Поллан (2008), Уолш (2013).

9

Трайхольз (2014).

10

Нестле и др. (1998), с. S51, Morbidity and Mortality Weekly Report (1994), и Стефен и Уолд (199).

11

Катц и Меллер (2014).

12

Катц (2014).

13

Уолш (2014).

14

Костер и Моджет (2007).

15

Поллан (2008).

16

Гарсиа и др. (2009).

17

Уилкинсон и др. (2014).

18

Хэа (2010).

19

Уайз (2006).

20

Древновски и др. (2012).

21

Лустиг и др. (2012).

22

Ли Гибсон (2001).

23

Ли Гибсон (2001), Уайз (2006).

24

Уайз (2006).

25

Ли Гибсон (2001).

26

Корнуэлл и МакАлистер (2011).

27

Юнузан (2006).

28

http://www.hopkinsmedicine.org/healthlibrary/conditions/digestive_disorders/constipation_85,P00363/, дата доступа ноябрь 2014.

29

Розин и Шиллер (1980).

30

Баумейстер и др. (1998).

31

Костер, Руммель и др. (2001).

32

Костер (2009).

33

Гэмау (2014).

34

Майзельман (2006), с. 183–184.

35

Розин и Фолльмеке (1986), с. 435.

36

См. Нэверманс (2011), Берридж (2009) и Кастро и Берридж (2014).

37

Берридж (2009).

38

См. например, Хаверманс (2011), Уайз (2006).

39

Берридж (2009).

40

Уайз (2006).

41

Катанзано и др. (2000), Теппер (2008).

42

Ллевеллин и др. (2010).

43

Хэйлз и Баркер (2010).

44

Стросс (2006).

45

Дэвис (1939).

46

Дэвис (1939).

47

Дэвис (1939).

48

Дэвис (1928).

49

Стросс (2006).

50

Шайндлин (2005); Стефен Стросс провел интервью с вдовой Дональда в 2001 году, подтвердив, что он всегда «отличался хорошим аппетитом» (электронное письмо Стросса автору, июль 2014).

51

См. например, Голдберг (1990), Плэнк (2007), Спок (1946), см. Берч (1999) для опровержения заключения о том, что работа Дэвиса поддерживает идею о «мудрости тела».

52

Дэвис (1939).

53

Шнайдлин (2005); см. также Вентли (2006), с. 72–74.

54

Спок (1946).

55

Хиршманн и Зафиропулос (1985).

56

http://www.babyledweaning.com/features/random-stuff/amodern-take-on-the-claram-davis-paper/, дата доступа ноябрь 2014.

57

Ли Гибсон (20001).

58

Розин (1969).

59

Ли Гибсон (2001), с. 203.

60

Фэйт и др. (2006) и Фэйт и др. (2012).

61

Прескотт (2012), с. 175–176.

62

Филдис и др. (2014).

63

Брин, Пломин и Уордл (2006).

64

Фэллон, Розин и Плинер (1984).

65

Уордл и Кук (2010).

66

Салливан и Берч (1990).

67

Розин и Фолльмеке (1986), с. 437.

68

Розин (2006).

69

Sweet Sensations, Guardian, пятница, 17 января 2014.

70

Теппер (2008).

71

Бартошук (2000), Дайнхарт и др. (2006), Даффи и др. (2004).

72

Дайнхарт и др. (2006).

73

См. например, Энликер и др. (1991).

74

http://www.jancisrobinson.com/articles/the-prop-test-andreactions-to-it, дата доступа декабрь 2014.

75

Рассмотрено у Теппера (2008).

76

Фини и др. (2014).

77

Катанзаро и др. (2013).

78

Катанзаро и др. (2013).

79

Бурд и др. (2013).

80

Беседа с автором, октябрь 2013.

81

Заджонк (1968).

82

Заджонк (1980); см. также Заджонк и Маркус (1982) – обсуждение того, какую роль «простая демонстрация» играет в пищевых предпочтениях.

83

Берч и Марлин (1982).

84

Скиннер и др. (2002).

85

Прескотт (2012).

86

Прескотт (2012).

87

Рассел и Уорсли (2013).

88

Аньес и др. (2012), Кэрнелл и др. (2011), Кук и др. (2011), Уордл и др. (2003a и 2003b), Уордл и Кук (2008) и (2010).

89

Харрис (2008).

90

Майер, Шабанет и др. (2007).

91

Култхард, Харрис и др. (2014).

92

http://www.unicef.org.uk/BabyFriendly/About-BabyFriendly/Breastfeedingin-the-UK/UK-Breastfeedingrates/, дата доступа март 2015.

93

http://www.cdc.gov/breastfeeding/pdf/2014breastfeedingreportcard.pdf, дата доступа март 2015.

94

Кэрмел (1991).

95

http://www.weightconcern.org.uk/tinytastes, дата доступа ноябрь 2014.

96

Эрнспергер и Стеген-Хэнсон (2004).

97

Шрек и др. (2004), Эрнспергер и Стеген-Хэнсон (2004).

98

Пол и др. (2007).

99

Дункер (1941).

100

Дункер (1938).

101

Крувис и др. (2015).

102

Шналль (2007).

103

Дункер (1938).

104

Дункер (1938).

105

Шналль (2007).

106

Цайнстра и др. (2009).

107

Моджет и Костер (2006), Леви МакРэа и Костер (2006).

108

Спилер (2014).

109

Смол и др. (2005).

110

http://www.anosmiafoundation.com/suffer.shtml, дата доступа март 2015.

111

Беседа с автором, январь 2014.

112

http://www.bbc.co.uk/programmes/b01r95hj, дата доступа ноябрь 2014.

113

Розин и др. (1998).

114

Розин и др. (1998).

115

Ли Гибсон (2001).

116

Уайз (2006).

117

Юнузан (2006).

118

Штайнер (1979).

119

Шааль и др. (2000).

120

Меннелла, Джонстон и Бичэмп (1995).

121

Жанг и др. (2011).

122

Гугушефф и др. (2013).

123

Меннелла и Бичэмп (1991), (1993), Меннелла и др. (1995) и (2005).

124

„Bad Eating Habits Start in the Womb“, New York Times, 1 декабря 2013.

125

Рассказ доктора Люси Кук на Конференции питания и здоровья в 2013 году «Понимание пищевых предпочтений маленьких детей».

126

Бичэмп и Меннелла (2011).

127

Сэлен (1940).

128

Детский центр, «Vanilla Natural Flavoring in babies bottles», http://community.babycentre.co.uk/post/a23870045/vanilla_natural_flavoring_in_babies_bottles, дата доступа июнь 2015.

129

Шен и др. (2014).

130

http://abcnews.go.com/Health/Diabetes/mead-johnsondrops-chocolate-flavoredemfagrow-parent-uproar/story?id=10876301, дата доступа ноябрь 2014.

131

Хэллер и др. (1999).

132

Лобстейн (1988).

133

Села и Собел (2010).

134

Левин Пелчет и Блэнк (2001).

135

Мэлник и др. (1999).

136

Шеферд (2012).

137

Шеферд (2012).

138

Шеферд (2001).

139

Томпсон (2001).

140

Прескотт (2012).

141

Саттон (2001).

142

Саттон (2001).

143

Карафоли (2001).

144

Мендельсон (2013).

145

Блументаль (2009).

146

Блейк (2001), Дэлтон и др. (2000).

147

Паттерсон (2013).

148

Паттерсон, беседа с автором, февраль 2014.

149

Саттон (2001).

150

Биттман (2013).

151

Даттон (1906).

152

Global Ice Cream, октябрь 2014, MarketLine Industry Profile.

153

Цит. по Elliott (2008).

154

Цит. по Клифтон и Спенсер (1993).

155

Хехт (1912) и Хехт (1913).

156

МакМиллан (1909).

157

Стивенс Бриент (1913).

158

Хехт (1912).

159

Хехт (1912), с. 89.

160

МакМиллан (1909).

161

Кроули (1909).

162

Хехт (1913).

163

Financial Times, 6 декабря 2013.

164

Evening News, 14 мая 1912.

165

Калпепер (1662).

166

Виссер (1991), с. 46.

167

Вашингтон (2008).

168

Кроули (1909).

169

Стивенс Бриент (1913).

170

Стивенс Бриент (1913).

171

Пембер Ривз (1994).

172

Пембер Ривз (1994).

173

Пембер Ривз (1994).

174

Хехт (1913), с. 310.

175

Пули (2009) и (2010).

176

Албала (2002).

177

Даттон (1906), с. 15.

178

Даттон (1906), с. 17.

179

Даттон (1906), с. 23.

180

Кларк (1874).

181

Холт (1923).

182

Холт (1923).

183

Рунделл (1827).

184

Пули (2009) и (2010).

185

Притчард (1909).

186

Хехт (1912), с. 304–305.

187

Дэвид (2000).

188

Клифтон и Спенсер (1993).

189

Цит. по Нардимент (1995), с. 264.

190

Бурстин (2001).

191

Бурстин (2001).

192

Грувс (2002).

193

Каваш (2013).

194

Кэтро и Хиллиам (1994).

195

Кэстонгуай и др. (2013).

196

Грувс (2002), с. 119.

197

Эллиотт (2008).

198

Хиллиам (1996).

199

Урбик (2000), с. 65.

200

Уилсон (2002).

201

Урбик (2000), с. 219.

202

Урбик (2000), с. 219.

203

Урбик (2000), с. 11.

204

Лобстейн (1988), с. 40.

205

Лобстейн (1988), с. 48.

206

Уильямс (2011), с. 135.

207

Дженнингс (2009).

208

The Associated Press, 28 августа 2013, ‘Some schoolsdrop out of new healthy federal lunch program, citing small portions and foods kids won’t eat’ http://www.nydailynews.com/life-style/health/schoolsdrop-newhealthy-federallunch-programarticle-1.1439576, дата доступа июнь 2015.

209

http://www.theguardian.com/lifeandstyle/2009/jan/30/family1, дата доступа март 2015.

210

См. Уонсинк (2002).

211

Мид (1943).

212

Дэвид (2000).

213

Попкин (2006).

214

Скиннер (2002).

215

Хамбл (2010).

216

Коул и Лэнхэм (2011).

217

Блок и Кребс (2005).

218

Уэстон и Соллэтон (1993).

219

Го (2009).

220

Цзян Цзинсюн и др. (2007).

221

Цзян Цзинсюн и др. (2007).

222

Хехт (1912), с. 33–34.

223

Прентис (2001).

224

Прентис (2001).

225

Цзян Цзинсюн и др. (2007).

226

Baldeesh Rai, „Asian Diets and Cardiovascular Disease“, исследование, представленное на Конференции по питанию и здоровью, Лондон, 2013.

227

Ng и др. (2014).

228

Френч и Краббе (2010).

229

Поллан (2008).

230

Цзян Цзинсюн и др. (2007).

231

Бичер (1986).

232

Бичер (1986).

233

Бентли, Вассер и Крид Канаширо (2011).

234

Берч (1998), Берч (1999), Берч и Анцман (2010).

235

Бэтселл и др. (2002).

236

Холт (1923).

237

Наббл и Блэйк (1944), с. 447.

238

Клифтон и Спенсер (1993).

239

Бэтселл и др. (2002).

240

Кэрнелл, Кук и др. (2011).

241

Гэллоуэй и др. (2006).

242

Гэллоуэй и др. (2006).

243

Обсуждалось у Фолльмера и Мобли (2013).

244

Фолльмер и Мобли (2013).

245

Товар и др. (2012).

246

Фолльмер и Мобли (2013).

247

Ри и др. (2006).

248

Фолльмер и Мобли (2013).

249

Хоэрр и др. (2009).

250

Хуань, Паркс и др. (2012).

251

Кэрнелл, Кук и др. (2011).

252

Фишер и Берч (2002).

253

Фолльмер и Мобли (2013).

254

Тофэм и др. (2011).

255

www.ellynsatterinstitute.org, дата доступа декабрь 2014.

256

Рэпли и Маркетт (2008) и www.rapleyweaning.com, дата доступа декабрь 2014.

257

Рэпли и Маркетт (2008).

258

http://www.rapleyweaning.com/assets/blw_guidelines.pdf, дата доступа март 2015.

259

Роуан и Хэррис (2012).

260

Райт и др. (2011).

261

Голд (1993).

262

Фэррис и др. (2014).

263

http://www.childrensfoodtrust.org.uk/news-and-events/news/school-meals-help-fussychildrentry-new-foods, дата доступа декабрь 2014.

264

Ито (2011).

265

Левин и Керби (2012).

266

Плинер и Пелчет (1986).

267

Де Леу и др. (2007).

268

Смит, Яцуненко и др. (2013); см. также «Debugging the Problem», Economist, 2 февраля 2013.

269

http://timesofindia.indiatimes.com/india/India-deadliestplacein-world-for-girl-child/articleshow/11707102.cms, дата доступа декабрь 2014.

270

Панде (2003).

271

Панде (2003).

272

Панде (2003).

273

Панде (2003).

274

Вебер (1981).

275

Вебер (1981).

276

Фонг (2004).

277

Сэндлер (2013).

278

Лэйборн (1994).

279

Сэндлер (2013).

280

Упоминалось у Коутса (1996).

281

Цит. по Питкэтли и Эмерсона (1994).

282

Бурдье (1986).

283

Бриллат-Саварин (2009).

284

Бурдье (1986).

285

Кэтро и Хиллиам (1994).

286

Конли и Глаубер (2007).

287

Блиссет и др. (2006); но см. также работу Хэнди и Уилльямс (2012) о том, что родители не всегда кормят по-разному разнополых детей.

288

Бауэр и др. (2011).

289

Хэммонс и Фис (2011), Валдис и др. (2012).

290

Армстронг и Дженик (2012).

291

Ньюмарк-Штайнер и др. (2010).

292

Бауэр и др. (2011).

293

Слетер (2004).

294

«Holding Back Half the Nation», Economist, 29 марта 2014.

295

http://www.nhs.uk/chq/Pages/how-many-calories-do-teenagers-need.aspx?Category-ID=51&SubCategoryID=165, дата доступа сентябрь 2014.

296

Костер (2003).

297

Урбик (2011).

298

Обсуждалось у Юланда (2007).

299

Уонсинк и др. (2003).

300

См. Кимура (2009) и (2012), чтобы узнать о гендерных стереотипах питания в Японии.

301

Комацу (2008).

302

Мартенс (1997).

303

Эфтекхари и др. (2009).

304

Херкберг и др. (2001).

305

Ксиа и др. (2012).

306

http://healthyeating.sfgate.com/should-eat-liver-iron-intake-3367.html, дата доступа сентябрь 2014.

307

Нельсон (1996), с. 362.

308

Эфтекхари и др. (2009).

309

Эфтекхари и др. (2009).

310

Доктор Лора Стюарт. «An Update on Obesity in the U.K. Young», конференция о питании и здоровье, Лондон, http://www.nutritionandhealth.co.uk.

311

Джеин и др. (2001).

312

Качлер и Вэриам (2003).

313

Говард и др. (2008).

314

Розин и др. (2003).

315

Гейер и Розин (2008).

316

Родин и др. (1985).

317

Юланд (2007).

318

Цит. по Грувс (2002).

319

Сирикулчаянонта и др. (2010).

320

Мусагер и др. (2012).

321

http://www.arabtimesonline.com/Default.aspx?Tab-Id=96&smid=414&ArticleID=162009&reftab=36&t=Kuwaitlifestyle-could-lead-to-obesity, дата доступа март 2015.

322

Роден (1968).

323

Мусагер и др. (2013).

324

Ботц-Борнстейн и Абдулла Хан (2014).

325

Мусагер и др. (2013).

326

Урбик (2011).

327

Хормс и Розин (2009).

328

Осман и Собал (2006).

329

Куйер и Бойс (2014).

330

https://www.nokidhungry.org/solution/ending-childhoodhunger, дата доступа декабрь 2014.

331

http://www.feedingamerica.org/hunger-in-america/impact-of-hunger/hunger-and-poverty/, дата доступа 2014.

332

Фикер и Грэйвс (1971), с. 44.

333

http://www.wfp.org/hunger/stats, дата доступа декабрь 2014.

334

Каттс и др. (2011).

335

Стивенс Бриент (1913), с. 219.

336

Карлсон (1993), с. 6.

337

Мэттс (1990) и (2010).

338

Мэттс (2010).

339

Мэттс (2010).

340

Де Грааф и др. (2004).

341

Де Грааф и др. (2004).

342

Ковакс и др. (2002).

343

Кисилев и др. (2003).

344

Де Грааф и др. (2004).

345

Бенелэм (2009).

346

Бенелэм (2009).

347

Де Грааф и др. (2004).

348

Карлсон (1993).

349

Кис, Брожек и др. (1950).

350

Брожек (1953).

351

Хефлинг и др. (2009).

352

Райс (2010).

353

http://futurefood2050.com/peanut-butter-that-saves-lives/, дата доступа декабрь 2014.

354

http://www.unicef.org/bangladesh/Child_and_Mother_Nutrition_Survey.pdf, дата доступа апрель 2015.

355

Беседа с автором, март 2014.

356

Али и др. (2013).

357

Бенелэм (2009).

358

Катро и Хиллиэм (1994).

359

Пэлтроу (2013).

360

См., например, Ёманс и Чемберс (2011).

361

Бенелэм (2009).

362

Роллс и др. (2000).

363

Роллс и др. (2000).

364

Мэттс (2005).

365

Прескотт (2012).

366

Мэттс (2005).

367

Попкин и Даффи (2010).

368

Леманн (2003).

369

Эверс и др. (2013).

370

Роллс и др. (2000).

371

Сэвэдж, Фишер и др (2012).

372

Смит, Конрой и др. (2013).

373

Смит, Конрой и др. (2013).

374

Уонсинк и др. (2005).

375

Нестле (2007).

376

Уонсинк (2011).

377

Уонсинк (2011).

378

Обсуждалось у Бенелэм (2009).

379

Роллс (1986).

380

Джонсон (2000).

381

Джонсон (2000).

382

Джонсон (2000).

383

Тэппер (2000).

384

Элбертс и др. (2010).

385

Томпсон и др. (2014).

386

Переписка между Клэр Томпсон и автором, ноябрь 2014.

387

Томпсон и др. (2014).

388

Розин и др. (2003).

389

Цукер и др. (2007).

390

Герцог и др. (1999).

391

Дилани и др. (2014).

392

Бриент-Уог и др. (2010).

393

Роммел и др. (2003).

394

Кауэр и др. (2015).

395

Беседа с автором, май 2014.

396

Николлз и др. (2001).

397

Беседа с автором, май 2014.

398

Бриент-Уог (2013).

399

Меррэй и др. (2013).

400

Сиверлинг и др. (2012).

401

Сиверлинг и др. (2012).

402

Сиверлинг и др. (2012).

403

Рос и др. (2010).

404

Арнолд (2012).

405

Барон-Коэн и др. (2013).

406

Цукер и др. (2007).

407

Барон-Коэн и др. (2013).

408

Обсуждалось у Хэй и Сачдев (2011).

409

Арнолд (2012).

410

Николлз и др. (2011).

411

Маршалл (1895).

412

Нордин-Бэйтс и др. (2011).

413

Ng и др. (2013).

414

Кламп (2013).

415

Беседа с автором, май 2014.

416

Штайнхаузен (1991).

417

Цит. по Бриент-Уог и Ласк (2013).

418

Штайнхаузен (2002).

419

Лок и Ле Гранж (2004).

420

Брух (1978).

421

Лок и Ле Гранж (2004).

422

Браун (2009).

423

Уилсон (2005).

424

Штайнхаузен (2002).

425

Рорти и др. (2006).

426

Бэйлер и др. (2004).

427

Мур (2011).

428

Мур (2011).

429

Гопник (2001).

430

Цукер и др. (2007).

431

Кушнер (2012).

432

Ng и др. (2014).

433

Ониши (2008).

434

Кушнер (2012).

435

Кушнер (2012).

436

«Slurp! Revealing the History of Ramen», выступление Барака Кушнера на съезде Гильдии писателей о питании, Лондон, 18 июля 2013.

437

Коллингэм (2011).

438

Кушнер (2012).

439

Квиртка (2006).

440

Коллингэм (2011).

441

Исиге (2001).

442

Кушнер (2012).

443

Исиге (2001).

444

Розин (1994).

445

Генри (2014).

446

Миллер и Роллник (2013).

447

Миллер и Роллник (2013).

448

Спан и др. (2010); см. также Ресников и Роллник (2006).

449

Бауэн и др. (2002).

450

Тэнг и Вербум (2014).

451

Миллер и Ролник (2013).

452

Чэпмэн и Огден (2010).

453

http://www.thetimes.co.uk/tto/health/news/article4425583.ece, дата доступа апрель 2015.

454

Чэпмэн и Огден (2010).

455

Упоминалось у Уэбб и др. (2003).

456

Аппельханс и др. (2014).

457

Лукас и др. (2013).

458

Комментарии Балдеш Раи (Baldeesh Rai, «Asian Diets and Cardiovascular Disease») после доклада на конференции в Лондоне, ноябрь 2013.

459

Уинг и Фелан (2005).

460

Андерсон и др. (2007).

461

Андерсон и др. (2007).

462

Элфаг и Росснер (2005).

463

Кэйман и др. (1990).

464

Кэйман (1990).

465

Древновски (1997).

466

Шеферд (2012), Гонсалес и др. (2008).

467

Мэттс (1997).

468

Мэттс (1997).

469

Итард (1932).

470

Пьюзе и Пьер (1987).

471

Реверди и др. (2010).

472

Койстинен и Руганен (2009).

473

http://www.peda.net/veraja/projekti/saperemenetelma, дата доступа декабрь 2014.

474

Койстинен и Руганен (2009).

475

Электронное письмо Арьи Люютикайнен автору, апрель 2014.

476

Койстинен и Руганен (2009).

477

Реверди и др. (2008) и (2010), Мастонен и Туорила (2010).

478

Реверди и др. (2010).

479

Мастонен и Туорила (2010).

480

Келлер и др. (2005).

481

Хьюз и др. (2004).

482

Уландер (2008).

483

Электронное письмо автору от Альберта Уэстергена, февраль 2015.

484

Розин и Шиллер (1980).

Content

Би Уилсон
Еда. Отправная точка. Какими мы станем в будущем, если не изменим себя в настоящем?

Предисловие

Введение

Глава 1 Пристрастия и антипатии

Глава 2 Память

Глава 3 Еда из детства

Глава 4 Кормление

Глава 5 Братья и сестры

Глава 6 Голод

Глава 7 Расстройство

Глава 8 Перемены

Эпилог Это не совет

Полезные книги

Благодарности

Сноски