Дмитрий Матяс

ХРИСТИАНСКОЕ ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ

В ЧЕМ ЕГО СМЫСЛ?

Несостоятельность христианской проповеди «всеобщей любви»

В остром идейном противоборстве двух мировых систем, развернувшемся в современном мире, на передний план все более выдвигаются гуманистические проблемы — проблемы человека, его свободы и всестороннего развития, его положения в обществе и отношения к другим людям.

В этот спор о гуманизме в последние десятилетия все активнее включаются христианские церкви. Они выдвигают на передний план нравственный аспект своих вероучений, подчеркивая их некое особое гуманистическое значение. Католическая церковь, например, начиная со второго Ватиканского собора, состоявшегося в 1962–1965 годах, во всех своих важнейших документах пытается рассматривать и оценивать многие острейшие социальные, экономические, политические, научно-технические и другие проблемы современности сквозь призму религиозного гуманизма.

Претензии христианства на роль единственного носителя «подлинной гуманности» весьма знаменательны. Гуманизм, зародившийся как течение общественной мысли в острейшей борьбе против религиозного пренебрежения человеком и направленный первоначально против феодализма и богословских взглядов, в наше время берется на вооружение церковью. Тем самым церковь пытается использовать его для защиты и укрепления собственных позиций. При этом острие спора католические иерархи открыто направляют против коммунистического гуманизма. Согласно утверждению папы римского Павла VI, изложенному в энциклике «Прогресс народов», «подлинная сущность гуманизма основывается на том, что он сориентирован на бога». Гуманизм же без бога, по мысли Павла VI, в конечном счете «должен обратиться против человека, должен стать нелюдским гуманизмом»[1].

Идеологи Русской православной церкви отыскивают точки соприкосновения между христианским и коммунистическим гуманизмом, говорят об их созвучии и тем самым обосновывают социально-позитивную роль христианства в строительстве нового общества. Различие позиций католической и Русской православной церквей обусловлено прежде всего различием социально-политических условий, в которых им приходится действовать.

Но так или иначе, а все христианские церкви вынуждены учитывать факт происходящей гуманизации мира, прежде всего социалистической его части, и приспосабливать свое учение к духу времени. При этом они стремятся дать религиозную интерпретацию новым явлениям и процессам в жизни человечества, обусловленным объективным ходом исторического развития, объявить их результатом действия «неизменных божественных принципов».

В качестве стержневого момента гуманизма и основы отношений между людьми христианство выдвигает евангельский принцип «всеобщей любви». Проповедь «любви» стала центральной темой церковных документов, религиозной печати, устных выступлений духовенства всех рангов — от глав церквей до приходских священников. В документах второго Ватиканского собора католической церкви с особым нажимом подчеркивалось, что «любовь Бога и ближнего является первой и высшей заповедью» и что именно она является «фундаментальным законом человеческого совершенства, а вследствие этого и законом преобразования мира». Папа римский Павел VI в энциклике «Своя церковь» утверждал: «Любовь все объясняет. Любовь ведет к тому, что истинно. Любовь всего добьется и все обновит»[2]. Он призвал даже к строительству «цивилизации любви». Патриарх Русской православной церкви Пимен говорит: «Вера есть основа жизни христианской. Любовь — вершина ее, как являющаяся совокупностью совершенств…»[3]

Особенно широко пропагандируется христианское учение о «всеобщей любви» в церкви евангельских христиан-баптистов. Практически трудно встретить печатное и устное выступление баптистских проповедников, где бы об этом не говорилось в той или иной мере. Как пишет один из руководящих деятелей церкви И. Иванов, «любовь является основой жизни всех, принявших Христа»[4]. В молитвенных и жилых домах баптистов повсеместно вывешиваются вышитые на полотне или написанные на бумаге библейские изречения типа: «Бог есть любовь», «Все у вас да будет с любовью» и др.

Усиленная проповедь «любви» обвораживает верующих, создает у них впечатление, что христианство действительно способно смягчить нравы людей, воспитать у них возвышенные, благородные чувства по отношению друг к другу, а тем самым победить в мире зло, изменить даже сам характер общественной жизни и привести к построению «царства божия на земле». Для миллионов верующих на нашей планете христианское человеколюбие представляется высшей формой гуманизма, высшей формой проявления любви к человеку.

Попытаемся повнимательнее присмотреться к христианскому учению о «всеобщей любви» и сопоставим его с марксистско-ленинским пониманием гуманизма.

Человеколюбие или боголюбие?

В Евангелии от Матфея рассказывается, что на вопрос о том, какая наибольшая заповедь в законе, т. е. в Ветхом завете, Христос ответил: «…возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мат. 22, 37–40)[5]. Уже из этих изречений видно, что христианство требует прежде всего любви к богу. Его следует любить «всем сердцем», «всею душею», «всем разумением», а ближнего только в меру любви самого себя. Правда, в Новом завете содержится и другое изречение: «Кто говорит „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец… И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего» (1 Иоан. 4, 20–21). Ссылаясь на него, христианские богословы стремятся обосновать мысль о том, что будто «любовь к Богу и любовь к человеку — одна заповедь, это лишь две стороны одного и того же предмета»[6]. Доказательство развертывается во внешне довольно стройную систему. Мол, все люди — дети одного отца, т. е. бога. Он — творец, люди — его творение. Кто любит родившего, тот любит и рожденного от него, как сын должен любить не только родителей, но и других детей их — братьев и сестер своих. «В ближних мы любим Бога, а в Боге — ближних. Здесь-то и скрывается идея истинной гуманности»[7], — писал М. Олесницкий, один из ведущих православных авторитетов в дореволюционный период, работы которого и сейчас высоко ценятся в Русской православной церкви.

Человек — не просто творение бога, учит христианство, он — его образ и подобие. Поэтому любовь к богу и к его образу в каждом человеке совпадают. «Поскольку каждый человек является действительно видимым образом невидимого Бога и братом Христа, — говорится в итоговом документе третьего синода епископов католической церкви, — христианин в каждом человеке находит самого Бога и Его абсолютное требование справедливости и любви»[8]. Архиепископ Русской православной церкви Николай разъясняет: «Любить надлежит человека прежде всего потому, что любить его повелевает сам Господь Бог, его Творец. Любить, далее, надлежит потому, что человек — „образ Божий“, отблеск Божества; что все, что в нем есть, — его существо, его психофизиологическая структура, его разум, способности, таланты, творческие потенции — все это обожествлено»[9].

При внимательном чтении богословских положений легко заметить, что сама необходимость любви к человеку в религии обосновывается не человеческими мотивами, фактом принадлежности к человеческому роду, к определенному классу, нации, неразрывностью его связи с обществом, а его мистической принадлежностью к числу «детей божьих». Непременным условием любви к человеку религия объявляет любовь к богу. Человека следует любить только потому, что он запечатлел в себе «образ божий» и что так повелевает «сам господь». Любовь же к людям как таковым, любовь сама по себе, если она не преломлена сквозь призму любви к сверхъестественному существу, христианством всячески умаляется.

В недавнем прошлом, когда церковь пользовалась преобладающим влиянием в духовной жизни общества и не считала нужным набрасывать на свои нравственные принципы более привлекательные одежды, она высказывала эту антигуманную мысль с предельной откровенностью. В католическом катехизисе, изданном в начале нашего века, но имеющем хождение среди верующих Белоруссии и в настоящее время, говорится: «Разрешается (?!) также любовь для тварей (т. е. всех живых существ. — Д. М.), но только ради Бога и в отношении к Богу… Творца должны любить в созданиях, а не создания как таковые… Бог называет себя Богом ревнителем (Исх. 20,5), потому что не терпит, чтобы любили что-нибудь, кроме Него»[10]. И в современных зарубежных богословских работах в полном соответствии с духом Библии любовь к богу нередко открыто превозносится над любовью к человеку. Один из крупнейших католических богословов Генри де Любак пишет: «Бог по своему существу является тем, кто не терпит разделения: если Его не любят исключительно, то Его вообще не любят»[11]. В приведенном высказывании легко просматривается созвучие мысли с положением католического катехизиса, изданного в начале столетия.

В условиях же победившего социализма церковь не может столь пренебрежительно относить человека просто к «тварям», к «созданиям», любовь к которым всего-навсего лишь «разрешается». Она находит более привлекательные слова, соответствующие изменившемуся отношению верующих к самим себе, их возросшему чувству личного достоинства. Но суть учения остается неизменной. Все верующие— дети божьи, рассуждает православный богослов, т. е. братья и сестры между собой. «Таким образом, смотря на ближнего светлым оком евангельской веры, мы видим в нем образ Божий, дитя Божье, брата нашего во Христе, Самого Христа Бога, и мы любим уже ближнего в Боге и ради Бога, во Христе и ради Христа…»[12] «Любя своего ближнего, — утверждает другой православный богослов, — через любовь к нему простираем нашу любовь к Богу»[13].

По мысли авторов, такое понимание говорит о высшем типе христианской «любви к ближнему», поскольку она поднимается до уровня любви к самому богу, видит в ближнем не просто человека, но образ божий, даже самого бога. На самом же деле здесь проповедуется не любовь к людям, а только любовь к образу божьему в них. Тем самым заповедь «любви к ближнему» теряет свое самостоятельное значение и выполняет чисто служебную, подчиненную роль по отношению к «первой и наибольшей заповеди» — заповеди любви к богу.

В баптизме этот принцип отстаивается с особой категоричностью: «Иногда наше сердце начинает привязываться к чему-то в этом мире — может быть, это какой-то человек, может быть, это какое-то сокровище, — тогда Дух Святой опять указывает на Христа, в терновом венке, в ранах и кровию облитого, и говорит: „Ты хочешь полюбить кого-то или что-то больше, чем этого Страдальца?!“»[14] Баптизм боится даже соперничества простой человеческой любви, любви мужа и жены. Вот как наставлял молодоженов во время бракосочетания баптистский проповедник: «В первое время вы будете часто смотреть друг на друга. Но при этом не забывайте как можно больше смотреть на Христа. Сидите у Его ног и почаще любуйтесь Его светлым образом… Чтобы вы, брат, и вы, сестра, не сделались друг для друга кумиром, Христос пусть будет всегда у вас на первом месте»[15].

Значит, и вторая важнейшая в христианстве заповедь, требующая по форме любить ближнего человека, сводится по сути к требованию любить опять-таки только бога, но уже не прямо, а косвенно, через его «творения», запечатлевшие в себе «его образ». В старательно возводимом богословами своеобразном единстве противоположностей — бога и человека— при ближайшем рассмотрении оказывается один и тот же объект любви — бог.

Согласно христианскому вероучений, бог — это всемогущее, вечно существующее начало всего видимого и невидимого, он — источник и средоточие человеческой жизни, а также ее конечная цель. Человек же по сравнению с богом значит меньше, чем песчинка во Вселенной. В баптистской песне говорится:

Что весь век наш пред Тобою?

Наша жизнь, как легкий пар,

Что, поднявшись над землею,

Исчезает в летний жар.

Так можно ли любить бесконечно всемогущее существо и еще какую-то песчинку? Человек, полностью отдавшийся беспрекословному служению богу, уродует свой духовный мир, он уже не может отдавать свои лучшие чувства другим людям.

Само понимание нравственности христианство неразрывно связывает с богом. То, что угодно богу, согласуется с его волей, объявляется нравственным. И наоборот, что противоречит воле бога, то греховно, безнравственно.

Из такой постановки вопроса о сущности нравственного и безнравственного, о необходимости для верующего отдавать всего себя богу, и лишь через него — людям, вытекает возможность спекуляции на религиозных чувствах верующих, возможность использования этих чувств для самых антигуманных дел. Ведь, согласно христианскому учению, истинный верующий не только сам должен сообразовать всю свою деятельность с волею бога, не только сам должен благоугождать ему, но и стремиться к тому, чтобы и все другие люди правильно познавали, истинно любили и достойно прославляли его. «Прямая обязанность христианина, — требовал дореволюционный православный богослов, — ревностно восстать на защиту имени Божия и на врагов веры, обличить их и предать законному суду»[16].

Христианский писатель IV–V вв. Августин (католическая церковь считает его святым, православная — блаженным) ревностно отстаивал право церкви на принуждение в делах веры на том основании, что принуждение к «истине» вовсе не есть насилие, а забота о благе принуждаемого. Это учение в последующем было практически реализовано печально известной средневековой инквизицией католической церкви. В полном соответствии с требованием христианской «любви» к богу и к ближнему считалось, что так как еретик, то есть верующий в бога иначе, чем учит официальная церковь, будет вечно мучиться в загробной жизни, то лучше ему претерпеть наказание на земле и обрести тем самым надежду избежать посмертных мук. Поэтому обвиненного в ереси суд инквизиции обычно передавал светской власти для наказания «по возможности милосердно и без пролития крови» (как гласила формула осуждения), т. е. для сожжения живым.

Можно не сомневаться, что любой, читающий эти строки, будь то верующий или неверующий, воспринимает деяния инквизиции как черную страницу в истории европейских народов, как преступление против человечности, сопоставимое по своим ужасам и масштабам разве что с фашистскими преступлениями периода второй мировой войны. Но трагизм тех, уже далеких от нас, событий усугублялся тем, что сами судьи, выносившие суровые приговоры, искренне верили, что творят доброе, святое дело по очищению общества от греховности. Этой же верой были проникнуты и широкие массы верующих, чьи знакомые, близкие и родные обвинялись в грехах перед богом и церковью.

В наше время подобные преступления под прикрытием христианства невозможны. Прогресс, достигнутый человечеством в социальной, политической и духовной областях, лишил церковь былого могущества и покончил с массовыми физическими преследованиями людей на почве религиозных верований. В Конституции СССР законодательно запрещено возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями. Разительно изменились взгляды и настроения самих верующих. Поэтому церкви видоизменяют свое учение, по-новому толкуют библейские тексты, постановления вселенских соборов и другие документы, приспосабливая религию к духу времени, и прежде всего к гуманизму социалистического общества.

Но при всем желании ни одна христианская церковь не может отказаться от проповеди превосходства любви к богу перед любовью к человеку, так как эта проповедь выражает дух религии, ее природу. Более того, религия неизбежно унижает в глазах верующего не только других людей, но и его самого. Как верно заметил Карл Маркс, «религия есть самосознание и самочувствование человека, который или еще не обрел себя, или уже снова себя потерял»[17], т. е. религиозно настроенный человек — это человек, который в силу каких-то обстоятельств — социальных или индивидуальных— не может реализовать в своей практической деятельности свою подлинную человеческую сущность, свои дарования и способности, свои жизненные планы. И эту неспособность, реальное бессилие он компенсирует, иллюзорно восполняет верой во всесилие божества, перед которым все человеческое мало и ничтожно. «Так как все люди произошли от Адама, — говорит баптистский проповедник, — то и они стали наследовать поврежденное естество, так что они во грехах зачинают и рождаются, и поэтому суть чада гнева и не расположены к доброму, но склонны к злому»[18]. На этой почве в сознании верующего развивается своеобразный синдром жертвенности, готовность перенести любое жизненное испытание, любой удар судьбы, воспринимаемые им как проявления божественной воли, направляющей его к спасению.

Проповедь такой жертвенности встречается во всех основных направлениях христианства. Один из ведущих православных богословов середины нашего века митрополит Николай (Ярушевич) с восторгом вспоминал как пример для подражания со стороны верующих ветхозаветную историю о принесении Авраамом в жертву богу сына своего Исаака. Суть этой легенды такова. В результате божьей милости у 100-летнего Авраама и 90-летней его жены Сарры родился сын, которого, согласно божественной воле, нарекли Исааком. И вот, искушая Авраама в верности и послушании, через несколько лет бог повелел принести единственного сына Исаака в жертву через сожжение. Тот, не колеблясь, стал исполнять волю всевышнего. Комментируя эту легенду, митрополит Николай говорил: «Даже тогда, когда Господь для испытания его веры повелел ему поднять руку с ножом на сына своего Исаака, чтобы принести его в жертву, Авраам, послушный голосу Божию, направился к горе, чтобы там принести эту жертву. Такова была не знавшая колебаний или сомнений вера у праведного Авраама»[19].

По логике религии так и должно быть. Ведь для последовательного верующего имеют значение лишь два существа: бог как «творец и вседержитель» всего «видимого и невидимого» и он сам, носитель «образа божьего», получивший временную, телесную оболочку «бессмертной души» с единственной целью — приготовить душу к вечности. Все же остальные люди для верующего не имеют самостоятельного значения. Они воспринимаются не как равноценные сотоварищи, соратники в решении общего дела, обладающие такой же значимостью, а лишь как средство, способное содействовать или препятствовать индивидууму на его пути к спасению. И ветхозаветный Авраам ни на минуту не задумался о судьбе сына Исаака, о возможной для него иной жизненной цели, чем быть просто принесенным в жертву богу собственным отцом. Авраам воспринимал сына не как личность, имеющую неповторимую ценность, а как собственность, как средство для разрешения своих взаимоотношений с богом. В Новом завете эта черта религиозного сознания выражена предельно прямо: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» (Мат. 10, 37).

Любой нравственно не испорченный человек внутренне содрогнется от ужаса, представив себе мысленно картину, изложенную православным моралистом в проповеди об Аврааме. Ведь изначально, в силу врожденного инстинкта сохранения рода, человеку присуща обостренная забота о жизни своих детей. По мере развития общества шло социальное и духовное вызревание личности и инстинкт сохранения рода развился в нравственное чувство особой ответственности взрослого за жизнь, за здоровье, за благополучие ребенка. В цивилизованном обществе наибольший протест и возмущение всегда вызывали и вызывают те поступки людей, которые несут страдания детям.

Совесть человеческая не может примириться с допустимостью страдания, жестокости по отношению к людям во имя любви к богу. Религия же фактически оправдывает и воспевает их. «Все, что делается из любви к Христу, полно красоты, хотя бы люди и не видели этой красоты и даже считали безумием»[20], — утверждает баптистский проповедник.

Одной из причин живучести проповеди христианской «любви» является ее внешне гуманистический характер. Ведь формально она призывает любить и бога и людей. Верующие в своей массе искренне хотят одновременно угождать и сверхъестественному существу и делать добро для людей. Но истинная сущность христианской «любви» такова, что она имеет своей целью прежде всего не служение людям, а служение фантастическому существу.

В этом плане весьма характерна история, о которой рассказал бывший священник П. Дарманский. У верующей женщины в Ленинграде тяжело заболела 18-летняя дочь. Мать была в отчаянии и в своих молитвах дала обет богу, что отдаст дочь в монастырь, если бог пошлет ей выздоровление. Благодаря усилиям врачей девушка выздоровела, и верующая мать, увидев в этом чудо, действительно поместила дочь в Пюхтицкий женский монастырь. Прошло два года. Молодая девушка поняла бессмысленность пребывания в монастыре, однако сама уйти не решилась и со слезами умоляла мать забрать ее домой, позволить ей жить обычной человеческой жизнью. Но мать усердно молилась, чтобы бог удержал дочь в монашеской келье. Она даже просила отслужить молебен, чтобы бог не допустил исполнения желания дочери[21].

Трагизм этой истории в том, что мать действительно любит свою дочь, но, как верующая, искренне убеждена, что благо дочери неразрывно связано с богом. И она жертвует земным, единственно возможным счастьем дочери во имя верности сверхъестественному существу. С другой стороны, дочь обезоружена в борьбе за свое счастье. Если бы мать выказывала ей открытую вражду, нежелание считаться с ее мнением ради каких-то корыстных, эгоистических интересов, девушка чувствовала бы моральное право поступить по-своему, против воли матери. Но поскольку мать удерживала ее в монастыре именем любви к ней и верой в бога, девушка оказалась морально порабощенной мистической «волей божьей».

Христианство и теперь содержит в себе идею отказа от земных благ, от естественных человеческих привязанностей ради любви к богу. Так, православная и католическая церкви по-прежнему восхваляют многочисленных «святых», которые оставляли свои дома, семьи, отрекались от всего, чем живет человек на земле, и шли в леса, в пустыни, чтобы служить богу. Хотя баптистская церковь и не признает культа святых, но требование жертвенности выдвигает не менее, а может даже и более настойчиво. В проповедях, в печатных изданиях верующим внушается мысль, что самое главное для них — это родство по духу с братьями и сестрами во Христе, а не родство по крови, так как с первыми их роднит кровь Христова, кровь божья, пролитая за спасение грешников, а со вторыми лишь кровь человеческая. Как о вполне нормальном явлении говорит об отказе от родных ради служения богу один из ведущих богословов церкви евангельских христиан-баптистов А. Карев: «Нам пришлось отказаться от людей, которые нам были очень дороги, но которые не захотели пойти за Христом. Нам пришлось делать очень трудный выбор: или они, или Христос! И мы выбрали Христа, а от дорогих нашему сердцу людей мы должны были отказаться»[22].

В итоге мы видим, что христианство воспитывает у своих последователей прежде всего боголюбие, а не человеколюбие, проповедует угождение существу сверхъестественному, а не заботу о земном благе людей.

Коммунистический же гуманизм, по словам Карла Маркса, утверждает, что «человек — высшее существо для человека»[23], что человек является высшей из всех ценностей, существующих в мире. Он — вершина эволюции в природе, продукт прогрессивно развивающихся общественных отношений и сам творец этих отношений. Человек своим трудом, силою своего разума создает все ценности в мире — материальные и духовные и в процессе этого созидания преобразует самого себя, все полнее раскрывает свои физические и духовные способности, проявляет свою подлинно человеческую сущность. Поэтому у человека нет и не может быть более благородной и возвышенной задачи, чем отдавать свои силы и знания служению людям, бороться за их блага, за их реальное земное счастье, а вместе с тем и за свое собственное счастье. На знамени коммунизма начертан гуманнейший лозунг всех времен: «Все во имя человека, для блага человека».

Кто наш ближний?

«Кто мой ближний?» — такой вопрос, как говорится в Евангелии от Луки, был задан однажды Христу. Уже тогда, на заре христианства, люди подметили неопределенность христианской заповеди «любви к ближнему». И сейчас, по прошествии более 19 веков после возникновения христианства, мы с полным правом можем спросить церковников: «Кто наш ближний?»

Но, прежде чем рассматривать религиозное понимание этого вопроса, обратимся к истории. Заповедь «любви к ближнему» зафиксирована в Ветхом завете, который по своему происхождению и содержанию является чисто иудейским документом. Все повеления и запреты, предписанные в нем людям от имени бога, распространялись только на лиц иудейского народа. Поэтому понятие «ближний» здесь вполне определенно обозначает человека, близкого по этническому родству и по исповедуемой религии. «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего; но люби ближнего твоего, как самого себя», — читаем мы в книге Левит (19, 18). Это требование должно было содействовать внутреннему единству иудеев, заглушить вражду между имущими и неимущими в условиях начавшегося социального расслоения, сплотить народ перед лицом внешней опасности. На лиц других народов и на рабов оно не распространялось.

Христианство же формировалось не в узких рамках одной этнической общности, а в границах мировой Римской империи, покорившей многие страны, с ее большими городами, впитавшими в себя представителей разных народов и вероисповеданий. Условия жизни людей стирали прежние различия между ними и порождали новые. Постепенно слабели различия между представителями разных народностей, но зато все более очевидным становилось классовое расслоение на рабов и рабовладельцев, на патрициев и плебеев. Еще давали себя знать и религиозные различия, выражавшиеся в строгой культовой регламентации каждого шага верующих. «Люди двух разных религий — египтяне, персы, евреи, халдеи, — отмечал Фридрих Энгельс, — не могут вместе ни пить, ни есть, не могут выполнить совместно ни одного самого обыденного дела, едва могут разговаривать друг с другом»[24].

Исходной точкой развития христианства был иудаизм. Первоначально оно и выглядело некой новой иудейской сектой. Но в условиях мировой Римской империи зарождающееся христианство не могло не стремиться стать мировой религией, способной привлечь на свою сторону самые широкие массы людей всех слоев и языков. А для этого следовало преодолеть узкие рамки как иудейского культа, так и иудейской морали, неспособных привлечь симпатии широчайших масс тогдашнего римского государства.

Новозаветная мораль должна была выдвинуть такие нормы, которые не только были бы приемлемы для всех приверженцев новой религии, но и способствовали их сплочению между собой.

Проповедь «всеобщей любви» в немалой степени содействовала решению этой задачи, и она постепенно заняла центральное место в формирующейся христианской морали. Требовалось дать значительно более расширенное толкование и самого понятия «ближний». Попытки этого встречаются в различных текстах Нового завета. В Евангелии от Луки рассказывается, что на прямой вопрос о ближнем Христос ответил притчей следующего содержания: человека из племени иудеев избили и ограбили разбойники, оставив еле живым на дороге. Мимо прошли, не оказав помощи, священник и левит, оба иудеи. Ехал самарянин, представитель племени, к которому иудеи относились враждебно, увидел потерпевшего и сжалился над ним, оказал помощь, не считаясь ни со временем, ни со средствами. Окончив рассказ, евангельский Христос спрашивает: кто из этих троих был ближний попавшемуся разбойникам? И, получив ответ: «Оказавший ему милость», сказал: «Иди, и ты поступай так же» (Лук. 10, 29–37).

В данной притче, которую часто пересказывают современные церковники, довольно легко просматривается подмена предмета обсуждения. Вместо ответа на вопрос: «Кто мой ближний?» евангельский Христос разъясняет: «Как ты можешь стать ближним для другого?» Вместе с тем притча показывает, что христианство в период своего становления не могло не считаться с чисто земными чувствами людей, определявшимися реальными условиями жизни. Оно не могло еще сказать иудею: твоим ближним является всякий человек — и грек, и римлянин, покоривший твою землю, как не могло сказать этого и представителю любого другого порабощенного племени. Поэтому христианство еще не отвергало общечеловеческого понимания слова «ближний» в смысле: близкий чем-то человек, сделавший и делающий приятное, полезное. Это было вполне приемлемо для верующих того времени.

Одновременно в христианстве складывалась и приобретала ведущее значение другая формула, которая способствовала внутреннему сплочению новой церкви как организации. Она гласила: все верующие в Христа — ближние между собой. Так, автор апостольского послания к Га латам пишет: «Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса… Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3, 26–28). Следует заметить, что в этой формуле имелось определенное гуманистическое содержание, так как христианство все же в какой-то мере уравнивало язычника с иудеем, раба со свободным, женщину с мужчиной. Но уравнивало не в действительности, а лишь перед богом. По мысли новозаветных авторов, всех христиан объединяли «один Господь, одна вера, одно крещение» (Еф. 4, 5).

Наряду с этим христианство изначально выражало неприкрытую вражду ко всем тем, кто не хотел принять новую религию. Тексты Нового завета полны открытых угроз и проклятий в их адрес: «…врагов же Моих тех, которые не хотели, чтобы Я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо Мною» (Лук. 19, 27); «…если не уверуете, что это Я, то умрете во грехах ваших» (Иоан. 8, 24); «…кто не будет веровать, осужден будет» (Мар. 16, 16); «…кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема» (1 Кор. 16, 22). Второе послание апостола Иоанна, которого церковь неизменно именует «апостолом любви», запрещает даже впускать в дом и здороваться с теми, кто не признает учения Христа (стих 10).

Тем самым христианство, именующее себя «религией любви», уже изначально вносило размежевание между людьми не по их реальному положению в обществе, не по их нравственным, деловым и другим человеческим качествам, а по признаку их отношения к богу. Оно посылало проклятия не по адресу действительных врагов народных масс, рабовладельцев и палачей освободительных движений, а по адресу лишь «врагов божьих», противников новой религии, которые в практической жизни могли быть вполне благородными, высоконравственными людьми. И это не пустые словесные угрозы. В результате превращения христианства в господствующую религию христианские церкви приобрели огромную силу и власть. Свое могущество они использовали для беспощадной расправы с идейными противниками, в том числе и внутри христианства. Примеров тому не счесть. Достаточно вспомнить хотя бы длительное преследование старообрядцев со стороны Русской православной церкви, инквизицию, направленную против как свободомыслия, так и еретических движений.

В условиях победившего социализма стало практически невозможным проповедовать открытую вражду к инаковерующим и неверующим. Советские люди в своем абсолютном большинстве, каких бы убеждений в вопросе религии они ни придерживались, чувствуют себя братьями по классу, товарищами и соратниками по борьбе за торжество идеалов добра и справедливости в нашей стране и во всем мире. Под влиянием произошедших перемен христианские проповедники в нашей стране пытаются по-новому переосмыслить библейские изречения, преподнести их в форме, приемлемой для изменившегося сознания верующих. Понятие «ближний» сейчас истолковывается в максимально широком смысле. Так, православный богослов, давая собственную оценку известной уже читателю евангельской притче о самарянине, пишет: «Господь велит нам в каждом человеке видеть своего ближнего»[25]. Такой вывод вовсе не вытекает из новозаветного текста, но зато он больше соответствует духу нашего времени. Так же расширительно пытаются толковать понятие «ближний» и баптистские проповедники, заявляя, что надо любить «все человечество, всех людей, живущих на земле, независимо от расы, национальности, социального положения, образования»[26].

Новый характер складывающихся в мире отношений между людьми вынуждена учитывать и католическая церковь. Она не может не считаться с тем, что пролетарские идеи о равенстве и братстве всех людей труда привлекают на свою сторону все новые и новые массы населения во всех уголках земли. Поэтому католическая церковь тоже стремится придать своим нравственным принципам видимость высочайшей гуманности, человечности. Папа римский Павел VI в речи на заключительной сессии второго Ватиканского собора говорил о том, что церковь несет «прежде всего — любовь; любовь к людям нашего времени таким, каковы они есть, там, где они есть, любовь ко всем»[27]. Небезынтересно заметить, что это высказывание главы католической церкви воспроизвел на своих страницах печатный орган Русской православной церкви, тем самым признав его соответствие православной точке зрения.

Но идея человеческого братства в христианском учении, соединенная с религиозным пониманием сущности человеческого общества и самого человека, теряет свою гуманность и превращается в нечто противоположное настоящему гуманизму. В самом деле, согласно современному религиозному пониманию, «ближним» является всякий человек: добрый и злой, благородный и нравственно извращенный, трудящийся и тунеядец, угнетенный и угнетатель. Как Солнце в равной мере светит для всех, так и человек должен любить всех, независимо от личного благорасположения к ним. Но Солнце функционирует по чисто естественным законам. Оно не связано с человеческим обществом, со страстями и переживаниями людей. Человек же существо общественное, он тысячами нитей связан с обществом, с его интересами, заботами и тревогами. И сам он преследует определенные цели, испытывает те или иные побуждения, чему-то радуется или из-за чего-то негодует, что-то одобряет, а что-то осуждает. Без проявления подобных свойств человек перестает быть человеком, он погибает как личность. Поэтому религиозное требование проявлять одинаковые чувства к носителям добра и носителям зла вовсе не гуманно. Оно равносильно попытке поставить человека по ту сторону добра и зла, что разрушает в нем человеческие качества. Это религиозное требование любить в равной мере всех настолько абстрактно, что практически не может быть выполнено никем и никогда.

Однако и сейчас христианству свойственна проповедь «любви к ближнему» в традиционном ее понимании как любви к единоверцам. Четче всего эта тенденция просматривается в баптизме. Толкуя евангельскую заповедь Христа «да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Иоан. 15, 12), баптистские проповедники пишут: «…истинным другом для детей Божиих может быть лишь тот, кто живет под водительством Духа Святого»[28], а «христиане должны показывать пример искренней любви, преданности и самоотверженного служения друг другу»[29].

Вне всякого сомнения, призыв к взаимной любви «друг друга» среди единоверцев рассчитан в значительной мере на внутреннее сплочение, укрепление самой религиозной организации. Баптистская церковь сейчас раздирается внутренними противоречиями. Взаимная христианская любовь, по мысли ее руководителей, должна помочь преодолеть их, восстановить единство церкви. Характерна в этом отношении проповедь бывшего старшего пресвитера церкви евангельских христиан-баптистов по Белоруссии К. Велисейчика, произнесенная 30 октября 1966 года в молитвенном доме Минской общины. «Что мешает нашему единству? — обратился он к присутствующим с риторическим вопросом. — Разные условия жизни. Так? (голоса из зала: „Так!“). Вот, мол, проповедники живут так, а рядовые так. Но вспомните Христа. Он принял на себя все тяготы мира, был презираем. А его отец находился во всей славе небесной. Они были прямо в противоположных условиях. Но Христос говорил: будьте так едины, как я в боге и бог во мне. И нам надо так любить всех, будь они слабые или сильные, высокие или низкие (по своему положению. Д. М.), чтобы они все время были в нашем сердце. Только полюбив бога, как родившего нас, полюбим и тех, кого породил он». Подобную же аргументацию встречаем и на страницах баптистского журнала.

Так или иначе, проповедь любви к единоверцам неизбежно содержит в себе недоброжелательное, даже враждебное отношение к инаковерующим, особенно к неверующим, что проявляется нередко в проповедях на молитвенных собраниях и в рукописной литературе. Приезжавший из Киева в Минск баптистский композитор, член Всесоюзного совета ехб С. Бацук в проповеди 24 марта 1974 года перед единоверцами утверждал, что неверующие не только не приемлют «слова божия», но не могут даже находиться рядом с верующими, чувствуют себя неуютно, бегут от них. В красненской общине евангельских христиан-баптистов перед началом одного из пасхальных молитвенных собраний читалась нелегально распространяемая рукопись «Борьба тьмы со светом», содержащая грубые нападки на атеистов. Схожие мотивы, хотя редко, проскальзывают и в печатном органе евангельских христиан-баптистов. В одной из его публикаций, например, утверждалось: «Если человек сознательно закрывает свое сердце от воли Бога, он не принадлежит больше царству Его, но царству сатаны»[30]. А раз человек отвергнут богом и принадлежит «царству сатаны», то, вполне понятно, никаких добрых чувств по отношению к нему верующий питать не должен.

Подобные высказывания встречаются и в проповедях католических священников в Белоруссии. Ксендз Радуньского костела Гродненской области Штейн в проповеди утверждал, что только те, кто верит в бога, братья между собой, независимо от того, богатые они или бедные, живут в СССР или в Англии. А ксендз Желудокского костела Гродненской области Барташевич в проповеди, произнесенной в тот же день, обрушился с угрозами по адресу неверующих, заявляя, что ими овладел сатана, что хотя они считают себя умными, но их неверие является безумием перед богом и никто из них не избежит суда божьего. В пасхальной проповеди 1980 года ксендз Рубежевичского костела Минской области Юник говорил, что каждый человек должен сделать для себя выбор: «…быть с Христом или быть против него. Третьего здесь не дано. Если человек выберет Христа, то все у него будет хорошо. Если же пойдет против Христа, то все будет плохо». Само собой разумеется, что любить того, кто идет против Христа и кем «овладел сатана», недопустимо, так как это означало бы самому оказаться в числе врагов божьих.

С особым упорством проповедуется вражда по отношению к неверующим в экстремистски настроенных сектантских группировках, таких, как сторонники совета церквей евангельских христиан-баптистов, свидетели Иеговы, христиане веры евангельской (пятидесятники) и некоторые другие.

Следует учитывать, что такая религиозная пропаганда осуществляется не в безвоздушном пространстве. Она оказывает определенное влияние на какую-то часть верующих людей. Отсюда и в Белоруссии мы еще, к сожалению, встречаем среди рядовых верующих факты недоброжелательного, а порой и враждебного отношения к неверующим, особенно к тем, кто порвал с религией в зрелом возрасте. Так, бывший верующий из города Пинска И. Карпович рассказывает, что после его разрыва с баптистской общиной многие ее члены грозили ему, что бог его накажет самым лютым наказанием. А после выступления в газете он стал получать по почте анонимные злобствующие письма[31]. Известно немало случаев, когда верующие родители отказывают в материальной помощи своим детям, если те под влиянием социалистической действительности и образования вырастают неверующими.

Или возьмем такой общеизвестный пример. В послевоенный период в Белоруссии, как, кстати, и в ряде других районов нашей страны, периодически то в одном месте, то в другом появляются так называемые святые письма. Они пересылаются по почте или подбрасываются в почтовые ящики без указания обратного адреса. В старину такие письма называли подметными, т. е. подброшенными, как говорится в толковом словаре В. Даля, «со злым умыслом». Какой же умысел скрывается за этими «святыми письмами»? Прежде всего они рассчитаны на то, чтобы запугать, нарушить душевный покой советских людей, в своем большинстве неверующих, возможным вмешательством в их жизнь некой сверхъестественной силы, посеять в них хотя бы на минуту тревогу за свое будущее. Инициаторы распространения таких посланий скорее всего исповедуют христианские заповеди любви, но они весьма далеки от забот о благополучии своих адресатов. Как правильно заметил в своем письме в республиканскую газету житель д. Борково Верхнедвинского района П. Аверченков, «они не желают ни нам, ни нашим детям ни счастливой жизни, ни светлого будущего».

Таким образом, «божеское», т. е. религиозное, берет зачастую верх над человеческим в отношении верующего к атеистам. И в этом еще раз отчетливо проявляется антигуманная сущность религиозного толкования любви между людьми. Еще в середине прошлого века немецкий буржуазный философ Л. Фейербах справедливо заметил, что христианство по самой своей внутренней сущности вызывает у верующих враждебные настроения по отношению к неверующим. С точки зрения религии, писал он, «…любить человека, не верующего в Христа, — значит грешить против Христа и любить его врага»[32].

Имея в виду именно эту особенность религии, выдающийся пропагандист марксизма в России Г. В. Плеханов с полным правом отмечал: «Вера в бога становится для религиозного человека непременным условием любовного, сердечного отношения к ближнему. Он ненавидит атеиста во имя той самой любви, которую проповедует и обоготворяет. Так извращает взаимные отношения людей вера в бога, извращающая отношение человека к своей собственной сущности… Она проклинает во имя спасения, она свирепствует во имя блаженства»[33].

Если строго следовать логике религии, то, скажем, для верующего католика, колхозника или рабочего, более близким является палач чилийского народа католик Пиночет, который регулярно посещает воскресные мессы, чем его товарищ но труду, свободный от религиозных представлений. А для последовательного евангельского христианина-баптиста бывший американский президент, баптистский проповедник Картер, развязавший оголтелую антисоветскую истерию, ближе, чем любой советский человек, не «брат во Христе». Сама возможность именно такого ответа на вопрос «кто наш ближний?» убедительно показывает не просто негуманный, но реакционный смысл христианской проповеди «всеобщей любви».

На самом же деле ни человечество в целом, ни общество каждой отдельной страны не делится на верующих и неверующих. Мы живем в классово разделенном мире, в котором есть прежде всего трудящиеся, производящие материальные и духовные ценности, и эксплуататоры, пользующиеся трудом других людей в целях собственной наживы. И отношения между ними никогда не строились и не могут строиться на принципах взаимной любви. Угнетенный не может возлюбить своего угнетателя. «Нет, нет, не является моим братом тот, который называется, как я, христианином, но является палачом народа, к которому я принадлежу, — говорил представитель антирасистских движений Африки на одном из заседаний Главного комитета Всемирного Совета Мира в Утрехте в 1972 году. — Не мой брат банкир, поддерживающий систему, которая угнетает меня»[34]. Поэтому попытка христианства объявить всех людей вообще ближними между собой, братьями перед богом является не более как прекраснодушной фразой, способной лишь ввести в заблуждение эксплуатируемых и на какое-то время отвлечь их от борьбы за свое освобождение.

Строителям коммунизма не чуждо чувство любви к людям. Они не лишены дружеских, сердечных отношений к себе подобным, заботы об их благе, готовности поступиться собственными интересами, даже пойти на самопожертвование ради интересов других людей, коллектива, общества в целом. Это благородное нравственное чувство все более и более становится регулятором взаимоотношений между людьми, но не между всеми людьми вообще, а между товарищами по совместному труду, по борьбе за общие идеалы, между братьями по классу. Для нас каждый трудящийся — друг, товарищ и брат, независимо от того, придерживается он научного мировоззрения или нет. Наша любовь и уважение к трудящимся выходят за пределы одной страны и являются подлинно интернациональными чувствами. Для нас все труженики земли: будь то крестьянин Афганистана или Алжира, рабочий Болгарии или Португалии, житель Анголы или Кубы — являются братьями по классу, по борьбе за лучшее будущее человечества. Каждый успех в этой борьбе, достигнутый в любом уголке земного шара, радует и вдохновляет нас, советских людей, как наш собственный, потому что он укрепляет общие силы мира и прогресса, а неудача огорчает и тревожит нас, как наша общая неудача.

В то же время каждый, кто мешает борьбе за освобождение человечества, за построение коммунизма, — наш враг, независимо от того, верующий он или нет. Для коммунистов несравненно ближе верующий католик, баптист, православный, но честный труженик, сторонник демократии и свободы, чем неверующий капиталист, реакционер в буржуазных странах или тунеядец, хапуга в нашем обществе.

Итак, мы видим, что христианство определяет «ближних» людей по признаку отношения к существу сверхъестественному — богу и тем самым извращает подлинные отношения между людьми. Коммунизм же утверждает единство людей труда, исходя из общности их реальных условий существования и коренных жизненных интересов. В этом как раз и кроется величайшая преобразующая сила коммунистического гуманизма.

Можно ли любить врагов своих?

Проповедь человеколюбия в христианстве не ограничивается призывом любить ближнего. Этот призыв, как мы видели, был присущ и ветхозаветной морали. Христианство же дополнило его принципиально новой заповедью «любви к врагам», которая преподносится как наиболее полное выражение нравственного совершенства и высшее проявление любви к богу. Только через любовь к врагам и прощение совершаемого ими зла можно заслужить прощение собственных грехов. «Прощайте и прощено будет вам», — учит христианство.

Что же могло вызвать к жизни столь необычную нравственную норму?

Процесс формирования ее шел под влиянием ряда причин, что можно заметить при анализе новозаветных книг. Как известно, церковная традиция размещает книги Нового завета в следующей хронологической последовательности: четыре евангелия, деяния апостолов и апостольские послания, последним документом считается «Откровение Иоанна Богослова». На самом же деле древнейшим новозаветным документом, появившимся раньше других, является книга «Откровение Иоанна Богослова». Об этом говорят не только имеющиеся в ней исторические сведения, но и особенность излагаемой морали. Как заметил Фридрих Энгельс, в этой книге «и речи еще нет о „религии любви“, о призыве: „Любите врагов своих, благословляйте ненавидящих вас“ и т. д.; здесь проповедуется месть, неприкрытая месть, здоровая, честная месть гонителям христиан»[35].

Но книга Откровение написана как раз в тот период (68 или 69 г. н. э.), когда складывавшееся христианство было только религией угнетенных, притом оно не оторвалось еще от своей первоосновы — иудаизма. Христианство того периода как по составу общин, так и по идеологии можно назвать иудео-христианством. Оно не знало еще любви к неиудеям и не включало их в число потенциальных обитателей «нового Иерусалима». Спасение обещалось лишь праведникам из 12 колен израилевых. В разных частях Римской империи тогда еще вспыхивали восстания как затухающие отзвуки прошедшей революционной бури, кульминационным пунктом которой было восстание рабов под водительством Спартака. На востоке империи пылал огонь иудейской войны против римского владычества (66–73 гг.). Большинство рабов тогдашнего Рима, пишет Ф. Энгельс, «…было некогда свободными или сыновьями свободнорожденных. Среди них, стало быть, должна была еще по большей части сохраняться живая, хотя внешне бессильная, ненависть против условий их жизни»[36].

Ненависть угнетенных к своим угнетателям, ненависть порабощенных народов к Риму, этой «вавилонской блуднице», и нашла свое отражение, уже в религиозной форме, в книге Откровения. Члены первых христианских общин страстно верили и ждали, что мессия, посланец бога, освободит их от «царства дьявола» на земле и отомстит всем угнетателям: «…доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (Отк. 6, 10). С таким воплем мог обратиться к неведомому богу и иудей в бессильной ярости против иноземных владык своей родины, и раб, потерпевший поражение в открытой схватке с рабовладельцами, но сохранивший в душе жажду мщения. Книга Откровения дышит открытой злобой к врагам и злорадным торжеством в предчувствии их грядущего наказания силою «всевышнего».

Значит, первоначальное христианство, когда оно еще было только религией угнетенных и отражало их боевые настроения, не знало заповеди «любви к врагам». Эта заповедь сформулирована в так называемых апостольских посланиях и в евангелиях, написанных значительно позже.

Общественно-политическая обстановка в империи к концу I — началу II века н. э. серьезно изменилась. Вооруженные выступления рабов и покоренных народов против римского владычества фактически были подавлены. Рим торжествовал победу. Среди угнетенных царило настроение пессимизма, неверия в свои силы, покорности судьбе. К этому времени стало ясно, что плата «злом за зло», т. е. открытый протест против гнета, вооруженная борьба не оправдали себя, ненависть к врагам оказалась бессильной. Нужен был какой-то иной выход, если не в действительности, то хотя бы в воображении. Раз надежды на освобождение от гнета на земле не было, то сформировалось представление не просто о спасении свыше, но и о неземном, загробном спасении в «царстве небесном». Удовлетворение нужд реального мира полностью переносилось в мир иллюзорный. По меткому выражению французского исследователя религии Шарля Эншлена, «Христос победил потому, что потерпел поражение Спартак… На смену земному мстителю пришел мститель небесный, апокалиптический; на смену общей борьбе — покорность судьбе, на место реальных надежд — отказ от всего земного и упование на небесное воздаяние»[37].

Спартак — синоним классовой ненависти, революционной непримиримости рабов со своим положением, с рабовладельцами. Отношения взаимной ненависти разрешались и могут разрешаться только силой. Но в тех конкретных социально-экономических и политических условиях рабы не могли разрешить силой эти отношения в свою пользу. Тем более что ими двигала не объединяющая ненависть к рабству вообще, а лишь таившая в себе угрозу разъединения ненависть к конкретным рабовладельцам, в данном случае к римским. Сам по себе строй рабства, строй господства и подчинения казался незыблемым, от века данным. Несправедливость виделась в частностях, но не в принципе.

Уже в этом была заложена возможность религиозного раз-решения вопроса. Раз рабство от века, значит, оно от бога, а потому неизменно. А по поводу всеобщего возмущения угнетенных религиозное сознание поясняло: ты недоволен, что раб? Но это от бога. Он дает каждому определенную меру радостей и горя. Ты исчерпаешь свою меру горя на земле, зато на небе будешь блаженствовать. Твой господин, наоборот, испытает все радости здесь, а там будет вечно страдать. Утешься, раб, и возлюби господина твоего как творение божие. Молись, чтобы он понял свою ошибку и тем самым облегчил свою участь в жизни вечной. Но если он не смягчится, ты все равно люби его, тем самым «соберешь ему на голову горящие уголья» (Рим. 12, 20). Бог отомстит за тебя. «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: „Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь“» (Рим. 12, 19). В этих словах выражено настроение людей, полностью разуверившихся в себе, понявших свое бессилие и внутренне примирившихся с ним.

Здесь любви в человеческом понимании нет. Здесь все еще царит дух ненависти, но в более извращенной форме, чем в книге Откровения, ненависти, осуществляемой через бога посредством любви. Требования униженного удовлетворены — бог отомстит. Самому действовать не надо. Это устраивало угнетенных, потому что иного выхода не было. Открытая борьба с врагами, как показал опыт многочисленных восстаний, бессмысленна. Что же делать? Человек не может смириться с безвыходностью. И выход был найден в религии через смирение перед волей бога. Высшее проявление смирения — любовь, любовь не только к ближним, но и к врагам. Она импонирует сердцу простого человека, понимающего, как согревает тепло дружелюбных отношений. Она удовлетворяет и чувство ненависти, непримиримости к несправедливости — через веру в бога, веру в божественную справедливость.

Таким образом, христианская «любовь к врагам» отразила настроение тех, кто больше не способен бороться со своими противниками, переносить поражения в этой борьбе, кто окончательно разуверился в возможности победы. Вместе с тем она позволила возвысить отчаявшегося человека в его собственных глазах, придав его бессилию, вынужденным смирению и покорности перед сильными мира сего ореол святости, божественности, ореол подвижничества. Недаром в Новом завете уделяется так много внимания обоснованию превосходства «любви к врагам» перед «любовью к ближним». «Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?.. И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» (Мат. 5, 46–48). Без такого возвышения любви к врагам проповедь ее не смогла бы найти отзвука среди приверженцев новой религии.

Необходимо учитывать и следующее немаловажное обстоятельство. Тогдашнему миру были совершенно неясны причины имущественного неравенства людей, различия их положения в обществе, причины их вражды между собой. Людям казалось, что взаимоотношения между ними определялись некими личными свойствами человека, его мягкостью или жестокостью, добротой или злобивостью, честностью и прямотой или лживостью и коварством. И мысль о том, что достаточно изменить характер человека, свойства его души, как все вокруг изменится, соответствовала образу мышления человека древнего мира. Эти представления и нашли свое религиозное выражение в христианстве, в его призывах к изменению «внутреннего» человека, в его уповании на возможность переделать мир любовью.

Ко времени написания апостольских посланий и евангелий изменился племенной и классовый состав самих христианских общин. В них преобладали язычники, неиудеи, а ведущую роль стали играть выходцы из имущих слоев и разбогатевшие епископы.

Это тоже оказало большое влияние на характер формирующейся морали. Ведь мало было просто привлечь на свою сторону иудеев и язычников, имущих и неимущих, надо было еще примирить и сплотить их в рамках одной церкви, разрушить окончательно стену враждебности, ранее разделявшую их. Проповедь «всеобщей любви» в немалой степени содействовала решению этой трудной задачи. Но одна только заповедь «любви к ближнему» даже при самом широком толковании, чему, кстати, в Новом завете уделяется особое внимание, по своей форме и содержанию не могла в тех конкретных условиях приобрести характер всеобщности. После крупных восстаний рабов и угнетенных народов стал для всех очевидным факт взаимной враждебности господствующих и угнетенных классов Римской империи, враждебности римлян и неримлян. Для иудея каждый чужеплеменник, особенно римлянин, оставался врагом, его следовало ненавидеть. А раб не мог считать господина своим ближним, так же как и господин ни за что не признал бы ближнего в лице раба своего. Слишком чувствительны были раны взаимной вражды.

Отсюда возникала потребность дополнить ветхозаветную заповедь принципиально новым нравственным положением, которое позволило бы сделать христианскую мораль приемлемой для представителей разных племен и народов, разных классов и социальных групп и способствовало бы их сплочению внутри одной церкви. И такое новшество ко времени написания евангелий было найдено. В Нагорной проповеди, являющейся по сути моральным кодексом христианства, евангельский Христос, сопоставляя мораль Ветхого и Нового заветов, говорит: «Вы слышали, что сказано: „око за око, и зуб за зуб“. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (Мат. 5, 38–41). И далее; «Вы слышали, что сказано: „люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мат. 5, 43–44).

С чисто религиозно-догматической точки зрения такая постановка вопроса совершенно недопустима: бог-сын изменяет повеления бога-отца, а по существу и свои собственные, так как он столь же вечен, как и отец, они — единое существо и вместе «есть любовь». Но такого изменения требовали условия времени, с чем не могли не считаться идеологи новой религии. В итоге заповедь «любви к врагам» стала неотъемлемой частью христианской морали, провозгласившей любовь всеобщим принципом человеческих отношений.

Современное христианство в полном соответствии с новозаветными поучениями воспевает любовь к врагам как более высокий род любви по сравнению с любовью к чем-то приятным людям. Один из проповедников Минской баптистской общины, призывая верующих во всем брать пример со «всепобеждающей любви Христа», говорил: «Если кто сделал нам зло, оскорбил нас, неприятен нам, то мы питаем вражду к нему. Но господь оценит нас по тому, как мы относимся именно к этому человеку, а не к друзьям. Сказано же в евангелии: „Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?“» (Мат. 5, 46).

Каждый человек еще поймет евангельский призыв «да любите друг друга», т. е. любите тех, кто вас любит. По форме и содержанию этот отдельно взятый призыв глубоко человечен. Он сформировался в далекой древности внутри отдельных общин как призыв к единению, сплочению членов одной общины, рода, племени, людей, близких между собой по происхождению и по положению. Следы его мы находим задолго до возникновения христианства. Но как можно любить врагов, любить людей, приносящих тебе зло? Понимание противоестественности такого положения проскальзывает порой в религиозной печати и проповеднической деятельности церковников. Один из баптистских авторов писал: «Как трудно любить вообще. Так много гадкого в людях, как много людей, похожих на мусорные ящики! Легко любить вазу с красивыми цветами, но любить урну с мусором… А Христос повелевает любить именно „урну с мусором“. Человека со всеми гадкими для нас качествами! Да еще человека, нас ненавидящего!»[38]

Действительно, проявление человеческих чувств, его симпатий и антипатий осуществляется по чисто человеческим законам. Как говорит народная пословица: сердцу не прикажешь. Поэтому религия, тысячелетиями господствующая над сознанием людей, все же не в силах полностью подчинить их своему влиянию. В реальной жизни, а не в писаниях церковников мы не встречаем верующих, которые бы на все обиды, оскорбления, страдания, причиняемые им, отвечали искренней любовью в человеческом понимании этого слова. И сам евангельский Христос, призывавший подставлять левую щеку, когда ударят по правой, на практике не всегда придерживался собственного учения. В евангелии рассказывается, что, когда один из служителей первосвященника ударил Христа по щеке, тот не поспешил подставить другую, а сказал: «…если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Иоан. 18, 23), т. е. он требовал справедливости. Даже в евангелиях проявляются зерна чисто человеческого понимания взаимоотношения людей!

Значительный интерес в этом плане представляет эпизод из романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы». Вспомним беседу Ивана с братом Алешей, монастырским послушником, глубоко верующим человеком. Братья ведут речь о мировой гармонии, о смысле страданий людей в планах творца мира, о любви к человечеству. В ходе беседы Иван рассказывает Алеше о случае, произошедшем в начале XIX века в крепостном поместье генерала-отставника, любителя псовой охоты. Как-то маленький дворовый мальчик, лет всего восьми, играя, пустил камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. Узнав об этом, генерал приказал взять мальчика, посадить в кутузку, а назавтра на глазах у всей дворни и матери ребенка учинил над ним жестокую расправу. «Выводят мальчика из кутузки, — рассказывает Иван. — Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть… „Гони его!“ — командует генерал, „беги, беги!“ — кричат ему псари, мальчик бежит… „Ату его!“ — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну… что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!

— Расстрелять! — тихо проговорил потрясенный Алеша».

Имея в виду христианское учение о всепрощении и наступлении абсолютной гармонии в мире после всеобщего воскресения людей, когда мать, все простив, обнимется с мучителем своего дитяти, герой Достоевского с проникновенной силой высказывает глубоко человечное восприятие проблемы: «Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония?.. Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу».

Признавая невозможность любить приносящего зло, христианство, особенно баптизм, мистифицирует это естественное свойство человеческой натуры, объясняет его прирожденной порочностью. Проявить такую любовь, оказывается, верующий может только при помощи свыше. «Чтобы побеждать зло добром, необходимо в сердце иметь любовь. Но чтобы иметь ее, мы должны получить ее от Бога через Духа Святого, плодом которого и является любовь»[39]. Только после того как человек воспримет в себя божественную любовь, он, по мысли богословов, подобно Христу, полюбит всех без исключения: «…и больного, и фарисея, и разбойника, и предателя, и тех, кто нас распинает»[40].

Бросается в глаза прежде всего то, что баптистский проповедник преднамеренно объединяет под общим знаменателем и больных, к которым мы действительно должны проявить сочувствие и внимание, как к людям, нуждающимся в человеческом сострадании и помощи, и фарисеев, т. е. лицемеров, ханжей, на которых можно влиять мерами общественного воздействия, и открытых врагов общества — разбойников, предателей и даже распинателей (не фашистских ли извергов?), лучшее средство борьбы с которыми — это надежная изоляция их от общества. Уже в самом подходе к определению объекта любви проявляется характерная черта христианского человеколюбия — его абстрактность, крайняя неопределенность. Христианство заповедует любить всех вообще и никого конкретно, любить в равной мере и разбойника и его жертву, и распинателя и распинаемого. Такую «любовь» мог бы питать только абстрактный человек, живущий вне времени и пространства, а не конкретный, принадлежащий к определенному классу определенного общества, с его конкретными нравственными принципами, симпатиями и антипатиями. С точки зрения реального, а не абстрактного гуманизма нельзя любить человека и в то же время не защитить его от преступника, тем более питать к последнему такие же или даже большие чувства любви, как и к пострадавшему от его рук; нельзя любить свой коллектив, свой народ и в такой же мере любить предателя, по чьей вине нанесен непоправимый вред коллективу, всему народу.

Но церковь обращается с призывом «любить врагов» не к абстрактным (ибо таких в природе нет), а к конкретным людям, к своим нынешним и вероятным приверженцам и при этом, безусловно, рассчитывает на успех. Значит, предполагает наличие у верующих такой психологической настроенности, таких нравственных принципов, которые являются благодатной почвой для взращивания идей абстрактного человеколюбия. Этой почвой является безусловная вера в бога как существо абсолютно всемогущее и надежда на посмертное спасение через уподобление божеству, строгое следование его заповедям. Важнейшим условием спасения христианство изначально объявило чувство вины перед богом, признание собственной греховности. Согласно религиозному учению, все люди от рождения греховны и собственными силами неспособны освободиться от греха. Но бог, в силу великой любви к людям, послал на землю своего сына ради искупления грехов человеческих. Христос стал страдальцем за всех — за иудеев и неиудеев, за богатых и бедных, за добрых и злых. И все, уверовавшие в Христа, могут обрести спасение.

Характеризуя эту идею, Фридрих Энгельс писал: «…Христианство затронуло струну, которая должна была найти отклик в бесчисленных сердцах. На все жалобы по поводу тяжелых времен и по поводу всеобщей материальной и моральной нищеты христианское сознание греховности отвечало: да, это так, и иначе быть не может; в испорченности мира виноват ты, виноваты все вы, твоя и ваша собственная внутренняя испорченность! И где бы нашелся человек, который мог бы это отрицать? Меа culpa! (Моя вина. — Ред.). Ни один человек не мог отказаться от признания за собой части вины в общем несчастье, и признание это стало теперь предпосылкой духовного спасения…»[41]

Идея всеобщей греховности остается важнейшей в христианстве и поныне. Из нее легко выводится идея всепрощения. Согласно учению христианства, каждый человек должен видеть в себе бездну грехов, считать себя худшим из всех грешников и ощущать свой неоплатный долг перед богом. «И что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Мат. 7, 3). Поэтому только прощая другим их согрешения, каковы бы они ни были по своей тяжести, можно заслужить прощение собственных грехов, без чего нет спасения. «Чувство ответственности перед богом, сознание вины смягчает сердца и сообщает им решимость найти пути к сердцу недруга и помочь ему»[42], — пишет православный проповедник.

Но такая всепрощающая любовь, по учению христианства, «рождается только в обновленном существе»[43], т. е. у человека не просто верующего, но перестроившего весь свой внутренний мир в религиозном духе, умершего для мира и мирских интересов и «возрожденного во Христе». По словам католического богослова Генри де Любака, человеку «нужно себя потерять, чтобы себя найти»[44]. Это значит, что человек должен умереть для себя, для своих страстей, а жить только для бога и найти себя в нем. Такой «возрожденный» верующий, «потерявший себя», осознавший свою греховность, свою порочность, свое ничтожество, наконец, отказывается от собственного «я» и всецело полагается на бога и на его любовь к себе. Он проникается уверенностью в собственном спасении и в знак благодарности богу и как залог его любви к себе распространяет любовь на всех людей как на творения божьи.

Человек, который строит жизнь в расчете на ее конечный мистический результат — спасение после смерти, теряет интерес к окружающему миру, самоотрешается от него, воспринимает его не как естественную и единственную среду для самовыявления и ощущения полноты жизни, а как неизбежный фактор, лишь отвлекающий от спасения. Душевный настрой подобного «возрожденного во Христе» человека отчетливо выражен в следующих строках баптистского стихотворения:

Хоть на земле я еще нахожусь,

Ей я чужой!

Но я к небесному миру стремлюсь,

Жажду покой!

Скоро ль наступит кончина моя,

Жизнь мне прервет?

В свете блаженства удел для меня

Скоро ль придет?

Поэтому он воспринимает антиподы реальной жизни не в их абсолютной несовместимости (добро и зло, разбойник и его жертва, товарищ и враг), а в их общей принадлежности к «миру божьему», в силу чего они в одинаковой мере достойны любви.

Но это уже вовсе не любовь в человеческом понимании слова. Она чужда подлинной заботы о благе самого человека. Ее главной целью оказывается вовсе не человек, а опять-таки бог, во имя которого только и следует любить «ненавидящих». За такой любовью скрыто равнодушие к тому, на кого она формально направлена. «Если наш враг не позволит победить себя любовью, пренебрегая предлагаемой ему помощью, — разъясняет один из руководящих деятелей церкви евангельских христиан-баптистов Р. Вызу, — то он погибнет в своем зле и ненависти. В таком случае мы за него не отвечаем»[45].

Таким образом, главной здесь оказывается собственная настроенность верующего, его готовность проявить любовь к врагу, а не забота о самом враге, не стремление победить в нем злое начало, превратить подлеца в благородного человека, убийцу в альтруиста. Как говорил один из проповедников красненской баптистской общины Молодечненского района: «Будем любить по заповеди Христа, а как кто судить будет о нас, как кто отнесется к нашей любви, не наше дело. Это дело господа».

* * *

В итоге мы видим, что христианство проповедует любовь не к конкретной группе людей, а к абстрактному «образу божию» во всех людях. Для него неважно, кто является носителем этого образа, для него важен сам образ. Так лучшие чувства верующих направляются не на окружающих их людей, не на общество, в котором они живут, а на существо фантастическое, т. е. в пустоту. Тем самым обкрадывается не только общество, но и сам верующий, который лишается возможности ощутить реальное счастье служения людям и воспринять их ответную благодарность. «Чем больше вкладывает человек в бога, тем меньше остается в нем самом»[46], — писал Карл Маркс.

Человеколюбие. В чем оно?

Слово «любовь» при всей своей многозначности всегда несет одну и ту же смысловую нагрузку. Оно выражает исключительность чувства субъекта к объекту, выделенному из других объектов того же рода. С другой стороны, на кого или на что любовь ни была бы направлена, она всегда выступает как активное чувство, требующее определенных положительных действий. Любовь к одному человеку или ко многим людям выражается в стремлении делать приятное избранным людям, в желании видеть их более счастливыми, в готовности поступиться своими интересами ради их интересов вплоть до свершения высшего нравственного подвига — самопожертвования. Способность человека проявлять чувство любви к другим людям выступает как благородная нравственная черта его характера.

Поэтому и христианская проповедь «всеобщей любви» часто воспринимается в обычном, человеческом смысле и на этой основе наделяется ореолом особой возвышенности, поскольку она призывает любить не «некоторых», не «отдельных», не «избранных», а «всех» людей. Но все дело в том, что под «любовью» христианство понимает нечто совершенно иное, вкладывает в нее смысл, отличный от общепринятого.

Для более глубокого уяснения поставленной проблемы взглянем на «всеобщую любовь» несколько шире.

Моральные правила не даны человеку кем-то свыше и не выдуманы мыслителями. Они возникают, складываются и утверждаются как практические нормы поведения и взаимоотношения людей в процессе их жизнедеятельности. Те нормы, которые выражали интересы определенной социальной группы или класса, утверждались как нравственные. Поэтому в классовом обществе и мораль является классовой. Каждый класс вырабатывает свои представления о добре и зле, свои моральные требования. Главенствующее положение занимает мораль экономически и политически господствующего класса. В современном капиталистическом обществе буржуазия при помощи всех средств экономического и идеологического воздействия на людей навязывает трудящимся свои нравственные нормы как единственно правильные.

В нашей стране утверждается новая, коммунистическая мораль. В основе ее, как указывал В. И. Ленин, лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма. «Нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов»[47]. Таким образом, все, что служит делу коммунизма, что ускоряет движение к нему, что содействует росту материального и культурного благосостояния людей, достижению всеобщего счастья трудящихся, является для нас моральным, заслуживающим одобрения и поощрения. Из такого понимания морали вытекает и благородный принцип любви к людям.

Сама по себе любовь как моральная норма глубоко человечна. Она возникла, складывалась и утверждалась в процессе длительной борьбы трудящихся сначала с силами природы, а затем с враждебными социальными силами. Успех в этой борьбе зависит от солидарности людей, от их способности «жертвовать своими частными интересами интересам целого. Пафосом этой борьбы является самоотвержение»[48]. Вне определенного коллектива людей человек оказывался беспомощным перед внешними обстоятельствами. Поэтому чувство взаимовыручки, поддержки, сочувствия, любви к людям является естественным среди трудящихся масс. Оно благотворно влияет на общественный прогресс и само по мере прогресса человечества наполняется все более глубоким, более гуманным содержанием.

В истории мировой культуры запечатлено немало образцов благородных поступков, героических деяний, совершенных во имя любви к людям. Еще древние греки создали волнующий образ Прометея, который похитил огонь у богов и передал людям, за что боги подвергли его мучительнейшему истязанию: каждый день орел клевал его печень, но смерть не приходила к нему. Недаром Маркс назвал Прометея самым благородным святым и мучеником в философском календаре[49]. Выдающийся грузинский поэт-гуманист средневековья Шота Руставели вдохновенно воспел подвиг Автандила, претерпевшего многолетние лишения из-за любви к своему побратиму Тариэлу, помогая вернуть тому утерянное счастье. Максим Горький, писатель нашей эпохи, создал символический образ Данко, который в стремлении открыть людям дорогу из тьмы к свету вырвал из груди и сжег собственное сердце. Эпоха борьбы рабочего класса за социальное переустройство мира породила тысячи и тысячи подлинных героев, отдающих все свои силы и саму жизнь ради освобождения людей от всех видов угнетения. Они шли и идут на лишения, в ссылки, тюрьмы, на пытки, мужественно перенося испытания, понимая, что свобода народов добывается только борьбой.

Христианство же, именующее себя «религией любви», отнимает от человека глубоко человечное чувство любви к себе подобным и приписывает его сверхъестественному существу и уже от имени бога, как нечто данное свыше, возвращает людям в извращенном, мистифицированном виде. «Ни у кого из людей не открывается сердце, не возгорается любовь к другому человеку без благодатной помощи свыше»[50], — утверждает православный богослов. «Слово Божие говорит, что истинная любовь исходит от Бога, потому что „Бог есть любовь“[51], — вторит ему баптистский автор.

Итак, если в действительности любовь человека к людям выступает как результат его собственного жизненного опыта и проявления его собственных нравственных чувств, то религия объявляет эту же любовь дарованной от бога. Как справедливо заметили К. Маркс и Ф. Энгельс, церковь учит тому, что человек не должен видеть в снисхождении, оказываемом ему, „естественное, само собой разумеющееся отношение родственного человеческого существа к… такому же человеческому существу“, а должен „усмотреть в этом какое-то мистическое, сверхъестественное, сверхчеловеческое милосердие и снисхождение“. В человеческом снисхождении должен видеть божественное милосердие, должен превратить все человеческие и естественные отношения в потусторонние отношения к богу[52].

Тем самым религия извращает природу человеческой морали. Все то лучшее, что достигнуто человеком в процессе его становления как человека на протяжении многих тысячелетий, все, что он выработал, сформировал в себе в результате взаимодействия с другими людьми, религия объявляет данным свыше. Выходит, все лучшее в человеке — от бога, оно не присуще человеку как таковому. Зато все худшее, против чего человек сам ведет борьбу, религия преподносит как проявление подлинной природы человека. Религиозное лицемерие, писали К. Маркс и Ф. Энгельс, „вообще рассматривает все человеческое в человеке как чуждое ему, а все нечеловеческое в нем — как его подлинную собственность“[53].

Но религия отрицает не только земной источник любви, но и ее чисто человеческий смысл. Баптистский богослов А. Карев пишет: „…христианская любовь есть нечто большее, чем любовь в обычном понимании слова“[54]. На такой же точке зрения стоят и другие направления христианства. В одной из публикаций православный журнал перечисляет различные виды человеческой любви: жениха и невесты, мужа и жены, материнской любви, братьев и сестер, любви к тем, к кому естественно влечет природа человека, т. е. любви в широком смысле слова как любви к людям, к своему народу, и признает, что при этом человек даже способен жертвовать собой. Но, по мысли автора, „такая естественная любовь, утвержденная на законах природы и в разумных пределах действующая… не возвышает его (человека. — Д. М.) над благом личным, земным и временным“. Ей противопоставляется „иного рода любовь — любовь, которую преподал Христос“. „Это христианская благодатная любовь… обладание которой приводит людей к Богу…“[55]Подобных высказываний можно привести множество. Значит, они выражают не взгляды отдельных богословов, а смысл самого религиозного учения.

Так в чем же конкретно проявляется эта „особая христианская любовь“?

Прежде всего в заботе о посмертном спасении людей. „Любовь к ближнему… состоит не в том, чтобы равнодушно смотреть на их заблуждения, — пишет православный богослов, — а в том, чтобы отвращать их от заблуждений и чрез то спасать от вечной смерти“[56]. „Христос — это лучшее, что мы можем дать миру“[57], — утверждает баптистский журнал. По мысли баптистских проповедников, люди нуждаются прежде всего в хлебе небесном, в вине крови Иисуса Христа, в масле духа святого и т. д.[58] Такой же взгляд присущ и католицизму.

По логике религии так и должно быть. Ведь любовь бога к людям проявилась в том, что он „отдал сына своего единородного“ на крестные муки только ради того, чтобы „всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную“ (Иоан. 3, 16). Тем более любовь человеческая, являющаяся лишь незначительным отблеском божественной любви, должна сводиться к заботе о достижении людьми „жизни вечной“. Разъясняя это религиозное требование, бывший старший пресвитер церкви евангельских христиан-баптистов по Белоруссии К. Велисейчик говорил в одной из проповедей в молитвенном доме Минской общины: „Мы читаем в газетах, слушаем по радио о том, как люди спасают детей из горящего дома, спасают утопающих, выхватывают людей из-под проходящего транспорта. Совершают подвиги. Их называют спасителями, спасителями жизни. Но не такое спасение имеет в виду бог, не телесное, а более высокое — спасение от грехов наших, от плена плоти“. В данном случае в устном выступлении перед единоверцами христианский проповедник вполне отчетливо принижает самые благородные человеческие поступки, связанные с риском для собственной жизни и направленные на спасение жизни других, часто незнакомых людей, по отношению к которым спасающие не имеют лично никаких обязанностей. Человеческому подвигу противопоставляется как более возвышенное действие, проявляющееся в спасении людей от греха.

Таким образом, христианская любовь направлена прежде всего на распространение и поддержание религиозной веры, на укрепление позиций самой церкви. Но такая „любовь“ не имеет ничего общего с подлинным гуманизмом, так как гуманизм предполагает внимание к живому, реально существующему человеку, заботу о его земном благе — материальном и духовном, а не о благе его мистического двойника — души. Как правильно заметил Г. В. Плеханов, „ничтожна цена той будто бы помощи ближним, которая состоит в поддержании его иллюзий“[59].

Самое большее, до чего поднимается христианская любовь к человеку, — это требование благотворительности или милосердия. Оно аргументируется ссылкой на евангельские слова, согласно которым во время страшного суда Христос будет учитывать только дела милосердия и скажет праведным: „…приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня…“ (Мат. 25, 34–35). Уточняя свое поучение, евангельский Христос поясняет, что милосердие по отношению к одному из нуждающихся „братьев Моих меньших“ равноценно милосердию по отношению к нему самому. Те же, кто откажет в помощи алчущим и жаждущим, будут обречены на адские муки. И католицизм, и православие, и баптизм считают милосердие главной добродетелью христианства. Так, в итоговом документе третьего синода епископов католической церкви „О справедливости в мире“ подчеркивается, что братская любовь выражается прежде всего в солидарности с „меньшими братьями“ по заповеди Христа: „…алкал Я, и вы дали Мне есть…“[60] Призывы к благотворительности по отношению к нуждающимся особенно часто звучат в речах и проповедях папы римского Иоанна Павла II. В первой своей энциклике „Искупитель человека“ он пишет, что приведенную в Евангелии от Матфея сцену страшного суда „следует рассматривать как „мерку“ человеческих поступков, как основную схему испытания совести всех и каждого“. По учению православия, „все добродетели ниже милосердия“, оно „без мученичества доставляет венец славы“[61]. Еще большее значение придается благотворительности в баптизме, притом не только в учении, но прежде всего в практической деятельности общин верующих.

Известно, что баптисты иногда оказывают материальную помощь людям, в силу тех или иных причин попавшим в трудное положение. Используя чью-то беду, баптисты завлекают в общину новых членов и одновременно завоевывают симпатии определенной части окружающего населения. Но в данном случае благотворительность выступает не просто как способ выражения обычного человеческого сострадания к людям. Помощь оказывается только именем бога и ради бога, ради того, чтобы склонить человека к своей вере. Побудительным мотивом благотворительности является не гуманное чувство заботы о человеке, а эгоистический расчет, стремление угодить богу и тем самым заслужить награду в потустороннем мире. Но поступок, совершенный из подобных побуждений, весьма далек от подлинного гуманизма.

Безусловно, многие верующие, простые и честные труженики, вполне искренне оказывали в прошлом и оказывают в настоящем посильную помощь нуждающимся. В дореволюционной России существовали, а в буржуазных странах и теперь существуют многочисленные благотворительные организации, которые за счет пожертвований богатых филантропов оказывают определенную материальную поддержку нищим и голодным. Жители старшего поколения из западных районов Белоруссии помнят, как в годы господства буржуазно-помещичьей Польши от села к селу бродили по дорогам нищие и попрошайничали. Не имея средств к существованию, они жили за счет людского милосердия. Христианская церковь выставляла и выставляет такую благотворительность в качестве примера проявления истинной любви между людьми.

Простым людям, верующим и неверующим, не чуждо чувство сочувствия к человеку, попавшему в беду. В Белоруссии, например, издавна существует обычай оказывать помощь „миром“ погорельцу или потерпевшему от других стихийных бедствий. В этом выражается человеческое стремление к взаимопомощи и взаимовыручке. Оно вырабатывалось на протяжении тысячелетий становления человечества. В нем нет ничего сверхъестественного. Церковь же пытается выдать его за богоданное, освятить именем Христа и тем самым сделать религию более привлекательной в глазах трудящихся.

Коммунистическая нравственность не отрицает милосердия (поступков, совершаемых от милого, доброго сердца) как выражения сочувствия к людям, поддержки друг друга в сложных жизненных обстоятельствах. Оно органически присуще характеру отношений между советскими людьми и проявляется самым различным образом в нашей повседневной жизни. Назовем один из примеров.

Произошло это осенью 1981 года. Ночью в 7-й больнице Минска роженице Людмиле Зеленовской, работнице Минского мотовелозавода, понадобилась кровь. Вливание консервированной не дало положительных результатов. И тогда по селектору во все четыре корпуса больницы передали экстренное сообщение: срочно нужна кровь первой группы для переливания тяжелобольной. На тревожный зов поспешили дежурившие в ночную смену врачи, акушерки, медсестры. На следующий день рабочие мотовелозавода, узнав о состоянии Зеленовской, пошли в здравпункт, чтобы дать свою кровь.

И разве кто-нибудь из этих людей думал, что совершает какой-то особый поступок? Нет. Они узнали, что человек нуждается в помощи и что оказать ее может и должен только человек. В этой простоте и есть красота человеческих отношений.

Или вспомним, как несколько лет назад многие районы Брестской области постигло стихийное бедствие. В результате небывалого наводнения был нанесен большой материальный ущерб колхозам, совхозам и населению. Возникла опасность для жизни многих людей. Случись такое в условиях буржуазного общества, и тысячам людей не избежать страданий, разорения, нищеты. Но в условиях социализма на помощь жителям Брестчины поспешила вся республика. Это свидетельствует не только о гуманизме нашей морали, но и о гуманизме самой общественно-политической системы, где требование взаимопомощи является не просто благим пожеланием, а незыблемым законом.

Любовь к людям, провозглашаемая коммунистическим гуманизмом, не останавливается на милосердии, а идет значительно дальше. Она требует устранения такого положения, когда одни пользуются всеми благами жизни, а другие радуются, поймав крохи со стола „благодетелей“. Подлинная любовь к человеку заключается в создании условий для максимального удовлетворения его потребностей. И социализм не только выдвигает эту высочайшую задачу, но и успешно решает ее. В нашей стране ликвидирована эксплуатация человека человеком, а вместе с ней и классовое неравенство, являвшееся социальной основой богатства одних и нищеты других. Ликвидирована безработица — жесточайший бич трудящихся в капиталистическом обществе. Социалистическое общество проявляет отеческую заботу о детях, оказавшихся в силу тех или иных обстоятельств вне родительского дома, о больных и стариках, нуждающихся в постоянной помощи. В нашей стране давно исчезло как социальное явление нищенство — эта незаживающая язва многих капиталистических стран.

Спрашивается, что же является более возвышенным, более благородным: подать нуждающемуся „Христа ради“ кусок хлеба или создать для него такие условия существования, чтобы он мог жить своим трудом, не протягивая руку в унизительной просьбе о помощи? Ответ не вызывает сомнения.

Мы далеки от огульного охаивания тех, кто участвовал в прошлом и участвует теперь в некоторых странах в благотворительных мероприятиях. Многие из них искренне верят, что этим выполняют человеческий долг перед нуждающимися. Тем более что церковь поддерживала и поддерживает подобные иллюзии. Но благотворительность ни на йоту не меняет положения вещей в мире. Бедные остаются бедными, а богатые богатыми; одних грабят, другие „милосердствуют“, возвращая лишь тысячную или миллионную долю награбленного „возлюбленным братьям своим меньшим“.

Более того, проповедь благотворительности как средства преодоления имущественного неравенства в антагонистическом обществе вполне определенно служит реакционным целям. На примере деятельности современной католической церкви можно отчетливо видеть проявление давно подмеченной закономерности: чем сильнее гнет эксплуататоров и острее нужда трудящихся масс, тем „милосерднее“ церковь. Даже ведущие деятели католицизма уже не могут не признавать наличия в мире, в том числе в таких высокоразвитых капиталистических странах, как США, множество убогих, тех, „кто обречен на бедность, кто терпит от… голода, одиночества, безработицы и отчаяния“. Но избавление от этого реального зла капиталистического общества они видят в благотворительности имущих по отношению к нуждающимся, к убогим, провозглашая и тех и других „братьями и сестрами во Христе“[62].

Подобной проповедью церковь затушевывает сущность классового неравенства, порождает у трудящихся иллюзии о возможности улучшить свое положение за счет милосердия миллионеров, что отвлекает их от революционной борьбы.

Выказывая на словах заботу о нуждающихся, церковь в эксплуататорском обществе больше всего печется о сохранении и укреплении того общественного строя, который порождает голодных и нуждающихся.

Разоблачая реакционную роль христианской идеи благотворительности, В. И. Ленин писал: „Того, кто всю жизнь работает и нуждается, религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живет чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешевое оправдание для всего их эксплуататорского существования и продавая по сходной цене билеты на небесное благополучие“[63].

Марксизм-ленинизм не просто видит страдания трудящихся масс в эксплуататорском обществе, но видит и причины этих страданий, кроющиеся в классовом неравенстве. Поэтому он отвергает благотворительность как средство установления справедливости в обществе и выдвигает на передний план борьбу трудящихся за социальное переустройство мира», за уничтожение реальных источников человеческих бедствий, за ликвидацию причин, порождающих нужду масс. «А борющийся пролетариат сам поможет себе»[64] — убеждал В. И. Ленин.

Говоря о содержании человеколюбия в христианском понимании, нельзя обойти молчанием вопрос о так называемых святых — подвижниках, великомучениках и др., жизнь которых католическая и православная церкви преподносят как пример проявления самой возвышенной любви к богу и к людям. Притом в культе святых в последнее время наметилось весьма примечательное новшество. На протяжении почти 19 столетий церкви возвышали прежде всего тех, кто всецело посвящал свою жизнь служению богу, отказывался от радостей жизни, от любви к женщине или мужчине, от семьи, кто отдавал свои силы распространению и укреплению христианства и даже принимал физические муки во имя веры, а также многочисленных юродивых. Но в их поступках чрезвычайно трудно было найти что-либо, соответствующее подлинному человеколюбию. В последние же десятилетия в связи с громадным распространением идей коммунистического гуманизма церкви вносят заметные коррективы в культ святых. Не отказываясь от многовековой традиции, они, тем не менее, все чаще поднимают на щит такие поступки своих приверженцев, которые в большей мере ориентированы на самих людей.

В этом плане наиболее характерен пример из деятельности католической церкви, которая в 1971 году беатифицировала (причислила к лику блаженных), а в 1982 году канонизировала (причислила к лику святых) польского монаха-францисканца Максимиллиана Кольбе и усиленно прославляет его. Особенно старательно распространяется культ нового святого католическим духовенством Польши и Белоруссии.

Кто же такой Максимиллиан Кольбе и за что превозносит его католическая церковь? В 1917 году во время учебы в католическом университете в Риме он основывает «Рыцарство непорочно зачавшей девы Марии» и с помощью этой организации разворачивает активную миссионерскую деятельность по насаждению католицизма. В 1922 году Кольбе переезжает в Гродно, где основывает свой миссионерский центр по окатоличиванию населения на «крэсах усходніх», т. е. в Западной Белоруссии, на восточных границах капиталистического мира с Советским Союзом. Цель его деятельности была далеко не чисто религиозной. Прежде всего она направлялась на то, чтобы противостоять воздействию социалистических идей на сознание порабощенного белополяками белорусского населения и тем самым глушить его революционные устремления. Редактируемая Кольбе газета «Малы Дзеннік» регулярно выступала с ожесточенными антикоммунистическими нападками, отвергала всякую возможность совместных действий коммунистов и католиков против наступавшего фашизма. Когда гитлеровская Германия захватила Польшу, Кольбе установил контакт с оккупационными властями и в 1940 году с их разрешения возобновил издание журнала «Рыцарь девы Марии». Но по непонятным причинам в феврале 1941 года был арестован гестапо и отправлен в Освенцим. Католические источники указывают только, что он стал «жертвой гитлеровской ненависти».

Погиб Кольбе в Освенциме, где, если верить имеющимся сведениям, пошел на смерть вместо другого узника, поля-ка-католика. Вот этот его шаг и поднимает сейчас на щит католическое духовенство, объявляя примером подлинно христианской любви к ближнему, «образцом человечности».

Что можно сказать по этому поводу?

Прежде всего следует признать, что сам по себе поступок Кольбе, вне связи со всеми привходящими моментами, является нравственно благородным. Но он не исключителен. История революционного движения, да и вообще история общества знает немало примеров, когда люди добровольно обрекали себя на смерть ради спасения жизни своих товарищей или ради того, чтобы умереть вместе с ними и тем самым поддержать их морально в последние минуты жизни, утвердить жизненность тех идеалов, которые они сами исповедовали и отстаивали. Сошлемся на такой пример. Известный польский педагог и писатель Януш Корчак, будучи директором Дома сирот в Варшаве, остался на своем посту в годы немецкой оккупации и не скрывал возмущения фашистскими порядками. Он узнал о смертельной опасности, грозящей ему и его воспитанникам, и имел возможность спастись, но не воспользовался ею. 5 сентября 1942 года Корчак вместе с детьми пошел в лагерь смерти Треблинка, где и погиб в газовой камере. Тем самым подтвердил, что высокие идеи гуманизма, заботы о людях, которые он внушал воспитанникам и осуществлял в педагогической деятельности, были его собственным убеждением, законом его жизни. Своею смертью Корчак выразил последний протест против фашистского варварства.

Какие же идеалы проповедовал и отстаивал Максимиллиан Кольбе? Прежде всего христианские — кротость, смирение, терпение, покорность перед обстоятельствами как перед «божьей волей». Он не вел борьбы против фашистской опасности, угрожавшей Польше до сентября 1939 года, не связал себя с антифашистским движением в период оккупации, не примкнул к подпольным организациям в Освенциме. Как монах, как миссионер он лишь утешал окружавших его людей надеждой на заступничество богородицы, рыцарем которой он себя числил. Демонстрируя верность христианскому учению, Кольбе и принял жертвенную смерть. В данном случае он не просто как человек спасал другого человека. Если бы это было так, то церковь ни словом не вспомнила бы о нем. Он действовал как последовательный христианин-миссионер. Спасенный им узник был лишь средством для того, чтобы подтвердить свою веру в бога, преданность церкви и ее учению, возбудить религиозные чувства у других узников и в конечном счете заслужить посмертное блаженство. Им двигала не жажда скорейшего разгрома гитлеровской Германии и спасения страны от оккупантов, не стремление к разрушению той преступной фашистской машины, которая несла смерть миллионам таких людей, как спасенный им один-единственный поляк, а желание укрепить позиции католицизма независимо от того, какие общественно-политические порядки будут господствовать в мире.

Поэтому мы не можем признать поступок Кольбе достойным восхищения и примером для подражания. Ведь нельзя забывать, что он завершил свою жизнь в годы второй мировой войны, когда речь шла о том, идти человечеству по пути мира, демократии, прогресса или быть отброшенным к временам рабства. Тогда подлинным героизмом, проявляющимся в самопожертвовании, было не просто умереть от рук фашистских убийц, а умереть, нанося максимально возможный урон фашизму, умереть так, чтобы своею смертью хотя бы на миг приблизить победу человечности над варварством.

Важно иметь в виду и следующее обстоятельство. Кольбе был убежденным католиком. Поэтому он шел на смерть с верой в бессмертие, в существование вечной жизни. Он жертвовал лишь временной, земной, в надежде на бесконечное блаженство в жизни загробной. Советские же люди, воспитанные Коммунистической партией и Ленинским комсомолом, — Николай Гастелло, Александр Матросов, Юрий Смирнов и многие тысячи других — шли на смерть сознательно во имя спасения Родины, своего народа от фашистского порабощения. Вот почему героизм наших воинов в годы Великой Отечественной войны стал массовым. Тем выше его нравственная ценность, его гуманистическое воздействие на сознание миллионов людей нынешних и будущих поколений.

В споре о сущности человеколюбия принципиальное значение имеет вопрос о соотношении любви и ненависти, гуманизма и насилия. Религия утверждает некую абсолютную, всегда себе равную любовь, которая совершенно несовместима с чувством ненависти в отношениях между людьми, а религиозный гуманизм отчетливо противопоставляется учению, признающему насилие как средство преодоления зла. Проповедь непротивления злу насилием и теперь находится на вооружении идейных противников коммунизма. Они обвиняют коммунизм в поощрении насилия и ненависти, в отсутствии духа гуманности и сострадания.

Действительно, реальный гуманизм, реальная человечность не есть отказ от насилия в любой форме. Религиозные идеологи обманывают людей, утверждая, что гуманизм и насилие несовместимы. Насилие насилию рознь. Насилие разбойника ради грабежа и насилие над разбойником во имя прекращения разбоя — вещи противоположные. В момент, когда совершается злодеяние, бесполезно взывать к взаимной любви. Нужно прежде всего остановить руку преступника, а затем уже заниматься воспитанием. Защита человека от убийц невозможна без наказания последних. Для оценки правомерности насилия следует ставить вопрос: кого над кем и ради какой цели? Коммунизм отвергает личное насилие неимущего над отдельным капиталистом как способ решения социальных конфликтов, но считает в высшей степени гуманным революционное насилие класса трудящихся над классом капиталистов. В данном случае насилие совершается абсолютным большинством населения в интересах этого большинства против эксплуататорского меньшинства, ради переустройства общества на более гуманных началах.

«…Социализм вообще против насилия над людьми»[65], — писал В. И. Ленин в 1918 году. «Не путем насилия внедряется коммунизм»[66], — развивал он эту же мысль на VIII съезде партии в 1919 году. Но это вовсе не означает, не раз подчеркивал В. И. Ленин, что коммунизм вообще против насилия при любых условиях. Его придумали не марксисты, не коммунисты. Оно рождено объективным ходом предшествующей истории человеческого общества. Эксплуататорские классы всегда на практике осуществляли и осуществляют насилие над эксплуатируемыми, хотя прикрывают его разговорами о законности, гуманности, даже любви. И они никогда не уступают свою власть добровольно, навязывая тем самым революционным классам необходимость прибегать к насилию. Ибо, как отмечал В. И. Ленин, «всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться…»[67].

Из истории известно, что после свершения Великой Октябрьской социалистической революции именно свергнутые эксплуататорские классы развязали в России кровопролитную гражданскую войну. Советская власть была вынуждена перейти к вооруженному насилию во имя защиты революции, во имя утверждения совершенно новых социальных отношений, при которых уважение человека и забота о его благе становятся законом жизни общества.

Реальный, а не выдуманный гуманизм предполагает не только любовь, но и ненависть: любовь к трудящимся массам и ненависть к эксплуататорам, любовь к Родине и ненависть к ее врагам, утверждение добра и нетерпимость к злу. Для нас вечным примером подлинного гуманизма является деятельность Владимира Ильича Ленина, который, по словам поэта, «к товарищу милел людскою лаской и к врагу вставал железа тверже».

Мир наш социально разделен. В нем живут не просто отдельные индивидуумы, но есть общественные классы эксплуататоров и эксплуатируемых, есть трудящиеся и капиталисты и помещики. В мире есть не просто добро и зло сами по себе, а конкретные носители зла и конкретные защитники добра; есть империалисты, наживающиеся на гонке вооружения и несущие угрозу миру, и есть народы, миллионы людей, кровно заинтересованных в сохранении мира, есть фашисты, кровавые диктаторы, и есть демократы, отстаивающие свободу народов. Так разве может живой, мыслящий, нравственно не извращенный человек питать одинаковые чувства ко всем? А если бы и мог, то гуманны ли, человечны ли были бы эти чувства?

Очень хорошо сказал по этому поводу Максим Горький. Отвечая буржуазным американским корреспондентам, он писал: «Упрекая меня в том, что я „проповедую ненависть“, вы советуете мне „пропагандировать любовь“. Вы, должно быть, считаете меня способным внушать рабочим: возлюбите капиталистов, ибо они пожирают силы ваши, возлюбите их, ибо они бесплодно уничтожают сокровища земли вашей, возлюбите людей, которые тратят ваше железо на постройку орудий, уничтожающих вас, возлюбите негодяев, по воле которых дети ваши издыхают с голода, возлюбите уничтожающих вас ради покоя и сытости своей…»[68] Именно подлинная, а не ложная, не лицемерная любовь к пролетарским массам питала в самом Горьком жгучую ненависть ко всем их врагам. «Гуманизм пролетариата, — писал он, — требует неугасимой ненависти к мещанству, к власти капиталистов, его лакеев, паразитов, фашистов, палачей и предателей рабочего класса, — ненависти ко всему, что заставляет страдать, ко всем, кто живет на страданиях сотен миллионов людей»[69].

Гуманизм советских людей, воспитанных на революционных идеях Маркса — Энгельса — Ленина, прошел историческую проверку в годы Великой Отечественной войны. Советские люди проявили в ней не только величайшую любовь к Родине, к своему народу, к человечеству, но и столь же сильную ненависть к фашизму и фашистским захватчикам. И это помогло им свершить не только бессмертный ратный и трудовой подвиги, но и величайший нравственный подвиг. Любовь и ненависть помогали им выстоять в тяжелейших испытаниях, пройти и не сломиться духовно сквозь застенки гестапо, лагери смерти. Вместе с тем ненависть к врагам сочеталась с гуманным отношением к военнопленным, к самому немецкому народу. Недаром как символ гуманизма советского народа в Берлине в Трептов-парке воздвигнут монумент воинам-освободителям, павшим в боях за Берлин, в виде фигуры солдата с мечом, повергшим фашистский рейх, — в одной руке и спасенным, бережно охраняемым ребенком — в другой.

Социальный смысл проповеди «всеобщей любви»

Религиозные призывы к взаимной «любви» внешне созвучны с обычными человеческими нормами морали, выработанными в среде трудящихся. Именно в силу этого среди верующих, а порой и неверующих бытует превратное представление о характере христианского нравственного принципа «любви». Он воспринимается многими как идеальное средство разрешения всех конфликтов, не только межличностных, но и социальных. Часто приходится слышать от верующих: «Если бы все любили друг друга, то и никакого зла в мире не было бы». Эта иллюзия усиленно поддерживается и распространяется христианскими проповедниками. «Только безраздельная любовь может объединить всех и разрешить наболевшие проблемы человечества, возникшие вследствие эгоизма, нетерпимости и ненависти»[70], — утверждает баптистский автор. Духовенство в нашей стране стремится идеализировать историческую роль христианства, которое как религия «любви» будто бы изначально играло особую роль в утверждении гуманизма и внесло исключительное новшество в жестокую мораль рабовладельческого общества. Действуя как закваска, христианская мораль якобы способствовала нравственному возрождению человечества, а тем самым и обновлению социального облика мира. «В первоначальной церкви царило полное единодушие и взаимная братская любовь, — восторгается православный проповедник. — Верующие имели между собою совершенное единение в мыслях и чувствах, в вере и стремлениях и во всем укладе духовной жизни. Это было поистине дивное явление в грешном и самолюбивом мире»[71].

В самом деле, может быть, христианство, поставившее в центр своего нравственного учения проповедь «любви», заимствованной из морали трудящихся масс, действительно внушало всем своим последователям благородные принципы уважения человека к человеку, товарищества, братства? Может быть, оно содействовало и способно содействовать нравственному прогрессу общества, а посредством него и социальному прогрессу, преодолению социального неравенства, угнетения человека человеком?

В поисках ответа обратимся прежде всего к новозаветным источникам, которые признаются всеми христианскими церквами как документы, выражающие безусловную божественную истину. В плане нашего разговора наибольший интерес представляет Послание к Филимону апостола Павла. Оно затрагивает важнейшую проблему того времени — проблему рабства.

В послании рассказывается о беглом рабе Онисиме, который был схвачен, посажен в тюрьму и по закону должен был возвращен своему господину, рабовладельцу-христианину Филимону. В тюрьме раба встретил апостол Павел и обратил его в христианство. Теперь Павел называет Онисима «сыном», «которого родил… в узах». Но, обращаясь к единоверцу Филимону, апостол даже не намекает на необходимость смягчить участь раба, названого «сына» своего, а лишь убеждает рабовладельца в том, что раб-христианин для него намного лучше, чем просто раб. «Он был некогда негоден для тебя, а теперь годен тебе и мне, я возвращаю его, ты же прими его, как мое сердце… Ибо, может быть, он для того на время отлучился, чтобы тебе принять его навсегда, не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного… и по плоти и в Господе» (Фил. 1, 11–12, 15–16).

Восхваление христианской «любви», проявленной Павлом к рабу Онисиму и пробужденной в сердце последнего, является излюбленным мотивом рассуждений современных религиозных проповедников. Они воспевают «чудесную» силу этой «любви», преобразившей раба в «брата возлюбленного» для рабовладельца. А где царит любовь, там, по их мнению, не может быть угнетения. Говоря о Послании к Филимону, один из баптистских авторов восторженно восклицает: «О, если бы все люди были истинными христианами и если бы в их сердцах сияла горячая любовь ко Христу, то не существовало бы на земле никакого рабства»[72].

Теперь попытаемся взглянуть на указанное послание с точки зрения марксистско-ленинского понимания гуманизма. Еще на заре социалистического движения пролетариата молодой Фридрих Энгельс писал: «…рабочие, с которыми обращаются, как с животными, либо на самом деле уподобляются животным, либо черпают сознание и чувство своего человеческого достоинства только в самой пламенной ненависти, в неугасимом внутреннем возмущении против власть имущей буржуазии. Они остаются людьми, лишь пока они исполнены гнева против господствующего класса; они становятся животными, когда безропотно подставляют шею под ярмо и пытаются только сделать более сносной свою подъяремную жизнь, не думая о том, чтобы от этого ярма избавиться»[73].

Исходя из такой поистине гуманистической позиции, можно заметить, что раб Онисим попытался было стать человеком, выразил свой протест против «подъяремной жизни», убежав от господина. Даже до своего бегства «он был негоден» для рабовладельца Филимона, так как ненавидел его, терпел лишь из страха и мог пойти на любой шаг, вплоть до убийства, ради своего освобождения, как шли на это тысячи и тысячи других рабов. Но вот в тюрьме беглый раб познакомился с христианским учением. Проповедник новой религии смирил его протестующую душу и вернул ее вместе с телом теперь уже в окончательное рабство, правда, окрашенное иллюзорной надеждой на посмертное вознаграждение. Теперь он стал «годен», абсолютно безопасен рабовладельцу, будет верно служить ему «не как раб», а как «брат возлюбленный». Совершилось действительно «чудесное» преображение раба: то, чего не смог достичь рабовладелец кнутом, достиг христианский проповедник проповедью «любви». Из раба негодующего Онисим превратился в раба кроткого, покорного. Он будет теперь «безропотно подставлять шею под ярмо», «не думая о том, чтобы от этого ярма избавиться».

Фактическое же положение раба нисколько не изменилось, да это, как мы видели, и не волнует проповедников религии «любви». Их интересует лишь «внутренний» человек. А внутренне как раз Онисим и изменился. Раньше он лелеял мечту об освобождении, жил ею и, наконец, совершив побег, ощутил на миг свободу, был счастлив, почувствовав себя человеком. Может быть, готовился даже взяться за оружие, как брались другие беглые рабы.

Но, став христианином, уверовав в «тщетность» «временной мирской» жизни, он будет с тупой покорностью животного нести рабское ярмо. Ведь «любовь… все покрывает… все переносит» (1 Кор. 13, 4–7). Религия отняла от него земной смысл жизни, ради которой он рвался к свободе, а для жизни «небесной» земная свобода не обязательна. Теперь он «годен» рабовладельцу, зато не годен для братьев своих по рабству, так как отказался от борьбы за свое и их освобождение.

Владимир Ильич Ленин очень верно заметил, что есть три категории рабов. «Раб, сознающий свое рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином, есть холоп, хам»[74].

Тысячи лет длилась рабовладельческая формация, а рабы оставались просто рабами, не сознавая своего рабства. Но этот «золотой век» для рабовладельцев окончился. Римское государство с его классическим рабством стало ареной величайших социальных потрясений. Рабы возмутились своим положением, поднялись на вооруженную борьбу. Они становились революционерами. Самым крупным выступлением рабов было восстание во главе со Спартаком в 74–71 годах до нашей эры. Рабовладельцы жестоко расправились с восставшими. Их усмиряли огнем и мечом, бросали на растерзание хищным зверям, распинали на деревьях, усмиряли страхом. Но раб только из страха — плохой раб, так как держал в страхе и своего господина. Он смирялся перед силой, но его бессильная ненависть была опасна. Самый надежный раб — это раб по духу, «холоп, хам». Христианство своей проповедью «любви» как раз и- воспитывало рабов третьего рода — холопов. В данном случае не имеет значения, хотели проповедники помочь рабам, «утешив» их надеждой на спасение, или рабовладельцам, укрепив их власть над рабами. Важна не субъективная точка зрения приверженцев религии, не то, что они думали, а практический результат их учения. На практике же проповедь «любви» не расшатывала рабовладельческий строй, а укрепляла его, оттягивала неминуемую гибель.

Так было и на протяжении последующих антагонистических формаций — и феодализма, и капитализма.

При этом следует заметить, что реакционный характер проповеди «всеобщей любви» не поддается непосредственному прямому разоблачению, так как истинный смысл ее скрыт за сладенькой фразой о взаимной любви раба и господина. Но тем лучше она способна служить интересам эксплуататоров. Вскрывая объективную социальную роль обращения доброго деревенского «батюшки» к помещикам и купцам с предложением жить «по божецки», любить своего ближнего и подставлять правую щеку, когда ударят по левой, В. И. Ленин писал: «Помещики и купцы слушают проповедь, продолжают утеснять и грабить народ и восторгаются тем, как хорошо умеет „батюшка“ утешать и успокаивать „мужичков“»[75].

Безусловно, нельзя отрицать того факта, что какая-то часть «добрых» деревенских «батюшек» действительно верила и верит в целительную силу проповеди «любви» от всех социальных язв, как верили и верят в это многие рядовые верующие. Но вся история христианства со времени превращения его в господствующую религию Римской империи наполнена примерами открытого служения силам реакции проповедью «всеобщей любви». Напомним лишь некоторые исторические факты.

Когда в 1905 году трудящиеся России поднялись на вооруженную борьбу против царизма, Русская православная церковь со всех амвонов, со страниц многочисленных печатных изданий обращалась к верующим с призывом «возлюбиши», объявляя «всеобщую любовь» лучшим средством разрешения всех социальных проблем. Один из реакционных деятелей православия профессор-протоиерей Аквилонов, напоминая новозаветную историю о встрече Павла с Онисимом, с восхищением писал, что Павел не стал прокламировать рабу «бессмертных принципов 89 года», т. е. Великой французской буржуазной революции, не стал требовать для него полной и немедленной свободы. Вместо этого «Павел наставляет Онисима в христианской вере, воспитывает его для небесного царствия, проливает на своего ученика столько бескорыстной любви, что называет его… сыном своим» и просит Филимона принять своего раба «как мое», т. е. апостольское, «сердце». Тем самым, поясняет далее Аквилонов, апостол как бы сказал Онисиму: «Встань же, Онисим, и возьми обратно свои оковы! Иди, если хочешь, опять страдать и служить… Иди же в мир с новым благовестием… необыкновенной любви». Так апостол «переродил» сердце раба «для самой возвышенной любви». В чем же ее суть? «Он заповедал Онисиму любить своего господина и дал силы одержать над собой наиболее славную победу, наставляя этого раба служить с любовью».

Но даже столь откровенная защита рабства Аквилонову показалась недостаточной. Он боялся, что современные онисимы могут его не понять, могут воспринять все как рассказ о днях давно минувших. И богослов делает из новозаветного текста прямой вывод: «Люди слепо уповают на грубую силу, особенно грозно проявляющуюся в бурных революционных движениях, и упорно не хотят заметить ее в удивительном и, поистине, только христианском терпении, обезоруживающем даже самых кровожадных палачей»[76].

Что касается «обезоруживания палачей» терпением, то это — прекраснодушная фраза, рассчитанная на наивных людей. Верить ей — значит уподобляться тому щедринскому карасю, который верил, что хищную щуку можно смирить «великим» словом «справедливость». Зато верно другое, а именно: проповедь христианского терпения обезоруживает лишь борцов за свободу.

На примере деятельности Русской православной церкви в дореволюционный период особенно хорошо виден реакционный смысл христианской проповеди абстрактной «любви», лишенной конкретного содержания, оторванной от забот о реальном благе людей и сведенной лишь к заботам о потустороннем благе мистической души. В послании Синода перед выборами в I Государственную думу читаем: «И велика неправда тех, кто благо народа думает создать на одной лишь заботе о достатке народа. „Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?“ (Мар. 8, 36–37). А если и весь народ душе своей повредит и утратит дух мира, любви и спокойствия жизни, — что пользы ему от достатков его и какое в народе том будет довольствие»[77].

Понимая, что недовольство народа питалось прежде всего материальной нуждой абсолютного большинства населения России перед лицом купающихся в роскоши «верхних десяти тысяч», церковь усиленно принижала значение материального достатка в жизни человека, выхолащивала из понятия «благо народа» его важнейшее содержание и акцентировала внимание на достижении блага в мире потустороннем. Проявляя лицемерную заботу о «душе народа», о сохранении духа «мира, любви и спокойствия», Русская православная церковь не на словах, а на деле больше всего пеклась о «спокойствии жизни» помещиков и капиталистов во главе с самодержцем-царем.

В условиях победившего социализма идеологи православия уже не связывают проповедь «любви» с защитой интересов эксплуататорских классов. Наоборот, они говорят, что христианство является врагом эксплуатации человека человеком, что проповедь «любви» была и есть проповедью равенства и братства. По словам митрополита Никодима, «сама любовь немыслима без активной борьбы со злом»[78]. В данном случае, как видим, церковь под влиянием изменившихся обстоятельств, в которых ей приходится действовать, вносит существенное новшество в свое учение, стремится примирить его с коммунистическим гуманизмом.

Схожие процессы мы можем видеть и в деятельности католической церкви. В свое время папа римский Пий XI приветствовал установление фашистской диктатуры в Италии, говоря, что она «несет с собой значительные преимущества: мирное сотрудничество различных классов, вытеснение социалистических товариществ и прекращение их происков»[79]. Если верить католическому первосвященнику, чернорубашечники Муссолини применили на практике христианскую «любовь»: примирили классы в капиталистическом обществе, против вражды которых всегда выступало христианство в полном соответствии с интересами эксплуататоров. Господствующие классы только и мечтают о «мирном сотрудничестве различных классов», когда угнетенные и бесправные «мирно» и «с любовью» трудятся на господ своих, а последние, в свою очередь, «мирно» и «с любовью» пользуются всеми благами мира сего, рассчитывая одновременно и на блага небесные. «Происки» же социалистов всегда направлены на разрушение подобной «идиллии», на освобождение масс от гнета эксплуататоров.

После прихода Гитлера к власти в Германии немецкая католическая церковь не без ведома Ватикана открыто встала на защиту фашистских порядков, использовала свой авторитет и авторитет религии для того, чтобы примирить немецкий народ с кровавым режимом. В одном из писем к пастве немецкие епископы призвали всех верующих, особенно молодежь, верно служить рейху и аргументировали свою профашистскую позицию ссылками на новозаветные изречения: «Не платите злом за зло», «Что бы ни пришло, живите в мире с людьми», «Дух Христа сражается за иные права и иным оружием, чем дух мира сего», «Не дайте себя победить злу, злобе и духу мести, но зло добром побеждайте!»[80]

Трагический итог подобной проповеди христианской «любви» и непротивления злу печально известен. Проповедь кротости, смирения и терпения, этих отличительных качеств «всеобщей любви», оказала лучшую услугу гитлеровскому фашизму.

Католические церковники панской Польши, а значит, и Западной Белоруссии не только не отмежевались от подобной позиции своих немецких собратьев, но, наоборот, всячески пропагандировали ее как истинно христианскую и тем самым препятствовали мобилизации сил польского государства на отпор фашистской угрозе, на предотвращение национальной катастрофы.

Весьма показательна позиция, занятая официальным руководством католической церкви в годы второй мировой войны. В своих многочисленных выступлениях того периода папа Пий XII ни словом не обмолвился в защиту жертв фашистского террора в странах Европы и на территории Советского Союза, не призвал к проявлению гуманности. Зато в конце войны он вполне отчетливо заговорил о необходимости проявить милосердие к гитлеровским военным преступникам. В речи по случаю 5-й годовщины со дня начала второй мировой войны, в рождественском выступлении 1944 года и в других Пий XII ратовал за проявление «добрых чувств», за прощение виновников бесчисленных жертв. Призывы папы римского подхватила буржуазная и религиозная пресса ряда стран. Особенно усердствовала в пропаганде «христианского милосердия» по отношению к «бедным немцам» католическая печать Англии. В этом проявилось стремление «христианских гуманистов» спасти остатки гитлеровского репрессивного аппарата для использования их в будущем в борьбе против социализма и демократии. Многочисленные документы свидетельствуют, что подобные призывы не остались на бумаге. Империалистическим силам при помощи католической церкви удалось уберечь от справедливого возмездия тысячи фашистских преступников.

Нельзя упускать из виду и то обстоятельство, что религиозная оценка гуманного лишь как вытекающего из веры в бога и согласующегося с его волей использовалась и используется реакционными кругами для разжигания ненависти по отношению к самым прогрессивным силам современности. Уже в 1947 году папа римский Пий XII в послании к немецкому народу попытался реабилитировать германский фашизм за бесчисленные жертвы второй мировой войны и заявил, что в войне виновен… «Коммунистический манифест», т. е. как раз те силы, которые с первых дней своего вступления на историческую арену под знаменем коммунизма провозгласили своим идеалом мир на земле в условиях свободы всех народов. Эта позиция католической церкви тогда в полной мере соответствовала провокационным утверждениям империалистической пропаганды об «агрессивности коммунизма», под прикрытием которых развертывалась гонка вооружений и нагнеталась международная напряженность.

Прошло почти четыре десятилетия с тех пор, как человечество вышло из самой кровопролитной в своей истории войны. И снова на Западе зазвучали воинственные призывы, сеющие вражду и ненависть к другим странам, угрожающие ввергнуть мир в пучину еще более страшной войны. Эти призывы облачены в одеяния христианской морали. Выступая перед 41-м съездом Национальной ассоциации евангелистов США, президент Рейган назвал нашу страну «средоточием зла», «империей греха». Ссылаясь на то, что коммунисты не верят в бога и поэтому якобы им чужды понятия гуманности, Рейган отрицает само право социалистического общественного строя на существование и угрожает оставить его «на пепелище истории». И это говорится по адресу государства, которое всей своей политикой на практике утверждает только мир между народами, выступает как надёжный оплот всех миролюбивых сил земли, которое никогда не воевало против Соединенных Штатов и не намерено впредь поднять на них меч.

Так под прикрытием религиозно понимаемого гуманизма осуществляется подкоп под самую великую ценность на земле — под саму человеческую жизнь.

Поскольку и сейчас католическая церковь действует в основном в капиталистическом мире, то ее учение о роли «любви» в жизни общества сохраняет по сути дела традиционный характер. Она по-прежнему рассматривает «любовь» как панацею от всех зол, как лучшее средство решения всех наболевших проблем современности.

Характерна точка зрения католической церкви и на события, происходящие в Ирландии. Эта страна, как известно, расколота на две части. На севере ее — в Ольстере — сохраняется английское господство, где католическое меньшинство населения, в основном относящееся к малоимущим и неимущим слоям, подвергается нещадному экономическому, социальному, политическому и духовному гнету со стороны английского империализма и протестантской реакции. Вот уже более десяти лет Ольстер представляет собой кровоточащую рану на теле Европы, где самым жестоким образом подавляются демократические права и свободы, сознательно разжигается религиозная рознь между католическим и протестантским населением. В ответ на террор со стороны ультраправых протестантских экстремистов, поддерживаемых английскими оккупационными войсками, католическое население развернуло мужественную борьбу за свои гражданские права и человеческое достоинство. Английские же власти осуществляют прямое подавление этой борьбы. За десять с лишним лет в Ольстере убито свыше 2 тысяч человек и более 21 тысячи ранено.

Что же говорят своим страдающим «братьям по вере» руководящие деятели католической церкви?

Обращаясь к низовому духовенству и верующим, они призывают их любить ближних, стремиться «к объединению с нашими врагами, простить всем, которые принесли нам зло или оскорбили нас». «Для любви и всепрощения Христа нет слишком большого греха, который не мог бы быть прощен, нет грешника, который должен быть отброшен». Но если бог прощает, то тем более должен прощать человек любого своего врага. И как пример для подражания североирландским католикам восхваляется «подвиг» католического проповедника Плюнкетта, умерщвленного протестантами Ирландии в 1681 году. «В его сердце не было ожесточения, так как его силой была любовь Христа… даже в минуту смерти он прощал всех своих врагов».

Прекрасно понимая, как сильно ранит сердца многих ирландских католиков, особенно в Ольстере, ощущение несправедливости по отношению к себе, церковь провозглашает справедливость важнейшим требованием евангелия. Но при этом она с особым пафосом предостерегает против применения силы в борьбе за справедливость, подчеркивая, «…что насилие является злом, что насилие неприемлемо как средство разрешения проблем, что насилие недостойно человека. Насилие является обманом, так как противостоит правде нашей веры, правде нашей человечности»[81]. Лучшим средством разрешения всех наболевших проблем Северной Ирландии, согласно учению католицизма, является христианская религия с ее заповедями любви.

Как видим, католическая церковь находит весьма страстные и, с точки зрения религии, убедительные слова в адрес тех, кто больше всего страдает от несправедливости и от постоянного оскорбления чувства их человеческого достоинства. Она призывает их к смирению, к терпению, к всепрощению своим врагам, даже к объединению с ними на основе «всеобщей любви».

Легко заметить сходство рассуждений нынешних католических деятелей и православных богословов периода первой русской революции. И тогда и теперь проповедь «всеобщей любви» использовалась и используется для успокоения, для примирения угнетенных с угнетателями. Восхваление евангельской справедливости оказывается весьма удобным прикрытием для защиты того самого строя, который основан на социальной несправедливости. Проповедь «любви к врагам» нисколько не изменяет обстановку к лучшему, а только лишь развязывает руки тем самым «врагам», которых церковь так страстно призывает любить.

В своих обращениях к угнетенным массам развивающихся стран, идущих по капиталистическому пути, католические деятели поучают: «Дорога к вашему полному освобождению — это не дорога насилия, классовой борьбы или ненависти. Это дорога любви, братства и мирной солидарности»[82].

Таким образом, католическая церковь вполне откровенно использует проповедь «любви» для притупления классовой борьбы угнетенных против своих угнетателей, для защиты интересов эксплуататорских классов и увековечивания их господства. В свете приведенных фактов по-прежнему актуально звучат слова В. И. Ленина о той реакционной роли, «которую в течение веков играли христианские попы, прикрашивая фразами о любви к ближнему и о заповедях Христа политику угнетающих классов, рабовладельцев, феодалов, капиталистов, примиряя угнетенные классы с их господством»[83].

В условиях социалистического общества ни одна церковь не может использовать религиозные поучения о «всеобщей любви» в их традиционном истолковании. Встав на путь приспособления своего учения к новой социально-политической действительности в нашей стране, христианские церкви по-новому интерпретируют и евангельские заповеди «любви». Наиболее радикальную позицию в этом вопросе занимает Русская православная церковь. Православные богословы не связывают столь откровенно, как раньше, проповедь «любви» с проповедью «непротивления злу насилием». Наоборот, отстаивают мысль, будто «подлинное христианство не может безразлично или примиренчески относиться ко злу». А заповедь «любви к врагам» истолковывается лишь как требование любить врагов личных. Один из крупнейших идеологов современного православия митрополит Никодим (Ротов) так высказался по этому поводу: «В сердце христианин не должен иметь чувства злобы и мстительности по отношению к человеку, враждующему против него. И здесь он может, следуя заповеди своего Спасителя и Господа, подставить „другую щеку“, отдать „верхнюю одежду“, идти „два поприща“… Что касается общественной жизни, то, по словам митрополита, христианин не может „равнодушно взирать на условия бытия, травмирующие его братьев, унижающие их человеческое достоинство…“. Христианин имеет право применить даже силу в борьбе за справедливость против тех, „кто упорствует в сохранении зла“»[84].

Подобная концепция серьезно отличается от той, какую отстаивала православная церковь в не столь далеком прошлом. В определенной мере эта переоценка принципа «всеобщей любви» способствует сохранению религиозного влияния на какую-то часть людей, поскольку социальный вред его не столь очевиден. Нередко верующие вполне искренне задают атеистам недоуменный вопрос: «За что вы критикуете религию? Ведь в церкви учат хорошему, учат любить друг друга, побеждать зло любовью. Что же в этом плохого?» В самом деле, может быть в социалистическом обществе, которое включает в себя только трудящиеся массы и не знает эксплуатации человека человеком, христианское человеколюбие способно играть некую позитивную роль в воспитании людей? Ответ на этот вопрос не лежит на поверхности.

Как уже отмечалось, коммунистический гуманизм органически включает в себя любовь как нравственную норму во взаимоотношениях между людьми. В этой связи весьма показателен следующий исторический факт. В сентябре 1921 года, в период перехода Советской Республики от гражданской войны к мирной жизни, военный комиссар С. С. Данилов обратился к В. И. Ленину с письмом, в котором спрашивал: «Нельзя ли в этой мирной работе сделать одним из движущих рычагов альтруизм, чувство сострадания и любви к старому и малому, к слабому и больному, к беспомощному, голодному. Я далек от мысли, что нам пора перековать штыки на косы и серпы, но думаю, что пора уже призывать к любви, состраданию, взаимной помощи внутри класса, внутри лагеря трудящихся»[85]. В. И. Ленин ответил Данилову следующей запиской:

«12/1Х.

т. Данилов!

И „внутри класса“ и к трудящимся иных классов развивать чувство „взаимной помощи“ и т. д. безусловно необходимо.

С ком. приветом Ленин»[86].

Коммунизм, который создается самими трудящимися и для трудящихся, предполагает заботу не только о благе всего общества, но и о благе каждого отдельного человека. Поэтому вполне естественно, что сам процесс построения коммунизма немыслим без воспитания у людей любви к трудовому народу, самоотверженности, товарищества и взаимопомощи. Моральный кодекс строителя коммунизма, записанный в Программе Коммунистической партии Советского Союза, провозгласил незыблемым принципом «гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку— друг, товарищ и брат».

Но это вовсе не означает, что теперь можно принять как полезное христианское учение о «всеобщей любви» даже в его современной интерпретации.

Во-первых, «первой и наибольшей заповедью» христианства является заповедь «любви к богу». Она дезориентирует человека в повседневной жизни, направляет его духовные силы на несуществующий, иллюзорный объект и способна породить лишь недоверие между трудящимися по признаку их отношения к религии.

Во-вторых, в христианском понимании любовь, как мы видели, предполагает вовсе не заботу о жизненном благе людей, а прежде всего заботу об их загробном спасении. При таком понимании из любви выхолащивается ее подлинно человеческое содержание.

В-третьих, проповедь абстрактной «всеобщей любви» не может быть практически реализована, даже если исходить из чисто внутренних условий нашего общества. Развитие социалистического общества происходит не бесконфликтно, а в непрерывной борьбе нового со старым, в преодолении трудностей, различных негативных моментов, недостатков. Оно включает в себя и прямое пресечение деятельности антиобщественных элементов, различного рода хапуг, живущих по принципу: дать обществу поменьше, а взять от него побольше. Их действия приносят еще немалый вред делу строительства коммунизма, и этого нельзя не учитывать.

В. И. Ленин в первые же месяцы Советской власти требовал одинаково беспощадной борьбы с эксплуататорами и их прихлебателями, с жуликами, тунеядцами и хулиганами. «Те и другие, первые и последние — родные братья, дети капитализма, сынки барского и буржуазного общества, общества, в котором кучка грабила народ и издевалась над народом»[87]. Всякую слабость, всякие колебания, всякую сентиментальность в борьбе с ними В. И. Ленин считал величайшим преступлением перед социализмом. И сейчас борьба против нарушения правил социалистического общежития, норм и принципов коммунистической морали остается актуальной задачей. В Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду Коммунистической партии Советского Союза указывалось, что «нужно всеми организационными, финансовыми, юридическими средствами накрепко закрыть всякие щели для тунеядства, взяточничества, спекуляции, для нетрудовых доходов, любых посягательств на социалистическую собственность»[88].

Такая позиция является единственно верной и подлинно гуманной. Мало просто провозглашать добро, недостаточно даже осуществлять на практике, его необходимо еще бдительно защищать от зла. Поэтому советское общество внимательно относится к случайно оступившимся людям, но сурово карает сознательных нарушителей социалистического правопорядка. Любовь и снисхождение к антиобщественным элементам были бы равносильны подрыву интересов абсолютного большинства советских людей.

И наконец, относительно возможности применения идей любви к личным врагам внутри социалистического общества, о правомерности подставлять им «другую щеку», отдавать «и верхнюю одежду» и т. д. Правильная оценка этой идеи требует прежде всего ответа на вопросы: кого же конкретно следует понимать под «личным» врагом и в чем конкретно должна выражаться «любовь» к нему?

Конечно, следует различать раздоры, конфликты в сфере чисто бытовых отношений (коммунальная кухня, недоразумения, возникающие в общественном транспорте, в очереди и т. д.), где мягкое слово или доброжелательная шутка способны разрядить обстановку, снять психологическое напряжение, восстановить дружелюбие, а ответная бестактность или грубость может лишь усугубить неприятную ситуацию, породить озлобление. Есть отрицательные по своим последствиям поступки, совершаемые по ошибке, порой даже в силу доброго намерения. Но есть сфера общественных отношений, не говоря уже о социально-политических. Есть преступления, совершаемые сознательно и направленные против интересов и достоинства личности или против интересов общества. Все это необходимо учитывать.

Но христианские богословы не конкретизируют сферу применения «любви к врагам», а преподносят ее как всегда саму себе равную, пригодную на все случаи, где происходят межличностные столкновения. Поэтому обратимся к тем примерам, которые используются церковниками для обоснования своих призывов и попытаемся проанализировать их с позиций марксистского понимания гуманизма.

В церковной литературе часто комментируется новозаветный сюжет о страданиях «первомученика» архидиакона Стефана, который был побит камнями за последовательное отстаивание истин христианской веры (Деян. главы 6–7). Вот как оценивает поведение Стефана православный автор: палачи терзают его, по лицу струится кровь, но «полные ангельской кротости взоры его обращены к Небу. Он молится за тех, кто побивает его камнями. Бог заповедал ему любить, и он любит»[89]. По мысли богослова, это и есть ярчайший пример практического проявления любви к личным врагам.

Так какое же моральное правило утверждает христианство на примере поведения Стефана перед лицом своих врагов? Приемлемо ли оно для советского человека? Присмотримся внимательнее к этому примеру. Если Стефан не принес людям никакого зла, но они, беспричинно озлобленные, в силу своей внутренней порочности подвергают его мучительной казни, так разве это касается только его одного? Разве действия убийц не затрагивают близко каждого из членов сообщества? Разве людям, наблюдавшим за избиением невинного человека или услышавшим о происшедшем позже, не присуще чувство сострадания к себе подобным? Ведь само христианство проповедует его. Так в чем же конкретно оно должно выражаться? Неужели только в молении перед богом о спасении души? Разве элементарное сочувствие страдающему человеку не должно сочетаться с возмущением против виновников его страдания и естественным побуждением вмешаться и прекратить их, остановить руку палачей? Перефразировав слова героя романа Ф. Достоевского Ивана Карамазова, можно сказать по адресу христианского «первомученика»: допускаем, что Стефан под влиянием усвоенной им заповеди «любви к врагам» простил своих убийц и молил бога за них, но мы не можем простить их, не хотим, чтобы они были прощены, потому что раны, наносимые преступниками одному из людей, одновременно несут боль сердцу каждого нравственно здорового человека.

Реальная, а не воображаемая, не сконструированная в религиозном учении жизнь человека протекает в незримой, но теснейшей связи с жизнью тысяч и тысяч других людей. Только в обществе человек формируется как личность, усваивает те или иные нормы поведения, и они становятся его нормами поведения, он руководствуется ими в своей повседневной жизни не только потому, что так требует общество, но прежде всего потому, что сам считает их единственно правильными, соответствующими его собственному пониманию добра и зла, нравственного и безнравственного. Поэтому поступки человека в строгом смысле нельзя разделить на личные и общественные. С такой точки зрения нельзя четко определить и «личного» врага. Кто же он? Только тот, кто оскорбляет, скажем, меня лично, наносит какой-то вред мне лично? А если кто-то сильный бьет слабого, и я понимаю, что это несправедливо, что это преступно, если все мое существо протестует при виде совершаемого зла? Разве хулиган как враг исповедуемых мною нравственных принципов не становится и моим личным врагом, хотя в буквальном смысле слова лично меня он не трогает? И разве тем самым его проступок не приобретает общественного звучания, поскольку он нарушает мораль, исповедуемую всем обществом? И далее. Если я вижу, что кого-то бьют по щеке, а тот вместо возмущения, выражения протеста ведет себя в соответствии с религиозной заповедью и с угодливой улыбкой подставляет другую щеку, разве это не унижает и моего человеческого достоинства? И если грабитель пытается отнять у кого-то ценную вещь, а тот вместо попыток к сопротивлению, призыва о помощи с «любовью в глазах» добровольно протягивает ему «и верхнюю одежду», то разве это не подрывает во мне уважения к самому себе, не разрушает во мне ощущения ценности своей личности? Следует оговориться, что в данном случае речь идет не о реакции на такое насилие, когда лучше «мирно» подчиниться насилию, чем поставить под угрозу свою жизнь. Речь идет о нравственно-психологической реакции жертвы по отношению к насильнику.

Религия отвлекается от общественной сущности человека и представляет дело так, как будто бы его деятельность осуществляется в некой пустоте, где его решение «любить» или «не любить» врагов всецело зависит от его внутренней настроенности и нисколько не затрагивает общественных интересов и интересов других людей. Она отрицает общественный характер поступков человека. Тем самым религия ослабляет у верующих чувство коллективизма и взаимопомощи и содействует сохранению в нашем быту враждебных социализму индивидуалистических правил: «каждый сам за себя, один бог за всех», «лишь бы мне было хорошо, а до остального дела нет», «моя хата с краю, ничего не знаю» и т. п.

На самом же деле общество состоит из отдельных личностей и каждый человек является членом большого коллектива, сыном своего народа. Зло, причиненное обществу в целом, касается всех, и зло, причиненное отдельной личности, наносит вред всему народу. Социализм утверждает в жизни людей принципиально иное правило: «один за всех, все за одного».

В таком обществе христианские призывы «любить врагов» носят антигуманный характер.

Гуманизм фразы и гуманизм действия

При подведении итогов пленарной дискуссии на тему «Справедливость в мире» на третьем синоде епископов католической церкви в 1971 году архиепископ Альберто-и-Вальдеррама сказал: «Отцы (синода. — Д. М.) поставили вопрос: как это происходит, что… после двух тысяч лет непрерывного провозглашения христианской любви церковь вынуждена признать ничтожность достигнутых результатов в формировании совести собственных членов?»[90]

Знаменательное признание!

Действительно, за многие века христианство не преодолело взаимную вражду между различными классами в обществе и в межличностных отношениях, не устранило обман, коварство, жестокость, человеконенавистничество и т. п. пороки. То, на что давно указывает марксистско-ленинский атеизм, вынуждены признать, правда, пока еще только в своем узком кругу, высшие иерархи католической церкви. Но, поставив вопрос, они не могут дать на него правильный ответ, так как по-прежнему объясняют все изъяны в человеческой морали внутренней порочностью, греховностью самих людей, преобладанием в них злых намерений над добрыми.

На самом же деле люди не рождаются ни злыми, ни добрыми. Теми или иными они становятся под влиянием жизненных обстоятельств, в которых происходит формирование личности. И совесть людей, в конечном счете, определяется не благочестивыми поучениями, а теми внешними условиями, в которых им приходится жить и действовать.

В обществе, в котором господствует частная собственность на средства производства, в котором вся жизнь человека подчинена погоне за лишним рублем, долларом, франком, в котором, по словам В. И. Ленина, «не только земля, но и человеческий труд, и человеческая личность, и совесть, и любовь, и наука, — все неизбежно становится продажным»[91], в таком обществе вырабатывается и соответствующая частнособственническая мораль. Ее законы гласят: «человек человеку волк», «своя рубашка ближе к телу» и т. п.

Как давно заметили прогрессивные мыслители, в буржуазном обществе получается так, что стекольщик мечтает о том, чтобы в округе град выбил стекла, и у него будет много работы; зубной врач — чтобы где-нибудь возникла серьезная потасовка, и к нему явится много людей с выбитыми зубами; а гробовщик — чтобы чума косила людей, и он сможет продать много гробов. В этой мысли глубоко подмечена сущность морали общества, основанного на частной собственности. Ведь дело не в том, что, например, гробовщик является внутренне плохим человеком. Он может быть заботливым семьянином, хорошим соседом, может даже искренне переживать при виде несчастья других людей. Но поскольку он живет с того, что делает и продает гробы, что от этого зависят личное благополучие и благополучие семьи, то каждый новый покойник несет ему радость. И это не пустые рассуждения. Они находят свое печальное подтверждение в практике современного буржуазного бизнеса. Так, согласно официальным статистическим данным, опубликованным в конгрессе США, в стране ежегодно делается до 3 миллионов ненужных хирургических операций, единственное предназначение которых — взять с клиентов побольше денег. Ненужные операции не только изымают деньги из карманов американских граждан, но и зачастую приводят к серьезным осложнениям здоровья, а в 12 тысячах случаев окончились смертью пациентов[92]. Но какое дело до жизни и смерти людей тем, кто наживается на их болезнях? Бизнес есть бизнес!

Христианские церковно-богословские круги не хотят признавать, что антагонизмы в капиталистическом обществе являются неизбежным результатом господства частной собственности на средства производства. Они представляют дело так, будто бы в основе классового неравенства лежат черствость, эгоизм самих капиталистов, их нежелание считаться с интересами «братьев своих меньших», и достаточно их убедить в обратном, как все изменится к лучшему. Но капиталисты — не просто отдельные лица, владельцы капитала, которые по своему усмотрению могут распоряжаться собственными средствами. Каждый буржуа, как убедительно показал Карл Маркс, — это персонифицированный капитал, слепо подчиняющийся стремлению к бесконечному приращению все новых и новых прибылей. Капитал властно диктует свою волю тем, кто им владеет, заставляет действовать по законам капиталистического производства.

А капитал как раз менее всего отличается человеколюбием. Он «источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят»[93]. Капитал бездушен. Ему чужды понятия морали, заботы о жизни и благополучии людей. И он порождает уродливые, бесчеловечные, звериные отношения между людьми, полные лжи, бессердечия, зла. Суть таких отношений метко изложил Максим Горький в повести «Фома Гордеев». Герой ее купец Яков Маякин цинично говорит: «Жизнь, брат Фома, очень просто устроена: или всех грызи, иль лежи в грязи». «Старое общество было основано на таком принципе, — отмечал В. И. Ленин, — что либо ты грабишь другого, либо другой грабит тебя, либо ты работаешь на другого, либо он на тебя, либо ты рабовладелец, либо ты раб»[94].

Так что под мистической греховностью людей, о которой все время говорит христианство, греховностью, порождающей отрицательные моменты в поведении людей, в капиталистическом обществе скрывается вполне реальное явление — страсть к наживе. И природа этой страсти такова, что ее нельзя изжить благочестивыми пожеланиями вроде «возлюбите друг друга» и др., так как за нею кроется в конечном счете не злая воля отдельных людей, а слепая власть капитала. Если же кто-либо из капиталистов и пожелал бы жить «по-божески» в лучшем понимании этого слова, т. е. не обогащаться за счет других, вкладывать свои деньги в благотворительные заведения, а не в предприятия, приносящие наибольшую прибыль, то, в силу закона конкуренции, он просто был бы безжалостно смят и, разоренный, пополнил бы ряды тех самых обездоленных, которым он сочувствовал. Ведь капиталисты безжалостны не только по отношению к трудящимся, но и к членам своего класса, к «неудачникам». Если кто-то из них спотыкается или падает на дороге «свободного предпринимательства», то, как в волчьей стае, он, вернее его капитал, становится легкой добычей других, более сильных и предприимчивых. Таков суровый закон капитализма.

Капитал и гуманизм несовместимы.

Поэтому бороться с пороками капиталистического общества можно не благозвучными фразами о любви, всепрощении, не вознесением молитв, даже самых искренних и самых страстных, к небесам, а лишь переделывая характер этого общества, уничтожая эксплуатацию человека человеком. Эту истину все чаще признают и наиболее честные, наиболее прогрессивные представители христианского духовенства капиталистического мира. Так, уругвайский католический священник Хавьер Наварро, говоря об усилиях церкви, направленных на развертывание благотворительности по отношению к обездоленным, пишет: «Мы… убедились, что впустую растрачиваем свои силы: вместо одного бедняка, которому удавалось помочь, появлялись сотни новых». Зато, по его словам, власть имущие все с меньшим вниманием выслушивают проповеди в защиту обездоленных. «Неудачи открыли нам глаза… Мы пришли к пониманию того, что решение вопроса состоит не в том, чтобы „интегрировать“ обездоленных в это общество… а в том, чтобы изменить его»[95].

Разрабатывая строго научный подход к проблеме перестройки человеческих отношений, к утверждению в мире подлинного гуманизма, К. Маркс и Ф. Энгельс указывали на необходимость «так устроить окружающий мир, чтобы человек в нем познавал и усваивал истинно человеческое, чтобы он познавал себя как человека»[96]. Так как «характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными»[97], т. е. надо ликвидировать такое положение, когда один человек наживается за счет другого, попирает его достоинство. Тем самым вместо гуманизма фразы К. Маркс и Ф. Энгельс обосновали идею гуманизма революционного действия.

С победой Великой Октябрьской социалистической революции, с появлением на мировой арене социализма как общественного устройства был внесен принципиально новый момент в спор о гуманизме. Впервые в мировой истории возникло общество, основанное не на частной, а на общественной собственности на средства производства, и тем самым были созданы условия для выработки у самих участников материального производства общественного интереса и, соответственно, отношений коллективизма, товарищества, взаимопомощи. Раз благополучие каждого отдельного человека зависит не только от его личной деятельности, но и от результатов деятельности коллектива, всего общества, то исчезает сама основа для проявления эгоизма, личной корысти, стремления выгадать в чем-то самому за счет другого. В социалистическом обществе начали создаваться реальные предпосылки для подлинного расцвета каждой личности, для наиболее полного раскрытия всего человеческого в каждом человеке, а тем самым и для утверждения действительно человечных отношений между людьми. С этого времени действует не только и даже не столько логика словесных аргументов — теперь решающая роль принадлежит логике фактов. Теперь факты советской действительности говорят убедительнее любых слов.

Уже в первые годы Советской власти в ходе революционных боев за уничтожение старого эксплуататорского строя рождался новый человек с неизвестными досель благородными нравственными принципами. Весьма показателен следующий факт. Летом 1918 года продовольственный отряд из московских рабочих, действовавший в селе Куликово Усманского уезда Тамбовской губернии, более половины реквизированного у кулаков зерна оставил голодающей бедноте этого же села. Узнав об этом, В. И. Ленин сказал: «Когда я читаю сообщение, что в Усманском уезде Тамбовской губернии продовольственный отряд из реквизированных 6 тысяч пудов хлеба 3 тысячи отдает беднейшему крестьянству, я говорю: если бы даже мне доказали, что до сего времени в России есть только один такой отряд, я все-таки сказал бы, что Советская власть свое дело делает. Ибо ни в одном государстве такого отряда нет!»[98] Чтобы по достоинству оценить это ленинское восприятие факта, следует напомнить, что в тот период в городах Советской России, отрезанной контрреволюцией от главных житниц страны, катастрофически не хватало хлеба, рабочие семьи голодали, а многие продовольственные отряды из рабочих, уходившие на продразверстку, вырезались кулацкими бандами. И все же, как мы видим в данном случае, рабочие не руководствовались чисто эгоистическим расчетом: раз добыли хлеб, весь заберем себе, а исходили из понимания братской солидарности с пролетариями села, в тесном союзе с которыми только и можно было утвердить Советскую власть. Это и было проявлением настоящего сочувствия, товарищества, взаимопомощи, проявлением любви к трудящимся людям.

Эти ростки нового в нравственном облике советского человека, гениально подмеченные Лениным на заре Советской власти, приобрели подлинную мощь за годы мирного социалистического строительства и во всей силе проявили себя в суровые годы Великой Отечественной войны против фашистских захватчиков.

Ощущение неразрывности, слитности со своим народом помогало советским людям, оказавшимся в фашистской неволе, сохранить свое человеческое достоинство, выстоять в, казалось бы, невыносимых условиях и даже вести борьбу. В этом плане чрезвычайно интересен документ, оставленный человеком, по своим убеждениям весьма далеким от симпатий к коммунизму. Швейцарский пастор, побывавший в немецком лагере для советских военнопленных, писал в 1942 году: «Хотя эта молодежь выросла без религии, я должен, к сожалению, констатировать, что она… в нравственном отношении стоит неизмеримо выше нашей молодежи. Этот факт нельзя объяснить особенностями русской души. Очевидно, за двадцать лет, прошедших с момента взятия власти большевиками, в русском народе произошел громадный внутренний сдвиг… Я наблюдал у них ярко выраженное сильное чувство товарищества, которое помогает им лучше переносить плен и делает невозможным личный эгоизм. Они так сильно проникнуты своими идеями и духом порядочности, что я должен сознаться: я им ничего не могу дать»[99].

Да, религия ничего не может дать положительного для морали советского человека. А ведь те советские военнопленные, о которых писал швейцарский пастор, еще, скорее всего, не испытали радости побед, а знали только горечь поражений. Но, лишенные всякой правдивой информации о судьбах Родины, подвергаемые физическим истязаниям и идеологической обработке посредством лжи, угроз и лицемерных посулов, они сохранили в себе лучшие качества человечности.

Примерами подлинного героизма, благородных поступков, самопожертвования во имя любви к людям наполнена вся наша повседневная жизнь. Назовем лишь некоторые из них.

…Сентябрь 1977 года. Учащиеся Оршанского педагогического училища убирают картофель на территории Дубровенского района. Мерно работает картофелеуборочный комбайн. У ребят хорошее, рабочее настроение. И вдруг на приемный стол медленно выполз странный, уродливой формы предмет— проржавевший снаряд минувшей войны, пролежавший свыше 30 лет в земле. Вот-вот он ударится о стенку бункера… Оцепенение длилось лишь мгновение. Комсомолец Миша Мороз подхватил смертоносный груз на руки, соступил на землю и понес его подальше от работающих. Он уносил смерть от своих товарищей. Ему не хватило нескольких шагов — раздавшийся взрыв совершил непоправимое.

…Декабрь 1979 года. Утро этого дня для Ивана Антоновича Малея, коммуниста с довоенным стажем, бывшего подпольщика, затем начальника разведки партизанского отряда, действовавшего на территории Лунинецкого района Брестской области, началось как обычно. Малей 35 лет проработал на Минском протезном заводе, награжден орденом Трудового Красного Знамени. Теперь, уйдя на заслуженный отдых, можно спокойно погулять по улицам родного и столь красивого Минска. Невдалеке на льду водоема катаются дети… Словно сигнал военной тревоги, раздался крик о помощи. Тонула девочка. Не раздумывая, ветеран бросился на непрочный лед, в ледяную воду. Ученица 4-го «Б» класса 96-й СШ Минска Ирина Чикун была спасена. Но сам Иван Антонович погиб.

Что двигало поступками этих людей?

— Я знаю, что он не мог поступить иначе, — сказала жена Ивана Антоновича Малея.

Да, все они не могли поступить иначе. Для них мысль о других людях, готовность ради них поступиться своими интересами, даже пойти на самопожертвование, так же естественны, как дыхание, как сама жизнь. Такими их сформировала наша советская действительность.

* * *

Несомненно, между христианской и коммунистической моралью есть определенные точки соприкосновения. Христианство впитало в себя некоторые вековые чаяния людей о жизни в условиях равенства, братства, взаимной любви. Но оно никогда не видело реальных путей осуществления этих чаяний, а всегда связывало их воплощение в действительность с верой во вмешательство сверхъестественных сил.

Прекрасна сама по себе мечта о всеобщем братстве людей! Ее воспевали многие выдающиеся умы прошлого. Но она оставалась и остается только мечтой в обществе, основанном на эксплуатации человека человеком. А проповедь «братства во Христе» в тех условиях только лишь питала и питает иллюзии, отвлекала и отвлекает людей от действительно жгучих проблем жизни, обрекала и обрекает их на пассивное ожидание «чуда», когда волки станут беречь овец, а богатые жалеть бедных.

Трудящиеся нашей страны навсегда уничтожили такое положение, когда один человек является вещью, источником наживы для другого, и установили подлинное социальное равенство людей. Тем самым они положили начало и подлинному нравственному обновлению человечества на принципах высшего гуманизма. Сочетание идеалов братства и счастья всех людей с практикой коммунистического строительства является надежной гарантией их грядущего торжества.

Примечания

1

Zycie i myśl, 1967, № 7, s. 18–19.

2

Там же, 1978, № 10, с. 128.

3

Журн. Москов. патриархии, 1972, № 11, с. 10.

4

Братский вести., 1981, № 1, с. 6.

5

Библия цитируется по изданию Московской патриархии. М., 1976. Первая цифра — глава книги, вторая — стих.

6

Журн. Москов. патриархии, 1963, № 3, с. 31.

7

Олесницкий М. Из системы христианского вероучения. Киев, 1896, с. 85.

8

Zycie i myśl, 1972, № 6, s. 132.

9

Журн. Москов. патриархии, 1969, № 10, с. 39.

10

Katolicki katechizm ludowy. — Mikołów — Warszawa, 1906, s. 24.

11

Lubac Henri de. Katolicyzm. Kraków, 1961, s. 24.

12

Журн. Москов. патриархии, 1953, № 11, с. 39.

13

Там же, 1980, № 9, с. 48.

14

Братский вестн., 1958, № 2, с. 21.

15

Там же, 1964, № 3, с. 73–74.

16

См.: Архимандрит Гавриил. Православное нравственное богословие. Тверь, 1891, с. 766.

17

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 1, с. 414.

18

Братский вестн., 1970, № 5, с. 48.

19

Журн. Москов. патриархии, 1949, № 11, с. 24.

20

Братский вестн., 1958, № 4, с. 16.

21

Дарманский П. Побег из тьмы. М., 1961, с. 103.

22

Братский вестн., 1957, № 2, с. 56.

23

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 1, с. 422.

24

Там же, т. 19, с. 313.

25

Журн. Москов. патриархии, 1969, № 12, с. 33.

26

Братский вестн., 1962, № 3, с. 31.

27

Цит. по: Журн. Москов. патриархии, 1966, № 3, с. 64.

28

Братский вестн., 1964, № 4, с. 22.

29

Там же, 1977, № 6, с. 44.

30

Там же, 1982, № 1, с. 15.

31

Исповедь перед людьми. Мн., 1978, с. 87

32

Фейербах Л. Сущность христианства. М., 1957, с. 291.

33

Плеханов Г. В. О религии и церкви. М., 1957, с. 72.

34

Zycie i myśl, 1975, № 2–3, s. 4.

35

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 22, с. 485.

36

Там же, т. 19, с. 311.

37

Эншлен Ш. Происхождение религии. М., 1954, с. 118.

38

Братский вестн., 1954, № 5–6, с. 135.

39

Там же, 1981, № 5, с. 12.

40

Там же, 1966, № 4, с. 14.

41

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 19, с. 314.

42

Журн. Москов. патриархии, 1976, № 11, с. 71.

43

Братский вестн., 1981, № 5, с. 13.

44

Lubac Henri de. Katolicyzm. Kraków, 1961, s. 318.

45

Братский вестн., 1981, № 5, с. 13.

46

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 42, с. 88.

47

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 41, с. 311.

48

Плеханов Г. В. О религии и церкви, с. 374.

49

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 40, с. 154.

50

Журн. Москов. патриархии, 1970, № 1, с. 27.

51

Братский вестн., 1981, № 1, с. 6.

52

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 2, с. 190.

53

Там же, с. 191.

54

Карев А. В. Избранные статьи. М., 1977, с. 161.

55

Журн. Москов. патриархии, 1981, № 7, с. 43.

56

Там же, 1976, № 7, с. 72.

57

Братский вестн., 1955, № 2, с. 21.

58

Там же, 1973, № 4, с. 51.

59

Плеханов Г. В. О религии и церкви, с. 208.

60

Życie i myśl, 1972, № 6, s. 132.

61

Журн. Москов. патриархии, 1971, № 1, с. 37.

62

Życie i myśl, 1980, № 2, s. 28.

63

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 12, с. 142–143.

64

Там же, т. 2, с. 9.

65

Там же, т. 37, с. 296.

66

Там же, т. 38, с. 162.

67

Там же, т. 37, с. 122.

68

Горький М. О религии. М., 1940, с. 13.

69

Горький М. — Собр. соч. В 30-ти т. М., 1953, т. 27, с. 466.

70

Братский вестн., 1981, № 5, с. 14.

71

Журн. Москов. патриархии, 1981, № 2, с. 28.

72

Братский вестн., 1962, № 3, с. 39.

73

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 2, с. 347–348.

74

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 16, с. 40.

75

Там же, т. 31, с. 51.

76

Аквилонов Е. П. Христианство и современные события. Спб, 1905, с. 16–17.

77

Церковный вестн., 1906, № 8, с. 229.

78

Журн. Москов. патриархии, 1972, № 2, с. 53.

79

Цит. по: Майэр Г., Штир П. Фашизм и политический клерикализм. М., 1963, с. 127.

80

Verbum, 1935, № 3, s. 639.

81

Zycie i myśl, 1980, № 1, s. 13, 14, 18, 42, 21, 22.

82

Więź, 1981, № 4, s. 45.

83

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 30, с. 277.

84

Журн. Москов. патриархии, 1972, № 2, с. 52, 53.

85

Новый мир, 1969, № 1, с. 134.

86

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 53, с. 187.

87

Там же, т. 35, с. 200.

88

Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981, с. 59.

89

Журн. Москов. патриархии, 1981, № 7, с. 44.

90

Życie i myśl, 1972, № 2–3, s. 203.

91

Ленин В. И. — Поли. собр. соч., т. 15, с. 159.

92

Комс. правда, 1977, 24 мая.

93

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 23, с. 770.

94

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 41, с. 312.

95

Латинская Америка, 1980, № 1, с. 77, 78.

96

Маркс К., Энгельс Ф. — Соч., т. 2, с. 145.

97

Там же, с. 145–146.

98

Ленин В. И. — Полн. собр. соч., т. 36, с. 428–429.

99

Наука и религия, 1973, № 1, с. 27.

Content

Дмитрий Матяс
ХРИСТИАНСКОЕ ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ
В ЧЕМ ЕГО СМЫСЛ?

Несостоятельность христианской проповеди «всеобщей любви»

Социальный смысл проповеди «всеобщей любви»

Гуманизм фразы и гуманизм действия

Примечания