Ольга Володарская

Исповедь отшельника

© Володарская О., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Исповедь отшельника

Часть первая

Глава 1

Лора ненавидела групповые сеансы психотерапии. Но вынуждена была их посещать. Как и все остальные женщины, находящиеся под опекой центра поддержки жертв домашнего насилия «Сила духа». На данный момент группа состояла из двенадцати женщин. Лора не сблизилась ни с одной. Она держалась особняком всю неделю своего пребывания в центре. Тогда как остальные много общались друг с другом. И на сеансы ходили с удовольствием. Сейчас, в ожидании доктора Назарова, который проводил эти сеансы, женщины смеялись, обсуждая сюжет какого-то комедийного сериала. Лора же сидела с каменным лицом. Но сегодня не только она. Еще одна пациентка не принимала участия в общем разговоре и не улыбалась. Смотрела перед собой и иногда нервно облизывала губы. Лет ей было совсем немного, двадцать три, максимум двадцать пять, но выглядела она изможденной и неухоженной. Лицо с правильными чертами бледное, почти серое, длинные смоляные волосы собраны в неопрятную косу, ногти обкусаны до крови.

– Томочка, что с тобой? – обратилась к ней одна из женщин, та, что сидела рядом, заметив, что ее товарка сама не своя.

Томочка то ли не услышала вопроса, то ли сделала вид, что не слышит. Но от соседки, которую, как помнила Лора, звали Зоей, было не так просто отделаться. Она схватила Тому за плечо и встряхнула со словами:

– Эй, ты в порядке?

Тамара не просто вздрогнула, она подскочила на стуле. И едва с него не свалилась. Большинство обитательниц центра пугались резких движений, звуков, а тем более грубых прикосновений. Зое следовало бы вспомнить об этом перед тем, как хватать Тому за плечо.

– Прости, прости, – зашептала она и принялась поглаживать Тамару по руке, но та вскочила со стула и убежала. Судя по ходящим ходуном плечам, она рыдала.

Теперь уже все обратили на нее внимание и прекратили свой веселый гомон. Когда Тома скрылась за дверью, одна из женщин проговорила:

– Психанула-таки. А я все ждала, когда сорвется.

– Она же на поправку пошла, – заметила Зоя. Сорокапятилетняя боевая и говорливая продавщица на первый взгляд никак не походила на жертву домашней тирании. Лоре казалось, что как раз такие, как она, всегда дадут отпор. Но сама видела шрамы на теле Зои (душевая была общей). И давно побелевшие от времени, и поджившие, розовые, и свежие, едва зарубцевавшиеся.

– Муженек ее объявился вчера. В ноги упал. Просил простить. Она прогнала, впервые сказала «нет», да твердо, как нас учили, но было видно, что жалеет об этом.

Женщина хотела добавить еще что-то, но тут в дверях, которые еще пару минут назад захлопнулись за Томой, появился доктор Сергей Игоревич Назаров.

В этого мужчину были немного влюблены все обитательницы «Силы духа». Даже Лора. Хотя первое время она мысленно фыркала, слыша охи-ахи своих сестер по несчастью, но вскоре сама попала под обаяние доктора.

Сергею Игоревичу было хорошо за сорок. А возможно, и полных пятьдесят. Среднего роста и комплекции, Назаров умудрялся казаться внушительным. Возможно, дело было в крупной голове, покрытой густой седой шевелюрой, и руках, которые, сожми он в кулаки, будут похожи на два средних капустных кочана.

Лицом Сергей Игоревич явно не вышел. Черты были негармоничны: нос слишком большой, а глаза, напротив, – маленькие, к тому же близко посаженные. Только рот хорош: губы красивой формы, белоснежные зубы, а улыбка такая ласковая, что нельзя на нее не ответить. Зоя уверяла, что Назаров похож на Ричарда Гира. И многие с ней соглашались, потому что он был так же обаятелен, пусть и не настолько красив.

– Здравствуйте, мои дорогие, – поприветствовал доктор своих подопечных, одарив каждую медовой улыбкой. – Как ваше сегодняшнее настроение?

И женщины защебетали. Все, кроме Лоры, разумеется. Она продолжала сидеть молча, закинув ногу на ногу и скрестив руки. Полностью закрылась. Но Назарову коротко улыбнулась. Ответила на его приветствие.

Лора попала в центр неделю назад. Случайно. Бежала ночью по улице в одной рваной пижаме и домашних тапках, размазывая по лицу кровь, сочащуюся из носа и разбитой губы. За ней давно никто не гнался, но Лора не могла остановиться. Ей хотелось убраться как можно дальше от дома. Когда сил совсем не осталось, Лора плюхнулась на лавку возле какого-то неприметного здания. Температура стояла нулевая, но разгоряченное после бега тело не чувствовало холода. Или всему причина шок? Потому что и нос не болел, хотя муж саданул по нему с такой силой, что раздался хруст.

Мужа звали Мансур. Что в переводе с арабского «Победитель».

И выглядел он соответственно. Статный, красивый, породистый, не просто ходил – носил себя. Мансур родился и вырос в Сирии. В СССР, когда Союз уже трещал по швам, но еще держался, приехал учиться. Окончив институт, поступил в аспирантуру, но вскоре плюнул на кандидатскую степень, занялся бизнесом, в котором очень преуспел. На момент знакомства с Лорой Мансур считался богатым человеком. Она же…

Она считалась красивой!

При том что в принципе красавицей не была. Идеальная фигура с умопомрачительно длинными при невысоком росте ногами и грудью четвертого размера при талии шестьдесят два сантиметра, да губы зовущие, вот и все, чем Лора располагала. Лицо посредственное, с невнятными чертами. На таком, как говорят гримеры, рисуй, что хочешь. Что девушка и делала. Она умела наносить макияж так, что ее скулы становились ацтекскими, нос греческим, а глаза и вовсе марсианскими. Мансур, увидев Лору в ночном клубе, куда она с подружками гоняла каждую субботу, чтобы подцепить кого-то стоящего, так и сказал ей:

– Вы будто с другой планеты сюда попали. Неужто с Марса?

Лора скупо улыбнулась ему. Широко не могла, у нее тогда пломба на переднем зубе выпала. А поскольку она на тот момент нестерпимо хотела в туалет, то тут же ретировалась. Мансур, привыкший к тому, что если не его красота, то дорогой костюм и часы производят на барышень сногсшибательное впечатление, заинтересовался «марсианкой» еще больше. И когда она вернулась в зал, бросился к ней с просьбой выпить с ним самого дорогого из имеющегося в баре заведения шампанского.

Лора не отказала. Мансур ей понравился. Тогда только лишь понравился, полюбила она его позже. А в их первую встречу Лора думала только о том, как завидуют ей сейчас подружки. Дело в том, что в тот день она явилась в клуб в обществе моделей, пусть и начинающих, а ей путь на подиум был заказан из-за роста. Если Лора надевала высоченные каблуки, то догоняла подруг. Но ведь и они носили не кеды. Поэтому, когда подруги появлялись где-то вместе, Лора терялась на фоне высоченных, донельзя в себе уверенных моделей и считала себя гадким утенком. Впрочем, как и они ее. Смотрели свысока, иногда отпускали шуточки. И вот пришел час расплаты. Лора всем им утерла нос!

Из клуба она поехала к Мансуру. Он пытался ласкать девушку уже в машине, но Лора убирала руки ухажера, едва они опускались ниже груди. А все потому, что ее мочевой пузырь вновь стал настойчиво напоминать о себе. Лора грешила на цистит, стояла зима, а она отправилась в клуб в ультрамини и, пока на фейсконтроле стояла, изрядно продрогла. Но позывы эти оказались предвестниками внеплановых месячных, которые начались во время полового акта. Мансур был поражен! Он решил, что ему досталась девственница, и едва ли не плакал, прося у Лоры прощения за то, что сорвал цветок ее невинности.

– Ты не виноват, – успокоила его Лора. – Я решила, что ты станешь первым моим мужчиной, едва увидела…

– За что мне такая честь?

– Я полюбила тебя.

И Мансур ей поверил!

А вслед за ним и Лора поверила самой себе…

Потому что нельзя было не полюбить этого необыкновенного мужчину.

Казалось, он соткан из одних достоинств: красив, умен, богат. А еще ласков, сентиментален, заботлив. И любовник хороший, хоть и не выдающийся. Бывали у Лоры и получше, но у тех ни гроша за душой, ни перспектив, ни серьезных намерений. А Мансур уже через месяц перевез ее к себе.

Жизнь под крылом богатого мужчины первое время казалась Лоре райской. Она могла наконец позволить себе то, о чем всегда мечтала: брендовые шмотки, украшения, дорогие салоны красоты с их волшебными процедурами, типа «ванны Клеопатры» или «маски Афродиты». У Лоры появился личный фитнес-тренер и шофер. Бардак за ней убирала горничная, она же готовила завтрак. От Лоры требовалось совсем немного: быть красивой, верной и благодарной. Причем последнее так же важно, как первое и второе. Мансур не любил людей, которые воспринимали как должное то, что он им давал. Поэтому, когда Лора обнаглела, это рано или поздно случается со всеми юными красотками, дорвавшимися до денег своих покровителей, ее едва не выставили за порог. К счастью, обошлось. Лора смогла подлизаться к Мансуру, а впредь стала вести себя умнее. Уж чем-чем, а мозгами ее бог не обидел.

Их отношениям исполнилось два года, когда Лора заговорила о свадьбе. Жизнь, которая на начальном этапе казалась фантастически интересной, теперь стала обыденной. Да, шмотки, да, украшения, да, салоны… Но «ванна Клеопатры» – это всего лишь бадья с дешевым молоком, а «маска Афродиты» – паста из алоэ и каланхоэ. Что же касается личного тренера, то его, чемпиона России по бодибилдингу, Мансур быстро заменил на толстую преподавательницу танца живота, а шофера науськал следить за каждым шагом своей возлюбленной. Только горничная продолжала радовать Лору, она не только изумительно справлялась со своими обязанностями, но была еще очень милой и веселой, и женщины подружились. Однако и с ней пришлось расстаться. Мансур застукал горничную за мелкой кражей и уволил.

– Тебе жаль бутылки жидкого стирального порошка? – недоумевала Лора, пытаясь заступиться за приятельницу. – Если да, вычти у нее из зарплаты…

– Я платил этой женщине хорошие деньги, и она вполне могла себе купить средство для стирки. Но она предпочла кражу. Значит, нечиста на руку. Мне такие люди в доме не нужны.

Вместо молодой, милой и веселой Мансур взял старую, угрюмую таджичку. Единоверку. Ей он доверял.

Лора захандрила. Что это за жизнь? Да, благополучная, но… Скучная – ладно. Лучше скучать, лежа в ванне с теплым молоком и с кашей из алоэ на физиономии, чем стоя в поту за плитой – Лора отучилась на повара в техникуме. Хуже то, что будущее не определено. Ближайшее, возможно, но надо и о далеком думать. Лора не молодеет, ей УЖЕ двадцать четыре, и через пару-тройку лет Мансур, которому сейчас ВСЕГО тридцать пять, найдет себе овечку посвежее. Но это так… Трезвые расчеты. Объективная реальность. А если субъективно и эмоционально… Лора хотела замуж за Мансура, потому что любила и хотела от него детей.

Сначала она намекала ему на это. Потом начала говорить открытым текстом. Мансур качал головой и неизменно отвечал, что его все устраивает, и удивлялся, почему не устраивает ее.

– Нам так хорошо вместе, хабибти[1], зачем портить все этим дурацким штампом в паспорте? – слышала Лора в ответ на свои просьбы отвести ее в загс.

– Почему он все испортит? – недоумевала она.

– Так всегда бывает. Женщина начинает считать мужчину своей законной добычей, иначе говоря, собственностью, и либо расслабляется, превращаясь в клушу, либо шалеет от власти над благоверным и становится акулой.

– Какие глупости!

– Я дольше живу на этом свете и видел побольше твоего. Поэтому не хочу официального брака.

– Но я мечтаю о детях. Я созрела морально. А физически скоро перезрею. У нас в России двадцатипятилетние уже старородящими считаются.

– Так давай заведем беби. Я не против. Даже за. Надеюсь, он будет, как и мама, марсианином.

– Родить ребенка вне брака? Ну уж нет, мне не позволяет воспитание! – решительно возражала Лора. Нашел дурочку! Она родит, потеряет форму (потом восстановит, конечно, но не сразу же), а он найдет себе новую хабибти, и Лора останется одна с ребенком на руках. И будет потом клянчить денежку на содержание сына или дочки, и не факт, что получит.

В двадцать пять Лора поставила вопрос ребром. Или женимся, или расстаемся. Мансур закатил истерику похлеще бабской. Он то кричал, то плакал, то заламывал руки, то яростно колотил кулаком в стену, разбивая костяшки в кровь. В итоге рубанул: «Я не позволю собою манипулировать!» – и указал Лоре на дверь. И она ушла. Со всеми вещами. Их, как ни странно, оказалось немного. Всего два чемодана шмоток (вещи из прошлогодних коллекций она раздавала менее удачливым подругам, среди которых были и модели) и сумочка с украшениями. Вот и все. Не нажила за три года ни квартиры, ни машины. Даже счета не открыла. Поэтому со всем своим скарбом вернулась к родителям.

Лора, конечно, ждала, что Мансур за ней примчится в тот же день. Максимум на следующий. Допускала, что случится это и через неделю. Но то крайний срок. Однако любимый не давал о себе знать месяц. Лора уже смирилась с тем, что потеряла его навсегда, как Мансур объявился…

Сказал, был на родине все это время. Он и раньше ездил в Сирию, причем всегда без Лоры. Но обычно не задерживался там дольше чем на неделю.

– Пришло время сказать тебе правду, – вздохнул Мансур. – Я давно женат. Невесту мне нашли родители, когда я еще в аспирантуре учился. У меня есть сын, а теперь и дочь. Супруга родила ее две недели назад.

Почему-то Лора не удивилась. У нее были такие мысли, но она гнала их прочь.

– Правильно мне бабушка говорила, с нами вы только гуляете, а женитесь на своих, – произнесла она бесцветным голосом.

– Нет, это не так. Если б я встретил тебя раньше, до того как женился, ты стала бы моей избранницей. Я сделал бы тебя своей супругой даже против воли родителей, но… – Он развел своими красивыми руками в дорогих перстнях – с годами Мансур стал питать слабость к золоту и камням. Впрочем, как большинство его собратьев. – У меня уже был сын, когда начались наши с тобой отношения. Я не мог бросить его. У нас так не принято.

– А врать той, что подарила тебе свою невинность? Что любила тебя? И ждала несколько лет… – Голос сорвался. Лора не играла. Она искренне убивалась. А в то, что досталась Мансуру девственницей, поверила и сама.

– Ради тебя я остался в России. И из-за тебя не привез семью сюда. Ты моя русская жена. Я предложил бы тебе стать второй, нам, как ты понимаешь, можно, но знаю, ты не согласишься.

Дальше последовали признания в любви, страстные поцелуи, скупые слезы…

Мансур уговорил Лору вернуться. Но она поставила условие:

– Ты покупаешь мне квартиру. Жить я в ней не буду, сдам, а деньги, полученные от аренды, стану переводить в валюту и перечислять на банковский счет. Так у меня хотя бы какая-то финансовая гарантия будущего появится. Согласен?

Он не стал спорить или торговаться. Согласился сразу.

И они зажили как прежде… Почти как прежде.

Лора не успела оглянуться, как ей исполнилось тридцать. Она по-прежнему любила Мансура и все еще хотела от него ребенка. У них получился бы невероятно красивый малыш, она была в этом уверена. Пусть вне брака, Лора уже и на это была согласна. У нее есть квартира и счет в банке. Проживут, если что. И она перестала предохраняться. Через три месяца забеременела. О чем сообщила любимому. И тот был искренне рад новости. Подарил Лоре колье. Она, пару раз надев его, отнесла в банк и положила в ячейку вместе с остальными драгоценностями. Лора называла это «материнским капиталом».

Увы, выносить ребенка не удалось. У Лоры случился выкидыш на третьем месяце. Спустя два года еще один. А супруга Мансура тем временем родила очередного сына, а когда в Сирии стало неспокойно, приехала со всем семейством в Россию.

Лору отселили. Но не оставили.

Мансур заезжал к ней чуть ли не каждый день. Говорил, что не может без нее. На самом же деле проверял, одна ли она. То есть приезжал без предупреждения. И если не заставал дома, устраивал скандал. Считал, что Лора должна сидеть и ждать своего господина. По мнению Мансура, женщина, разменявшая четвертый десяток, не должна ходить вечерами по ресторанам, а уж тем более ночами по клубам. Вязать, сидя у телевизора, и смотреть мелодрамы, да. А если и выходить в свет, то днем и в компании своего хабиби.

Устав от упреков и от самого Мансура, Лора уехала на все лето на Кипр. Думала дней десять отдохнуть на море, позагорать, покупаться, но познакомилась там с русской парой, державшей ресторан на берегу, устроилась к ним поваром. Так, возможно, и осела бы в этой солнечной республике, если б не Мансур. Нашел он свою хабибти. Прилетел на Кипр, упал в ноги и сказал то, что Лора десять лет мечтала услышать:

– Выходи за меня!

– Но ты же женат.

– Разведусь. Я не могу без тебя.

И она ему верила. За те три месяца, что не виделись, Мансур похудел, осунулся. Лора тоже страдала без него. Она любила своего «Победителя».

Они вернулись в Россию вместе. Но поженились только через полгода. Чего Мансуру стоил развод, Лора могла только догадываться. Он не посвящал ее в свои проблемы и переживания. Но она видела, как ему тяжело. Он плохо спал, мало ел, зато начал много пить, хотя раньше употреблял чисто символически…

И все же наступил тот день, когда Мансур и Лора поженились!

Это была скромная свадьба, на которой присутствовало всего пятеро гостей: родители невесты, две ее подруги и помощник жениха, выступивший свидетелем. Не о таком торжестве Лора мечтала, но радовалась и скромной церемонии. Она добилась своего – Мансур теперь ее.

Поскольку из дома он ушел, как говорится, с одним чемоданом, то жили они в той самой небольшой квартире, купленной Лоре. Но народная мудрость гласит, что с милым и в шалаше рай, а у них имелась вполне приличная двушка, пусть и малогабаритная. То, что Лора лишилась машины с шофером, тоже не особо расстраивало. Она отучилась на права и купила себе маленькую, юркую «кореянку». Дешевую, чтобы не жалко было бить. Рассчитывая, что впоследствии Мансур обязательно приобретет для нее авто представительского класса.

В раю влюбленные прожили до обидного мало. Пару месяцев. Потом начались проблемы. Сначала в бизнесе. Затем в семье. В той семье, которую Мансур оставил. Сын, уже взрослый парень, связался с дурной компанией, и его нужно было спасать, дочка не ладила с одноклассниками, а малыш никак не мог привыкнуть к суровому российскому климату и хворал не переставая. Лора подозревала, что не так все драматично и обстановку нагнетает бывшая жена. Хочет вернуть мужа, а если не выйдет, хотя бы завладеть его вниманием.

В общем, все шло не так, как Лора представляла себе. И забеременеть у нее не получалось.

Впервые Мансур поднял на нее руку спустя полтора года после свадьбы. Пришел домой поздно. Был зол и пьян. Лоре бы оставить его в покое, но она так редко видела мужа в последнее время, что начала с ним говорить. Когда ей не ответили на пару вопросов – злиться.

– Зачем ты женился на мне? – вскричала она.

– Ты этого хотела, – пожал плечами Мансур и встал, чтобы налить себе виски.

– Я хотела не ЭТОГО! А нормальных отношений. Отношений, когда люди друг с другом разговаривают…

– Завтра поговорим. Сейчас я не в настроении.

– Как вчера и позавчера. Ты не тот человек, с которым я мечтала прожить до старости…

– А я предупреждал: штамп в паспорте все портит, – хохотнул он, но невесело.

– Я-то не изменилась. Не стала ни клушей, ни акулой. Это ты стал другим.

– Да! Потому что ты мне всю жизнь искалечила! – вскричал Мансур, опрокинув в себя содержимое стакана и шарахнув его об стену. – Я предал семью из-за тебя. И все полетело в тартарары. Аллах наказывает теперь не только меня, но и моих детей.

– Мансур, ты взрослый человек, и сам принял решение. Не вини меня.

– Ты ведьма! – Он ткнул ее пальцем в грудь. – Ты приворожила меня… Иначе как все объяснить?

Она отшвырнула его руку и развернулась, чтобы уйти, но ей не позволили.

– Ты хотела говорить, а теперь поворачиваешься ко мне задницей, – прорычал Мансур, схватив Лору за руку. – Нет, милая, так не пойдет. Ты затеяла этот диалог, изволь участвовать в нем.

– Да пошел ты…

Она не закончила фразу матом. Даже слово «задница» не употребила. Но Мансура взбесило и вполне невинное «да пошел ты…». Обозвав жену по-арабски, он ударил ее по лицу. Не кулаком – ладонью, но со всей силы. Рука у мужа была тяжелой, и Лора отлетела метра на два. Врезавшись в стену, она осела на пол.

Из разбитой губы потекла кровь. Из глаз слезы. Получив по лицу, Лора не столько испугалась, сколько удивилась. Мансур до этого не распускал рук. По стене мог кулаком шарахнуть или по столу. Телефон швырнуть или стакан. Пару раз при ней он дрался, отстаивая честь своей дамы, иначе говоря, ее, Лорину. Но ее саму не трогал никогда…

За них двоих испугался Мансур.

– Прости, прости, прости, хабибти, – зашептал он, бросившись к жене. – Девочка моя, я не хотел… – Муж упал на колени, обхватил ее лицо своими большими ладонями и начал целовать. – Хочешь, я отрублю себе руку, которую поднял на тебя?

Он плакал. Его слезы капали ей на лицо. В эти мгновения Лора любила мужа так, как никогда.

– Просто пообещай больше так не делать, – проговорила она, уткнувшись лицом в его грудь.

– Клянусь!

И она поверила. Хотя бабушка говорила, что тот, кто ударил один раз, ударит еще. Но Лора и в то, что Мансур на ней женится, не верила. А это свершилось. Народная мудрость – не догма. И Лора хотела своим примером доказать это.

Увы, не получилось…

Мансур поднял на жену руку спустя каких-то пару месяцев. Ударил не сильно. Поэтому Лора сделала вид, что этого не было. Тем более поутру супруг вел себя так, будто ничего вечером не произошло.

Но история стала повторяться. Теперь каждая серьезная ссора заканчивалась рукоприкладством. Мансур бил свою хабибти. Но наносил всего один удар. Рукой или ногой, как получится. Лора принимала его… Отлетала, сгибалась, падала… Когда как… Зачастую даже без крови обходилось, а синяки что, они вскакивают и от резкого соприкосновения с мебелью. И радовалась тому, что Мансур может остановиться.

И вот пришел день, когда муж перестал себя сдерживать. Он позволил своему внутреннему зверю завладеть собой. И это было страшно! Мансур с горящими ненавистью глазами лупил жену по лицу. Не кулаком, ладонью, но наотмашь. Он разбил ей губы, нос, но вид крови только распалял его. Лора каким-то чудом смогла вырваться, порвав пижамную куртку, за которую Мансур держал ее.

Она выскочила в подъезд, муж за ней. Но Лора была в тапках, а он босой. И пока Мансур возвращался в квартиру для того, чтобы обуться, она успела выбежать на улицу.

В центр поддержки жертв домашнего насилия она попала случайно. Лора знала, что где-то неподалеку от ее дома есть отделение полиции. Не видя иного выхода, решила направиться туда. Но когда выбилась из сил, плюхнулась на лавку возле некрасивого здания с красивой вывеской. Прочитав надпись на вывеске, Лора поразилась. Ноги сами привели ее туда, куда ей давно нужно было обратиться. И как после этого не верить в судьбу?

Но стояла ночь. И Лора не надеялась попасть внутрь. Она подергала за ручку, дверь была заперта. Хотела уже уйти. Потому что до утра сидеть под дверью в пижаме и тапках, когда на градуснике ноль, если не минус, она не могла. И тут Лора увидела звоночек. Ледяным пальцем, перемазанным в крови, надавила на него.

Через пару минут дверь ей открыла заспанная барышня. Это была Лидуся. Лоре же она виделась земным воплощением апостола Петра, который впускает праведных в рай. Увидев окровавленную женщину, Лидуся ахнула и втащила ее в фойе. Почувствовав себя наконец в безопасности, Лора осела на пол и потеряла сознание.

Глава 2

Софья наблюдала за Лорой вот уже три дня. Только за ней. Остальные женщины перестали для нее существовать, поскольку вели себя предсказуемо. А ей нужна была эксклюзивная жертва…

В «Силу духа» Софья Лапицкая, начинающая актриса, попала обманом. Выдала себя за другого человека – Ирину Потехину. Именно так звали героиню, которую Соне предстояло сыграть в новом фильме одного очень известного режиссера. Мэтра. Роль драматическая, сильная. За такую номинируют на серьезную премию. Это тебе не в проходных сериалах сниматься, чем, собственно, Соня занималась последние два года. Играла второстепенных персонажей в поточном «мыле». И вот ей выпал шанс. Можно сказать, один на миллион! Сняться в полном метре уже хорошо. У именитого режиссера – праздник. А уж в главной роли… Это просто чудо! Причем Соне даже ни с кем спать не пришлось, чтобы заполучить роль. Хотя она бы не побрезговала и этим. Но большое кино, как оказалось, – это не их «мыльная» клоака. Туда не через постель попадают, а по знакомству (если ты не звезда) или по большой удаче. И Соне повезло. Она прошла кастинг и понравилась режиссеру. Он сказал, что у Сони тело воительницы, а глаза жертвы. По его видению, именно такой должна быть главная героиня его нового фильма. Сильная на первый взгляд и слабая по сути. Жертва. В конце фильма она погибнет от руки горячо любимого, но постоянно избивающего ее мужа. Даст себя убить. И, уходя в мир иной, улыбкой поблагодарит своего палача. На этом, по замыслу режиссера, фильм и закончится. Лицо героини крупным планом. А затем титры…

За финальную сцену прежде всего актриса и получит награду. Если сыграет, как говорят у них, артистов, на разрыв. Вот только не была уверена Софья Лапицкая, что сможет. Она не понимала свою героиню. Она бы ни за что не дала над собой издеваться. Ее характеризовали не мягкие голубые глаза с опущенными уголками, которые она унаследовала от матушки, а литое, прокачанное тело, над которым она трудилась из года в год. От природы Соня была пухленькой. Опять же в родительницу. Но ростом пошла в папу. Вымахала почти до ста восьмидесяти сантиметров. А бате до двух метров не хватало пары сантиметров. Он в юности играл в баскетбол. В молодости метал молот. Чуть на Олимпиаду не попал, травма помешала. И крохотная мама крутила этим великаном как хотела. Отец даже голос на нее не повышал, не говоря уже о том, чтобы ударить. В их семье царила гармония, и Соня не могла понять, как это, жить с человеком, который тебя бьет.

Поэтому она и заявилась в реабилитационный центр для жертв домашнего насилия, чтобы узнать психологию таких женщин. Она воспользовалась именем своей героини и ее историей. Сыграла Ирину Потехину. И весьма удачно. Ей поверили. Но Соня вела себя шаблонно. Как все: плакала, жаловалась, искала поддержки у других обитательниц «Силы духа» и смотрела в рот психиатру. А Ира виделась ей особенной. Она должна была себя вести не как все, но как, Соня не предполагала, пока не увидела Лору.

Эта женщина не была похожа на остальных. Держалась особняком. Не надменно, нет, отстраненно. Соня попыталась сблизиться с ней, но куда там. Когда с Лорой заговаривали, она отвечала односложно и, извинившись, уходила. Обычно в небольшой садик, разбитый во внутреннем дворе. Там не было лавок, только кустарник, деревца-недоростки и фонтанчик с пузатым Амуром, поэтому место не пользовалось популярностью у обитательниц центра. Все они много курили и говорили. Поэтому собирались в комнате отдыха, где были диваны и пепельницы.

– Ира, Ир, – услышала Соня шепот своей соседки, Марины Афанасьевны. Она так и представилась всем по имени-отчеству. Хотя была не самой взрослой. Просто пятнадцать лет в школе проработала.

– Что?

– Это, конечно, не мое дело, но… Ты вела бы себя поскромнее, а то просто неприлично так пялиться.

Соня с недоумением воззрилась на Марину Афанасьевну. Женщине не было еще и сорока, но выглядела она весьма солидно. Всему виной имидж: высокий пучок, бабушкины серьги, юбки годе. Классическая советских времен учительница пенсионного возраста. Лора даже предположить не могла, что сейчас такие экземпляры существуют.

– Не понимаю, о чем вы, – пробормотала Софья.

– Ты глаз с Лоры не сводишь. Пожираешь ее взглядом, можно сказать. Я человек толерантный и спокойно отношусь к однополым отношениям, но даже меня коробит твое вожделение.

– Ну и фантазии у вас, Марина Афанасьевна! Я просто нахожу Лору очень интересной внешне. И она привлекает меня не как сексуальный объект, а как… э… модель, – довольно быстро нашлась Соня. – Я фотограф. И хочу снять Лору… Не в том смысле, в каком вы подумали. А в буквальном. На камеру снять хочу…

Марина Афанасьевна не поверила Соне. Но отстала, бросив скептическое: «Ну-ну!»

К счастью, групповая терапия уже закончилась, и Соня смогла уйти, не привлекая к себе внимания. Она была возмущена. Ее не в первый раз принимали за лесбиянку, но то были люди ее артистического круга, в котором царил культ бисексуальности. А тут какая-то старомодная училка…

Да что она себе позволяет?

Соне абсолютно не нравились женщины. Ее не тянуло к ним. Хотя один раз она занималась сексом с особой своего пола. Пришлось дать себя соблазнить даме-продюсеру, чтобы получить роль. Ей не понравилось. А ее партнерше и подавно. Потому что Соня лежала как бревно и не то что удовольствие получить – возбудиться не могла. В итоге роль она получила не ту, на которую претендовала, а эпизодическую, да еще за спиной шушуканье и хихиканье слушала около месяца.

Зайдя в спальню, которую она делила с четырьмя женщинами, Соня плюхнулась на свою кровать. Пробыть в центре она может еще пару дней. Тем, кто обратился за помощью, верят на слово. И держат у себя неделю. Дают кров, кормят завтраками. Но если ты хочешь остаться на длительный срок, изволь предъявить документы, зарегистрироваться и внести вклад в общее дело. Если работаешь – деньгами. Нет – трудом. Уборка, готовка, стирка – все это обитательницы центра делали сами.

Основала центр «Сила духа» известная в России личность. Мира Салихова. Если верить официальной биографии, имя ей досталось от родителей-диссидентов, заморивших себя голодом в знак протеста в разгар перестройки, а фамилия от мужа, миллиардера, открывшего в те же годы несколько коммерческих бирж и банков. Муж Миры погиб в конце девяностых. Не был застрелен конкурентами, как могла бы предположить та же Софья, а скончался в результате несчастного случая. Мира унаследовала все активы супруга и на время исчезла. И когда о ней все забыли (супруги Салиховы несколько лет были самыми обсуждаемыми персонами в СНГ), вдова триумфально вернулась. Обанкротив несколько крупных предприятий, выставила свою кандидатуру на президентских выборах, затем сняла ее и вышла замуж за двадцатидвухлетнего актера. Спустя три года с ним развелась, скупила акции самого популярного в России мужского журнала, стала его главным редактором и снялась обнаженной для обложки. Еще через пять лет основала Дом моды имени себя и увела у голливудской звезды мужа. Наигравшись и с делом, и с телом, основала партию «Сила духа» (хотела «Миру – Мира!», но политтехнологи запретили). Тогда и открылся этот центр, наряду с другими – поддерживающими наркоманов, трудных подростков, людей с ограниченными возможностями и склонных к суициду. По сей день остался только этот, остальные закрылись, едва прошли выборы. Партия «Сила духа» набрала ничтожно мало голосов, и основательница посчитала, что нет больше смысла выкидывать столько денег на благотворительность. Центр поддержки жертв домашнего насилия остался действующим благодаря его директору Лолите. Она, будучи подругой Миры, смогла его отстоять.

В фойе центра висел портрет госпожи Салиховой. Выглядела она, на взгляд Сони, гротескно. Напоминала героиню голливудской комедии положений. Во многих из таких комедий есть второстепенный персонаж типажа Миры: бывшая королева выпускного бала, которую жизнь здорово потрепала, но не лишила главного, веры в себя. Она постарела, немного расплылась, перестала гнаться за модой, потому что для нее самое стильное и красивое то, в чем она когда-то блистала. Поэтому она втискивает свое уже далеко не безупречное тело в джинсовые шортики и майку с Микки Маусом. Начесывает волосы и носит массивные пластмассовые серьги. Слушает раннюю Мадонну и Долли Партон. Курит ментоловые сигареты и мечтает о прекрасном принце, который запаздывает как минимум на двадцать лет…

Мира не носила короткие шорты и сережки из пластмассы. Ее любимым модельером был Роберто Кавалли, а ювелирным домом – «Тиффани». Она вся сверкала, как рождественская елка. Стразами на одежде, золотом, бриллиантами, фарфоровыми зубами и гелем на волосах. В девяностые она выглядела бы шикарно в этом образе. Но времена изменились… А Мира, увы, нет.

Соня сунула руку под кровать и достала рюкзак. С ним она обычно путешествовала. Не любила чемоданы, они громоздки. С рюкзаком удобнее: закинул за спину и пошел. Можно вместо подушки опять же использовать, если, к примеру, рейс задержали. Этот рюкзак Соня купила в Индии. Он понравился ей своей вместительностью, ярко-рыжим цветом и наличием множества карманов. В одном из карманов сейчас лежал телефон. Соня достала его и включила. Когда аппарат загрузился, на экране появились значки сообщений и неотвеченных вызовов. Основная масса последних была от агента. Поскольку по пустякам он свою подопечную не беспокоил, Соня сделала вывод, что связаться с ним нужно как можно скорее. Но в комнатах камеры, значит, нужно выйти за пределы здания.

Полежав пару минут, Соня лениво сползла с кровати и пошлепала на выход.

Камеры в спальнях, столовой, комнате отдыха и фойе были установлены после того, как одна из обитательниц центра покончила с собой. Она не повесилась или отравилась снотворным. А перерезала себе горло опасной бритвой. Чикнула по шее, когда все спали, и утром соседки по комнате обнаружили ее окоченевший труп. Было проведено расследование. Смерть была признана не насильственной. Но нервы полицейские потрепали всем обитателям центра, а также персоналу и даже владелице. Поэтому, во избежание подобного, в помещениях установили камеры. Если не предотвратить суицид, так хотя бы быстро отмыться, когда он свершится. Соня считала, что круглосуточное наблюдение – это форменное нарушение ее гражданских прав, но вынуждена была смириться с порядками. Если кому-то что-то не нравилось, того в «Силе духа» не держали. А она твердо решила провести в центре неделю.

Выйдя во внутренний дворик, Соня поежилась. Нужно было одеться потеплее, а не вываливаться на улицу в толстовке. Но день был солнечным, и она решила, что погода стоит чудесная, а оказалось – холод собачий. Натянув на голову капюшон, Соня набрала своего агента.

– Привет, Артур, – поздоровалась она с ним. – Звонил?

В ответ послышался отборный мат. Артур, когда злился, разговаривал исключительно нецензурно, вставляя литературные слова только для связки. И сейчас он был вне себя. Когда агент проорался, Соня примирительно проговорила:

– Не ругайся. Я отключила телефон на ночь, а утром забыла врубить. Со всеми случается…

– Со мной нет, – рявкнул Артур. – Потому что я ответственный человек, настоящий профессионал и…

– Просто душка, – польстила агенту Соня. – Так зачем ты звонил мне?

– Теперь уже не важно. Тебя на съемки ток-шоу хотели сегодня пригласить, но ты, милая моя, прокакала возможность мелькнуть фейсом на Первом.

– Переживу. Для меня сейчас нет ничего важнее новой роли.

– Ты все еще в приюте для бесхребетных баб?

– Перестань называть так наш центр.

– Уже «ваш», вон как…

– И женщины, которые оказались тут, вовсе не…

– Да понял, понял. Только ты сама еще пять дней назад называла их слабачками. И не понимала, как можно дать мужику над собой систематически издеваться.

– Я и сейчас не до конца понимаю. Но знаю точно, они позволяли это не потому, что бесхребетные, затюканные, никчемные. Среди нас, конечно, и слабачки есть, но их меньшинство.

– А остальным просто нравится боль? Они мазохистки? – фыркнул Артур. – Хотя мне не важно. Это твоя задача – разобраться в психологии жертв домашнего насилия. Но ты уж давай побыстрее с этим покончи. Пока журналы и интернет-порталы пишут о новом фильме Мэтра, ты, как исполнительница главной роли, должна мелькать, мелькать, мелькать… Понимаешь?

– Понимаю.

– И я пытаюсь договориться с Мэтром об ужине с тобой. Пока он ответа не дал, но я добьюсь своего.

– Не сомневаюсь в тебе, Артурито. И через двое, максимум трое суток я буду вся твоя.

– Лады.

Они сердечно распрощались, и Соня отключилась.

С Артуром Гаевым они познакомились в институте кинематографии. Соня там училась, он тусовался. Когда-то парень сам был студентом этого вуза, но вылетел с третьего курса и отправился в армию. Отслужив, к учебе не вернулся. Папа, артист еще старой школы, не самая яркая звезда советского кино, пристроил своего незаконнорожденного сына, который появился на свет, когда родителю уже исполнилось пятьдесят пять, на «Мосфильм». Но Артур регулярно наведывался в альма-матер, чтобы позажигать. Ему нравились атмосфера и девочки, что учились в вузе. Жуткий бабник, он переспал чуть ли не с каждой третьей студенткой. Любил высоких, статных барышень, но не брезговал и «инженю». Сам Артур был зеленоглазым красавцем с черными негритянскими кудрями. Но ростом не вышел. Той же Соне он едва доставал до подбородка. Но это не помешало молодым людям закрутить роман. Роман был почти серьезным. То есть Артур не потерял интерес к Соне после первого секса, а продолжал встречаться с ней на протяжении трех месяцев. Рекордный срок для него. Расстались друзьями. По обоюдному согласию. Артуру надоело скрывать от подруги свои интрижки, а ей делать вид, что ни о чем не знает.

Соня стала первой клиенткой Гаева, когда он открыл свое небольшое агентство. С тех пор прошло пять лет, и они до сих пор сотрудничали и дружили.

– Значит, вы актриса, – услышала Софья и вздрогнула.

Резко обернувшись, она увидела Лору. Женщина стояла у молодой туи и теребила одну из ее веточек. Одета она была в старую куртку и кошмарного вида спортивный костюм. Лора, как говорят, заявилась в центр в пижаме и тапках и носила все дни то, что ей дал завхоз, она же одна из обитательниц, то есть вещи, оставленные предыдущими «сестрами» (они так себя называли – сестрами по несчастью). В отличие от других женщин Лора не изъявляла желания вернуться домой хотя бы за документами, деньгами, телефоном или предметами первой необходимости. И не потому, что боялась. Каждую из сестер по просьбе сопровождали до дома. Иной раз с охраной. А Лора вообще не покидала территорию центра. И здесь ей оставалось провести всего сутки. Ее срок истекал уже завтра.

– Почему-то я так и думала, что вы не одна из нас, – продолжила Лора. – Предполагала, что журналистка, которая хочет написать правдивую статью о бедолагах, битых мужьями…

– Я буду играть одну из вас, – выдавила из себя Соня. Она пока не знала, хорошо или плохо то, что ее раскрыла именно Лора.

– Ага, ясно… – Лора оторвала веточки и поднесла к лицу, чтобы понюхать. – Система Станиславского. Погружение в роль. Отождествление себя с героем.

– Надеюсь, вы никому не расскажете о том, что узнали обо мне?

– Не беспокойтесь, – хмыкнула Лора и отбросила веточку со словами: – Ничем не пахнет, как пластмассовая.

Она собиралась уйти из внутреннего дворика, но Соня остановила ее.

– Не убегайте, пожалуйста, – попросила она. – Поговорите со мной немного.

– О чем?

– Все равно.

– То есть исповеди моей вы услышать не хотите?

– Конечно, хочу, – не стала спорить Соня. – Но вы не раскроетесь передо мной. Если вас даже Назаров не смог вывести на откровенность, то у меня вообще никаких шансов. Поэтому я просто предлагаю поболтать о чем-то нейтральном.

– Например?

– О туях. Это семейство кипарисовых. Их завезли к нам из Америки и Восточной Азии.

– Вы только что залезли в Википедию с телефона?

– Нет, просто читала когда-то об этих растениях и запомнила. У меня память фотографическая.

– Везет вам, роль долго учить не надо.

И все же ушла. Соня, помешкав секунд десять, бросилась следом.

Когда она оказалась в коридоре, то чуть не оглохла. Где-то кричали. Причем это делали как минимум человек пять-семь. Среди женских голосов звучал и мужской, но он был Соне незнаком.

Звуки доносились из фойе, туда она и направилась.

Лора, как оказалось, последовала в том же направлении. Ей было не чуждо любопытство.

Столкнувшись с ней в дверях, Соня шепотом спросила:

– Что там происходит?

– Семейная драма.

Но Соня уже и сама видела это. У входа в руках охранника бился мужчина. Он был высок, широкоплеч, но худощав. Одежда на нем не по размеру, висит и при этом коротка. Редкие соломенные волосы всклокочены. Довольно симпатичное, но чересчур вытянутое, узкое, безбородое лицо покраснело. Что неудивительно, ведь мужчина прилагал невероятные физические усилия, пытаясь освободиться от профессионального захвата секьюрити по имени Славик. Напротив, примерно метрах в двух от него, в том же положении находилась Тамара. Только ее сдерживали два человека: Зоя и Лидуся Кокорина. Но поскольку последняя была очень худой и мала ростом, Тома вырывалась из ее лапок и бросала свое тело вперед. Однако настойчивости Кокориной было не занимать, и она неизменно хватала «сестру» за локоть и висла на нем, как обезьянка на ветке.

– Отвали от меня, урод, – рычал безбородый. – И вы, курвы… Руки прочь от жены моей!

– Не трогай Пашу! – верещала Тома, обращаясь к Славику. На товарок она, казалось, не обращала внимания. Цепляется что-то к ее рукам, мешает, все равно что вьюн какой или водоросль. – Отпусти его, слышишь?

Соня поняла, что в центр явился муж Тамары, чтобы вернуть ее домой. Его, естественно, пускать в помещение не хотели. А Томе мешали воссоединиться с Пашей «сестры». Они знали, что он будет продолжать колошматить жену, чего бы ни обещал. Все они проходили через это, и не раз.

Но Тома смогла вырваться. Стряхнув с себя Зою и Лиду, она кинулась к супругу. Коротко чмокнув его во вспотевший лоб, повисла на плече Славика. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не доктор Назаров. Привлеченный шумом, он выбежал в фойе, на ходу застегивая белый халат – очевидно, собирался домой, когда ор услышал.

– Всем замолчать! – громыхнул он. Впервые Соня услышала от психиатра реплику, произнесенную на повышенных тонах. – Тамара, отпустите Вячеслава.

– Но он моему Пашеньке руки выламывает, а Пашенька, между прочим, художник и ими творит.

– А я слышала, что он маляр, – фыркнула одна из «сестер». – Причем два месяца назад уволенный со стройки…

Никто этой реплики не услышал, кроме Сони и, пожалуй, Лоры.

– Вячеслав, отпустите Павла, – продолжил Назаров. – Вы делаете ему больно.

– Сам виноват, – угрюмо проговорил охранник, но руки разжал, – я по-хорошему просил…

– А теперь спокойно объясните мне, что тут происходит.

Снова поднялся галдеж, и на сей раз Назаров не смог утихомирить народ своим рыком. А все потому, что почти все «сестры» решили высказаться. Их возмущало то, что одна из них дала слабину и желает в очередной раз простить своего мужа-дебошира.

– Тома, вы на самом деле решили вернуться к супругу? – обратился к ней Назаров.

Голоса тут же стихли. Все выжидательно уставились на Тамару. Она ответила не сразу. Секунд десять кусала губы, да сильно так, что на верхней кровь выступила, а потом выпалила:

– Да.

– Тебе жить надоело, дура? – вскричала Зоя. – У тебя уже два сотрясения было. – И к Назарову: – Он об батарею ее головой бьет, понимаете, Сергей Игоревич?

– Неправда, – угрюмо возразила Тома.

– Да ты башку покажи свою. Она ж в шрамах!

– Шрамы остались после аварии. Я с мотоцикла в юности упала.

– Не оправдывайся перед ними! – встрял Павел. – Они тебе никто. Чужаки. Я – твоя семья. – Он протянул руку. Пальцы тонкие, длинные. Запястье узкое. Соне сложно было представить себе, как эти руки наносят удары, как хватают женщину за волосы и волокут ее к батарее, чтобы впечатать ее голову в чугунину. – Ты идешь со мной, Тома?

Она вложила свою руку в его и кивнула.

– Томочка, опомнись! – застонала Зоя. И к ней присоединились другие «сестры».

Но Тамара не желала слышать никого, в том числе Назарова, который предлагал пройти в его кабинет и спокойно все обсудить. Казалось, ей хотелось поскорее убежать. Голоса «сестер» были созвучны с голосом ее разума, а Тома желала слушать только свое сердце. Она любила мужа. И видела его художником, а не маляром. Он и вправду умел рисовать, и когда они встречались, Паша писал ее портреты. И был ласковым, милым, добрым. А потом начал принимать наркотики, и все изменилось…

– Сергей Игоревич, мы что, отпустим ее вот так просто? – смогла перекричать всех Зоя. Она была лучшей зазывалой на рынке, где сейчас работала.

– У нас нет иного выхода. Тамара пришла в наш центр добровольно и добровольно же его покидает.

– Но Пашка же опять за свое возьмется!

– Нет, он мне поклялся, – встала на защиту мужа Тома.

– В какой раз? В десятый? – подала голос еще одна «сестра», ее имени Соня не знала.

– Кто бы говорил! Тебя сожитель годами колотил, а ты терпела.

– Из-за детей. Мы жили в его квартире, и он выгнал бы нас…

– Все, хватит! – закончил бабью перепалку Павел. – Мы уходим. – И потянул супругу за собой.

– У меня вещи в спальне остались, я заберу?

– Брось. Купим новые.

Тома не стала спорить. Воссоединившиеся супруги покинули центр.

При Соне такого еще не было. Женщины, оказавшиеся в «Силе духа», терпели побои месяцами, а то и годами. И когда уже сил мириться с положением вещей не было, они обращались за поддержкой. До этого уходили от мужей или сожителей к мамам, подругам, но обычно возвращались спустя некоторое время. А многие даже от близких скрывали проблемы и побои. Врали, что упали, поскользнулись, подверглись нападению уличных хулиганов или, как Тома, попали в аварию. Выносить сор из избы стеснялись и боялись. И уж если делали это, то отрезали себе пути к отступлению. Но, как оказалось, не все. Просто Соне не приходилось еще наблюдать сцены, подобные той, что разыгралась перед ее глазами несколько минут назад. Если б она увидела такую в кино или телевизионной передаче, то мысленно выкрикнула фразу Станиславского: «Не верю!» Но Соня наблюдала это в реальности и пребывала в состоянии недоумения. А в следующий миг испытала настоящий шок…

Дверь вновь отворилась, и на пороге центра возник… мужчина? Да, если присмотреться к лицу. А на первый взгляд – подросток. Низенький, щуплый, одет в широченные джинсы с накладными карманами и кепку с покемоном. На костлявом плечике яркий рюкзак. Бороденка редкая, клочковатая. Такая растет у мальчишек лет пятнадцати, но они бреют ее раз в неделю, чтобы самим себе казаться взрослыми.

– Здравствуйте, – поприветствовал всех присутствующих визитер. Голос у него оказался густым, красивым. – Я попал в центр реабилитации «Сила духа»?

Первым ответил ему Славик, кивнув своей крупной головой.

– Значит, я по адресу. – Мужчина-ребенок скинул рюкзак на пол. – Меня зовут Антон. Хочу попросить помощи у вашего центра.

– А вы уверены, что вам именно к нам? – спросил доктор Назаров.

– Да, потому что я жертва домашнего насилия.

– И кто вас бьет?

– Жена.

Глава 3

Мира опустила окно автомобиля, в котором ехала на заднем сиденье, и вышвырнула сотовый телефон. Хотела, чтоб он разбился вдребезги, но качественный аппарат остался целым. Возможно, треснуло стекло, но и то не факт, на нем стояла защита. К счастью, по телефону тут же проехала машина, мчащаяся по соседней полосе. Джип. Черный, внушительный, он раздавил мобильник. Мира как будто слышала, как телефон хрустнул под колесами, но, скорее всего, она себе это придумала – на оживленном шоссе рев моторов и надрывные гудки клаксонов перебивают остальные звуки.

«Дура, – тут же ругнула себя Мира. – Это уже третий телефон за год. Да, я богата и могу покупать себе аппараты хоть каждый день, но… Зачем? Восстанавливать и перекидывать контакты, вспоминать пороли соцсетей, привыкать к интерфейсу – это пусть и не сверхтрудная задача, но все требует времени…»

Телефоны, как и некоторые другие вещи, типа тарелок, пудрениц, светильников, Мира разбивала, когда злилась, чтобы выпустить пар. А злилась она обычно на мужчин. Например, сегодня из себя ее вывел бывший. Разместил в Инстаграме фотографии с новой пассией. Девице лет двадцать от силы. И весит она кило пятьдесят. При росте сто семьдесят. Как тут не психануть? И ладно бы мальчишка был, бывший ее. Мира любила «свежее мясо». Не деток, а уже более-менее возмужавших, но еще молодых, лет двадцати пяти – двадцати семи. Но бывшему пятьдесят уже исполнилось. И сохранился он не очень: залысины, брюшко. Это простительно олигарху, но не музыканту, что играет на ударных в популярном в восьмидесятых годах прошлого века коллективе.

В юности Мира бывала на концерте их группы. И млела в отличие от других фанаток не от солиста, а от ударника. Тогда худенького, кудряво-лохматого, заводного, яркого. У него была кличка Крендель. И когда Мира встретилась с бывшим кумиром спустя двадцать с лишним лет, то увидела его таким же, намеренно не заметя возрастные изменения. Но новой пассии этого мужчины еще в проекте не было, когда он сводил с ума девчонок своей харизмой. Чем он ее взял? Мира знала! Став ее официальным мужчиной, музыкант попал в поле зрения журналистов. Стал узнаваемым персонажем. И теперь, когда ушел от Миры, продолжает пусть не сиять, но подсвечивать. Через месяц-другой потухнет. Но пока к нему еще слетаются мотыльки.

Но обидно не то, что бывший быстро нашел замену. И у Миры тоже уже был новый паренек. Такой же юный и стройный, с кубиками пресса и кожей без намека на морщинки. Игрушка. Но красивая. И Мира могла бы выставить фото с ним, чтобы все увидели и облизнулись. Но она воздерживалась. Потому что с музыкантом у них были серьезные отношения, длительные и закончились всего месяц назад… Мира считала правильным выдержать паузу. Мысленно после любого разрыва она надевала себе на голову черную ленту. И носила траур не по человеку – по отношениям. Даже если позволяла себе нарушать этот траур, то медленно и печально. Несколько месяцев проходило, прежде чем Мира представляла общественности своего нового избранника. А по мужу законному вообще несколько лет траур соблюдала. Но именно по нему, а не по отношениям. Хотя, если бы это было уместно, она закатила бы пир на весь мир. А пришлось устроить весьма скромную вечеринку в стриптиз-клубе на Ибице, где кроме нее были только шесть танцовщиков и бармен. Мужа своего Мира ненавидела, но не сказала о нем ни одного дурного слова после того, как Салихов скончался. О покойниках либо хорошо, либо никак…

Но сейчас не об умершем муже речь. Сгнил в могиле давно. А вот экс-жених – они ведь обручились с музыкантом – жив, здоров и счастлив… С какой-то нимфой, годящейся ему в дочки. Но даже если и не так… И девушка не его, а модель, которую он либо за пару сотен баксов ангажировал для фотосессии… Все равно нехорошо. Зачем он так с Мирой? С той, что любила, терпела, денег давала, в конце концов! Она же вложилась в его раскрутку. Отсыпала бабок на запись сольного альбома и съемку клипа. Но потухшей звезде трудно разгореться. Творческие эксперименты Кренделя не только не оценили, их просто никто не заметил. Он попадал в объективы камер только как жених Миры Салиховой. И это его обижало. Он говорил, что хочет и сам чего-то добиться. Как будто ему кто-то мешал это делать… Не мальчиком достался Мире – мужиком зрелым, если не сказать, перезрелым.

На этой почве и поругались. Разъехались. Мира надеялась, что Крендель перебесится, поймет, что лучше женщины ему не найти, и приползет на коленях. А он вместо этого…

С двадцатилетней нимфой в Инстаграме красуется!

– Вася, чего стоим? – рявкнула на водителя Мира.

– Красный, – спокойно ответил тот. У госпожи Салиховой могли работать только непоколебимые люди. – Через двадцать секунд поедем.

Мира была очень эмоциональна. Могла кричать, ругаться, придираться к мелочам, но это полбеды. Те, кто обслуживал богачей, к этому привыкли. Но госпожа Салихова была еще и крайне добра, щедра и сентиментальна. Она сочувствовала, поощряла, одаривала тех, к кому проникалась. Могла отдать новую соболью шубу домработнице, потому что та всю жизнь о такой мечтала, садовнику отвалить денег на обучение ландшафтному дизайну, оплатить операцию на голеностопе своему фитнес-тренеру, а потом оказывалось, что первая выставила ее меха на аукцион, второй спустил деньги на шлюх, а третий купил себе подержанный моцик. И ладно бы на этом люди успокаивались. Но нет. Они наглели и продолжали Миру доить. Вернее, пытались делать это. На чем и сыпались. Тут же получали расчет, да еще попадали в черный список работодателей. Потому что госпожа Салихова дурой не была. А прежде всего ценила честность. Тот же водитель Вася не являлся образцовым работником. Несколько раз он использовал машину хозяйки в личных целях. Но когда помял ее, ничего придумывать не стал. Сказал как есть: «Хотел выпендриться перед телочкой, но по слабому хмелю въехал в бордюр». Мира оценила Васину честность и оставила за ним место.

– Мира Васильевна, вы надолго в центр? – спросил он, когда загорелся зеленый и машина тронулась. Они уже почти приехали в пункт назначения.

– Тебя это касаться не должно! – Мира все еще была на взводе. – Будешь ждать сколько потребуется.

– Это понятно. Но я хотел бы отъехать. Вот и спрашиваю, сколько у меня времени.

– Опять телочек катать собираешься?

– Я с утра не ел – мы колесим по городу весь день. Думал перекусить.

– Что ж бургер не перехватил по дороге?

– У меня язва, мне нельзя фастфуд.

И Мира знала это. Вася при ней пару раз принимал какие-то пилюли, она насторожилась, не наркотики ли. Оказалось, лекарство для язвенников.

– Можешь спокойно кушать, – смягчилась она. – Два часа у тебя есть.

– Отлично, спасибо.

– Возможно, больше ты мне сегодня вообще не понадобишься. Но пока точно сказать не могу – позвоню.

– А у вас есть мой номер?

– Естественно.

– Мира Васильевна, вы свой телефон в окно выкинули десять минут назад.

– А ведь и правда! Вот дура! – ругнула себя Мира. – Тогда так, Вася, сгоняй мне за новым аппаратом, привези, а потом езжай на все четыре стороны.

– Какой вам купить?

– Такой, что был.

– Но сейчас уже новая модель вышла.

– Плевать. Я привыкла к старой. Еще сим-карту купи. И внеси в справочник свой номер и те, что знаешь: моего секретаря, домработницы и так далее. – Она достала из сумочки кошелек. – Вот тебе кредитка. Сними с нее себе пару тысяч на ужин. Чеки принесешь.

На этом их разговор закончился, поскольку машина уже стояла на парковке перед зданием реабилитационного центра.

Вася покинул салон, обошел авто и открыл пассажирскую дверь. Мира выбралась. Именно так, а не иначе. У нее болели ноги от высоких каблуков (не девочка уже – шишки, варикоз, отеки к вечеру), поэтому грациозно выпорхнуть из салона не вышло. А ведь могла когда-то! И не так давно… Всего каких-то пару-тройку лет назад.

«Сдаю, – вынуждена была признать Мира. – Не по дням, а по часам ветшаю… Хотя и не старуха еще. Женщина средних лет всего лишь. А все нервы проклятые. От них все беды…»

Мира, чуть прихрамывая, прошла к дверям центра. Она покупала дорогую обувь. Такую, что обязана быть удобной и даже не чувствоваться на ноге. Но сейчас госпожа Салихова ее чувствовала! Обувь мешала. Хотелось скинуть туфли, пошевелить пальцами, а затем пошлепать босиком. Беда была в том, что тридцать девятый размер, что она носила всю жизнь, стал ей чуть маловат. Когда Мира мерила обувь в магазине, все было прекрасно. И по утрам любые туфли на нее легко налезали. Но за день ноги опухали, наливались усталостью, и к вечеру привычный тридцать девятый жал. Мира столько раз порывалась купить сороковой, но… Останавливала себя. С размером почти так же, как с возрастом. Тридцать девять – это не сорок. Тебе еще идет четвертый десяток, а не пятый начал отсчет. Потому Мира, знакомясь с мужчинами где-нибудь за границей, представлялась тридцатидевятилетней, а когда ей исполнится пятьдесят, будет говорить, что ей сорок два.

* * *

О своем визите в реабилитационный центр госпожа Салихова не предупреждала. Решила нагрянуть. Так сказать, свалиться как снег на голову.

Дойдя до двери, она толкнула ее, но войти не смогла. Дверь оказалась заперта. Мира глянула на часы. Рано закрылись. Раньше до девяти свободно можно было входить (в фойе, естественно, дежурила охрана), а сейчас только начало восьмого. Госпожа Салихова собралась надавить на звонок, как дверь распахнулась.

– Мира Васильевна, что ж вы не предупредили, что приедете? – закудахтала администраторша Катерина, увидевшая, судя по всему, хозяйку в окно. Или за монитором следила, на который проецировалось изображение с камеры над входом. – Мы бы встретили вас…

– А сейчас вы что делаете? – хмуро проговорила Мира. Катя ей не нравилась. Нипочему, просто не нравилась. Она даже уволить ее хотела… Нипочему, просто… Но вступилась директор центра Лолита Макаровна. Сказала, золотая работница Катя, таких поискать. – Почему у вас двери на засове? Свободный вход и выход с девяти до двадцати одного.

– В целях безопасности.

– Что, по Москве снова ездят танки? – Это Мира вспомнила девяносто первый год прошлого века. Штурм Белого дома, путч, Ельцин. Все это происходило на ее глазах. Но Кати тогда еще в проекте не было. Поэтому она не поняла, о чем госпожа Салихова.

– У нас новый обитатель. Несколько часов назад обратился за помощью. И он боится не только за себя, но и за всех, кто сейчас находится в центре.

– Это жена Терминатора? – хмыкнула Мира. Уж этого киношного персонажа девочка знает.

– Тогда уж муж… – хихикнула Катя. – Той самой терминаторши из третьей части. Блондинки в красном комбинезоне.

– Не поняла?

– Новый обитатель – мужчина.

– Ничего себе, – присвистнула Мира. – Первый раз у нас такое?

– Был один трансвестит. Но чтоб обычный гетеросексуальный мужчина обратился за поддержкой – такое впервые.

– Я хочу с ним познакомиться. Но позже. Сейчас мне нужно в кабинет Лолиты.

– А Лолиты Макаровны нет.

– Я разве сказала, что желаю видеть директора?

– Не-е-ет, – робко протянула девушка.

– Вот именно. Прошу вас, не беспокойте Лолиту. Пусть отдыхает. Дайте мне ключ от кабинета, и все. – Катя метнулась к стойке и сняла с крючка нужный. Мира взяла его. – В скором времени подъедет мой шофер Василий. Возьмете у него пакет, принесете мне. Пока можете быть свободной.

– Вас проводить?

– Не нужно, я прекрасно сориентируюсь сама.

Мало кто знал, что это здание Мира купила под Дом моды. Открыла в нем мастерскую, ателье и магазин. Хотела стать модельером. Думала, получится. Но не хватило таланта. Естественно, можно было бы пригласить одаренного юного дизайнера, сделать из него «негра» и выдавать его творения за свои, но госпожа Салихова любила честность. Поэтому закрыла свой модный дом, когда поняла, что не выйдет из нее кутюрье. Но здание не продала, оставила. Сдала. Но быстро арендаторов выгнала. Они превратили помещение в склад стройматериалов. А Мира трепетно относилась к дорогим сердцу местам. В этом она собиралась творить: создавать невероятной красоты наряды и облачать в них женщин… Какие уж тут мешки с цементом и доски ДСП?

Госпожа Салихова отперла дверь кабинета директора и зашла в помещение. Когда-то она здесь сама заседала. И называла этот кабинет мастерской. Только во времена, когда Мира мнила себя начинающим дизайнером, здесь царил творческий беспорядок, а сейчас каждая вещь на своем месте. Лолита – женщина педантичная, аккуратная, но не зануда. Ох и куролесили они в молодые годы! А потом судьба развела. Мира вышла замуж за Салихова, Лолита за голландца с труднопроизносимой фамилией. Потерялись на полтора десятка лет. Встретились, когда Мира искала домработницу. Прислали из агентства несколько женщин, среди них оказалась Лолита. Госпожа Салихова ее не узнала. Привлекло имя, не очень распространенное. Она начала задавать соискательнице вопросы, и оказалось, что перед ней подруга молодости. Но это был совсем другой человек! Не тонкая, звонкая, с белыми волосами до пояса и привычкой падать на шпагат во время зажигательного танца. Грузная, коротко стриженная шатенка. Основательная, серьезная. Она стала бы идеальной домработницей, но Мира вместо нее взяла другую женщину. А Лолите, узнав ее историю, поручила пригляд за женщинами, прошедшими через насилие в семье. А все потому, что голландец с труднопроизносимой фамилией измывался над своей русской женой многие годы. И отобрал у нее двоих детей при разводе.

Мира скинула туфли. Наконец-то! И плюхнулась на кресло, чтобы дать ногам отдых.

«Хватит с меня тридцать девятого размера, – сказала она себе. – Как и пятидесятого».

Одежда не то чтобы сильно жала, но была тесновата. Но с одеждой сложнее. Модельный ряд большинства брендов заканчивается XXL. Понятно, что с хорошими деньгами можно купить все, что угодно. Мира знала, что может до размера танка растолстеть и на нее сошьют любой наряд, но… Ей хотелось заходить в обычные бутики, брать одежду с вешалки и убегать в примерочную…

Равно как и с представителями сильного пола. Мира была не против среднестатистических мужчин. Не голодранцев или уродов, конечно. Приятных, здоровых, крепко стоящих на ногах, рукастых, умеющих приколотить полку, поющих под гитару Визбора и чудно жарящих шашлык. Но где ей взять такого? Не в Интернете же… Вот и приходится цеплять красивых пустых мальчиков или не таких пустых и красивых, но неприкаянных дяденек, для которых она всего лишь дойная корова.

Мире снова стало так грустно, что хоть плачь. Наверное, всему виной подступающий климакс. Пора начинать пить гормональные таблетки, как делают все женщины ее возраста на Западе. И гинеколог рекомендовал. Но Мире казалось, что все эти иностранки из развитых стран с возрастом становятся похожими на мужиков. И как ей думалось, все из-за тех самых таблеточек, принимаемых ими в менопаузу. А ей так хотелось оставаться женственной.

В дверь заколотили. Мира хотела послать визитера подальше, но не успела. Поскольку замок она не заперла, она влетела в кабинет через пару секунд. То была совсем молоденькая барышня с некрасивой прыщавой мордочкой. Увидев Миру, она выпалила:

– Здрасьте, а где Лолита Макаровна?

– Понятия не имею, но предполагаю, что дома.

– А вы кто?

Мира была удивлена. Она думала, что все обитательницы центра ее знают. А как иначе, если портрет госпожи Салиховой висит на самом видном месте? А еще в кабинете директорском, и визитерша, если чуть повернет голову, увидит его.

Только Мира собралась представиться, как в кабинет вбежала еще одна женщина, похожая на собачку породы тойтерьер. Эту она знала:

– Добрый вечер, Лидия.

– Ой, Мира Васильевна, – всплеснула руками «собачка».

– Мира Васильевна? – ахнула прыщавая. – Извините, я вас не узнала…

– Ты, Света, уйди лучше, – вскипела Лида и вытолкала товарку за дверь. – Такая бестолковая, ужас.

– Лидуся, вы чего хотели? – Мира припомнила, что «собачку» все называли уменьшительно-ласкательно.

– Чтоб Лолита Макаровна позвонила доктору Назарову и позвала его сюда.

– Зачем?

– Очень нужна консультация…

– Вам?

– Нет, я в порядке.

– Но вы все еще тут, а насколько я помню, поступили в центр месяца четыре назад?

– Я в порядке, – повторила Лидуся. – Остаюсь в центре не столько ради себя, сколько из-за «сестер». У нас пополнение…

– Мужчина?

– О, вы слышали! Так вот ему просто необходима терапия. Мы пытаемся поддержать его, но все тщетно. А Сергей Игоревич настоящий волшебник. Он сможет Антона умиротворить и сбалансировать.

– Ишь ты, – усмехнулась Мира. – Слова-то какие… Не зря, видно, плачу этому доктору.

– Ой! – Лидуся схватилась ручонками за лицо. Собрала его в ковш и выдохнула: – Как мы вам благодарны за это… Если б не ваша щедрость, даже представить не могу, что с нами со всеми было бы. Вы просто святая женщина.

– Только не падай ниц, детка, – буркнула Мира.

– Что?

– Ничего. Пошли, говорю, с вашим Антоном поговорим.

– Но вы же не доктор.

– У меня диплом психолога. Так что справлюсь. Веди меня к нему. – Она встала, но тут же опустилась на кресло. Ноги нисколько не отошли, и при мысли о том, что снова нужно втиснуть стопы в туфли, становилось нехорошо. – Нет, пусть сам придет. Тут нам будет комфортнее.

– Хорошо, – кивнула Лида и собралась убегать, но Мира остановила:

– Кате предварительно скажи, чтоб чай заварила. И принесла вместе с чем-то съестным. Я не откажусь от пирожных. Желательно бисквитных.

Лицо Лидуси вытянулось. Она стала похожа не на собачку, а на молодую овечку. Родись она с кудрявыми волосами, было бы не отличить.

– Катя не сможет. Лолита Макаровна или в столовой чай пьет, или сама себе заваривает.

Мира уже поняла, что глупость сморозила. Она увидела на тумбочке чайник с чашками и коробку «Ахмата». А также упаковку сахара и вазочку с конфетами.

– Ладно, веди Антона, а я пока заварю чаю, – сказала она Лидусе.

– Если вы кушать хотите, я сейчас вам печенья принесу. Есть овсяное и крекер.

– Спасибо, не надо. Идите.

Лидуся скрылась за дверью, а Мира прошлепала босиком к тумбочке и включила чайник.

Ей хотелось переодеться. И снять шиньон. Но разве она могла себе это позволить?

Хотя…

Мира увидела белый халат, что висел на вешалке. Зачем он был нужен Лолите, оставалось только гадать, но госпожа Салихова схватила его. А еще сняла платок с шеи. Затем проследовала в директорский туалет и преобразилась. Шиньон долой. Волос сразу стало очень мало, но Мира обвязала голову платком. Сняла с себя шикарный костюм от любимого Роберто Кавалли, что держал в тисках ее тело, и облачилась в простой медицинский халат. Тут и чайник щелкнул, выключившись. Мира вернулась в кабинет, заварила «Ахмат» и уселась за стол. Оказалось, что под ним стоят шлепки. Простые, белые, сделанные из кожи не самой хорошей выделки. Но когда Мира сунула в них ноги, то поняла, что ей в них удобно. Что неудивительно, ведь шлепки были сорокового размера.

– Тук-тук-тук, – послышалось из-за двери. Мира узнала голос Лидуси. Почему она не стучала, а издавала звуки, было неведомо. – К вам можно?

– Заходите.

Дверь отворилась и в кабинет вошел…

Марк Антоний!

Не древнеримский политик и оратор, биографию которого советские дети пусть и вскользь, но все же изучали на уроках истории. Марк Антоний – рэпер. Первый в России. Когда-то, будучи совсем юным, он имел невероятную популярность. И Мира, неравнодушная к людям шоу-бизнеса, тем более успешным, взяла его на заметку. Марк Антоний казался ей очень интересным персонажем. Как мужчина он ее не привлекал, в отличие от того же Кренделя, но познакомиться с ним Мира была не прочь. Она предприняла бы попытку, но Марк Антоний близко подпускал к себе только клевых чик, а Мира уже по возрасту не проходила. И не стала навязываться.

– Здравствуйте, меня зовут Антон, – сказал мужчина, за которым Лидуся закрыла дверь кабинета.

– Добрый вечер. Я Мира. Присаживайтесь. – И указала на кресло.

Антон опустился на него. Но как-то осторожно. Как будто он второклассник, который боится, что ему кнопку на стул подложили.

– Хотите чаю? – поинтересовалась Мира, вставая за чашками.

– Не откажусь.

– Прошу. – Она протянула Антону одну. Тот взял чашку, но она дрогнула в его руке, пришлось госпоже Салиховой ее придержать за дно, чтобы чай не вылился и не обжег мужчине ноги. – Расслабьтесь, Антон. Тут вы в безопасности.

– О, вы не знаете мою жену, – покачал он головой.

– Расскажете о ней?

– Это не женщина, а дьявол. Это если коротко. Я уходил от нее дважды. Причем не просто собирал чемодан и покидал квартиру. Я уезжал на другой конец страны в первый раз и на соседний континент в другой. Она находила меня и возвращала. Силой.

– Разве такое возможно?

– Естественно. – Антон задрал штанину и показал шрам на колене. – Она прострелила мне чашечку. Лично. Потом бедро, не буду вам показывать стриптиз, просто поверьте, выше тоже есть шрам. Третьим выстрелом она собиралась снести мне яйца. Мне ничего не осталось, как вернуться к ней.

– Но почему вы не обратились в полицию? – недоуменно спросила Мира.

– С этого я начал, – горько усмехнулся Антон. – Но когда отец твоей жены лучший друг генерального прокурора… Сами понимаете… – Он сделал глоток чаю. – Я и к бандитам обращался. Но история та же. У тестя в корешах самые видные воры в законе, хотя сам он ни разу не привлекался.

– Как же вас так угораздило?

– Долгая история, не хочу утомлять вас.

– Антон, я здесь затем, чтобы выслушать вас, – мягко проговорила Мира, – и попытаться помочь.

Она знала, что такое быть второй половинкой влиятельного и беспощадного человека. Салихов никогда не стрелял в нее, более того, он ни разу ее не ударил, но морально терзал так, что Мира дважды пыталась покончить с собой.

– Ее зовут Аэлита, – начал свой рассказ Антон. – От рождения, конечно, другое имя было, обычное, Ирина, но жена изменила его на экзотическое. Мы познакомились с ней на студенческой дискотеке. Она училась на втором курсе, я работал продавцом на рынке, а явился на мероприятие в качестве артиста. Тогда я читал рэп и мечтал о славе. Выступал везде, куда позовут. Естественно, бесплатно. Кроме меня в ту ночь еще много парней на сцену выходило, но Аэлита почему-то выделила меня. Подошла ко мне после концерта, мы познакомились, выпили и поехали ко мне. Я жил с мамой и сестрой в крохотной хрущевке, они в тот вечер уехали на дачу к тетке, и я смог привести девушку. Аэлита с недоумением рассматривала обстановку нашего жилища, хихикала над коврами на стене, но в общем-то вела себя со мной как с равным. Я не мог предположить, что она дочь очень богатого человека. В брендах я не разбирался, и ее сумочка «Шанель» мне казалась такой же подделкой, как те, что продаются в переходах и с которыми ходит подавляющее большинство студенток. – Антон сделал еще один глоток чаю. Его руки уже не дрожали. Как будто вместе со словами из него выходил страх. – С той ночи начались наши отношения. Мы гуляли, тусовались, она ездила со мной на выступления. Сексом мы занимались либо у меня, если никого дома не было, либо у друзей, либо в парке. В общем, где придется. То есть никогда у нее. Она не приглашала меня к себе. Говорила, рано. Я не возражал. В принципе, мне было все равно, где и с кем она живет. Я мало интересовался ее жизнью. Для меня Аэлита была просто симпатичной и легкодоступной подружкой. Я хотел кайфовать вместе с ней, но никак не семью строить. Да и рано мне было думать об этом в двадцать один год.

– То есть вы ее не любили?

– Она мне нравилась, и только. Я думал, она так же относится ко мне. Но оказалось, у Аэлиты на меня грандиозные планы. Когда нашим отношениям исполнилось три месяца, она позвала меня к себе. Я думал, ее родители уехали куда-нибудь и хата свободна, но… То была не хата, а дворец, это раз. И два, в нем меня поджидал папа Аэлиты. Он усадил меня напротив и стал расспрашивать о планах на будущее. Я признался, что мечтаю реализовать себя в качестве рэп-исполнителя. А как же семья, спросил он. Я сказал, что потом можно и о семье подумать. Пока же я ничего собой не представляю, я всего лишь продавец без копейки, что я могу дать жене и детям? Как ни странно, слова мои отцу Аэлиты понравились. Он похвалил меня за то, что я не мечтаю поживиться за чей-то счет. Потом оказалось, что дочери его не везло на молодых людей. Все видели в ней богатую невесту. Я же полюбил ее за душу, не зная о том, что Аэлита ест золотой ложкой и в платиновый горшок испражняется. Дальше события стали развиваться стремительно. Батя моей невесты сразу после «проверки на вшивость» меня взял в оборот, отсыпал денег, подключил нужных людей, и я начал делать карьеру.

– Под псевдонимом «Марк Антоний».

– Вы узнали меня? – изумился мужчина.

– Да, вы мало изменились. Даже одеваетесь так же, как и двадцать лет назад.

– На этом настаивала Аэлита. Она хотела видеть меня все тем же пареньком, в которого влюбилась.

– Но Марк Антоний слыл ловеласом. Он был всегда окружен толпой красоток. Как вам позволяли это?

– Вот именно – слыл. И толпа для этого существовала. Обычный пиар. На самом же деле я постоянно был под надзором и не мог не то что завалить понравившуюся телочку, просто мило побеседовать с ней в приватной обстановке. На публике – пожалуйста. Образ мачо требовалось поддерживать.

– Вы выпустили два альбома, получили несколько премий, а потом, можно сказать, на самом пике, пропали. Почему?

– Мне сказали, хватит. Позвездил три года, пора и честь знать. Мы с Аэлитой поженились. Причем без помпы. Провели скромную церемонию на тропическом острове, преподнесенном нам в качестве свадебного подарка отцом невесты. Гостей только тридцать. Все значимые люди. С моей стороны всего три человека: мама, сестра и лучший друг. Все гости улетели через три дня, а мы остались еще на неделю. Я не могу сказать, что был счастлив, но доволен. Я думал, моя жизнь удалась. Аэлита не была любимой, но желанной. Она нравилась мне. Да, меня напрягал ее взрывной характер, но зато после ссор так сладок был примирительный секс. Я думал, что, когда появятся дети, она немного разожмет руку, которой сжимает мои яйца. И я, возможно, смогу вновь заниматься творчеством, пусть и не масштабно.

– Но что-то пошло не так?

– Да все! Оказалось, Аэлита не хочет детей. Категорически. Если б отец потребовал наследника, она бы родила, никуда не делась, но он женился на молоденькой, и новая жена подарила ему сына. Род продолжился, и Аэлита смогла сама решать, рожать ей или нет. Ей не хотелось. Я ждал, что она передумает. Потому что не понимал, что за семья без детей. Ладно если кто-то из супругов болен и завести детей просто-напросто не получается… Но и в этом случае есть выходы: ЭКО, усыновление…

– Вы из-за этого решили уйти от нее?

– Из-за всего. Мне не дают заниматься творчеством, мне не рожают детей, меня месяцами держат на острове, будто я пленник. Да, Аэлита находилась со мной в эти периоды, но ей нравилось там, а мне нет. Неделя релакса – это прекрасно, но даже две уже много. Я чувствовал, что не просто тупею, а превращаюсь в овощ. А вернее, в экзотический фрукт. Аэлита, хоть и окончила престижный вуз, чтоб порадовать папу, ни дня не работала. Не видела в этом необходимости. У нее имелись акции, облигации, счета, и на дивиденды и проценты она шикарно жила со своим мужем, то есть со мной. Настоящая дольче вита. Но я с ума сходил. И когда мы вернулись в Москву, но ничего не изменилось, кроме климатических условий, я попросил развода. Аэлита взвилась. Чего тебе еще надо, сволочь? Живешь как у Христа за пазухой! Да все только и мечтают об этом…

– Почему же она не вышла за того, кто об этом мечтал? За тех самых охотников за ее приданым?

– Я ей задал тот же вопрос, – едва ли не подпрыгнул Антон. – Их же было так много, этих поклонников дольче виты. Но Аэлита сказала, что, если б я был одним из них, она бы меня не полюбила. А раз уж я пробудил в ней это чувство, пути назад нет.

– Звучит немного зловеще.

– Именно. То есть если Аэлита выбрала меня, то все. Я буду ее, пока ей не надоест. А поскольку она однолюб, то… – Антон развел руками. – Свободы я не получил. Мне просто сказали – нет. Но тогда я не думал, что все серьезно. Ушел из дома, завалился в клуб, снял какую-то барышню. Думал, может, Аэлиту моя измена обидит и она меня выгонит, но не тут-то было. Поутру в мотель, где мы спали с барышней, ввалились двое. Ей надавали по щекам и голой выкинули в коридор, меня взяли за шкирку и привезли домой. Громилы бросили меня под ноги жене, и она сказала: «На первый раз я тебя прощаю. Еще раз такое отчебучишь – накажу!» Я что-то кричал, пытаясь донести до Аэлиты свою позицию, но мне вкололи какую-то дрянь, и я очнулся на острове спустя двое суток. Был там один неделю, прислуга не в счет. Потом приехала Аэлита и вела себя так, как будто ничего не случилось.

– А вы с ее отцом не пробовали говорить?

– И через это прошел. Но мне сказали, что меня на помойке нашли, отмыли, отчистили, как Шарика из мультика, и я в благодарность должен вести себя паинькой. Отрабатывать, так сказать, вложения. Отец Аэлиты влил в меня огромные деньги, однако вернуть их не то чтоб не смог, не попытался. Моя карьера была подарком доченьке, а не вложением капитала. – Антон допил чай, но чашку не отставил, хотя рядом стояла тумбочка. Он теребил ее в руках, играл чайным пакетиком. – Я прожил с ней еще два года, убеждая себя в том, что я счастливчик. Аэлита закатывала мне скандалы не чаще, чем другие женщины. Находясь на острове, мы вообще не ссорились. Когда я был полностью ее, моя жена умиротворялась. Но беда в том, что я ее не хотел. Просто секса – да. Поэтому мы занимались им. Но, если бы мне пришлось выбирать между Аэлитой, красивой, стройной, ухоженной, и нашей уборщицей, толстозадой перуанкой с черными губами, я выбрал бы последнюю. А супруга секс любила. И требовала его. Можно сказать, она насиловала меня. Вызывала изощренными ласками эрекцию и наслаждалась. Сколько раз я проклинал свою мужскую силу. Я думал, что, если б природа не наделила меня столь щедро, я перестал бы быть интересным Аэлите. Верите, я даже бром пил? Когда в армии служил, ходили байки о том, что нам его в кашу добавляют, чтоб член не стоял.

– И вы сбежали? Куда?

– На Урал. В Екатеринбург, там как раз армейский друг жил.

– Огромный город. Как Аэлита вас там нашла?

– Как-то отследила. Имея деньги, можно нанять людей. Да я еще, дурило, телефон не выкинул, просто сим-карту поменял.

– Тогда она в вас стреляла?

– Да. Обещала наказать – наказала.

– Что же она сделала с вами, когда вы на другой континент сбежали?

– Со мной ничего. Мать мою машиной сбила.

– Вы серьезно?

– Более чем.

– И этому есть доказательства?

– Конечно нет.

– Ваша мама умерла?

– При аварии нет. Аэлита не могла себе позволить этого. Нет мамы, нет рычага давления на меня. Она ее чуточку покалечила. Сотрясение, сломанная нога… Мелочи, в общем. Причем лечение оплатила Аэлита. И матушка вскоре поправилась. И была очень благодарна жене своего сына.

– Может, это не она сбила вашу маму?

– Она. И если бы мама до сих пор была жива, я не сбежал бы от Аэлиты вновь. Но она скончалась три месяца назад. А сестра моя младшая в Америке уже восемь лет. Нашла себе мужа прекрасного, переехала к нему…

– Поэтому вы в очередной раз решились уйти? Теперь вы не боитесь за близких? Мама умерла, а до сестры вашей Аэлита вряд ли доберется.

– Да. Теперь она может наказать только меня. Но и этого мне бы хотелось избежать. Я просто мечтаю избавиться от Аэлиты. К вам в центр я пришел, потому что уверен, тут она меня искать не будет. Какой мужик обратится за помощью в благотворительную организацию? Я пару дней пережду и уеду. Куда, пока не знаю. Мне нужно время на раздумье. И все равно я неспокоен. Мне кажется, в одежде жучки или у нее свой спутник, по которому она меня отслеживает. Если так, под угрозой все. Поэтому я сам не свой.

Тут в дверь заколотили. Мира решила, что это снова Лидуся явилась, но то была администраторша Катя. Она принесла телефон, доставленный Василием. Госпожа Салихова совсем забыла о нем, увлекшись историей Марка Антония.

– Мира Васильевна, мне можно уйти? – робко спросила Катя.

– Ваш рабочий день окончился?

– Еще двадцать минут назад.

– Тогда ступайте.

– До свидания.

Мира помахала ей. Не такая уж и плохая работница эта Катя. Исполнительная. Сказали, не звонить Лолите, она так и сделала.

– Если вы прогоните меня, я пойму, – услышала Мира, когда возилась с новым телефоном. Вася, молодец, сунул сим-карту, записал минимум номеров, и теперь госпожа Салихова изучала их.

– Что? – рассеянно спросила она.

– Одно дело подвергать опасности себя, другое – ни в чем не повинных людей.

Мира положила сотовый на стол и отодвинула его от себя, чтоб не отвлекал.

– Давайте представим, что Аэлита все же нашла вас. Как она поступит, по-вашему?

– Я не могу спрогнозировать ее поведение.

– Она разнесет здание в щепки? Возьмет всех нас в заложники? Потравит газом нервно-паралитическим?

– Нет, конечно.

– Значит, нам ничего не угрожает. Если б я была на месте вашей жены, то дождалась бы, когда вы покинете центр, при помощи охранников затолкала вас в машину и вернула домой, чтобы там вас наказать, уж коль есть такая надобность.

– Аэлита не из тех, кто отсиживается в засаде, она атакует при первой возможности.

– Но мы же уже с вами решили, что она не станет разносить здание в щепки, брать нас в заложники и травить газом. – Мира была очень терпелива с Антоном. Говорила с ним, как с ребенком. Все мужики – дети, а этот еще и напуган.

Госпожа Салихова сочувствовала Марку Антонию, про себя она называла его именно так, но считала, что он дал слишком много воли своим страхам. Нельзя так распускаться. Не баба же… Да и бабе нельзя распускаться.

– Я похож на психа, да? Страдающего манией преследования пациента спецлечебницы?

– Нет. Но успокоительные таблеточки вам бы не помешали.

– Они мне уже не помогают, хотя принимаю самые сильные. А вот разговор с вами меня умиротворил.

– Серьезно?

– Да. Я как будто немного расслабился.

– Вот и прекрасно, – обрадовалась Мира. Она даже поверила в себя как в психолога, хотя диплом, можно сказать, купила. – Значит, мы с вами сейчас пьем еще по одной чашке чаю и укладываемся спать.

Антон вопросительно воззрился на Миру. Сообразив, что ее последняя фраза прозвучала двусмысленно, она поспешно добавила:

– То есть вы отправитесь в спальню, в которую вас определили, а я останусь тут и лягу на диване. А вы о чем подумали?

– Да вот как раз об этом… То есть о спальне… В которую меня определили.

– Чем она вам не нравится?

– Комната прекрасная, но там дамы.

– Вы их стесняетесь?

– Не хочу стеснять их. И, повторюсь, подвергать опасности. Мало ли что взбредет в голову моей жене. Если она знает, где я, может послать за мной кого-то из своих мальчиков, она называет их телохранителями. И в этом случае мне лучше спать где-нибудь в отдельном помещении. Ведь их тут много, не так ли?

– Да, здание большое. Раньше при центре были даже ясли. Мы принимали женщин с детьми. Кроме доктора Назарова была еще медсестра. На кухне работал повар. И охранялся центр круглосуточно. Но бюджет пришлось урезать вдвое. И теперь ни яслей, ни медсестры, ни повара, ни ночного охранника. Хорошо еще, что не закрылись.

Мира встала из-за стола, взяв ключи, на нем лежащие, и проследовала к двери.

– Пойдемте, я покажу вам комнату, где вы будете спать сегодня.

Антон последовал за Мирой.

На связке, принадлежащей Лолите, кроме ключа от кабинета имелось еще два: от несгораемого шкафа и детской комнаты, яслей, как они ее называли. Остальные хранились в ящике на стойке администратора. Он был закрыт на кодовый замок. Комбинацию цифр Мира не помнила. Конечно, можно было узнать, но зачем, если есть ключ от яслей. Лолита его повесила на свою связку, когда занялась коммерческой деятельностью. Она продавала какие-то чудодейственные препараты для похудения, проверенные на себе. Планировала сделать большие деньги. Поэтому закупила порошков и таблеток столько, что они заняли целый угол в детской комнате, а выручку намеревалась класть в несгораемый шкаф. Тогда свою связку ключей Лолита на хранение в ящике не оставляла, всегда с собой носила. Но бизнес не пошел. Снадобья помогли ей – Лолита стала такой же стройной, как в молодости, – а остальным нет. И чудо-порошки до сих пор стояли там, куда их сгрузили. Выкидывать жалко, столько средств вбухано. Но и распродать проблема. На пробу некоторые «сестры» брали то таблетки, то порошки, но за добавкой никто не возвращался.

Ясли находились в отдалении от основных помещений. Мира проводила Антона до места, отперла дверь.

– Кровати тут маленькие, – предупредила она, – но можно сдвинуть несколько.

– Не беспокойтесь, я устроюсь. Спасибо вам. – И, схватив ее руку, свободную от ключей, горячо поцеловал.

– Так что, еще по чаю?

– Нет, спасибо, я лягу сразу после того, как заберу свой рюкзак из спальни и сооружу себе лежбище. Знаю, еще час не поздний, но устал просто мертвецки.

– Понимаю вас. Я, честно говоря, тоже. – Мира не грешила против истины. Она была совсем без сил. Ее вымотал перелет из другой, пусть и недалекой страны. Но больше переживания. О Кренделе она вроде бы и не вспоминала последние полтора часа, но он, скотина, напомнил о себе, едва Мира переключилась. – Спокойной ночи, Антон.

– И вам, Мира.

И госпожа Салихова ушла.

Когда проходила мимо спален, слышала голоса и смех. «Сестры» чувствовали себя комфортно в ее центре. Обжились. А та же Лидуся, можно сказать, корни пустила, и теперь как мать-настоятельница. Значит, все было не зря.

Умиротворенная этой мыслью, Мира зашла в директорский кабинет и, забыв запереть дверь, плюхнулась на диван. Через пару минут она уже спала.

Глава 4

Маша боялась темноты!

Очень, очень, очень боялась.

Поэтому всегда спала со светом.

Потревоженная каким-то шумом, Маша проснулась. Несколько секунд она балансировала на грани между явью и сном, затем открыла глаза…

И увидела черноту!

Непроглядную. Вязкую, точно гудрон.

Маша решила, что перегорела лампочка ее светильника, и стала лихорадочно шарить по стене, на которой имелся выключатель. Нащупав его, надавила на кнопку. Ничего не изменилось.

Маша завертела головой, желая найти красный огонек работающей камеры, чтобы сориентироваться, где дверь, но и он не горел. Значит, электричества нет во всем здании. Поняв, что ее окружает кромешная тьма, Маша закричала.

Тут же раздалось обеспокоенное:

– Что случилось? – Маша не узнала голоса и испуганно спросила:

– Кто это?

– Соня.

– Какая еще Соня? – еще больше разволновалась Маша. Среди «сестер» не было женщин с таким именем.

– Да в смысле, сплю, как бегемот, а что-то случилось, раз ты кричишь? – не очень уверенно и слишком торопливо ответили Маше. – Я Ирина. Ирина Потехина.

– Вы чего расшумелись, девочки? – простонала Зоя. Ее голос невозможно было спутать ни с каким другим, она растягивала букву «е», как будто блеяла. Маше первое время это резало ухо, но потом она привыкла.

– Света нет! – всхлипнула Маша. – Все здание обесточено. Видите, камера не мигает?

– Авария, значит, – спокойно заметила Ира. – Ничего страшного…

– Я не могу в темноте! С ума сейчас сойду.

– Тоже мне проблемы, – фыркнула Зоя. – Включи сотовый телефон, экран осветит пространство.

– У меня нет его.

– Хорошо, я дам тебе свой, только успокойся.

Послышалась возня. И через несколько секунд мрак разрезал тонкий лучик света.

– У меня телефон с фонариком, – сообщила Зоя и, поднявшись, подошла к Машиной кровати. – Держи.

– Спасибо, – поблагодарила она «сестру», вцепившись в старенький аппарат.

– Только он гаснет через каждую минуту, и нужно вновь на кнопку нажимать, так что не поспишь.

– Ничего, скоро рассвет, я дождусь его и потом лягу. Надо только жалюзи открыть, чтоб скорее…

– Не дам! – вскричала женщина, чья кровать стояла у окна. Звали ее Галиной. Самая старшая из всех «сестер», она была черствой и склочной. Лично Маша считала, что от мужа ей доставалось именно за дурной характер. Но когда она вслух высказала свою мысль в разговоре с Лидусей, то заметила, что, возможно, все наоборот. Галина очерствела и превратилась в скандалистку за долгие годы, проведенные под одной крышей с дебоширом. – Да сколько можно? То она всю ночь огонь жжет, то теперь ей еще окна распазить, чтоб мне в глаза солнце било. О других не думаешь? Я, может, как раз со светом спать не могу. Но как-то приспособилась…

– Перестань, Галя, – с упреком проговорила Зоя.

– А чего перестань? Мы тут все в равных правах. Почему я должна терпеть неудобства, а она нет?

– Но у нее фобия, понимаешь?

– С фобиями в дурдом.

– Давайте успокоимся, – проговорила Ирина. – А то сейчас мы перебудим людей в соседних спальнях, и тогда темноты будут бояться целых двенадцать человек.

– Тринадцать, – поправила ее Зоя.

– Тем более. Я предлагаю девочкам поменяться на короткое время кроватями. Маша посидит на кровати у окна, а Галя поспит у двери.

– Еще не хватало, – не стала сдавать своих позиций Галина. – Я останусь на своей кровати, а госпожа «фобия» пусть пойдет в фойе или комнату отдыха и дождется рассвета там. Какая ей разница, где не спать?

– Я не смогу остаться там одна, – едва не разрыдалась Маша. – Среди темноты… Тут я слышу ваше дыхание, храп, возню… Я понимаю, что не одна. Пожалуйста, не выгоняйте меня из комнаты.

И заплакала.

Никто из «сестер» и подумать не мог, что еще четыре года назад Маша обожала и одиночество, и темноту. Она была сталкером. Спускалась в тоннели и могла проводить там по несколько дней. Обычно в долгие экспедиции отправлялась с компанией, реже в паре со своим лучшим другом Буром, который мог проникнуть так далеко под землю, как никто. А если «погружение» планировалось на несколько часов, Маша любила делать это в одиночку. Тогда она носила дреды зеленого цвета, серьги в бровях, грубые джинсы и ботинки. Она считала себя бесполым существом и выглядела соответственно: ни макияжа, ни лифчиков, ни прочих женских штучек, разве что «тампакс», который вынуждена была использовать каждый месяц. Звалась она тогда не Машей, а Марли. А все из-за любимой куртки из камуфлированного брезента, которую сшила сама, стачивая детали на допотопной, но работающей исправно уже около ста лет машинке «Зингер». На спине куртки имелся портрет основателя регги Боба Марли. Он был написан флуоресцентными красками и светился в темноте. Портрет нанес на материал Бур, зарабатывающий на жизнь росписью авто и мотоциклов. Он слыл одним из лучших в Москве аэрографов.

Маше было двадцать три, когда в их компании появился ОН. Компания сталкеров сидела у костра на территории заброшенного НИИ. Собирались спуститься в его подвалы и бомбоубежище. А пока ждали, когда все соберутся, жарили на палочках грибы, которых на территории оказалось великое множество. Крепкие, красноголовые подосиновики даже в сумерках были отлично видны, и Марли с двумя товарищами насобирала целый пакет.

ЕГО привел Бур. И еще двоих – парня и девушку. Стали знакомиться. Все представлялись прозвищами. И только ОН именем. Причем полным.

Владимир. Так звали мужчину, из-за которого Маша начала бояться темноты и одиночества. Он оказался телевизионным режиссером-документалистом. Решил снять кино про сталкеров. Но сначала хотел присмотреться, потому что тема была не новой. По многим каналам уже показывали сюжеты о таких, как Бур и Марли.

Владимиру было около тридцати. Но выглядел он солидно. И это несмотря на то, что был худощавым, небритым, чуть патлатым, одетым в то же, что и остальные. Но держался Владимир отлично ото всех. С достоинством, как подумалось тогда Маше. Со скрытым самолюбованием, как думалось теперь.

Поев подосиновиков, группа последовала к зданию.

– Держись за Марли, – велел Володе Бур. – Даже если наши фонари погаснут, ее Боб будет еще некоторое время светиться в темноте.

ОН кивнул и улыбнулся Маше. Она хмуро кивнула. Ей не нравилось то, с какой радостью она восприняла то, что Владимир будет держаться ее. Маша почти всегда страховала новичков, и это не было почетной обязанностью, скорей докукой.

«Погружение» удалось. Хоть они и не нашли секретных документов (НИИ работал на оборонку), но было интересно. Особенно всем понравилось в бомбоубежище, где удалось найти запасы тушенки и кильки в томатном соусе. Кто-то даже осмелился попробовать консервы, но тут же выплюнул, потому что все испортилось.

Покинув территорию НИИ, Марли распрощалась со всеми и пошла к своему скутеру. Уселась, напялила шлем, завела мотор и готова была стартануть, как из темноты вынырнул Владимир.

– Не подбросишь меня? – спросил он.

– Ты ж с Буром приехал на авто.

– Да, но он адски водит, я не хочу снова оказаться в его машине смерти.

Маша усмехнулась. Бур на самом деле гонял так, что кого-то даже выворачивало, просто как в фильме «Такси». Хотя предельную скорость Бур выжимал только за пределами города, где они как раз сейчас и находились.

– Хорошо, садись. Но учти, я тоже люблю погонять.

– Тебе я доверяю. Ведь ты страховала меня несколько часов.

Оказалось, они жили на соседних улицах. Маша с отцом, сестрой, ее мужем и их двухлетним сыном, а Владимир один. И когда она подвезла ЕГО к подъезду, он позвал ее к себе на чай. Знаем мы этот чай, подумала Маша. Но приглашение приняла. К ее удивлению, Владимир вел себя по-джентльменски. Она хоть и позиционировала себя как существо бесполое, парни ее иногда домогались. У Маши было очень симпатичное лицо с огромными карими глазами, тонким носиком и родинкой над верхней губой. Зеленые дреды отвлекали от него внимание, но не всех. А кто-то даже под бесформенной одеждой умудрялся рассмотреть округлую попку и тонкую талию.

Попив чаю и посмотрев дипломный фильм хозяина дома, Маша засобиралась домой.

– Да куда ты среди ночи? Оставайся у меня. Постелю тебе на диване.

Она нахмурилась.

– Не беспокойся, приставать не буду, – по-своему расценил ее гримасу Владимир. Маше бы подыграть, а она выпалила:

– Я что, такая страшная?

– То есть ты хотела бы, чтоб я…

– Нет, мне просто интересно. Я – женщина. Ты – мужчина. И это было бы естественно…

– Какая же ты женщина, Марли? Ты бесполое существо. Невероятно красивое, интересное, умное, притягательное… – В глазах Владимира читалось истинное восхищение. – Но ты не женщина.

Многие годы Марли потратила на то, чтоб ее воспринимали именно так. А теперь ей этого совершенно не хотелось. С Буром они занимались сексом иногда. И это было… прикольно. Не так, как спускаться в заброшенный тоннель, но… Не хуже, чем смотреть отличный фильм. То есть секс для Марли был не так уж важен, хоть и занимателен, но сейчас ей нестерпимо хотелось секса. И только с Владимиром.

Она сорвала с себя мешковатый свитер с горлом, майку-тельняшку. Стянула штаны, носки, трусы. И предстала перед Владимиром совершенно голой.

– А так? – с вызовом спросила она.

– Беру свои слова назад, – кашлянув, ответил он.

– Тогда, может быть, мы ляжем в одной кровати?

– Нет. На полу. Прямо тут. И спать мы не будем. – Владимир так же быстро, как и Маша, разоблачился и прошептал: – Иди ко мне…

Они занимались сексом до рассвета. Но все же уснули, пусть и на пару часов.

– Ты красивая, – сказал Владимир, когда они пробудились, и он, убрав от лица ее дреды, пристально посмотрел на Машу. – А сразу и не скажешь. Зачем ты себя уродуешь?

– Я не считаю, что уродую.

– Брось. Ты намеренно убиваешь в себе прелесть и женственность. Мне непонятно зачем. Ведь ты же куколка.

– Я прежде всего личность.

– За зелеными патлами и железками в бровях личность разглядеть так же трудно, как и за выбеленными локонами и накладными ресницами. Я не призываю тебя прихорашиваться, я хочу, чтоб ты была собой.

– И я хочу быть собой! – Марли вскочила. – Поэтому я такая. Ясно?

И унеслась в ванную.

Владимир больше не «погружался» с ними. Тема показалась ему неинтересной. Но он продолжал видеться с Машей. А как-то, когда они по привычке валялись на полу его квартиры после секса, он сказал:

– Жаль, что ты не хочешь избавиться от своего безобразия на голове и вынуть сережки из бровей.

– Это мое. Мне так нравится. Сколько можно говорить об этом?

– Нет, я не настаиваю на том, чтоб ты изменилась. Просто я хотел познакомить тебя с самым дорогим мне человеком, моей бабушкой, а в таком виде я тебя не могу ей представить.

О бабушке Владимира Маша слышала сотню раз. Бабушка являлась его кумиром. Женщина, родившаяся сразу после революции в голодающем Поволжье в многодетной крестьянской семье, она не только выжила, но преуспела. Смогла получить не только среднее, но и высшее образование. Потом еще одно. И выйти замуж за генерала-вдовца. Уже не юная, не особо красивая, смогла отвоевать своего генерала у молодых, шикарных, именитых, даже звездных – была у генерала любовница-артистка, но женился он на бабушке Владимира.

– Ей почти сто лет, – продолжил Владимир, будто Маша не знала об этом. – Она мечтает познакомиться с той, кто царит в моем сердце. Но она человек старой закалки, я не могу представить ей… ты уж извини… кикимору болотную.

– Нет так нет, – беспечно пожала плечами Маша.

Но слова Владимира ей не давали покоя. Она, Марли, царит в его сердце! И он мечтает познакомить ее с бабушкой. Значит, у него далекоидущие планы на ее счет. Вообще-то Маша о замужестве никогда не думала. Брак не привлекал ее. Ее родители вечно ругались, пока мать не сбежала. А сестра с мужем хоть и жили мирно, но так скучно, хоть вой. Марли хотелось свободы и вечного драйва… До того как она встретила Владимира. Сразу после первой ночи, проведенной вместе, она стала думать о том, как было бы здорово жить вместе. Он познакомил бы ее со всеми своими фильмами, а также с теми, о которых взахлеб рассказывал, она показала бы ему самые крутые тоннели. Она научилась бы варить борщ (совсем необычный мужчина обожал обычную еду), а он стал бы кататься с Машей на роликах. Они гоняли бы по парку, потом уплетали суп. И занимались сексом. Который оказался занятием таким увлекательным, что, если б Марли поставили перед выбором – секс или «погружение», она помешкала бы, прежде чем выбрать последнее.

После разговора с Владимиром она подолгу замирала у зеркала и смотрела на свое отражение. Кикимора? Да, пожалуй. Но со своими темно-каштановыми волнистыми волосами она чересчур смазлива. А уж если накрасится, то… Та самая куколка, с которой сравнил ее Владимир. Но она не такая! Она независимая, сильная, бесстрашная. Не Барби!

Но и не кикимора…

И Маша сходила в парикмахерскую, чтобы сделать себе короткую стрижку. Когда она предстала перед Владимиром в новом образе, он аж задохнулся от восхищения.

– Какая ты… Машенька, у тебя идеальной формы череп, кроме всего прочего. А как скулы заиграли. С тебя только картины писать. Ты просто Одри Хепберн в ее лучшие годы.

– Теперь меня можно бабушке представить?

– Конечно. Но железки тоже сними. Потом вставишь обратно.

С бабушкой они, увы, познакомиться не успели. Бабушка умерла. Но на похоронах Маша стояла рука об руку с Владимиром, и все понимали, что они пара.

Вскоре Маша переехала к нему. Но жизнь совместная оказалась не такой, как ей представлялось. Единственное, что было в ней, – это борщи. Маша научилась готовить и супы, и плов, и жаркое – все то, что любил Владимир. Он же категорически отказался «погружаться», кататься на роликах, а фильмы они редко смотрели вместе, потому что Владимир поздно приходил. При этом Маша должна была ждать его дома, а не мотаться где-то. Обычно она уже спала, когда Володя возвращался. И не вставала, чтобы накормить ужином. Но он не роптал. Володе нравилось подбираться под ее бочок, обнимать крепко и тут же засыпать в умиротворении.

Марли все реже отправлялась в экспедиции, пусть и короткие. И друзей почти всех растеряла. Жаль было только Бура. Но Владимир, узнав, что между ними были отношения (Маша сболтнула по глупости), поставил условие – перестать общаться с Буром.

Чуть больше года они прожили вместе, когда любимый предложил съездить в одно интересное место. Это так и прозвучало – одно интересное место. Маша поинтересовалась, куда именно, но Володя туманно ответил – сюрприз. И они отправились туда, не знаю куда. Ехали долго, часа три. В соседнюю область попали. И когда остановились возле руин старинной усадьбы, Владимир сказал:

– Где-то тут спрятаны сокровища.

Марли слышала эти байки много раз. Они с друзьями обшарили множество старинных зданий, подвалов и обвалившихся ходов в поисках кладов. Но ни разу не нашли что-то заслуживающее внимания. Утварь, монеты, пару не самых дорогих украшений – вот и все, что удалось отыскать.

– С чего ты взял? – стараясь сдержать разочарование, поинтересовалась Маша. Она-то думала, ее привезут к воздушному шару, попав в корзину которого она получит предложение руки и сердца.

– Я тут снимал одну старуху занятную. Мы фильм о людях голубых кровей, что отбросами стали, делали. Какая тема, а? Представь, еще сто лет назад их фамилии гремели, а сейчас они как пустой звук. Дедушки были князьями, а правнуки жестяные банки сдают за рубль. И вот старуха рассказала, что дед ее спрятал сокровища под домом, в одном из подвалов.

– Что ж она их не достала?

– Не смогла. В Великую Отечественную в дом бомба попала, видишь, как разворотило его.

– Значит, и фундамент осел. То есть разворочены, если можно так сказать, не только вершки, но и корешки.

– Но ты же сталкер, милая. Ты проходишь там, где другие не могут.

– У меня даже снаряжения с собой нет.

– Я все захватил, не волнуйся.

– Ты веришь сумасшедшей старухе? Да она придумала эту историю.

– Скорее всего, но представь, как оживит наш фильм поиск сокровищ. Я взял камеру. Так что мы в любом случае не внакладе. И заметь, оба. Ты же обожаешь лазить под землей.

Крыть было нечем, и Марли согласилась на авантюру.

Владимир, как оказалось, взял не только оборудование и камеру, но и знаменитую куртку. Светящийся Боб Марли в кадре смотрелся отлично. Подготовившись, они полезли в руины.

Часа два потребовалось, чтобы спуститься вниз. Вся работа по поиску путей, их исследованию и первопрохождению лежала на Марли. Владимир следовал за ней и снимал. Когда они углубились метров на пять-семь, стало ясно, что пути дальше нет.

– Возвращаемся, – сказала Марли.

– Но почему? Приключение только начинается.

– Ходы засыпаны.

– Давай разберем.

– Это опасно. Сдвинем одну балку, посыплются другие.

– Струсила?

Впоследствии Маша, проигрывая эту сцену сотни тысяч раз, думала, почему она не ответила утвердительно. Что в этом сложного? Сказать «да», признав свою слабость…

Но она всегда стеснялась демонстрировать слабости. И ладно перед товарищами-сталкерами, в компании которых не принято делить людей на сильных и слабых по половому признаку. Но перед любимым тоже. Поэтому Марли первой взялась разбирать завал. Водрузив камеру на выступ в стене, Володя присоединился к ней.

Они смогли пробиться через завал и углубились еще на пять метров. Казалось, перед ними открылся бездонный колодец. Но это были просто развалины старинного особняка с просторными погребами и подвалами. Пожалуй, Марли насладилась бы этим «погружением», если бы не бомба. Раз она упала на дом и разрушила его, где-то тут глубокая воронка.

Вдруг Владимир остановился и схватил Машу за руку.

– Смотри, что там! – И указал на раскуроченную стену в конце коридора. В стене зияло отверстие, а в нем…

Неужели?

Там стоял деревянный сундук! Небольшой, размером с допотопный катушечный магнитофон, Машина бабушка на такой записывала песни из «Утренней почты» и не позволяла выбрасывать ни его, ни катушки. Сундук, весь пыльный, грязный, покрытый плотной паутиной, буквально загипнотизировал Владимира.

– Это они, – прошептал он. – Графские «нычки», то есть сокровища…

– Может, да, может, нет, – остудила его пыл Маша.

– Да они, они, я чувствую! – Володя сделал несколько шагов вперед, но резко остановился, увидев дыры в полу. – Давай ты возьмешь сундук, а я тут останусь и буду снимать. Только будь осторожна.

– Нет, ты должен страховать меня. Тут все шатается, крошится, рушится. Мы сделаем связку. Обвяжем веревку вокруг туловищ. Если что, ты меня удержишь.

– Хорошо, давай.

Они сделали так, как хотела Марли. И она стала осторожно перемещаться ближе к сундуку.

– Лучше б тебе поставить камеру, – бросила она Владимиру, – и держать веревку двумя руками.

– Здесь некуда. Но ты не волнуйся, я начеку.

Но она волновалась, хотя и не подавала виду. Владимир был слишком беспечен… Или же? Ослеплен блеском сокровищ, которые, как ему казалось, были уже его. В случае, если б в сундуке оказались именно монеты и драгоценности, Владимир присвоил бы графские «нычки» и удалил бы отснятое. Он страстно желал озолотиться. И его нельзя было в этом винить. Каждый мечтает о богатстве. Но не всем жажда наживы застилает глаза…

Маша и думать не думала, что между ней и сокровищами Владимир выберет не ее. Но так оказалось. Когда она взяла сундук, раскуроченные дубовые перекрытия проломились, а любимый не сразу перехватил веревку. Упершись ногами в стену, он сначала подтянул к себе «графскую нычку», которую Марли выронила, а не утащила с собой. Но поскольку время было упущено и поднять Машу у него не хватило бы сил, Володя…

Перерезал веревку.

Вопрос стоял так: либо Маша утаскивает его за собой в бездну воронки, образовавшейся на месте взрыва бомбы, и они погибают оба, либо он дает ей умереть и остается в живых. Володя собой рисковать не стал. Схватил сундук и унес ноги. А Маша…

Маша рухнула на дно огромной ямы и потеряла сознание от боли.

Когда девушка очнулась, то, открыв глаза, увидела лишь черноту. Вязкую, как гудрон. Однажды в раннем детстве Маша забралась с ребятами из своего двора на стройку. Все ребята были старше, лет по десять-тринадцать, тогда как ей едва исполнилось семь. И кто-то из компании макнул ее в бочку с гудроном. Маша помнила, как увязало ее лицо в черноте, как ей казалось, что чернота засосет ее через пару минут целиком. К счастью, ребята одумались, вытащили девчонку из бочки, кое-как оттерли ее и проводили до дома, умоляя никому из взрослых не рассказывать о случившемся. Она и не рассказала. Мало ли что бывает во время детских игр. И страх перед чернотой забылся. Но воскрес, когда Маша очнулась на дне воронки.

Она закричала:

– Володя! Помоги!

Но ни единого звука в ответ не услышала.

Маша потянулась к поясу, на нем она всегда крепила фонарь и нож. Но фонарь разбился, а нож ей ничем не мог помочь. Она пошевелилась и закричала вновь, уже от боли. Одна нога точно сломана, причем в двух местах. Еще кисть. И, возможно, ребра.

– Вова! – завопила что есть силы Маша. – Где ты? Неужели ты бросил меня?

Но ответ был очевиден. Бросил. Нет, Маша не сомневалась в том, что, если б ее спасение требовало небольших усилий, Владимир бы ее спас. Но тут другая история. Требовалось рискнуть собой…

Рискнуть собой человеку, который перерезал веревку, что угрожала утащить его в яму.

Марли сдалась не сразу. Она пыталась перемещаться, чтобы отыскать выход. Ей думалось, что под этим особняком могли быть подземные ходы и если она найдет какой-нибудь, то выберется на поверхность. Но куда бы она ни ползла, везде натыкалась на препятствия: земляные или каменные. А боль все разрасталась…

Выбившись из сил, Маша упала на спину и стала ждать смерти. Но смерть не шла. Как и беспамятство. Ни боль, ни потеря крови не вызвали повторную потерю сознания. Шок держал девушку в напряжении. А темнота в страхе. Спасибо балке, которая рухнула на голову. Благодаря ей Маша смогла провалиться в блаженное беспамятство.

И очнулась уже в больнице. У ее кровати сидел мужчина. И это был не Владимир, а Бур. Он нашел Машу и вытащил. Причем один, потому что спешил ее спасти, а все, кого он позвал на подмогу, прибыли на место слишком поздно. Как рассказал Маше товарищ, Володя позвонил, сообщил, что они попали в передрягу, но он смог выбраться, а его любимая нет. Сам он здорово пострадал, и его везут в больницу, но если Бур может, то пусть попробует отыскать Марли. Вернее, ее останки. Если не выйдет, пусть звонит в полицию, потому что Володя будет в реанимации и не сможет сделать этого сам.

– Все это так странно, – качал головой Бур. – Если он вызывал «Скорую», почему не позвонил в МЧС? За твои поиски должны были взяться сразу. Ты могла от потери крови умереть. Когда я тебя нашел, ты едва дышала.

– Он бросил меня подыхать, Бур, – сдавленно проговорила Маша. – Думал, что я уже разбилась. И стал спасать свою шкуру. Когда выбирался, наверняка поранился. Но не так сильно, чтоб в реанимацию попасть. Головушку разбил или лапку повредил и поехал в больничку. А там вдруг вспомнил обо мне. И набрал тебя.

– И больше ни разу. Ты тут уже двое суток. Я звонил ему все это время, телефон выключен.

– Володя же в реанимации, – насмешливо бросила Маша.

– Марли, ты же так любила его и не позволяла никому слова дурного отпускать в его адрес… Что случилось? Да, запаниковал парень. Бывает. Но ты просто монстром его выставляешь…

– Он бросил меня подыхать! В буквальном смысле!

– Не понял?

– Владимир перерезал страховочную веревку, чтоб я не утащила его за собой.

– Я ему башню снесу! – прорычал Бур.

– Не марай рук. Прошу.

На этом их разговор прервали, поскольку Маше требовались новая капельница и покой.

В больнице она провалялась почти месяц. Вышла из нее, опираясь на костыли. Владимир, что характерно, даже навестил свою невесту один раз. Недели через полторы после того, как Маша попала в больницу. Сказал, что раньше не мог, был на грани жизни и смерти. Когда Марли провалилась, он изо всех сил пытался ее вытащить, но снес ногами стену, на него упали камни, один из них перебил веревку, он подал это так, как будто Маша не знала, как все произошло на самом деле, рассказывал, как сам едва уполз. Но до этого, конечно же, предпринимал несколько попыток по спасению любимой. И лишь когда они не увенчались успехом, стал пробираться к выходу.

– Что в сундуке было? – единственное, о чем спросила Маша.

– Ты не поверишь… – И Володя достал из сумки деревянную дощечку, на которой было написано: «Сие здание по проекту архитектора Фернандо Россетти было заложено в 1815 году от Рождества Христова».

Маша рассмеялась. Хрипло, громко. Звук получился такой, будто ворона в окно залетела и раскаркалась. Владимир недоуменно на Машу уставился.

Истерика? Да, это была именно она.

– Как в «Двенадцати стульях», – резко оборвав смех, проговорила Маша. – Помнишь дощечку в одном из них? – Володя кивнул. – Но мне наша с тобой история больше напоминает финал этого произведения. Киса перерезал горло Осе, чтобы заполучить сокровища, а ты перерезал веревку… И точно как Воробьянинов остался ни с чем!

– Маша, прошу, потише.

А она и не заметила, что перешла на крик.

– Что, стыдно? – Машу несло, и она не могла остановиться. Хотелось причинить Володе столько же боли, сколько он принес ей. Хотя она понимала, это невозможно. Он ее предал, а она всего лишь открывает ему глаза на самого себя. – Не хочешь, чтоб все узнали, какое ты сыкло? Недомужик! Тварь двуличная! Обрек меня на смерть, а теперь строишь из себя благородного рыцаря. Причем не меня убедить хочешь в этом, а себя!

– Я позову медсестру, – пробормотал он и поспешно встал. – Тебе нужен успокоительный укол.

И унесся, провожаемый криками Маши. Через пару минут в палату влетела сестра и вколола ей в вену что-то, что погрузило ее почти мгновенно в безмятежность.

Больше Володя ее не навещал. Более того, он собрал вещи Маши и отправил ее отцу. После этого сменил замки и номер телефона. Думал, Марли будет его преследовать? Пожалуй. Но ей было не до этого. Все силы девушки уходили на восстановление, как моральное, так и физическое. Физиотерапевт и психолог стали самыми близкими людьми Маши. Но до конца ее так и не излечили. Нога до сих пор побаливала, и никуда не делся страх перед темнотой. Однако спустя год после происшествия она поняла, что может с этим жить. Но не так, как раньше. Больше Марли не могла заниматься тем, что ее так увлекало, и из-за этого потеряла связь со своим лучшим другом Буром. И новых отношений опасалась. Поэтому отвергала всех мужчин, что пытались с ней сблизиться.

Она почти забыла о Владимире, когда он напомнил о себе.

Маша возвращалась с работы (у нее было отличное образование и светлая голова, с трудоустройством проблем не возникло) и увидела возле подъезда знакомую машину. Хотела убежать, да не успела. Из салона показался Володя. Он изменился. Теперь его борода была ухожена, лохмы собраны в хвост и даже, как показалось Маше, покрыты лаком. Но достоинства в Володе она не увидела, только позерство. Строит из себя невесть кого и любуется собой, отлично представляя в силу профессии, как выглядит со стороны.

Видеть бывшего возлюбленного Маше было неприятно. Но она поймала себя на поразившей ее мысли, что Володя не может забыть ее, до сих пор любит и хочет помириться. Нет, она не простила бы его. Но ее душа согрелась бы. Однако Володя явился к Маше не за прощением. Оказалось, тот фильм, что он снял о княжеских отпрысках и поиске сокровищ одного из родов, вышел таким сильным, что его номинировали на несколько премий, половину из которых режиссер уже получил. Но самое главное, Владимир собирался отправиться со своим творением на престижный международный фестиваль, и это обстоятельство сделало его не то чтобы популярным – заметным. У него стали брать интервью журналисты и приглашать на телепередачи в качестве гостя. К Маше же он явился, чтобы договориться. Владимир боялся, что, если он отхватит крутой приз на фестивале и станет-таки звездой, та, о которой в его фильме не упоминалось, заявит о себе и расскажет общественности правду о том, как на самом деле проходили поиски сокровищ. Маша послала Володю. Коротко, по-русски. На те самые три буквы. Но он не отстал. Маша замечала его машину то за углом своего дома, то на парковке возле офиса. Она не знала, просто ли он за ней следит или что-то задумал, поэтому решила на время выпасть из виду бывшего парня. И, взяв недельный отпуск, отправилась в благотворительный центр «Сила духа», узнав о нем от начальницы, сестра которой обращалась туда за поддержкой.

В центре Маша пробыла всего три дня, но, как оказалось, напрягла некоторых своим ночником. Ночник она привезла с собой. А еще пару футболок, трусиков, спортивный костюм и толстенный том «Хроник Амбера» Желязны, в котором имелись все книги серии. Ничего кроме этого. Ни телефона, ни компьютера, ни плеера. Но, как теперь выяснилось, нужно было с собой прихватить еще и фонарик.

– Девочки, у меня есть свеча! – услышала она голос Лидуси, когда волна паники при мысли об изгнании из общей спальни в темноту соседних помещений схлынула. – Правда, она ароматическая и кому-то может не понравиться запах сандала.

– Откуда она у тебя с собой? – недоуменно спросила Зоя.

– В соседнем здании открылась лавка с мелочами «хенд-мейд». Там куколки, керамика, вязаные салфеточки, бусики и в том числе свечи, сделанные вручную. Я купила днем одну в подарок.

– Доктору Назарову? – хихикнула «сестра».

– Вообще-то Лолите. Я заметила, что она любит древесные ароматы. Так что, я зажгу? Свеча горит мягко, уютно.

– Зажигай, – смилостивилась Галина.

Лидуся достала подарок директрисе и зажигалку. Раздался щелчок, затем Маша увидела крохотный огонек и наконец очаг того самого мягкого и уютного света, который дает свеча.

Маша сразу почувствовала себя в безопасности.

– Спасибо тебе большое, – поблагодарила она Лидусю. – Я завтра куплю три свечи. Тебе, Лолите и доктору Назарову.

– Да брось ты, – отмахнулась «сестра».

– Теперь нам можно спать? – проворчала Галя.

– А что-то и расхотелось, – заметила Зоя. – Может, покурить сходим?

Все отказались. Тогда Зоя крикнула:

– Афанасьевна, хватит делать вид, что спишь! Вставай, в библиотеку пошли, книжки я возьму.

Это она обратилась к пятой обитательнице их комнаты, учительнице, которая по привычке представлялась всем по имени-отчеству. А библиотекой они называли место для курения. Книжками, соответственно, сигареты. Этому Зою научила Афанасьевна. Она и ее коллеги именно так шифровались, наивно полагая, что ученики, если услышат, не поймут, куда и зачем направляются педагоги в перемены.

– Эй, ты чего молчишь?

Кровать Афанасьевны так же, как и Машина, находилась у двери, и разделяло их метра три от силы. Свет, который давало пламя свечи, позволял Маше видеть «сестру». Она лежала лицом к стене. Одеяло натянуто до половины лица. Афанасьевна любила зарываться в него иногда даже с головой. Ноги голые торчат, а то и задница, а шея и уши всегда в тепле.

– Маш, толкни ее, – попросила Зоя.

Маша встала и сделала несколько шагов по направлению к соседней кровати.

Но остановилась на расстоянии вытянутой руки.

Маша не увидела чего-то страшного, даже настораживающего. Спит человек в привычной позе, на боку, подтянув к груди ноги; отвернувшись к стене, зарывшись в одеяло. А что не слышит ничего, так объяснений этому может быть как минимум два: беруши и снотворное. Но Маша почувствовала – что-то не так.

И снова волна паники накатила и едва не снесла.

– Что-то не так, – сдавленно проговорила Маша, озвучив свои предчувствия.

– Да мы уже поняли, что именно: свет отключили. – Зоя, достав «книги» и накинув на плечи шаль, встала с кровати. – Ты Афанасьевну буди…

Но Маша не могла себя заставить дотронуться до женщины. Тогда Зоя, оттолкнув ее, прошла к изголовью кровати, склонилась над подругой и гаркнула:

– Рота, подъем!

– Она неживая, – прошептала Маша.

– Чего ты несешь? – фыркнула Зоя и, взявшись за угол одеяла, рванула его в сторону.

Хоть света в комнате и было очень мало, но все увидели кровавое пятно на постельном белье. Его в первую очередь, потому что пятно было огромным. А уж потом рану на шее Афанасьевны. Ее горло было перерезано от уха до уха.

– Опять! – выдохнула Лидуся. – Это опять случилось!

И с высоты пусть и небольшого своего роста рухнула на пол.

Глава 5

Госпожа Салихова, на несколько секунд забывшая о том, что в кабинете находится не одна, вздрогнула.

– О чем вы спрашивали, напомните? – обратилась она к своему собеседнику.

– О том, хорошо ли вы знали покойную, – терпеливо повторил опер. Он представлялся Мире, но она забыла и имя с отчеством, и звание. Поскольку полицейский был похож на Сэма – друга Фродо из «Властелина колец», то про себя Мира прозвала его Хоббитом.

– Я не знала ее вовсе. Повторяю, я редко бываю в центре. Главная тут директор, Лолита, и ей уже позвонили.

– А что вас привело сюда сегодня?

– Я, как Мороз-воевода из детского стихотворения, дозором владения свои обхожу иногда.

– В отсутствие директора?

– Так получилось.

– Как я узнал, в тот раз, когда в вашем центре погибла одна из обитательниц, вы также были тут.

Мира кивнула. Она посещала центр раз шесть, но ночевать здесь оставалась лишь дважды и…

В эти именно ночи не своей смертью погибли женщины. «Сестры».

– Мне нужно звонить адвокату? – спросила Мира. – Если я у вас первая подозреваемая, так и сделаю…

– Пока мы с вами просто беседуем, госпожа Салихова, – сделал кислую мину Хоббит. Его полные щеки повисли, как у пса породы боксер. – Но если вам будет спокойнее отвечать на мои вопросы в присутствии адвоката, звоните ему, и мы начнем официальный допрос.

Госпожа Салихова решила, что беседа лучше допроса, и пока она сама справляется, можно обойтись без юриста, и поинтересовалась:

– Что вы еще хотели узнать?

– Прошлое дело вы замяли?

– По факту смерти первой женщины?

– Гражданки Симоновской Ларисы Алексеевны.

– Я все равно не запомню, – отмахнулась Мира, – у меня чудовищная память на имена. В общем, по факту ее кончины было проведено расследование и…

– Смерть была признана самоубийством, я читал материалы. Но дело закрыли слишком поспешно, тяп-ляп, я бы сказал. У меня возникла мысль, что тут не обошлось без взятки.

– Так-то вы относитесь к своим коллегам? – насмешливо проговорила госпожа Салихова. – Видите в них оборотней в погонах? Или сейчас как-то иначе называют нечистых на руку полицейских?

Хоббит подпер свой круглый подбородок кулаком и в упор посмотрел на Миру. Взгляд был усталый. Белки красные от недосыпа. Ей стало жаль этого пухлого, плохо одетого мужика с тонюсеньким обручальным кольцом из турецкого «золота», в котором больше меди, чем драгметалла. Судя по возрасту, опер уже пенсионер, мог бы уйти со своей собачьей службы и устроиться в охрану, но продолжает ловить преступников, потому в профессию пошел не за рублем и льготами, а по призванию.

– Ни я, ни мои доверенные люди не давали денег следователю, – смягчилась Мира. – Мне нужна была только правда.

– Но если б оказалось, что женщину убили… Это, кроме всего прочего, скандал.

– Мне ли бояться скандалов? – хмыкнула госпожа Салихова.

– Сразу после случившегося вы установили камеры в помещениях, так?

– Совершенно верно.

– Которые сегодня не работали, потому что здание было обесточено.

– Это была не авария на подстанции?

– Нет, электрощиток оказался выключен. На какую мысль вас это наталкивает?

– Некто вырубил свет во всем здании, чтоб вывести из строя камеры.

– И это сделал убийца. – Хоббит открыл папку и пробежал глазами по какой-то бумаге. – Предыдущая жертва, между прочим, спала на той же кровати, что и теперешняя.

– Но та покончила с собой, и эта, судя по всему, тоже. Я своими глазами видела скальпель в руке мертвой Марины Афанасьевны.

– Скальпель, лежащий рядом с рукой, – внес уточнение Хоббит.

– Выпал, наверное, когда кто-то из «сестер» схватил покойную за плечо. Но был в руке. Вы поймите, у нас здесь все с травмированной психикой! – горячо воскликнула Мира. – Каждая из находящихся в центре женщин хоть раз думала о самоубийстве, а треть из них пытались свести счеты с жизнью. Вам доктор Назаров это подтвердит.

– А как быть со светом?

– Да мало ли кто мог его вырубить.

– Например?

Мира немного помялась.

– Между «сестрами» иногда вспыхивают романтические чувства…

– Сестрами? – переспросил опер.

– Девочки так себя называют. Так вот, мне Лолита рассказывала о нескольких образовавшихся на ее глазах парах. Якобы они среди ночи уединялись в комнате отдыха, чтобы заняться любовью на широких диванах, но там сейчас камера…

– Наш техник просмотрит записи, когда приедет ваша директриса, выдаст нам ключ от комнаты охраны, и мы узнаем, кто покидал спальни незадолго до отключения света. И этот человек станет первым подозреваемым.

– А если никто?

– Значит, свет вырубили вы, потому что в здании больше никого нет.

Есть! Марк Антоний. Он вполне мог покинуть свою комнату, спуститься в подвал, отключить там все и…

Убить?

Нет, Антон не похож на душегуба. К тому же он вряд ли успел ознакомиться с планом здания.

– В помещение мог проникнуть человек с улицы? – спросил Хоббит, взявшись за свой телефон.

– Все окна целы, замок на двери тоже, так что нет… – Тут Мира замерла. Опер это заметил:

– Что-то вспомнили?

– Есть дверь в подвал. Мы ее не проверили.

– Покажете?

– Да, конечно. Пойдемте. Только нужно фонарик взять.

Они покинули кабинет, раздобыли портативный осветительный прибор, и Мира повела полицейского в подвал. Прошли мимо электрощита, завернули за угол и спустились по крутой металлической лестнице. Сюда обычно никто не совался, потому что нет света и можно ноги переломать, свалившись со ступенек.

– Лучше бы с улицы зашли, – бурчала Мира, спускаясь вниз.

Наконец они оказались у двери. Толстая, деревянная, но изнутри и снаружи обшитая железом. Когда Мира покупала здание, сначала хотела поменять ее на современную, но потом решила, что эта, старая, простоит гораздо дольше. В нее был врезан один замок, но такой же грубый и надежный, как и сама дверь. Гаражный, так, кажется, называли подобные. Имелся еще засов. Но он поржавел и плохо задвигался.

Хоббит подошел к двери и посветил фонариком на замок.

– Смазан, в отличие от засова, – заметил он вслух. Затем взялся за ручку и потянул. Дверь тяжело, но без скрежета и скрипа поддалась…

В лицо Мире ударил прохладный утренний воздух.

* * *

Приехала Лолита. За ней следом прикатил Назаров. Кто его вызвал, Мира не знала, у нее телефона психиатра не имелось. Доктора увели в кабинет для приватного разговора, а с директрисой беседовали в фойе в присутствии госпожи Салиховой. «Сестрам» же и одному «брату» спальни покидать не велели.

– Ключ от подвала хранится там же, где и остальные, – ответила Лолита оперу, потянувшись, чтобы открыть ящик на стойке администратора. Она знала комбинацию на кодовом замке.

– Руками не берите, – предупредил Хоббит. – Платком или салфеткой.

Получив ключ, он рассмотрел его на свет.

– Не им отпирали дверь, пыльный.

– Мы не пользуемся подвальной дверью. Как заперли, когда въехали, так и забыли.

– Не все, как видно. А теперь откройте, пожалуйста, комнату охраны.

– Ключ от нее тоже платком брать?

– Лучше да.

– Товарищ милиционер, – обратилась к оперу Мира. Не Хоббитом же его называть? – Или к вам лучше обратиться «господин полицейский»?

– По имени-отчеству можно, но вы наверняка не запомнили ни имени, ни отчества. Что вы хотели?

– Я могу поехать домой? Адрес и телефон мой у вас есть, свяжетесь, если что.

– Хорошо, езжайте.

Мира быстро сбегала за своей сумкой, втиснула ноги в туфли, до этого ходила в шлепках, и покинула здание центра.

Водителя Васю вызывать не стала. Его пришлось бы слишком долго ждать. Номеров такси она не знала, Интернет на телефоне не настроила, а ловить машину опасалась. Но решила рискнуть. Тормознуть желтую машину с шашечками. Но до этого снимет с себя все цацки и спрячет в сумку. Госпожа Салихова вынула из ушей серьги, стянула с пальцев кольца, расстегнула часы, все это спрятала во внутренний кармашек и двинулась в направлении проспекта с оживленным движением. Не успела пройти и двадцати метров, как услышала за спиной топот. Испугалась. Обернулась.

– Мира, я к вам за помощью, – выпалил Антон, подбегая к ней. – Это наглость с моей стороны, понимаю, но… Мне больше не к кому обратиться. Ни одной душе не доверяю, а к вам как-то сразу проникся…

– Чем смогу, помогу, – успокоила его Мира и, взяв под руку, повела за собой.

– Вы куда сейчас?

– Ловить такси, потом домой.

– Можно я с вами? – Госпожа Салихова кивнула. – Я наврал полиции. Назвал вымышленную фамилию. Потому что если моя мелькнет хоть в одном отчете, меня тут же отыщет супруга.

– Они что, документы не проверили?

– Сказал, что при себе нет.

– Их не насторожило?

– Сначала да. Но документов не только у меня не оказалось. Еще две девушки без паспортов. У вас же в центре на доверии все на первых порах.

– Некоторые убегают из дома, не успев не то что удостоверения личности взять или деньги, одежду свою. В ночных рубашках пару раз заваливались, босые.

– Одна из «сестер» из числа таких. В пижаме и тапках домашних в центр попала. Лора. Вот у нее как раз документов не было и еще у одной, Иры, что ли? Она из той комнаты, где убийство произошло… – Антон тараторил, хотел выговориться до того, как сядут в машину. – Я сбежать хотел еще до приезда полиции, едва понял, что случилось. Но моя спальня в отдалении, не слышал ничего. Когда проснулся и вышел, вы уже вызвали бригаду. Если б я тут же сорвался, это было бы очень подозрительно, и я остался. Да и не успел бы я далеко уйти. Нашли бы и повесили на меня убийство. Побег все равно что признание вины. Я дал показания, а когда опера переключили свое внимание на других, покинул здание.

– Не такую большую фору вы себе обеспечили. И, на мой взгляд, сделали даже хуже. Теперь полицейские знают вас в лицо.

– О, это не беда. Я с легкостью могу изменить внешность. И уже проделывал это.

– Но вас хватятся совсем скоро.

– Я оставил в центре рюкзак с барахлом, переложив все нужное вот в эту сумку, – он расстегнул куртку и продемонстрировал висящую на шее сумку, размером не больше книги, пусть и толстой. – И сказал девушкам, чтоб меня не теряли, я по разрешению полиции отправляюсь к другу, которого попрошу съездить ко мне домой за документами. Нас обязали их предъявить, как вы сами понимаете.

– Как к вам отнеслись полицейские?

– А вы как думаете? Вслух не ржали, но прыскали в кулачок. Как же, мужика баба загнобила…

– Я не об этом. Они рассматривали вас в качестве подозреваемого?

– Так же как и остальных, я думаю.

– Просто у нас все было спокойно до того, как появились вы.

– Не совсем. Уже имела место похожая смерть. Поэтому я не стал объектом самого пристального внимания. Больше они мурыжили Лидусю. Она ведь старожил. – Антон стянул бейсболку и вытер вспотевший лоб. Он едва поспевал за энергично шагающей Мирой. – Да и за что мне лишать жизни эту женщину? Я знать ее не знал. Если б я и был способен на убийство, я прикончил бы свою жену. Причем без особого сожаления.

Тем временем они вышли на проспект, и Мира стала высматривать такси.

– Какие у вас планы? – спросила она, подняв руку при виде желтой машины с шашечками.

– Если вы позволите, я некоторое время побуду у вас. Всего денек, максимум сутки. Потом уеду. Куда – решу. Мне нужно подумать в спокойной обстановке.

Машина промчалась мимо, то ли в ней уже сидел пассажир, скрытый за тонированным стеклом, то ли водитель решил на сегодня закончить работу.

– Мира, посмотрите на меня, пожалуйста, – услышала госпожа Салихова голос Антона. Обернулась. – Вы верите мне?

– Конечно, – пожала она плечами. – Иначе не стала бы помогать вам.

Показался еще один автомобиль нужного цвета, и этот притормозил возле Миры. Она забралась в салон. Антон следом. Госпожа Салихова назвала адрес.

* * *

Дом, в котором проживала Мира, был ее родным. То есть она выросла в этом доме. Более того, сюда, а если точнее, в трехкомнатную квартиру, находящуюся в сталинской девятиэтажке на Волоколамском шоссе, ее привезли из роддома. Тогда у Миры семья была большой. Ее родители, аспиранты, жили со своими родителями: а именно с мамой мамы и папой папы. И все носили фамилию Стоцкие. И это только на первый взгляд казалось странным. Просто дед Миры, овдовев, вновь женился. Взял женщину с ребенком. Дочкой. А у него самого имелся сын. Дети были примерно одного возраста, учились в старших классах. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре тоже связали себя узами брака. Через восемь лет супружеской жизни, раньше никак не получалось, у них родилась Мира.

Больше всех Мира любила деда. Он хоть и являлся самым умным и титулованным в семье, имел невероятное количество званий и премий, включая Ленинскую, был земным человеком. Домовитый, рукастый, пробивной, он являлся не номинальным, а фактическим главой семьи. Решал все вопросы с соседями, слесарями, торгашами. Знал, как договориться, где что-то достать. Мог сам вбить гвоздь и заменить розетку. Тогда как остальные члены семьи были к жизни совершенно не приспособлены. Даже бабушка. Она не имела понятия, где платят за квартиру, как вызвать врача на дом, куда отнести сапоги, чтоб на них поставили новые набойки. Еще она не умела печь пироги и вязать. То есть была абсолютно бесполезным человеком (как-то Мира высказала свою мысль вслух, за что была отправлена в угол). И это при том, что она ушла на пенсию в положенный срок, давно сидела дома, а дед преподавал и ездил по региональным институтам с лекциями. И все равно он находил время для Миры. Он играл с внучкой в прятки, давал себя наряжать и красить.

Увы, дедушка заболел, когда Мира только пошла в школу. Он слег и не мог больше возиться с Мирой, как и обеспечивать своей семье комфорт проживания. И если Мира старалась скрасить жизнь старика Стоцкого, болтая с ним, читая книжки, таская рисунки и поделки с уроков труда, то остальные только омрачали ее. Дед всем мешал. За ним требовался постоянный уход, а никто не умел обращаться с инвалидами и не хотел этому учиться. Пытались нанимать сиделок, но те либо обдирали, либо что-то крали. Да еще квартира начала сыпаться. То кран потечет, то дверь с петель слетит, то мусоропровод забьется. А никто не знает, как с этим бороться. Да еще запах мочи постоянный, а окна не откроешь надолго – больного продует. И все недовольство – на старика. Каждый выговорит, пусть не в лицо, но академик не глухой, хоть и безмолвный…

Умер дедушка после двухгодичной болезни. Как думала Мира, ушел, чтоб семью от себя избавить.

Бабка вскоре последовала за ним. Но это так родители говорили, чтоб звучало красиво. На самом деле саму себя в могилу загнала. Получив от государства «смертные» деньги на мужа – приличные, поскольку светило науки скончался, она вздумала себе подтяжку сделать. Видимо, омолодившись, планировала еще раз выйти замуж. Врачи не рекомендовали в таком возрасте идти на операцию. Но бабка не послушалась. И подорвала свое и без того не богатырское здоровье…

Но в гробу красивая лежала. Никто ей не дал бы больше пятидесяти пяти.

Последующие годы стерлись из памяти Миры. В них не было ничего особенного. Родители работали, занимались наукой, иногда собирались на их огромной, нуждающейся в капитальном ремонте и ловушках для тараканов кухне с друзьями, чтобы послушать «Голос Америки» и поругать режим. Считали себя непризнанными, зажатыми в рамки. Мечтали уехать в США или хотя бы в Израиль, но не сделали для этого ни единой попытки. Мира, предоставленная сама себе, училась и больше, по сути, не занималась ничем. То есть осваивала школьную программу, и только, секций не посещала, большого количества друзей не имела. Как и хобби. Мечтала о большой любви. В грезах и проводила вечера. И до дыр зачитала «Джейн Эйр» и «Унесенных ветром».

Поступила Мира в институт культуры. Совсем не туда, куда хотели бы ее направить родители. Но так как в их семье после смерти деда все стали потихоньку отдаляться друг от друга, то никакого влияния мама с папой на семнадцатилетнюю дочь не имели. Мира выбрала факультет, где был самый низкий проходной балл, и подала документы. Профессия ее волновала мало. Она мечтала наконец встретить любовь. А так как девушка питала слабость к мужчинам творческим, то и выбрала «кулек».

Мира отучилась год, но в нее так никто и не влюбился. Более того, парни ее как будто не замечали. Да, она общалась со многими ребятами, но это были «ботаны»: музееведы да библиографы. Ей же хотелось привлечь внимание музыкантов и режиссеров. Но те тусовались с девочками со своих факультетов, делая исключение лишь для красоток. И тогда Мира решилась на кардинальную смену имиджа. Она остригла свою косу, выкрасила темно-русые волосы в блонд, начесала их, сменила гигиеничку на алую помаду, обрезала юбки и купила туфли на каблуках. Преобразившись, она глянула на себя в зеркало и ужаснулась. Самой себе в новом образе Мира категорически не нравилась. Виделась безмозглой, вульгарной, легкодоступной. Хотя в те годы модные девушки выглядели именно так. И они казались Мире крутыми, но… Она не крутая. Не безмозглая. Не вульгарная. И уж точно не легкодоступная. Она девственница, которая всего с двумя парнями целовалась.

И все же она решилась заявиться в своем новом образе в институт. Придумала следующее: если засмеют, скажет, что снимается в кино. В эпизоде. Сокурсники знали, что ее тетка на «Мосфильме» костюмером работает. Она и помогла завершить образ: на пару дней одолжила куртку-варенку с рукавом летучая мышь и перчатки с обрезанными пальцами. Возможно, именно эти аксессуары, едва появившиеся на дочках больших шишек, и привлекли к ней внимание одного из самых популярных парней вуза. Он приехал в Москву из какой-то глухой провинции. Чуть ли не из тайги. Кличка у парня была Ломоносов. Ходил в одних и тех же штанах и свитере круглый год, в холода накидывая сверху фуфайку. Показывал всем своим видом пренебрежение к барахлу и прочим материальным ценностям. Но что ему оставалось, коль жить приходилось на грошовую стипендию? Однако парень был красив, остроумен и невероятно силен физически. Двухметровый сибиряк, который мог гнуть подковы голыми руками, стал любимцем рафинированных столичных девочек. А он был неравнодушен к ним. В общем, эти двое должны были познакомиться. Так и случилось.

Ломоносов стал первой любовью Миры. И первым же мужчиной. Причем с ней никто не церемонился. Не было роз и свечей, как ей хотелось. Упоительных ласк и шепота на ухо. Ломоносов просто сграбастал ее, когда они вышли на балкон покурить, обцеловал шею, затем поднял Миру на руки и, расстегнув ширинку на видавших виды штанах, насадил ее на свой член. Какие там прелюдии? Спасибо хоть трусы не порвал, просто в сторону сдвинул.

Мире первые мгновения было больно и стыдно – дала себя трахнуть на балконе посреди вечеринки, – но ей понравилось. Оргазма она не испытала, однако не сомневалась, что сможет в скором времени получить удовольствие. Главное, чтоб Ломоносов ее не бросил.

И он оправдал ее надежды: раскрыл в Мире женщину. Но теперь, имея за плечами огромный опыт сексуальных отношений, она понимала, что ее первый мужчина был послан ей свыше не только как подарок, но и как проклятие. Мира узнала с ним, что такое неземное удовольствие, но все последующие мужчины сравнивались с ним… и все проигрывали. Кто-то шел на девяносто девять очков, если брать стобалльную шкалу, но от силы пару раз. И до Ломоносова не дотянул ни один. Мире хотелось надеяться, что пока…

Салихов был полным нулем. Она никогда не вышла бы за него, если бы не обстоятельства. Работы родители Миры лишились, когда их институт закрыли. Новую найти не могли, потому в прежней-то жизни не особо уверенно себя чувствовали, а уж в новой… Совсем потерялись. Но на кухне, которой полностью завладели тараканы, с друзьями по-прежнему собирались и теперь ругали дерьмократов и сетовали на то, что в США уехать не на что. А были бы средства, только бы их и видели…

Когда в доме ни гроша не осталось, продали дедову дачу. Прекрасную, в хорошем месте. Да нарвались на мошенников. Заплатили копейки. Все средства родители вложили в МММ. Жили какое-то время на дивиденды. Потом, когда пирамида рухнула, начали из дома более-менее ценные вещи выносить. Мира, чем могла, помогала. Но где студентке найти хороший приработок? Не в эскорт-услуги же идти? Был бы мужик надежный рядом, другое дело. Но Ломоносов все еще донашивал свои штаны и фуфайку и мечтал о мировой режиссерской славе. Даже сексом уже занимался без огонька. Ему тоже нужно было выживать. И он пытался пристроиться. В итоге нашел какую-то взрослую женщину, переехал к ней. Но толку из него не вышло – спился Ломоносов.

Салихова Мира встретила на Красной площади. Пришла навестить родителей, которые там в числе еще пары сотен недовольных ситуацией в стране устроили сидячую забастовку. Разбили лагерь и грозились заморить себя голодом, если их требования не выполнят. Мира была уверена, что это игра. Родители, оставшись не у дел, не знают, чем себя занять. Она и думать не думала, что они заиграются и умрут-таки.

Мира шла по Красной площади, свежая и красивая, с раскрасневшимися на раннем морозце щеками, в стеганой куртке, мини-юбке и высоких сапожках из кожзаменителя. Навстречу ей шагал дядя с цепью золотой, толщиной с канат, в спортивных штанах с тремя лампасами, малиновом пиджаке и шубе бобровой до полу. С ним свита: качки с пушками, гармонисты, карлик с огромным мешком с эмблемой доллара и оператор с камерой. Качки грозно на всех поглядывали, разгоняли толпу при надобности, гармонисты наяривали, карлик из мешка доставал американские деньги и раздавал прохожим, а оператор все это снимал. Мира тогда не знала, кого встретила. Не думала, что одного из первых российских миллионеров. Думала, шута горохового. Шоумена. Посмеялась про себя над ним да дальше пошла. Но Салихову девушка понравилась, и он процессию развернул. Подкатил к барышне, позвал ее на обед в шикарный ресторан. И Мира согласилась пойти с ним. Смешной дядька был ей как персонаж интересен. Да и в объектив камеры известного телеканала попасть хотелось. Как мужчину не рассматривала: стар (за сорок), низкоросл, лицом слишком прост, да еще во рту коронки золотые.

Они завалились в самый дорогой ресторан Москвы. Мира, когда раньше проходила мимо, даже на вывеску смотрела с трепетом. А тут внутри оказалась. Салихов заказал ведро водки и такое же количество черной икры. Когда ему принесли желаемое, начал лакать алкоголь, как конь, и закусывать из другого ведра. А скорее, зажирать. Запускал руку в ведро, зачерпывал икорную массу и отправлял в рот. Поев, попив, залез на стол и начал танцевать «камаринского». Топал грязными ботами по белой скатерти, давил тонкий фарфор. Но когда оператор опустил камеру, а свита испарилась, Салихов стал вполне адекватным человеком. Снял шубу, сходил в туалет, чтобы руки помыть, попросил свежую скатерть, новые приборы и поинтересовался у Миры, что бы ей хотелось съесть.

За ужином «странный дядька» рассказал о себе. Сообщил, что собирается баллотироваться в президенты, а в России любят шутов, вот он и ведет себя на публике весьма эксцентрично. Миру ни о чем не спрашивал. Она сама кое-что рассказала о себе, когда рот Салихова был занят едой.

Она боялась, что дядька потребует от нее расплаты за ужин, но он попросил лишь телефон.

Позвонил дней через пять. Назначил свидание. Мира к тому времени узнала, с кем ее свела судьба, и не отказала Салихову. Миллионеры в те времена были диковинкой. И если простой студентке выпадал шанс сходить с одним из них куда-то, она от такого шанса не имеет права отказываться. Как минимум хорошо покушает, а то и подарочек получит. Если бы Мира рассказала о своем знакомстве с Салиховым приятельницам, они бы умерли от зависти.

Второе свидание напоминало первое. То есть опять были свита и оператор. Но на сей раз Мире досталась роль со словами. Ее попросили спеть матерную частушку, опять же забравшись на стол очередного пафосного ресторана. Она исполнила. И, истоптав скатерть своими сапожками из кожзаменителя, спрыгнула в объятия Салихова. Он вынес Миру из заведения на руках, чтобы затащить в меховой салон по соседству и бросить к ногам соболиную шубу. А потом еще две, песцовую и лисью. Когда камера отключилась, Мира подняла меха и протянула продавщице. Но Салихов покачал головой:

– Нет, это твое.

– Куда мне столько? – растерялась Мира.

Продавщица на нее глянула с возмущением. Да еще у виска пальцем покрутила. Она бы взяла все, потом две пихнула подружкам. Но Мира тогда не была расчетливой, чем, возможно, и привлекла Салихова.

– Выбирай, какую хочешь, – сказал он.

Продавщица глазами показала на соболиную, которая была самой дорогой. Но Мире понравилась лисья. И она взяла ее.

За этот подарок тоже не пришлось расплачиваться.

А вот играть клоунессу еще раз – да. Салихов взял Миру на очередную публичную акцию. Представил всем своей невестой. Напялил ей на голову диадему и заставил своих телохранителей тащить Миру на плечах по Старому Арбату, а сам шел за ними с кнутом в руках, которым периодически охаживал то одного, то другого. Желающих посмотреть на это безобразие собралось превеликое множество. А Салихову только этого и надо было, он начал толкать политическую речь. И если исключить мат, которым он ее перемежал, речь была вполне грамотной.

Родители умерли через месяц после знакомства Миры с Салиховым. Сначала они только грозились устроить голодовку, потом решили воплотить свои угрозы в жизнь. Вместе с ними от пищи отказались еще три десятка человек. Но меньше чем через неделю их численность сократилась на треть. И все равно народу было немало. За их акцией следила общественность. Голодающих показывали по телевизору. Салихов, который пользовался любой возможностью засветиться, навещал своих будущих родственников. Привозил митингующим коробки из модного тогда «Макдоналдса» и упаковки газировки. Пытался убедить в том, что голодовкой ничего не изменишь и нужно выбирать иной путь. Голодающие отказывались принимать его советы и подношения. Однако поутру уборщики находили коробки из-под «Бигмаков» пустыми. Мира не сомневалась в том, что родители и их сотоварищи кушают, но делают это втихаря. Очевидно, что большинство из митингующих так и делали, но не чета Стоцких. Обоих увезли в больницу в бессознательном состоянии и поместили под капельницы. Но спасти их не удалось. Первым умер отец, мать спустя сутки.

Похоронами занимался Салихов. Он превратил траурное мероприятие во что-то среднее между митингом и цирком. На кладбище он призывал государственных деятелей помочь людям науки, а в ресторане, который снял для поминок, кидал в стену стулья и орал: «Куда катится наша страна?» Смотреть на него Мире было противно, и она улизнула, не попрощавшись и даже не поблагодарив. Больше Салихова она видеть не хотела.

Но он отставать от Миры не собирался.

Спустя неделю, за которую она ни разу не взяла трубку, девушка, выходя из здания института, увидела огромный лимузин. Длинный, как «Икарус», и розовый, как унитаз Барби. Мира сразу поняла – за ней. И пока подружки кудахтали, восхищенно закатывая глаза, попыталась улизнуть, но не тут-то было. Салихов догнал ее, вручил букет размером с таз, в котором купают детей, и увлек в машину. В салоне открыл шампанское и сказал, что приготовил сюрприз.

Они приехали в ресторан, где состоялось их первое, если так можно выразиться, настоящее свидание. Салихова, естественно, встретили с поклонами. Он заказывал все самое дорогое и порчу имущества оплачивал сполна, поэтому ему были рады. Но в этот день он вел себя идеально. Да и выглядел хорошо. Треники сменил на брюки. Цепь спрятал под рубашку, а не вывесил поверх водолазки. И пиджак поменял. Правда, этот тоже был бордовым, но пошил его явно какой-то крутой дизайнер, потому что сидел он как влитой.

Салихов вновь заказал шампанского. И когда его разлили по бокалом, сказал:

– Я предлагаю тебе свою руку и сердце!

Мира переспросила:

– Руку и сердце?

– А еще кошелек.

– Постой. Ты что, хочешь жениться на мне?

– Ну, да. – Салихов вытащил из нагрудного кармана кольцо (без коробочки) и протянул Мире. – На, примерь.

– Это очередная игра? – решила уточнить она.

– Ты видишь здесь камеры? – Мира качнула головой. – Значит, это по-настоящему.

Она надела кольцо на безымянный палец. Подошло идеально. И выглядело роскошно: толстое, рифленое, в каменьях. Именно тогда начал формироваться вкус Миры, и она на всю жизнь полюбила массивные изделия. Кто-то считал их кричащими, даже вульгарными, но только не она.

– Извини, но я не могу выйти за тебя, – сказала Мира, с сожалением стянув кольцо.

– Почему?

– Я тебя не люблю.

– Ничего страшного, – усмехнулся Салихов. – Меня никто не любит. Для меня это не новость.

– Да и ты меня не любишь…

– И я тебя, – не стал спорить он. – Но я уже взрослый дядя. Страсти в прошлом.

– Тогда зачем все это?

– Ты мой человек. Мне с тобой легко. И ты меня привлекаешь как женщина. Мне кажется, мы могли бы создать отличную пару. И возможно, впоследствии полюбить друг друга.

– Я не смогу.

– Хорошо, тогда выйди за меня по расчету.

– Я подумаю.

– Нет, ответ я хочу получить сейчас. Да или нет. Да – хорошо. Нет – не обижусь. Я себе жену всегда найду. Очередь выстроится из твоих подружек. А ты пропадешь.

– Почему это? У меня есть квартира, я получаю высшее образование…

– А за квартиру чем платить будешь? У вас наверняка уже долги за коммуналку. И кем ты будешь работать, когда окончишь вуз? Библиографом? Или на кого ты там учишься? Что ж, желаю успеха.

– Я найду нормальную работу. Главное, у меня будет высшее образование.

– В моем банке четыре уборщицы, две из них дипломы имеют. Знаешь, как за места держатся?

Мира могла представить. Времена были такими, что о стабильной зарплате можно было только мечтать. А в банках хорошо получали даже уборщицы.

– Да, они не так молоды и привлекательны, как ты, но не старые и миловидные женщины, – продолжил Салихов. – Ты же можешь рассчитывать на должность секретаря-референта в приличной фирме. Хозяин будет тебя на диване и своем рабочем столе пользовать и за это на праздники чулочки или духи дарить. Может, там, на фирме, и любовь свою найдешь. Компьютерщика или инженера. Но я бы советовал сантехника, рукастые мужики никогда не останутся без работы. Водитель тоже подойдет. Поменяете твою квартиру на меньшую, а на разницу купите микроавтобус. Он будет возить пассажиров, а ты им билеты продавать. И заживете…

– Перестань!

– Я разве что-то плохое сказал?

Вправду, ничего. Просто описал предполагаемые перспективы. Мала вероятность, что Мире попадется еще один миллионер. А в бедности жить не хотелось. Нет, даже не так. Она панически боялась бедности. Потому что знала, каково это: жить в достатке, затем в скудности и скатиться почти до нищеты…

Поэтому она выпалила:

– Я согласна выйти за тебя замуж.

– Рад, – ответил Салихов и засмеялся, сверкнув золотыми коронками. А потом заказал водки и икры. Но не в ведрах.

В тот день он был самим собой.

* * *

Они поженились через неделю. Чего тянуть?

Катались на тройках с бубенцами, лимузинах, речных корабликах. Накрывали столы, один для себя и полтысячи гостей в старинной усадьбе, второй во дворе для челяди, третий на улице для народа. Пили из ведер, чаш старинных и резинового сапога невесты – Салихов настоял на такой обуви. Их развлекали именитые певцы, циркачи, цыгане с медведями и балерины из «Большого». Салют запускали такой, что москвичи недоумевали, почему 9 Мая перенесли на 15 октября.

В первую брачную ночь молодые не сексом занимались и даже не подарочные деньги пересчитывали, а спали, утомленные праздником. Причем в разных комнатах, потому что Салихов храпел так, что дрожали стены.

Жизнь супружеская была такой же, как и свадьба. Полностью напоказ. Салихов обвешивал Миру драгоценностями, укутывал в меха и выводил в свет. И где бы они ни появлялись, чудили. Начинал муж, жена подхватывала. В их случае пословица про сатану и его вторую половинку была актуальна. Первое время Мире нравилась эта игра. Быть не как все – это прикольно. А знаменитой – лестно. Ее показывали по телевизору чаще, чем многих эстрадных звезд.

Впереди были президентские выборы. Салихов выставил свою кандидатуру. И как будто всерьез надеялся на победу. Миру это удивляло. Да, русские любит шутов, но не до такой степени, чтобы поставить одного из них во главе своего государства. Естественно, Салихов не стал президентом. Более того, набрал наименьшее количество голосов…

Расстроился. Запил. Но муж, в принципе, любое свое состояние сопровождал возлияниями. Что радость, что печаль, все едино, главное – водка, ее не грех принять на радостях и ею же разогнать печаль.

Мира думала, что, когда Салихов отойдет после поражения, его поведение как-то изменится. Ведь он старался ради пиара, который устраивал, чтобы набрать больше голосов на выборах. А нет! Он продолжал чудить. Но Мира в его представлениях больше масштабно не участвовала. Лишь изредка поддавалась на уговоры мужа и, получив какой-нибудь шикарный подарок, отправлялась с ним в свет.

Еще через год Мире такая жизнь не просто надоела – обрыдла. Хотелось нормальной. Но Салихов ничего не слушал. Он упивался своим шутовством. Деньги уже делали сами себя, зарабатывать их не надо, гонками, яхтингом, путешествиями Салихов не увлекался. Потребности сексуальные имел весьма и весьма скромные. Ему просто нечем было бы себя занять, если прекратить игру. Но жене выйти из его игры он тоже не позволял. И если Мира начинала капризничать, отвергала подношения и заявляла, что с нее хватит, раздевал супругу донага и выставлял за порог. Говорил, не нравится что-то, не держу, уходи. Но в таком виде, в котором пришла. Твоего тут ничего нет, все мое. И она оставалась, потому что привыкла к богатству и опеке. Она на тот момент была такой же, как ее бабка при дедушке. Ничего не умела и не знала, где платить за квартиру, а главное – чем. Она бросила институт, когда вышла замуж за Салихова. Да и что бы диплом изменил? Времена не изменились. Кандидаты наук с радостью соглашались полы в банках мыть, да только попробуй еще туда устройся.

– Сдохнешь от голода, как твои папаша с мамашей, – вторил ее мыслям Салихов. – Или шалавой станешь. Да только на большие гонорары не рассчитывай, в постели ты бревно…

В своей половой слабости он винил Миру. Считал, что она не может его разжечь, а была бы на ее месте нормальная баба, он бы своим членом как плугом вспахивал.

Они прожили еще год. Мира начала пить наравне с мужем, а чудить даже больше, чем он. Веселилась на грани истерики. Потом рыдала, резала свои соболя, крушила старинный фарфор. А Салихов только ржал, ему нравилось это. И нравилась отвязная Мира. Поэтому не давал ей уйти, когда она пыталась покончить с собой. Поняв, что ее смерть не разлучит их, госпожа Салихова решилась на убийство мужа.

Он любил лошадей. Не так чтобы сильно, но держал именно этих животных. В его конюшне обитало четыре породистых скакуна и две кобылки. Пьяным он любил кататься по двору на ком-то из них. Обычно на Шахе, самом красивом и дорогом. Когда муж взгромоздился на Шаха в очередной раз, Мира всадила в бедро коня укол адреналина. Жеребец взвился и понес. Салихов не был хорошим наездником, да и находился в стадии сильного алкогольного опьянения, поэтому не удержался в седле. Грохнулся на землю…

Мира слышала хруст его костей.

Все произошло быстро, на глазах у челяди. Когда прислуга подбежала к хозяину, он уже был мертв.

Так Мира избавилась от ненавистного мужа.

Глава 6

Лидуся уже не плакала, а только икала. Зоя носила «сестре» воду, стакан за стаканом, она пила, но это не помогало.

Когда Соня увидела Лиду впервые, то подумала, что девушке лет семнадцать. И дело не в росте и комплекции. У Лидуси было лицо человека, который только вступает во взрослую жизнь. Кожа без единой морщинки, открытая улыбка, чистый взгляд. Пожалуй, сейчас таких лиц даже у семнадцатилетних девиц нет. Не говоря уже о двадцативосьмилетних. А Лиде было именно двадцать восемь.

Когда она в очередной раз икнула, Зоя скомандовала:

– Задержи дыхание.

Лидуся послушно набрала полные легкие воздуха и, когда диафрагма расширилась, замерла, надув щеки и вытянув тонкую шейку. Но через тридцать секунд изо рта все равно вылетел противный звук «ик».

– Напугать ее надо, – предложила Галина.

– А то нам страхов мало? – взвилась Зоя.

– Да просто, говорят, помогает…

– Я еще воды принесу. – Зоя удалилась в коридор, где стоял кулер.

– А правда, что обеих покойниц ты обнаружила? – обратилась к Лидусе девушка по имени Света.

Света имела троих сыновей, хотя самой только исполнилось двадцать два. Сейчас пацаны находились у ее матери, а муж где-то на заработках. Скрывалась она от первого супруга, отца самого старшего своего чада, который, выйдя из тюрьмы, не давал ей покоя. Другая бы сдала его в полицию, и дело с концом, а Света жалела – снова же загремит.

– Только Ларису, – ответила Лидуся. – Афанасьевну она, – и указала на Машу, которая уже долгое время сидела, обхватив согнутые колени руками. Съежилась, закрылась. – Вместе с Зоей.

– Но истерика случилась с тобой. Мы через стенку слышали твои крики.

– Я только стала забывать тот случай, – всхлипнула Лида, в очередной раз икнув. – Мы с Ларисой как-то сразу подружились. У нас истории примерно одинаковые и склад ума…

Лидусю третировал отец, Ларису мать. Обеих с детства. Поэтому девушки выросли безвольными, запуганными. Обе имели хорошее образование и приличную работу, но не могли уйти от родителей. Им не хватало на это духу. Помог доктор Назаров. Раз в неделю он проводил сеансы для всех, если так можно сказать, униженных и оскорбленных. Не в «Силе духа», в бывшем Дворце культуры, ныне развлекательном центре. И сеансы психиатра спонсировала не Мира, а кто-то другой. Девушки познакомились там и спустя месяц вместе явились в центр поддержки жертв домашнего насилия. А через две недели Лариса покончила с собой.

– У нее мать всю жизнь проработала на «Скорой помощи», – продолжила Лидуся. К тому моменту Зоя принесла воды и заставила ее попить. – Многих самоубийц повидала на своем веку и люто их ненавидела. Потому что одно дело, когда у человека болезнь, приступ, он в этом не виноват, и помогать ему нужно. Но самоубийцы – другое. Натворили дел они, а возиться с ними тебе. И когда «Скорая» забирала таких, Ларисина мать говорила: если так помереть хотите, берите опасную бритву или скальпель и чиркайте себе по горлу, это наверняка.

– Лариса так и сделала, получается, – заметила Софья, давно молчавшая.

– Я подумала так же. И следователь, когда я рассказала ему о матери Ларисы и ее словах. Она, кстати, даже на похороны дочери не явилась. Хотя я лично звала ее, приходила домой к ней.

– И какая она?

– Обычная. Кряжистая тетка, с химией на голове, в толстых очках. Бодрая, хоть и старая (она родила дочь в сорок один), и до сих пор на «Скорой» работает.

– А Афанасьевне ты обо всем этом рассказывала? – спросила Софья.

– Нет. Разве я могла? Она же на той же кровати спала, что и Лариса. Матрас, конечно, выбросили, как и белье, но все равно…

– Да знала она, – подала голос Галина. – Кто-то другой сказал. Потому что ко мне она подходила, выспрашивала.

– А ты что?

– Разубедила. Знаю, что это такое. Мы, когда в квартиру переехали, и не подозревали, что в ней мужик себя и дочку газом отравил. Соседи деликатные были, молчали об этом. А одна старая мымра не удержалась да вывалила новость эту на меня. Как лучше хотела якобы. Типа, батюшку позвать, чтоб освятил. Думала, муж мой бухать начал, потому что энергетика в квартире черная. Только я-то знала, что он и до этого синячил. А вот мне сразу, как узнала, так не по себе стало. Как что-то упадет, у меня мысль – духи…

– Ой, девочки, мне что-то нехорошо, – выдохнула Лидуся.

– Зато икать перестала, – хохотнула Галина.

Но тут же ойкнула, увидев, как Лида валится вперед. Если б не Зоя, подхватившая ее, она бы упала с кровати и впечаталась лицом в пол.

– Я за доктором! – выпалила Соня и выбежала из спальни.

Назарова она нашла в комнате отдыха. Он курил. До этого Соня никогда не видела его с сигаретой.

– Сергей Игоревич, там Лидуся сознание потеряла, – выкрикнула она.

Назаров тут же затушил сигарету и бросился за Соней. Когда они оказались в спальне, Лида лежала на кровати без признаков сознания, над ней хлопотали «сестры»: кто обмахивал, кто бил по щекам, кто тряс за плечи.

– Всем отойти, – скомандовал доктор.

Женщины расступились. Назаров приподнял веки Лиды, чтоб увидеть глаза, затем пощупал пульс.

– Срочно вызывайте «Скорую»! – крикнул он.

На его голос прибежал старший уполномоченный Назаркин. Почти однофамилец. Соня слышала, как Салихова назвала его Хоббитом. И Назаркин действительно был похож на одного из толкиеновских персонажей из фильма. Кажется, на Сэма. Софья не была поклонницей этой саги и от начала до конца не посмотрела ни одного фильма.

– Что тут у вас? – спросил полицейский у доктора.

– Похоже на отравление снотворным. Нужно промывание.

– Карета скоро будет, – заверил Назаркин и достал телефон.

Лидусю забрали оперативно – через десять минут. Сразу после этого Хоббит стал расспрашивать женщин о том, что происходило до того, как «сестра» потеряла сознание.

– Икала она, – ответила Галина. – Может, от этого ей плохо стало?

– Не говори глупостей, – буркнула Зоя.

– А что? Я где-то читала о мужике, который от икоты умер.

– Доктор же сказал, отравление снотворным.

– Назаров психиатр, если что. Много он понимает. – Сергея Игоревича не было поблизости, вот Галя и разошлась. При нем она не посмела бы сказать подобное.

– Что за стакан? – поинтересовался Назаркин, указав на емкость, в которой Зоя таскала Лидусе воду. Ему объяснили. – Девочки, вы все пили из кулера?

– Вчера да, сегодня нет, – ответили ему.

– Почему вчера да, сегодня нет?

– Вечером мы все принимаем таблетки, – объяснила Зоя. – Успокоительные, гомеопатические. Нам доктор выдал. Сказал, хорошо эмоциональный фон выравнивают, надо попить. И мы пьем. Пять таблеток на стакан воды. А сегодня заваривали чай и брали воду из другой бутылки, которая на кухне. Кто-то, может, и наливал из кулера, но я лично нет. В смысле для себя. Только Лидусю отпаивала, чтоб не икала.

– Сколько она выпила стаканов?

– Четыре, не меньше.

Заговорила Маша. Впервые. И расплела руки, распрямила и опустила ноги. Разжалась, но не раскрылась пока…

– Вы предполагаете, что снотворное было добавлено в кулер? – спросила она.

– Похоже на то. Мы возьмем воду на анализ. А вы скажите мне, барышни, как вы этой ночью спали? Как обычно? Или крепче?

– Крепче, – не раздумывая, ответила Галя. – Я даже снов не видела, хотя кошмары мои вечные спутники. И если б не эта полоумная, – кивок в сторону Маши, – дрыхла бы и дрыхла.

Остальные с ней согласились, даже Маша, которая, собственно, всех перебудила. Если б не она, все бы встретили утро в своих кроватях.

– Я обычно часто просыпаюсь, чтобы проверить, есть ли свет, – сообщила она Назаркину. – Но этой ночью как в яму провалилась. Четыре с половиной часа беспробудного сна для меня стали бы подарком, если бы… Ну, вы понимаете…

Но Хоббит уже не слушал. Он узнал все, что хотел, и поспешил отдавать распоряжения подчиненным. Девочки посудачили немного и, достав свои «книжки», отправились в «библиотеку». А Соня осталась, чтобы позвонить Артуру, своему агенту и другу. Но не успела достать телефон, как дверь снова отворилась. В спальню зашла Лора.

– Ждала, когда все уйдут, чтобы поговорить с тобой, – заявила она.

– Слушаю.

– Ты тут, похоже, одна нормальная, поэтому я к тебе за советом.

– Если ты о документах хочешь поговорить, то я предъявлю полиции свой паспорт, когда станет поспокойнее, и все объясню…

– Мне нет до этого дела.

– Но ты же в такой же ситуации, что и я. Букашка, которая без бумажки. Тоже выдаешь себя не за ту, кем являешься?

Лора посмотрела на Соню с раздражением.

– Я та, кем назвалась. И мои удостоверения личности дома лежат. А если ты еще что-нибудь ляпнешь, я развернусь и уйду.

Соня вскипела:

– Иди!

– Что, уже не хочешь меня играть? Погружаться в образ? Считывать информацию? Ловить движения?

– Да как-то сейчас не до этого.

– Да, точно, ты тут самая адекватная, я не ошиблась. В общем, дело в следующем: я видела ночью, как Мира шарахается по зданию.

– Когда уже не было света?

– Именно.

– Но почему ты не спала, как все мы? В воде же было снотворное…

– Я не пью волшебные пилюли доктора Назарова. Не верю я в гомеопатию. Поэтому, когда захотела в туалет, легко проснулась и пошла в уборную. Там чудом нашла унитаз, потому что темень стояла, а когда вернулась в спальню и стала закрывать дверь, увидела Миру. Глаза уже к темноте привыкли, и я хорошо ее рассмотрела. И вот теперь вопрос, уважаемые знатоки: стоит ли рассказывать об этом полиции?

– Конечно. Это же важно.

– Важно, – согласилась Лора. – Но когда выяснят, что я не спала без задних ног, как вы, начнут смотреть на меня с подозрением. А сейчас вроде как алиби…

– Если полиция будет рассматривать наш безмятежный сон как алиби, то возьмет у всех мочу на анализ.

– А я не подумала об этом.

– Так что лучше ничего не утаивать от следствия. Тем более, я уверена, Мира к убийству непричастна.

– Куда ж она ходила?

– Может, в детскую спальню, в которую пустила Антона?

– О…

– Мира славится своей любвеобильностью.

– Кстати, а где наш единственный и неповторимый? Давно я его не видела.

– Я тоже.

– Слушай, ты когда отсюда сваливать собираешься?

– Сегодня, под шумок.

– А я останусь. Тоже под шумок. Идти мне некуда.

– Хочешь, поживи у меня.

– Спасибо, конечно, но…

– Давай без «но»? У меня квартира двухкомнатная. Не своя, съемная, но это не важно. Я могу предоставить тебе угол на несколько дней. Но не даром.

– Денег у меня, увы, нет.

– А кто говорит о деньгах? Ты же моя героиня. Я просто буду за тобой наблюдать.

Лора раздумывала. Но недолго.

– Я с радостью и благодарностью принимаю твое приглашение, – проговорила она. Прозвучало это торжественно.

– Отлично. Тогда сразу, как разрешат покинуть центр, я за тобой зайду, собирайся пока.

– Ты забыла, что мне нечего собирать? – усмехнулась Лора. После чего ушла.

Оставшись одна, Софья позвонила-таки Артуру и попросила забрать их с Лорой из «Силы духа». О произошедшем в центре распространяться не стала. Пообещала рассказать при встрече.

Глава 7

Маша сидела в уголке тихо, как мышь. Последние несколько часов она находилась в каком-то странном заторможенном состоянии. Не понимала, что с ней, но разобраться не получалось, потому что для этого была нужна тишина и… Одиночество! Как это ни странно. Маша не испытывала потребности в одиночестве давно. При свете одиночество не пугало ее, но тяготило. Хотелось оказаться с кем-то рядом. Так было спокойнее. Но сейчас она все бы отдала за возможность побыть с самой собой, и только.

И вот настал момент, когда она смогла отделиться от толпы и затеряться… как это ни странно… в толпе же!

То есть люди никуда не делись. Они по-прежнему окружали Машу, но она перестала быть частью общей человеческой массы. Вот она, возможность разобраться в себе, но воспользоваться ею не получилось. А все из-за голосов, которые доносились из комнаты охраны. Маша сидела совсем рядом и слышала, о чем говорят опера.

– Да как это, записи не сохранились? – возмущенно вопрошал один из голосов.

– А вот так, – отвечал ему другой. – Последняя датирована вчерашним днем. И сделана в двадцать тринадцать.

– То есть камеры были отключены в двадцать четырнадцать?

– Нет, барышни уверяют, что, когда ложились, камеры работали. Отснятый материал мог пропасть.

– Из-за того, что электричество отключилось?

– И этого не стоит исключать. Техника – вещь капризная. Тем более такая, как тут.

– А какая тут? – В голосе нарастало раздражение. – Как будто я понимаю…

– Старое барахло, – спокойно объяснил второй. Его невозмутимость граничила с пофигизмом. – Но, возможно, последние записи стерли. Если так, я попробую восстановить.

– А если не так?

– То не смогу.

Маше вспомнился анекдот, который еще Олейников со Стояновым обыграли в своем «Городке». «Мне мясо положено! – Положено – ешь! – Но оно мне не положено! – Не положено – не ешь!»

Дверь распахнулась, из комнаты вылетел старший оперуполномоченный Назаркин. Он чуть не зашиб Машу, но если б она не ойкнула, даже не заметил бы этого.

– Вы чего тут? – рявкнул Назаркин на нее.

– Сижу.

– Больше негде?

– А мне тут хочется.

– Ишь ты. – На лице старшо́го промелькнула улыбка. Но так быстро, что не оставила следа. – Во сколько спать легла вчера?

– Рано. В десять где-то. Все были взбудоражены тем, что в наши ряды затесался мужчина, и обсуждали это. А я под шум хорошо засыпаю.

– Серьезно?

– Да. Если не орут, а просто разговаривают в полтона, мне так даже лучше. Голоса, как журчание ручья.

– Ты же слышала мой разговор с техником? – Он перестал «выкать». То ли так замучился, что не до условностей, то ли видел в Маше свою дочку. Она выглядела моложе своих лет, а он старше. Двадцать и пятьдесят. Отец и дитя. – В начале девятого камеры еще работали, но отснятого материала мы не имеем. Значит, кто-то отключил запись.

– Так, может, из-за сбоя информация потерялась? У меня было такое. Проводку закоротило, и на компе половина файлов пропала.

Назаркин сердито и обиженно посмотрел на Машу.

Как вы мне надоели, вот что читалось в его глазах.

– Мы рассматриваем вариант, что запись отключили. Кто это мог сделать?

– Никто. Комната охраны, где стоит пульт управления камерами, заперта. Как бы кто-то из нас туда попал?

– Никого из персонала не было уже в здании, это я знаю. Только ваша жрица.

– Кто? – не поняла Маша.

– Мира Васильевна Салихова. Я когда увидел ее портрет в золоченой раме, вспомнил идолов индуизма. Удивился, что вы связки цветов на него не вешаете и фрукты не подносите.

– Портрет, как я слышала, повесили сразу после открытия. Сюда журналистов привезли, и репортаж был снят как рекламный. Мира же в политику рвалась.

– Все это не важно сейчас, – перебил ее Назаркин. – Вспомни мой вопрос.

– Так я уже ответила на него. Ключи от комнаты охраны в сейфе. Кто мог его открыть?

– Лида, например.

– Почему именно она?

– Она тут живет полгода.

– Четыре с половиной месяца, – поправила его Маша. Она любила точность.

– Пусть так. Но за это время можно вычислить код замка. Да и ты справилась бы. Даже этот ваш… Антон! Он тоже мог. Один раз подглядеть – и вуаля, сейф нараспашку.

– Нет, Антон не мог. Он всегда был в центре внимания. «Сестры» его взяли в оборот, потом отвели к Мире…

Назаркин схватил Машину руку и сжал. Не больно, но чувствительно. Она хоть и поняла, что опер так концентрирует ее внимание, все равно запротестовала:

– Не ломайте мне пальцы!

– Извини. – Руку ее он отпустил, но глазами практически впился. – Так, а Лида?

– Что – Лида?

– Она была в спальне, когда «сестры» обсуждали Антона?

– Да. Она прониклась к нему больше, чем остальные. И принимала самое горячее участие в беседе.

– Не выходила из комнаты?

– Вообще она отвела его к Мире. Потом вернулась. И снова убежала. – Маша задумалась. – Лидуся постоянно носилась туда-сюда. Но все мы делаем то же. Кто в туалет выходит, кто покурить, кто посмотреть телевизор. У нас же не зона. Мы свободные люди. И по зданию перемещаемся, когда хотим.

– Почему она тут? Четыре с половиной месяца?

– Лидуся? Но я думала, вы знаете, ей некуда идти. Отец ей не давал жизни. И она сбежала.

– Это я знаю, – нетерпеливо отмахнулся Назаркин. – Но почему она тут? Можно же арендовать квартиру или комнату. Я посмотрел по документам, она отчисляет центру сумму, на которую можно снять отдельное жилье. А Лида еще «Силе духа» оказывает бесплатные услуги. И при этом обитает в общаге. Делит комнату с четырьмя соседками, моется в общем душе.

– А если она не может одна? И ей лучше с соседками, которые ее понимают, а она их? Это не общежитие, а братство. В нашем случае сестринство. И Лидуся его сердце. Она помогает всем вновь прибывшим и чувствует себя нужной.

– Ладно, принимается. И помогать «сестрам» можно, приходя в центр в свободное время. Зачем жить по установленным кем-то правилам? То есть не выходить за пределы здания после девяти? – все больше распалялся опер. – У вас же комендантский час тут.

– Да не представляет она, что делать в городе после девяти, – так же горячо возразила Маша. – Она привыкла к комендантскому часу. Отец требовал, чтоб Лида являлась домой в определенное время. Если опаздывала на десять минут, ее наказывали.

– Так я к чему и веду? – перешел на крик Назаркин. – Положение Лиды не особо изменилось. Она по-прежнему зависима от кого-то и подчиняется распорядку.

– Но теперь это ее выбор. Ее к этому не принуждают. Лидуся сама хочет так жить. И живет!

Назаркин не знал, что еще сказать. Он, имея восемнадцатилетний опыт супружества и двух дочерей пятнадцати и девяти лет, давно понял, что с женщинами спорить бесполезно. У них своя логика. Когда жена слышала это, всегда фыркала и заявляла: «У нас пусть своя, но есть, у вас же никакой!» И попробуй оспорь. Все равно не услышит. Вот так и сейчас… Маша как будто не слышала Назаркина. И он решил с ней больше не разговаривать. Поэтому, отмахнувшись, ушел. Ему на смену тут же явился еще один представитель сильной половины человечества. И это был почти однофамилец опера – доктор Назаров.

Он был без халата. В одежде, которая вызывала недоумение. Какие-то пузыристые брючки со стрелками, свитерок с катышками. Наверняка он всегда носил ЭТО. Но халат скрывал и пузыри, и катышки. И облагораживал образ доктора.

Маша слышала сплетню о том, что Назаров когда-то был любовником госпожи Салиховой. Сплетня дошла до нее во время сеанса групповой терапии. И тогда он был в халате. Маша поверила. А сейчас засомневалась… Разве женщина, которой посчастливилось выйти замуж за самого Ясона, сможет после этого смотреть на другого? Да еще обычного такого…

Ясон был детской Машиной любовью. Вернее, артист, который играл этого персонажа. Звали артиста Дмитрием, и имя это было настолько обычным, что Маша тут же его отринула. Фильм ничего особенного собой не представлял, успеха у публики не имел. Все посмотрели и забыли. Маша тоже. Но главный герой врезался и в память, и в сердце. Когда она прочла о том, что Ясон (то есть артист Дима) женился, то расплакалась. Она надеялась, что ее любимый не будет торопиться с браком и дождется ее. Но он разочаровал. Мало того что повел к алтарю другую, не Машу, так еще такую… такую… Никакую. Сказать, что Мира некрасива, язык не поворачивался. Да и разница в возрасте в глаза не бросалась. И все же она была не парой Ясону. Рядом с ним могла оказаться только богиня… Или Маша! А не какая-то там выскочка Мира Салихова. Ясон с ней долго не прожил. Развелся через пару лет. Снялся в паре картин и пропал. Писали, что постригся в монахи. Так настрадался, видно, в браке, что решил лишить себя всех женщин планеты. В том числе Маши.

Тем временем доктор Назаров уселся рядом с ней и без слов протянул пачку мятных таблеток. Он с ними не расставался. Постоянно посасывал, будто у него хроническое простудное заболевание и без ментола ему не дышится. Маша предположила как-то, что так психиатр заглушает запах алкоголя, но Лидуся уверила ее, что Назаров не пьет. Зашитый.

Маша взяла мятную таблетку и сунула за щеку.

– Хана нам, – услышала она голос доктора.

– Кому – нам?

– Центру.

– Почему?

– Мире он давно неинтересен. После первой смерти она хотела прикрыть нас. Но мы с Лолитой уговорили ее не делать этого. Костьми, можно сказать, легли. И Мира, хоть и урезала финансирование вдвое, центр оставила. Теперь, я уверен, закроет. Даже если опять докажут, что самоубийство. Зачем нужен центр поддержки, если те, кто сюда попадает, с собою кончают? Значит, мы… – Назаров хрустнул таблеткой, раскусив ее. – А скорее, я… Я что-то делаю не так. Не справляюсь.

– Вы справляетесь, – горячо заверила его Маша. – Без вас мы бы пропали.

Назаров покосился на нее и, заглотив еще один мятный кругляш, буркнул:

– Ты – нет.

– Возможно. Но вы очень помогли мне. А кого-то просто спасли. Ту же Лидусю.

– А вот подругу ее не смог. Хотя старался. Она ведь очень нравилась мне… та девушка.

– Лариса? – припомнила Маша имя «сестры», что умерла на той же кровати, что и Афанасьевна.

– Лариса, – подтвердил Назаров, и в голосе его появилась теплота. Не та, профессиональная, к которой привыкли «сестры», а неконтролируемая, рвущаяся. – Она была чудесной. Даже поломанная… – Маша поняла, что он имел в виду душевные травмы девушки. – Я надеялся ее починить и сделать своей женой.

– Даже так?

– Да, у меня были далекоидущие планы, о которых Лариса не знала. Я постоянно думаю о том, что, если б я открылся ей, все было бы иначе.

Они помолчали.

– А другого спонсора не найти? – заговорила Маша, проглотив размякшую таблетку. Во рту палило, но это было приятно. Ей хотелось еще. Назаров, точно читая ее мысли, протянул упаковку.

– В кризис? Нет, не думаю, что получится.

– Но вас же кто-то финансирует? Как лектора?

– Да, матушка моя. – И через паузу добавил: – Покойная.

– В смысле?

– Наследство ее растрачиваю. Умерла два с половиной года назад, оставила мне, единственному сыну, комнату в питерской коммуналке и коллекцию картин. Я все продал. Выручил неплохую сумму. Но она заканчивается.

– Надо же, какой вы, – поразилась Маша.

– Дурак?

– Благородный.

– А Лолита говорит, дурак. Но вы обе не правы. Я трус. И боюсь угрызений совести. Замучили они меня после маминой смерти. Дело в том, что я бросил ее. Сразу после школы. Уехал в Москву поступать в мединститут, поступил и… бросил. Ни разу не приехал навестить. Хотя звонил и писал письма. Но это так… для очистки совести.

– Что ж вы так… с мамой?

– Мой отец и ее муж был домашним тираном. Он нам жизни не давал. Больше маме, потому что она огонь на себя старалась принять. Он был сыном очень известного художника. Советского классика. И сам надежды подавал, но не реализовался. Как сам считал, потому что рано семьей обзавелся. Как честный человек женился на той, что от него забеременела. А мог бы творить в свободном полете. Нам мстил за то, что обломали крылья. И мама в глубине души считала, что получает заслуженное наказание. Потому что намеренно забеременела. Подмахнула, как говорится, перспективному парню из хорошей семьи. Хотела удачно выйти замуж. Пристроиться. И вроде добилась своего, не бросили ее, замуж взяли, но и только. Живому классику не было до сына дела, у него имелась новая семья. Хорошо, что комнату ему выбил в коммуналке да работой обеспечил. Но эта работа, естественно, казалась отцу недостойной – он рисовал плакаты, но, поскольку его картины никто не покупал, а семью кормить надо, не увольнялся. Когда я поступил в вуз, то позвал маму к себе. Сказал ей, бросай отца, переезжай в Москву. Пусть у нас тут ничего нет, но и там, по сути, тоже. Комната в коммуналке, которую приходится делить с монстром. Уж лучше у чужих людей угол снимать. Мама трудолюбивой женщиной была, деревенской. Она бы нашла работу себе, а у меня уже была – я ночами в справочной оператором работал. Мы бы не пропали. Но мама ничего не сделала, чтобы освободиться от мужа. Не приложила ни малейшего усилия. И я… Нет, не разлюбил ее, уважать перестал. Решил, что ей нравится быть жертвой, а если так, пусть наслаждается, я не буду мешать.

– И вы больше не видели ее? Только в гробу?

– Даже в гробу нет. Я был на симпозиуме в Америке. Я не смог прилететь на похороны. Лишь на девятый день.

– И кто провожал вашу маму в последний путь? Отец?

– Нет, он сидел в КПЗ. И умер в камере спустя неделю. Он убил ее. По неосторожности, как он сам считал. То есть толкнул сильнее, чем обычно. Мама привыкла к побоям и научилась группироваться. Но в этот раз не смогла правильно упасть. И разбила голову. Отец вызвал «Скорую», но маме уже нельзя было помочь.

– Какая ужасная история…

– Да. Но самое ужасное в ней знаешь что? То, что моя мама терпела все из любви ко мне. Возможно, не всегда, но последнее время точно. Отец серьезно болел. Сердце. Он должен был умереть в сорок пять. Так говорили врачи. К тому времени я как раз отучился бы. И мама не разводилась, ждала кончины супруга, чтобы наследство получили именно мы. А точнее, я.

– Комнату в коммуналке?

– Коллекцию картин. О, мама думала, коллекция бесценна. А если б ушла, то отец распродал бы ее или завещал кому-то другому. Мог и сжечь, у него бывали заскоки, и он принимался портить предметы: бить тарелки, ломать стулья и так далее.

– А что за картины?

– В основном работы деда – советского классика. Но были и другие. Некоторые мне даже нравились. Одну я даже оставил на память. На ней церквушка, речка, голые стволы осин, небо сумрачное, осеннее. Вроде ничего особенного, а цепляет. Может, поэтому ее оценили дороже остальных. А дедова классика ушла за копейки. Нет, не в буквальном смысле, конечно. Я выручил за коллекцию сумму приличную, но не такую, ради которой стоит жертвовать собой. Мама думала, я стану долларовым миллионером, получив наследство. И, возможно, если б отец умер в сорок пять, как прогнозировали врачи, в разгар перестройки, то так бы и случилось. Тогда ко всему советскому был колоссальный интерес на Западе. Но отец и отведенный ему рубеж перешагнул, и перестройку пережил, и жену перед своей кончиной успел в могилу загнать.

– И вы чувствуете свою вину?

– Конечно. Я должен был силой ее вырвать из клешней отца. Я этого не сделал, потому что не понял маму.

– А сейчас понимаете?

– Да, естественно. – Назаров сказал это с некоторой обидой. Как будто ему не понравилось, что Маша сомневается в нем.

– А если она любила не только вас, сына, но и мужа своего? Причем его больше. Она видела в нем великого художника, крылья которого она связала. Отсюда и вина, и безграничное терпение. Он больше был ее ребенком, чем вы. В противном случае она выбрала бы вас, сына, а не его, мужа…

Лицо Назарова стало суровым.

– Маша, ты кто по образованию?

– Биолог.

– Вот и ковыряйся в плесени. А в те сферы, в которых не разбираешься, не лезь.

И стремительно ушел.

А Маша недоуменно смотрела ему вслед. Она сначала не поняла, что доктор имел в виду. А когда поняла, все равно смотрела, но уже с возмущением. При чем тут плесень? Да, она изучала и плесень. Но не только. И вообще… Она разбирается не в одной биологии. Во многом. В том числе в психологии. Пусть и нет этому подтверждения в виде диплома выпускника вуза. Но на сталкеров даже не учат. А она может считать себя профессором в этой области. То есть могла. До того как обзавелась фобиями.

– Куда это он? – услышала Маша резкий женский голос и вздрогнула. Нет, покоя ей сегодня не будет!

– Не знаю, – ответила она Лолите. Это директриса вышла из своего кабинета и увидела, как Назаров пролетает мимо нее. Поговаривали, что психиатр спал и с Лолитой.

Имя «Лолита» у Маши ассоциировалось с набоковской нимфеткой и певицей Милявской. То есть с хрупкой девочкой-подростком с хвостиками и монументальной черноволосой женщиной. Директор центра не походила ни на ту, ни на другую, но по возрасту была ближе к Милявской. А по конституции к нимфетке. Худенькая энергичная женщина за сорок (когда-то она якобы была полной, но Маша не могла представить Лолиту с лишним весом) с вечно растрепанными вихрами песочного цвета, она не ходила – носилась. И было не ясно, ветром волосы так взъерошило или к этому небрежному беспорядку приложил руку стилист.

– Центр закроют? – спросила Маша.

Лолита пожала плечами. У нее был измотанный вид. И сейчас она выглядела старше, чем обычно. Возможно, ей не чуть за сорок, а уже под пятьдесят. Худенькие женщины только издали выглядят моложе пухленьких. Вблизи же наоборот. Лолите не помешали бы уколы красоты. Скуластое личико в морщинах. Когда директриса улыбалась, казалось, это морщины образовались из-за ее смешливости: у хохотушек, даже молоденьких, гусиные лапки и ярко выраженные носогубные складки. А сейчас было видно, это просто возраст. Кожа утратила эластичность и «потрескалась».

– Звонила в больницу, – бросила Лолита в пустоту. На Машу не смотрела, будто сама с собой разговаривала. – Промыли Лидусе желудок, все нормально. Завтра уже выпишут.

– Это здорово, – откликнулась Маша.

– А Назаров зря так нервничает. Все, кто знает о том, что он с обеими лямуры крутил, будут об этом молчать, я в том числе… – Лолита по-прежнему была погружена в себя и, видимо, не осознавала, что ГОВОРИТ вслух.

«С обеими?.. – мысленно переспросила Маша. – Это о ком она? Неужели о двух покойницах? Выходит, Назаров не с Лолитой и Мирой имел отношения, а с Ларисой и Афанасьевной? Или с ними со всеми?»

– У Сергея Игоревича ничего не было с Ларисой, – проговорила она, припомнив слова доктора. – Плотского, я имею в виду. – Доктор не сказал этого прямо, но Маша так его поняла.

– У него ни с кем не было, – хмыкнула Лолита. – Он саму женщину не трахает, только мозг ее. Импотент доктор Назаров, ничего не поделаешь. Ручки, ножки облобызать может, но и только. Горячая женская плоть его не волнует. Зато в серое вещество ее он проникает алчно, страстно, напористо. Мачо-мозготрах. Грубо звучит, но что поделать.

– Вы считаете, что в смерти Ларисы и Афанасьевны есть какая-то вина доктора?

– Да, я так считаю, – рассеянно ответила директриса. – Сам он их пальцем не касался, в этом я уверена. Убийство – физический контакт. Надругательство над телом. Назаров не пошел бы на это. И побоялся, и побрезговал бы. А вот копаться в мозгах для него дело привычное. Манипулировать влюбленной в него женщиной Назаров умеет. И когда делает это, чувствует себя всесильным. Мне кажется, у него даже член привстает в такие минуты. А в его воображении он вырастает до размеров колонны.

Маша хоть и была немного на Назарова обижена (из-за плесени), но слова Лолиты о нем ей категорически не нравились. Она представила доктора каким-то маньяком, влюбляющим в себя женщин, а потом толкающим на самоубийство для того, чтобы ощутить между ног член размером с колонну.

– В вас обида говорит, да? – предположила Маша.

– А? Что? – Директриса все еще не очнулась.

– У вас были отношения, которые закончились по инициативе Сергея Игоревича? И вы за это никак его не простите?

– У меня с Назаровым? – Лолита расхохоталась. – Нет, моя черепная коробка для него закрыта. До тела бы допустила, Сергей Игоревич кажется мне привлекательным мужчиной, да ему оно даром не нужно…

Смех Лолиту разбудил. Выражение ее лица резко изменилось. От былой отстраненности не осталось следа – на лице отразилась паника. Директриса поняла, что все это время вела диалог не с самой собой, а с посторонним человеком.

– Ой, не слушай ты меня, Маша, – нервно хихикнула она. – Я, когда нервничаю, такое несу…

– Но вы, похоже, уверены в том, что Лариса с Афанасьевной на себя руки наложили.

– Да ни в чем я не уверена, – отмахнулась Лолита. – Так, строю догадки, как многие.

– А почему Назарова покрываете? Если знаете, что у него с покойными были отношения теснее, чем с остальными «сестрами», то об этом нужно рассказать полиции.

– Это могут быть просто сплетни. Зачем же я буду передавать их? – Тон директрисы стал уверенно-официальным. – Доктор Назаров отличный специалист. И если наш центр выстоит, то только благодаря ему.

Лолита развернулась. Четко, как караульный солдат, и удалилась, стуча небольшими устойчивыми каблучками.

Маша наконец осталась одна.

Глава 8

Лора ни с кем не простилась. Даже с Назаровым, которому симпатизировала. Пока Ирина, которая оказалась Софьей, обнималась с «сестрами» и обещала звонить по телефонам, которые они ей оставили, продолжая играть свою роль, Лора сидела в машине парня, что приехал за ними.

– Прикид у вас – отпад, – сказал он, обернувшись. Лицо симпатичное, яркоглазое, со смешливым ртом.

– От лучших кутюрье, – с серьезной миной проговорила Лора.

– Я сразу это понял. Стиль «гранж» снова в моде.

Мысленно Лора хмыкнула. На ней была клетчатая, судя по стороне, на которой находились пуговицы, мужская рубаха, под ней застиранная детская футболка, джинсы держались на шнурке и были несколько раз завернуты, так как до этого носила их фактурная женщина баскетбольного роста. Вообще-то Лора могла бы выбрать одежду поприличнее, но она напялила на себя первые попавшиеся шмотки.

– Меня Артур зовут, – представился парень.

– Лора.

– Очень приятно. Что там у вас произошло? Умер кто-то, как я понял…

– Соня вам все расскажет.

– А вы не хотите?

– Нет.

– Рассказывать или разговаривать?

– И то, и другое.

Если б Мансуру такое сказали, он тут же отвернулся бы и сделал вид, что ее не существует. Но Артур оказался парнем не обидчивым.

– Тогда молчите. А я вам анекдот расскажу.

– Я не любитель.

– В чем причина вашей нелюбви?

– Анекдоты мне кажутся несмешными.

– А давайте так: если мой вам понравится и вы хотя бы улыбнетесь, то мы с вами перейдем на «ты»?

– Договорились.

Артур начал рассказывать историю про Васю, которого все знают. Лора слышала этот анекдот раз двадцать. Он казалась ей забавным, но не смешным. Мансур всегда говорил, что у нее нет чувства юмора. Лора не спорила. Хотя могла посмеяться над черной комедией. Но не американской, пошлой, а над английской.

Когда Артур закончил рассказ, Лора улыбнулась. Просто чтоб порадовать парня. И перейти с ним на «ты». Но тут к машине подлетела Софья и, открыв дверку, выпалила:

– Артурито, валим отсюда скорее! – Затем прыгнула на пассажирское сиденье.

– А что такое? – полюбопытствовал парень, повернув ключ зажигания.

– Там Антона хватились, как бы не вернули нас обратно.

– Кто такой Антон?

– Брат.

– Чей? – Лора видела в салонном зеркале, как на лице Артура отразилось недоумение.

– Я тебе говорила, они себя там сестрами называют. А это брат. Неужели непонятно? – Соня обернулась к Лоре: – Ну, ты-то врубилась?

– Я – да. Свалил он.

– Да кто? – взревел Артур.

– А еще говорят, бабы любопытные, – проворчала Соня и ввела друга в курс дела.

Выслушав ее, Артур присвистнул:

– Ничего себе, история.

– И не говори. Попала так попала. И это я о себе сейчас.

– Ладно, жива осталась. А могли бы и тебя…

– А меня за что?

– А ее за что? Афанасьевну, так, кажется? Училка обычная.

– Может, необычная? Что, если она назвалась педагогом, как я фотографом и художником, а сама шпионка или преступница международная?

– Нет, она учительница на самом деле, – подала голос Лора. – Ее в центр привела сама Лолита, директриса. Афанасьевна у ее племянника классной руководительницей была.

– А вдруг все дело в кровати? – воскликнул Артур. – Киношку вспомните.

– Не помню киношку про убивающую кровать, – проворчала Софья. – Про машину – да. По Стивену Кингу. Название только забыла, старый фильм.

– Да есть фильм о проклятом месте в кинотеатре. Кто на него садится, тот погибает. Его убивают. Неужели не смотрели?

– В моем детстве была такая страшилка, – припомнила Лора. – Якобы кто сядет в кресло, помеченное черной меткой, тот умрет страшной смертью. И знаете какой? – Она опустила голову и ткнула пальцем в место, где кончаются волосы. – Вот ямка на шее… Вернее, на границе между шеей и головой. И если ткнуть в нее иголкой, то скальп отвалится.

– Чего-чего? – Артур обратил свои смеющиеся глаза на Лору. Вернее, на ее отражение.

– Да. Мы верили. И когда нашли дохлую крысу, тыкали в ее загривок острой палкой. Хотели посмотреть, как отваливается скальп. – Лора усмехнулась, вспомнив это. – Так ты, Артур, думаешь, что кто-то поставил черную метку на кровать?

– Почему нет?

– Жизнь не кино, – фыркнула Соня. Затем обернулась к Лоре: – Не хочешь домой заехать?

– Нет, хотя мы сейчас как раз мимо проезжаем. Вон моя квартира: четвертый этаж, на подоконнике огромный кактус.

– Так давай остановимся. Если чего-то опасаешься, мы с тобой поднимемся, подождем, пока ты собираешься.

Она покачала головой. Лора исчезла из жизни Мансура и не желала возвращаться в нее. Она не сомневалась в том, что муж переживает и пытается ее найти. И уже обзвонил не только близких и знакомых Лоры, но морги и больницы. А единственный человек, который знал, что она жива и здорова, мама, не сказала Мансуру об этом. Лора попросила. И мама поддержала, сурово прорычав: правильно, пусть помучается, при том что дочь не рассказывала ей об издевательствах над ней. И Мансур не находит себе места. Пьет, естественно. И плачет. Лора так и видела его сидящим на полу с бутылкой виски и плюшевым зайцем, которого Лора тащила в их супружескую кровать, потому что привыкла с ним спать…

Потом, когда душа отболит, Лора съездит за вещами. Но сначала убедится, что мужа нет дома. Запасные ключи от квартиры хранятся у мамы. Она возьмет все необходимое и оставит Мансуру записку. Попросит его съехать в течение месяца. Квартира как-никак ее. И супруг прав на жилплощадь не имеет. После этого Лора подаст заявление на развод и уедет куда-нибудь в теплые края. На тот же Кипр. А Мансур вернется к своей первой жене или найдет себе новую. Скорее первое. А Лора родит ребенка, которому даст отчество Игоревич, в честь своего папы. И Мансур не узнает о том, что в день, когда в последний раз ударил жену, она собиралась ему сообщить о беременности.

– Девочки, а не отправиться ли нам вечером в какой-нибудь клубец? – задорно спросил Артур и подмигнул Лоре.

– Я не хожу по клубам уже лет десять, – ответила она.

– Как рано ты себя состарила.

– Просто не люблю шумные тусовки.

– Ты и анекдоты не любишь, но мой тебе понравился.

– Только не говори мне, что ты рассказал ей тот, что про Васю, – простонала Софья.

– Ну да. Это мой любимый анекдот. И Лора даже улыбнулась, услышав его.

– Из вежливости, как пить дать.

– А хоть бы и так… Так что, идем тусить?

– Я пас.

– А ты, Лора?

– Тоже.

– Да ну вас.

– Артур, ты представляешь меня в клубе в этом прикиде? – усмехнулась Лора. – Я понимаю, конечно, что «гранж» снова в моде, но попробуй объясни это на фейсконтроле.

– Я объясню! К тому же ты можешь взять шмотки у Сони. Она не жадная, даст.

– Боюсь, на мне Сонины наряды будут сидеть примерно как эти джинсы.

Артур хотел что-то сказать, но зазвонил один из его телефонов. Всего их было три. Все одинаковой модели и цвета. Оптом, что ли, брал, подумала Лора.

– А приодеть тебя все же надо, – бросила Софья через плечо. Артур, который говорил по сотовому, на нее шикнул.

Лора и сама понимала, что ходить по улице в детской футболке и штанах, которые велики на три размера, не то чтобы нельзя, можно… Просто как-то неприлично. Да и незачем привлекать своим странным внешним видом полицейских. Ее документы лежат дома, и заберет она их… как душа отболит. Не окончательно, это понятно. Но когда рана хоть немного затянется. Пока же она будет жить без паспорта (в Следственный комитет по электронной почте копию его вышлет мама), а вот без денег вряд ли получится. Придется занимать, потому что кошелек и кредитки там же, где и документы. Но у кого занимать? Для всех, кроме мамы, она пропала, а у той одолжить можно не больше пары тысяч, ей же надо хотя бы десять, а лучше пятнадцать. И тут Лору осенило! Кольцо. Обручальное кольцо из белого золота с приличным камнем. Оно сейчас на ней. В ломбарде за кольцо дадут как минимум сорок тысяч.

Артур говорил по телефону все то время, что они ехали. Закончил, когда припарковался возле кирпичного дома, на торце которого синей краской было намалевано: «Лелик, я тебя люблю!»

– Точно вечером никуда не пойдете? – уточнил Артур, когда девушки синхронно открыли двери.

– Нам отоспаться надо, – ответила ему Соня. – Мы на ногах с четырех утра.

– Ладно, отдыхайте. Завтра позвоню.

Девушки, попрощавшись с Артуром, зашли в подъезд.

– Нам на третий, – сказала Соня и направилась к лестнице. Лора, которая даже на второй поднималась на лифте, удивленно приподняла бровь, но последовала за ней.

Квартира оказалась очень светлой и на удивление чистой. Лора почему-то думала, что у людей творческих профессий дома полный кавардак. Соня показала гостье комнату, выдала постельное белье, полотенце, футболку, чтобы спать, и халат.

– Ты наверняка помыться хочешь? – спросила она. – Ванная прямо и направо. Налево кухня, я пойду приготовлю нам что-нибудь поесть. Осматривайся пока, раздевайся, не буду мешать. – И ушла, прикрыв за собой дверь.

Лора села на диван. Но ни осматриваться, ни раздеваться не стала. Погрузилась в тяжелые думы. Она пока не представляла, как будет жить без Мансура. За годы, что они провели вместе, он врос в Лору, как чага в березу. Отрывай, не отрывай, все равно до конца не избавишься. «Мансур такой же паразит, как и этот гриб, – осенило вдруг Лору. – Питался моими чувствами. Он любил не меня, а мою любовь к нему!»

Наверное, это было несправедливо – думать так о нем. Ведь Мансур не только брал, но и давал…

Но смертельно обиженные женщины добра не помнят.

Лора встала с кровати и вышла из комнаты.

– Соня, – позвала она хозяйку. Та выглянула из кухни с полотенцем на плече. От нее пахло жареным луком и приправой «хмели-сунели». – Я пройдусь немного, ты не против?

– А поесть? У меня ужин будет готов минут через двадцать.

– Я вернусь к тому времени.

Софья не стала задавать вопросов, взяла с полочки у зеркала ключи и протянула Лоре:

– Держи, это твои.

И Лора ушла.

Когда они подъезжали к дому, она заметила вывеску «Ломбард» над полуподвальчиком. Туда и направилась.

– Не жалко? – спросила пожилая приемщица, рассмотрев кольцо в лупу. Лора молча сняла его с пальца и положила на стойку.

– Нет, – ответила она. Ей на самом деле было не жаль кольца. Надо избавиться от всего, что напоминает о Мансуре. В том числе от квартиры. Она обменяет ее на другую. А супружеское ложе, итальянскую кровать из натурального дерева с купидонами на спинке, разберет, распилит и сожжет в печи деревенского дома, который достался ей от бабушки.

– Больше тридцати тысяч дать не могу.

– Я согласна.

– Паспорт.

– У меня его нет.

– Без документов не принимаем, увы.

– А за двадцать пять?

Женщина сдвинула очки на кончик носа и поверх них посмотрела на Лору.

– Хоть одета черт-те во что, видно, что не воровка, – проговорила она. – Не наркоманка и не пьянь. Кольцо твое. Только поэтому я соглашусь.

Лора дождалась, когда перед ней положат пять красных купюр, взяла их и, сложив вдвое, сунула в карман джинсов. Они тут же, как говорил герой Шукшина из «Калины красной», зажгли ляжку. Захотелось потратить хотя бы часть. Поэтому она не сразу вернулась домой, а зашла в супермаркет. Лично для себя приобрела зубную щетку, дезодорант, упаковку трусов, носки, две майки, черную и белую, и кеды веселой расцветки, воняющие резиной. Для Софьи в качестве презента орхидею в горшке, бутылку итальянского шампанского и швейцарский шоколад. Для них обеих мяса, рыбы, овощей, оливкового и подсолнечного масла, молочных продуктов. Загрузив покупки в два больших пакета, отправилась домой.

Когда Лора вошла в квартиру, уже витал аромат тушеного мяса. Рот тут же наполнился слюной. Вспомнилось, что за последнюю неделю она нормально и не ела. Чай пила, жевала какие-то бутерброды, грызла яблоки зеленые, которыми всех угощала Афанасьевна, но никому они не нравились, кроме Лоры. Она с детства привыкла к плодам «вырви глаз». В том самом доме, где собиралась сжигать свою супружескую кровать, она проводила лето. С бабушкой, что не верила в то, что Мансур женится на Лоре. Деревенские дети, с которыми она дружила, жрали все, как саранча. И не потому, что их дома не кормили. Кормили, и еще как: домашним творожком, котлетками из парной телятины, гусиными яйцами, блинами с медом. А им нравилось драть незрелые плоды в чужих садах или на совхозном поле турнепс, выращиваемый на корм скотине. Они ели ужей и лягушек. А из речных ракушек варили суп. Лора не отставала от приятелей. И тоже тащила в рот всякую дрянь. Потом в отличие от деревенских мучилась желудком, который не привык переваривать все что ни попадя. Но на кислые яблоки реагировал хорошо.

– Лора, ты вернулась? – послышалось из кухни.

– Да! – Она разулась и прошествовала туда.

Соня стояла у окна и пила чай. Из большой пузатой кружки. Из кружки шел пар, от которого лицо девушки раскраснелось и стало чересчур простым. Актриса с таким лицом обречена играть проходных героинь. Второплановых. Но если очень повезет, то характерных. Какой-то режиссер мог бы разглядеть в Софье изюминку, если бы… Не ее безупречная фигура! Будь она пышкой или кряжистой коротконожкой, образ бы сложился. Но у Сони было тело амазонки или, если современным языком выражаться, спортивной модели, фитнес-няшки. И даже если она распустит себя ради искусства и станет толстой, ее тело все равно останется пропорциональным и литым.

– Это ты чего тут натащила? – воскликнула Соня, завидев Лору.

– Вот это сейчас доставай, – она протянула пакет с презентами. – А это в холодильник. – Свои мелочи она бросила в комнате.

– Ты где денег взяла на покупки?

– Не волнуйся, никого не ограбила.

– Я поняла… – И указала глазами на правую руку Лоры. – Кольцо продала.

Лора не ответила, стала вытаскивать из пакета орхидею, чтобы водрузить ее на подоконник. Пусть постоит на свету, адаптируется, а потом ее и пересадить можно.

– Зачем ты? Я бы одолжила тебе.

– Знаю.

– Кольцо было таким красивым… И дорогим.

– Оно не нужно мне.

– Подарок мужа? – Лора кивнула. – Если хочешь поговорить об этом…

– Нет, – резко ответил она.

– Понимаю, ты думаешь, я хочу тебе под кожу залезть, чтобы изучить. – Софья отставила чай и принялась оглаживать лепестки орхидеи. – Но нет. Имею лишь желание помочь. Ты закрытая была все эти дни. На все засовы. Я наблюдала, я знаю. А теперь приоткрылась. Через цепочку выглядываешь. Помнишь, были такие замки? Сейчас уже нет… Или есть, а я просто таких в продаже не видела?

– Давай покушаем? Так пахнет вкусно.

– Давай, – покладисто согласилась Соня. – Надеюсь, ты любишь гуляш?

– Очень.

– Я тоже. Но обычно его с гарниром ем, а дома не оказалось ни овощей, ни круп. Зато нашелся черствый хлеб. Сейчас его в микроволновке разогрею, и можно будет булку в подливу макать.

– Я в ванную сполоснуться.

– Хорошо, я как раз разложу гуляш.

Лора удалилась. Пока намыливала руки, смотрела на себя в зеркало…

Страшная!

На лице одни глаза остались. И те как будто изменили цвет – потускнели. Но сейчас она, как никогда, напоминала инопланетянку. Бледную, скуластую… С огромными прозрачными глазами.

Лора плеснула в них водой. Затем яростно вытерла лицо. Ей не нравилось быть такой, какой она сейчас самой себе виделась. Не только в зеркале. Вообще…

«Пошла на поправку, – отметила про себя Лора. – Рана затягивается. Не болит, а зудит, но с этим можно жить. Когда болела, только о ней думала и не видела ничего вокруг. И есть не хотела. Совсем. Яблоки не в счет. А теперь мечтаю о гуляше, в который можно макнуть хлеб. И думаю завтра купить карандаш для глаз и помаду, а также своего размера джинсы и хорошенький свитерок».

Когда она вышла из ванной, на столе дымились тарелки с гуляшом. Пахло от него так, что Лора тут же плюхнулась на стул, схватила ложку и начала есть. Обжигалась, но ела. И хохотала при этом.

– У тебя истерика? – обеспокоенно спросила Софья, протянув кусок размягченного хлеба.

– Нет, просто очень вкусно, – ответила Лора с набитым ртом. Потом проглотила мясо, выпила воды, чтоб притушить пожар во рту, и добавила: – Кажется, я ничего лучшего в жизни не пробовала. А ведь это нормально, радоваться чему-то хорошему? И я радуюсь твоему гуляшу и своему аппетиту.

– Это дело даже отметить можно, – усмехнулась Соня и достала из холодильника шампанское, купленное Лорой.

– Это тебе. Презент. Я не буду.

– Куда ты денешься?

– Не пью я.

– А кто пьет? – изумилась Софья. – Шампанское не алкогольный напиток. Точнее, не столько алкоголь, сколько символ.

– Чего?

– Той самой радости. Шампанское выплескивается из бутылки, как радость из нас. Поэтому мы открываем его на свадьбах, юбилеях, премьерах и прочих веселых мероприятиях. – Она достала тонкие фужеры на длинных ножках, поставила на стол. Подумав секунду, переместила с подоконника орхидею и водрузила цветок в самый центр. – Красота! – оценила натюрморт Софья. – Открывать шампанское как? С пеной или дымком?

– Давай красиво хлопнем, но не будем заливать твою чистую кухню.

– Так и сделаем.

Соня ловко откупорила бутылку. Пробка подлетела, но ни капли шампанского не пролилось.

– Да ты профи, – похвалила ее Лора.

– На банкетах официанткой подрабатывала в студенческие годы. Я и по-гусарски могу открывать.

– Саблей?

– Ножом. – Она разлила шампанское по фужерам. – Ну что, дорогая, за все хорошее, что было, есть, а главное, будет?

Лора кивнула. Они чокнулись и сделали по глотку. Шампанское было приятным, с легким фруктовым привкусом, только недостаточно охлажденным. Но Лоре это не помешало насладиться вкусом. Пожалуй, сегодня она пьет алкоголь в последний раз перед долгим воздержанием. Срок у нее небольшой, всего шесть недель, и любая женщина, прошедшая через выкидыши, не стала бы с такой уверенностью думать, что этого ребенка точно сможет выносить. Но Лора ни на миг в этом не сомневалась. И ждала мальчика. Наверное, потому, что муж хотел именно сына. А она – как он. До того как уйти от Мансура, Лора планировала назвать сына Самиром. Красивое имя. Похоже на аккорд, исполненный на струнном инструменте. Но теперь Лора собиралась подобрать другое. Но не исконно русское, ведь неизвестно, на кого мальчик будет похож, а смуглый и бровастый Светозар – это комично. Пусть будет Марком, Александром или Петром…

Да, пожалуй, Петром. Питер, Петро, Педро, Пепе… Лора знала одного испанца по имени Пепе. Он на Кипре держал ресторан, соседствующий с тем, где она работала. Пепе был похож на Санту, пузатый, седой, бородатый. Его обожали дети и женщины. А он прожил тридцать лет со своим мужем, ни разу ему не изменив и так и не заведя потомства. Пепе умер у Лоры на руках. После закрытия ресторанов они любили посидеть вместе под пальмами, выпить испанского хереса. Обязательно сухого. По мнению Пепе, только сухой херес был правильным, настоящим, передающим дух страны.

Пепе родился в период, когда шла гражданская война в Испании. Его кумиром был Эрнест Хемингуэй. Он и бороду отрастил, чтоб быть на него похожим. Влюбился в бунтаря ирландца (по другим данным, террориста, члена ИРА) и вынужден был покинуть родину и скрываться вместе с возлюбленным. Когда Лора узнала Пепе, его супруга уже не было в живых. И всякий раз, выпивая херес после тяжелого трудового дня, они поминали его. Лора научила Пепе пить за упокой души на русский манер, не чокаясь. И как-то, опрокинув в себя стопку хереса, он сказал: «Я устал жить без него. Сил больше нет. Пора…» И осел. Лора думала, уснул. В его возрасте двенадцать часов на ногах провести – это подвиг. И обняла Пепе, положила его голову себе на колени, чтобы было мягко. Она гладила старика по седым волосам и напевала какую-то колыбельную. А когда ноги затекли и она захотела разбудить своего испанского друга, оказалось, что Пепе мертв…

– У тебя сейчас такое лицо, будто ты не шампанское выпила, а водку за упокой чьей-то души, – услышала Лора голос Софьи.

– Извини, задумалась. – Она взяла хлеб и макнула в гуляш. Голод еще не утолился. – Но ты права, я вспомнила человека, который умер.

– Марину Афанасьевну?

– Да, – соврала Лора. – От кого она пряталась за стенами центра?

– От мужа. Ему хоть и семьдесят с лишним, но силенок в нем будь здоров. Бывший штангист и до сих пор гантели тягает.

– Серьезно, за семьдесят? Марине же, я слышала, тридцать восемь лет.

– Именно. Вышла замуж на дядьку вдвое старше себя. За деда, можно сказать.

– Он что, богат?

– Смеешься? Всю жизнь тренером в детской спортшколе проработал.

– Значит, любовь?

– Уж и не знаю, – пожала плечами Соня. – А Зою третировал собственный ребенок. Любимый сыночка. Двадцатисемилетний дядя ростом под два метра. Она забеременела, когда в училище профессию продавца получала. Ее парень остался служить по контракту, а она не стала заставлять его на себе жениться. Родила, как говорят, для себя. Диплом получила, будучи кормящей матерью. Когда сыну год исполнился, вышла на работу. С мужчинами дел не имела. Редкий раз для здоровья позволяла себе секс. То с поставщиком мяса прямо в его машине, то с грузчиком в подсобке в редкие периоды его трезвости. А так чтоб в дом привести кого, такого себе не разрешала. Пару раз подкатывали к Зое мужики с серьезными намерениями, но они казались ей неблагонадежными. Это были все те же – поставщик и грузчик. Первый гулял от всех жен, что у него были, второй много пил. Какой пример эти люди могли подать ее сыну?

– Не оценил он маминой жертвы?

– Как водится. Когда ругались, кричал, что лучше отец безработный или пьяница, чем никакого. После девятого класса пошел в колледж. Вылетел. Работать не хотел. А пивасик пил да с девицами оттягивался с большим удовольствием. Как будто на него дурно повлияли оба маминых любовника – гуляка и пьяница. Забрали в армию. Вернулся оттуда с невестой. Девка оторви и брось. Но в койке такое вытворяла, что, когда молодые предавались любовным утехам, Зоя, чтоб со стыда не сгореть, из дома убегала. Оба не работали. Мать пыталась их вразумить. За что получала от своего любимого и единственного чада.

– Я видела на ее теле шрамы. Неужели так сильно бил?

– Сначала просто хлестал, толкал, пихал. Потом кулаки в ход пускать начал. Еще и издевался, унижал. Как-то вместе с невестой заперли ее в туалете, потому что гостей привести запретила. И пока она ломилась в дверь, пили с ними и слушали громкую музыку.

– Вот и рожай после этого. – Вкусная еда встала поперек горла. Лора отставила тарелку, в которой как раз напиталась подливой горбушка.

– Даже после этого рожай. – Лицо Сони было серьезным. Она как будто знала, что Лора беременна. – Только не надо себя посвящать чаду. Хотя я думаю, что те женщины, что отказали себе в личном счастье ради детей, просто не любили тех, кто пытался войти в их жизнь. Или не чувствовали, что любят их. Кто-то предложил, они отказались, мотивируя тем, что чужой мужик в доме не в пользу, а во вред. Не были уверены ни в них, ни в себе. Когда все по-настоящему, то дети не бывают чужими, они всегда свои. И растут нормальными. Не беспроблемными, конечно, но и не безнравственными.

– А ты сама хочешь детей? – спросила Лора, посчитав разговор слишком тяжелым. Хотелось немного облегчить его, перевести, как в народе говорится, на нейтралочку.

– Очень. Троих, не меньше. Если все пойдет как планирую, первый у меня появится через три года. В течение следующего десятилетия еще пара. К сорока я стану счастливой главой большого семейства.

– Уже есть кандидат в отцы?

– Нет. Я ни с кем не встречаюсь. Но родить в наше время не проблема. Можно прибегнуть к услугам банков спермы.

– Ты серьезно сейчас?

– Конечно.

– Но ты молода и можешь подождать принца не год, два, а пять, семь. А если он так и не появится на твоем горизонте…

– Я не жду принца, – не дала ей договорить Соня. – И не верю в любовь. Поэтому мое материнство – это лишь моя проблема. И я решу ее без чьей-то помощи.

– Как это… не веришь в любовь? Ты минуту назад говорила о ней. Когда мы обсуждали женщин, отказавших себе в личном счастье во имя детей…

– Неправильно выразилась. Лучше будет так: я допускаю существование любви, но со мной такого чуда не случалось, поэтому я как-то не особо зацикливаюсь на этом. Ждать любви – совершенно точно не жду. И не уверена, что буду рада, если она все же нечаянно нагрянет. Поэтому обойдемся без принцев.

– Ты же актриса. Как ты играешь любовь?

– Видишь ли, мне ни разу не попадались роли трагических героинь. – Соня сказала это, как будто стыдилась. – А сейчас как раз выпал шанс сыграть такую. Как Ларисе Гузеевой когда-то. Как она была убедительна в своей роли…

– Ты о фильме Рязанова «Жестокий романс»?

– О нем. И на момент съемок Гузеевой было меньше, чем мне сейчас. Но она смогла гармонично перевоплотиться в роль бесприданницы времен Островского. И я умудрюсь сыграть успешную современную бабу, которая погибает от руки любимого мужа.

– Твою героиню убивает супруг?

– Да. И она принимает смерть не только с покорностью, но и с благодарностью. Как Лариса из «Бесприданницы». Но с той все ясно, она обесчещена и просто не понимает, как жить дальше. Но моя-то героиня современная женщина. Повторюсь, успешная. То есть не тетеха какая-то деревенская, которой внушали с детства: «Бьет, значит, любит!» И не готовая к тому, что ее от переизбытка чувств забьют до смерти. Вот это непонятно. Это я не знаю, как сыграть. А уж любовь как-нибудь сумею. Не зря же училась пять лет актерскому мастерству.

Лора не стала говорить, что думает. А думала она, что Соня в главном ошибалась. Если ты не любила никогда, то не поймешь поступка своей героини и не сыграешь достоверно, сколько актерскому мастерству ни учись. Но, возможно, она ошибалась. Или недооценивала таланта Сони, поскольку ни разу не видела ее на экране. Поэтому Лора оставила мысли при себе и сменила тему:

– Артур не гей?

– Гей? – Соня расхохоталась. – Нет, самый натуральный натурал. А почему ты спросила? Разве Артур похож на гея?

– Просто ты не веришь в любовь, а я в дружбу между мужчиной и женщиной не верю, а вы очень близки, это заметно.

– Да, я тоже не особо верю в подобную дружбу. Но Артур мой агент и бывший любовник. Так что нас многое связывает.

– Ты не рассматриваешь его в качестве отца своих детей? Все лучше, чем банк спермы.

– Я бы рассмотрела, да боюсь, он не согласится. Как все бабники, он верит в большую любовь и СВОЮ женщину. Перебирая многих, он ищет ее. И как найдет, заделает ей столько Артурчиков, сколько та сможет выносить. А пока пользуется презервативами с самым высоким уровнем защиты.

Она вынула из тарелки размокший в подливе хлеб и сунула в рот. По подбородку побежала оранжевая струйка; смеясь, Соня вытерла ее тыльной стороной ладони, проигнорировав бумажную салфетку, лежащую рядом с тарелкой. Непосредственная. И милая. Пусть и не красавица. Лоре она все больше нравилась.

– У тебя есть записи фильмов, в которых ты снималась? – спросила она, отставляя тарелку. В ней еще оставался гуляш, но Лора уже наелась.

– Да какие фильмы! Сериалы поточные. Я, если вижу, что один из них по телику показывают, переключаю.

– Жаль. Я хотела посмотреть, какая ты на экране.

– Никакая. Меня даже ни одна «сестра» не узнала, хотя это «мыло» для них снимается. Запоминают главных героинь – положительных и отрицательных. А такие, каких играю я, просто мельтешат перед глазами, на них даже внимание не хочется заострять.

– Тогда зачем ты соглашаешься на эти роли?

– Чтобы заработать денежку. Я училась на актрису, я умею только играть. Что и делаю. Как и многие другие. Все те, кто вместе со мной играет проходных героев. Хотя сейчас так много сериалов, что и главных всех не упомнишь. Звездами стали единицы. И то после того, как их заметили и пригласили в большое кино. – Она залпом выпила шампанское. – А я чудом туда попала, в то самое большое кино. На мою роль знаешь сколько звезд пробовалось? А Мэтр им всем меня предпочел. Это и радостно, и сыкотно.

– Как-как? – Лора такого слова не слышала.

– Страшно то есть. Боюсь не оправдать высокое доверие. Тогда все, крест.

– Не драматизируй. Многие актеры проходили через неудачные дебюты в большом кино.

– Они были в себе уверены, а я нет. На курсе я была средненькой. Сейчас такая же. И меня ужасает мысль о том, что все, на что я способна, – быть не самой худшей. Я не рвусь в звезды первой величины. Пусть я буду играть вторые роли, но хочу стать королевой эпизода. Добиться большого в малом. Понимаешь меня?

– Да. – Лора на самом деле понимала. Но после обильного ужина ее разморило, и говорить больше не хотелось. Только спать.

– Ой, у тебя же глаза закрываются, – воскликнула Софья, заметив, как ее гостья прячет в ладошку зевок. – Заболтала я тебя, прости.

Лора протестовала, но вяло. Она дала Соне отвести себя в комнату и уложить на незастеленный диван.

– Спокойной ночи, – сказала Соня, укрыв гостью одеялом.

– Ага… – Лора сомкнула веки и стала мягко опускаться на перину сладкого сна. – А дети красивые получились бы, – пробормотала она.

– У кого?

– У вас с Артуром…

И провалилась в сон.

Глава 9

Они сидели друг напротив друга. Стемнело, но никто не зажег света. Хотя и ей, и ему было достаточно протянуть руку, чтобы включить торшер.

– Хотите чего-нибудь выпить? – спросила Мира, и собственный голос показался ей чужим.

– Да. На брудершафт. Только чтобы перейти на «ты». Чисто символически. – Она и его голос не узнавала. Звучал глухо. И фразы Антон выдавал рубленые, а не витиеватые, как раньше. – Я не пью. Мне нельзя.

– Мне тоже. Дурею.

– А я начинаю себя жалеть и плакать. Это отвратительно.

– Тогда откроем бутылку «Бордо». Мне на день рождения подарили несколько бутылок. А я ничего в вине не понимаю. По мне, если пить, то водку.

– Моя жена обожает «Бордо». Последние пару лет постоянно пьет его за ужином. Два фужера. Оставшееся вино выливает, потому что оно теряет свою прелесть через несколько часов, а я ее не поддерживаю. Не хочу любить то же, что и Аэлита.

– Могу как альтернативу предложить грузинское «Саперави».

– Лучше его.

– Тогда я пошла за вином.

– А что делать мне?

– Просто ждать.

Она встала с дивана и направилась в кухню. Свет Мира так и не включила. В сумерках все виделось иначе, и квартира, и ее хозяйка. Госпожа Салихова больше о себе пеклась. При беспощадно ярком освещении она выглядела на все свои сорок с большим плюсом. А в полутьме на тридцать пять – тридцать семь.

Мира достала бутылку из специального холодильника. Холодильник ей тоже подарили. Тому, у кого все есть, вечно преподносят всякую ерунду. Хотят соригинальничать. А Мира с большей радостью приняла бы деньги. Да, деньги у нее тоже есть, но от того, что у нее нет холодильника для вина, она никак не страдала. Хотела бы иметь, купила бы. А раз не купила, он ей не нужен.

К «Саперави» нужно было что-то подать. На ум, понятное дело, шел сыр типа «сулугуни». Но в холодильнике не было даже «гауды» – Мира любила именно этот сорт. Причем не видела особой разницы между голландским и качественным российским. Уплетала обычно с медом. Отрезала толстый кусок от бруска, смазывала гречишным и употребляла на завтрак под чай или кофе. Но поскольку Мира явилась в Москву без предупреждения, к этому не подготовились. И она смогла из съестного отыскать только консервированные продукты: оливки, анчоусы, соевую ветчину. Госпожа Салихова взяла все, что имелось. Поставила банки на поднос вместе с бутылкой, фужерами и приборами. И вернулась со всем этим в комнату.

В комнате было уже совсем темно. Но Мира видела Антона. Он сидел на том же месте и в той же самой позе.

Завис…

– А вот и я, – обозначила свое присутствие Мира.

– Рад вам, – откликнулся Марк Антоний. – Дойдете или включить свет?

– Дойду.

– Тоже любите темноту?

– Скорее полумрак. Когда кругом черно, я теряюсь.

– А у меня глаза кота.

Тем временем Мира достигла столика, что разделял ее и Антона. Он сидел на диване, она на кресле. Между этими предметами мебели был воткнут еще один – журнальный столик. На него госпожа Салихова опустила поднос. После этого заняла свое место.

– Открывайте вино, я пока организую закуску, – сказала она, взявшись за банку оливок.

Когда они приехали в квартиру Миры, то, попив чаю, улеглись спать. Оба устали так, что с ног валились. Проснулись вечером. Первым – Антон. Мира, когда пробудилась, услышала шум воды. Это гость принимал душ. Пока он делал это, она приводила себя в порядок. Умылась в кухне, нанесла чудо-крем на лицо. Подкрасилась. Волосы у Миры были так себе. Поэтому она начесывала их и покрывала лаком. При таком «тюнинге» можно было особо не переживать о прическе. Несколько взмахов расчески и новая порция фиксатора приводили ее в надлежащий вид. А если еще пряди подколоть, хвост или косички, то на голове просто вавилон.

Из ванной Антон вышел спустя полчаса. Мира успела не только прихорошиться, но и сделать кофе. Варила кофе она в турке, но крайне редко. Обычно пила растворимый. Бурда, конечно, но лучше, чем тот, что варганила прислуга. Приготовление кофе не каждому давалось. У Миры был к этому талант. Тогда как кашеварить не умела. Умудрялась сжечь яичницу и превратить в месиво макароны. Вот, казалось бы, те же руки, но результат их трудов совершенно разный.

– А вот и я, – сказал Антон, показавшись в дверях зала.

Мира подняла на него глаза и еле удержалась от вскрика.

Перед ней стоял совсем другой человек. Не Антон! И тем более не Марк Антоний. Между теми было сходство. Заметное. Даже бросающееся в глаза. Когда Мира увидела Антона, перешагнувшего порог ее кабинета, вмиг признала того самого Марка Антония. Он постарел, но не изменился особо. Черты лица утратили четкость, фигура оплыла, хоть и осталась субтильной. Но это был тот же рэпер, только состарившийся. Теперь же перед Мирой оказался совершенно другой мужчина.

Коротко стриженные темные волосы. Густые, четко очерченные брови. Рубленые черты лица. Волевой подбородок. Мощная шея, на которой уверенно сидит голова с прижатыми ушами, как у готовой к схватке бойцовой собаки.

– Что, изменился? – хмыкнул Антон.

– Очень.

– А я говорил… – Он прошел к дивану и плюхнулся на него. Одежда на нем была все та же, что и раньше, но теперь она казалась каким-то маскарадным костюмом. – Краска для волос и бритва, вот и все, что мне нужно для преображения.

– Вы выкрасили не только волосы, но и брови.

– Еще я им придал форму. И взгляд стал другим.

– Поразительно!

– А если я загорю, то стану похож на араба. Но в наше неспокойное время лучше иметь европейскую внешность.

– Хотите кофе?

– Очень. Он фантастически пахнет.

Антон взял чашку, оставив блюдце на столике, и поднес ее ко рту. Но перед тем, как сделать глоток, втянул носом аромат. Ноздри расширились, ресницы затрепетали. Мира отвернулась. Она не могла спокойно смотреть на этого мужчину. Она его хотела. Того, прежнего Антона, нет. А этого да. Хотя, по сути, что изменилось? Перед Мирой тот же мужчина, только с темными волосами и без дурацкой бороденки.

Он что-то спросил, она ответила. А потом предложила выпить. Он согласился.

Свет растворялся в темноте, как сахар в крепком чае. Кто-то более возвышенный наверняка придумал бы другое сравнение. Но Мира мыслила приземленно. По-бытовому. Поэтому, когда «сахар» растворился-таки в «чае», она включила торшер. Были бы свечи, она зажгла бы их, но увы…

Они выпили на брудершафт и перешли на «ты». Так стало легче и сложнее. Легче общаться, не запинаясь за порог уважительно-отстраненного «вы». Сложнее держать дистанцию. Когда нет порога, так и тянет броситься вперед. Без опасений и оглядки. Но нельзя. Всегда нужно ступать осторожно, а сейчас особенно. Мира уже не та, что раньше. Еще лет семь назад она, спотыкаясь, падая, проваливаясь, налетая на невидимые стены, морщилась, отряхивалась и неслась дальше. Ее отвергали, обманывали, использовали, бросали (это не то, что отвергали, хуже), и это было больно, но терпимо. Заживало на Мире быстро. Тогда, не сейчас… Тогда она была уверена в себе. Если кто-то не оценил ее, значит, дурак. Она молода, хороша собой, сексуальна, весела, щедра, богата. И умеет любить. Это дано не всякому. Но как за сорок перевалило, после каждого падения Мира поднималась с тяжестью. И долго мучилась болями. Она уже не коленки обдирала, а внутренние органы повреждала. И не было уверенности в том, что это мужики дураки и проблема не в ней… В ней, в ней проблема! Она теряет товарный вид, сексуальность и веселость. И щедрость ее уже не безгранична, поскольку кризис отразился на финансах. Любит так же, как раньше, если не сильнее… Да только кому это надо?

– Я так много говорил о себе, а ты молчала, – услышала Мира голос Антона и перестала терзать себя размышлениями. – Может, поменяемся местами? Теперь ты расскажешь о себе, а я послушаю.

Она колебалась. Выворачиваться наизнанку перед малознакомым мужчиной… Да еще тем, в ком заинтересована… Стыдно. Но Мира понимала, что, если покажет Антону свою слабость, он проникнется к ней. Значит, надо выдать историю своей жизни в варианте «уси-пуси». Понятное дело, госпожа Салихова никому не рассказывала о том, что стала виновницей смерти супруга, но остальные факты не скрывала. Мира была правдивым человеком и, если ее вызывали на откровенный разговор, ничего не выдумывала, не интересничала, себя не выгораживала и не клеймила позором тех, кто разбивал ей сердце. Но сейчас она решила изменить себе.

– Мои родители умерли, когда я училась в институте. Заморили себя голодом в знак протеста…

Ее монолог был кратким, но очень страстным. Мира даже слезу пустила, причем осознанно. Ревела она обычно от злости, а никак не из жалости. Но Салихова оплакала. И себя, молодую, одинокую, брошенную на произвол судьбы сначала матерью с отцом, затем мужем. Ведь он так же, как и они, сам виноват в своей кончине. Только родители себя голодом морили, а Салихов травил алкоголем.

Антон Мире сочувствовал, но утешить не пытался. А Мире так хотелось, чтоб он обнял ее, прижал к себе.

Они допили вино. Госпожа Салихова сходила за «Бордо», но перелила его в бутылку из-под «Саперави». Антон разницы не почувствовал. Да и Мира тоже. Вино и вино.

Под вторую бутылочку поговорили об общем прошлом. Том самом, в котором Антон был поп-звездой, а Мира его почитательницей. Он как будто даже вспомнил ее. И заметил, что всегда тянулся к таким, как она, «наполненным», но таких бы ему Аэлита не простила, и он подпускал к себе «пустых».

Когда и вторая бутылка опустела, Мира решила, что хватит полоскать кишки (Салихов употреблял это выражение, он же научил ее пить водку), и принесла «Блек лейбл». Оба были под легким хмельком и считали, что чуточку вискарика не повредит. Тем более они градус повышают, а не понижают, а это вроде как правильно.

– Ты составил план на будущее? – спросила Мира после того, как они пригубили виски.

– Не точный.

– Посвятишь в него?

– Есть у меня знакомый, который может фальшивый документ сделать. Обращался к нему уже. Закажу загранпаспорт и, как готов будет, свалю из страны.

– Долго его делают?

– От многого зависит, но больше от денег. За десять штук баксов организуют хоть завтра. Но у меня столько нет, поэтому придется подождать. Думаю, дней пять, максимум семь.

– А в эти пять, семь дней ты…

– Буду передвигаться к границе с Китаем. Не самолетом или поездом, а на перекладных. Хотя сейчас даже в междугородные автобусы фиг сядешь без документов. В кассах требуют паспорт. Но всегда можно договориться. Еще есть электрички. И автостоп никто не отменял.

– То есть ты собираешься осесть в Китае?

– Хочу там побывать как минимум. Если понравится, то и осесть. У меня дед китаец, – признался Антон. Мира и до этого видела в его лице азиатчину, но думала, что за это спасибо татаро-монголам, которые несколько веков назад «попортили» русичей. – Я его плохо помню. Только его рассказы о родине. И так мне всегда хотелось в Поднебесную! Но когда появилась возможность путешествовать, летал куда угодно, только не в Китай…

– Но если ты начнешь передвигаться к Поднебесной, то как получишь свой паспорт?

– Пришлют, куда нужно. Службой доставки, почтой, курьером.

– А если дождаться документа в Москве? А получив его, взять обычный пакетный тур и улететь на Хайнань, к примеру?

– Это проще, удобнее, но… Опаснее. Аэлита может вычислить меня. И найти. Лучше замести следы…

– Антон, если ты останешься у меня, то бояться нечего. Живи. Я буду помогать.

Всесильной Аэлиты Мира не боялась. Она – страшилка Антона, не Миры. А если эта женщина нагрянет, госпожа Салихова не оробеет. Не таких, как говорится, видали! Ноги Мире не простреливали, но утюг на спину ставили. Причем не пытали, а скорее хулиганили. Потому что было это не в начале девяностых, а в конце, когда даже бандиты стали цивилизованнее… Или изобретательнее! Какой утюг? Когда можно ввести в вену вещество, от которого тебя будет ломать так, что лучше сдохнуть, чем терпеть. Его, кстати, Мире тоже вводили. Но она все выдержала. Так ей ли бояться какой-то Аэлиты?

– Ты такая замечательная, – прошептал Антон. Он расчувствовался, и на его глазах выступили слезы. Это все вино, подумала Мира. Но стала желать Антона еще больше. Она обожала чувствительных мужчин. – Я безмерно тебе благодарен, но я не могу злоупотреблять твоей добротой. Уеду сразу, как решу вопрос с паспортом.

– То есть завтра?

– Скорее всего.

– А если я скажу, что прошу тебя остаться не из сострадания к тебе, вернее, не только из-за него?

– Я тебе не поверю.

– И зря. Ты нравишься мне… – Мира посмотрела ему прямо в глаза. С вызовом. Она готова была принять отказ в завуалированной форме. Естественно, Антон прямо не скажет: «А ты мне нет». Он будет юлить. И совершать суетливые движения: играть стаканом, переставлять тарелки, катать по столу оливку. А потом скажет, что смертельно устал и пора спать. Но Антон удивил.

– Как мужчина? – спросил он таким тоном, будто только что услышал от госпожи Салиховой заявление о том, что барабашки существуют и одна из них сейчас стоит за его спиной.

– Да, – коротко ответила Мира.

– Не думал, что могу еще кому-то нравиться… – В глазах то же недоверие, что и в голосе.

– Почему?

– Аэлита все мужское во мне истребила. Я бесполое существо. Как амеба, не имеющая половых признаков.

– Она просто заставила тебя так думать. Меня муж тоже зомбировал. Убеждал в том, что я ни на что не годная. И как личность, и как баба полный ноль. Амеба.

– Тебе повезло, что он умер. Нельзя такое, конечно, говорить, не по-христиански это, но я так думаю.

– Да, мне повезло. – И это было так. Салихов мог остаться инвалидом. И тогда она вынуждена была бы о нем заботиться, потому что предпринять еще одну попытку убийства Мира не решилась бы. – И ты избавишься от своей жены.

– Она не умрет раньше меня. Здоровая, как лошадь. Гены хорошие, и следит за собой. Обследуется, на воды ездит. А линия жизни такая длинная, что чуть ли не запястье обвивает.

– Значит, ты сбежишь от нее. И я помогу. – Она накрыла его ладонь своей. – Взамен ничего не требую. И не прошу. Даже не жду. Прими в дар мою помощь. Как говорила мудрая Сова из советского мультика про Винни-Пуха: «Безвозмездно! То есть даром!» Я привыкла заботиться о мужчинах, которые мне симпатичны. Мне это нравится.

– Но я не привык к тому, что для меня что-то делают просто так, – горячо возразил Антон. – Всегда требовали взамен ни больше ни меньше полного подчинения. А ждали душу мою на блюдечке. Я не привык к дарам. И когда они безвозмездны, хочу отблагодарить. Но мне нечем, Мира… – Он сжал ее руку, и госпожа Салихова почувствовала не только тепло, исходящее от Антона, но и волнение. Его пальцы чуть подрагивали. – Мира, – повторил он ее имя еще мягче, ласковее, – ты очень симпатична мне. Я бы даже сказал, я восхищен тобой. Как женщиной. Но я пересохший арык. Из меня не напьешься. Вода наполнит меня, я надеюсь, но когда это будет… И будет ли?

– Позволь мне тебе помочь, – тихо проговорила Мира.

И он поцеловал костяшки ее пальцев, что, как она поняла, означало согласие.

Госпожа Салихова почувствовала, как приятное тепло разливается по телу. Она испытывала легкое физическое удовлетворение, когда выходило так, как ей бы хотелось. Поэтому и выбирала проблемных и на первый взгляд послушных мужчин. Салихов был единственным, под чью дудку она плясала. И была несчастна с ним. Ей нужен был тот, кто прогнется под нее. И она вроде бы находила, но потом оказывалось, что ее власть над мужчинами эфемерна.

– Я на минуточку, – шепнула она Антону, соскальзывая с кресла.

– Не пропадай надолго, – услышала в ответ.

Мира влетела в санузел. Она не так хотела по нужде, как обтереться смоченным в холодной воде полотенцем. Алкоголь, эмоции, кондиционер, поставленный на плюс двадцать три… Из-за всего этого госпожа Салихова потела. А нет ничего более неприятного, чем мокрые подмышки, влажные впадинки над ключицами и лоснящееся лицо.

Надолго Мира пропадать не собиралась. Поэтому сорвала с вешалки среднего размера полотенце, чтобы подставить его под струю, но махнула им так, что задела сумку Антона, которую он оставил на тумбе возле раковины.

Сумка свалилась. И из нее на кафельный пол выпала опасная бритва.

Бритва была закрыта, но Мира увидела на ее ребре запекшуюся кровь.

Часть вторая

Глава 1

Тело, истосковавшееся по нагрузкам, как на амбразуру, бросилось на беговую дорожку. Руки сами по себе выставили сложнейшую программу, и Соня сначала пошла, затем побежала в гору, все больше ускоряясь. Планировала преодолеть пять километров. Не ерунда, но и не запредельное что-то. Соня, бывало, и семь отмахивала. А потом еще тягала железки, пусть и без фанатизма. Но сегодня она вынуждена была сойти с дистанции раньше времени. Сердечко начало заходиться на трехкилометровом рубеже. И Соня нажала на кнопку «стоп». И, проигнорировав тренажеры, направилась в раздевалку, чтобы переодеться в купальник. В бассейне она намеревалась прийти в себя.

Соня поздно легла вчера. Хоть устала не меньше Лоры. Но она сначала мыла посуду, потом отмокала в ванне, допивая шампанское. Разомлев от горячей воды и алкоголя, перебралась в спальню. Но не стала сразу ложиться в постель, взялась за сценарий. Перечитала его в который уже раз. И все равно не поняла свою героиню. «Сестер» понимала. Не всех, но многих. А Ирину – нет. Значит, что-то в сценарии недоработано. И Соня собралась сообщить об этом Мэтру.

Она стянула с себя спортивную форму и облачилась в купальник. В спортклубе в этот час народу было немного, основная масса посетителей подтягивалась к вечеру. Соня ходила не в пафосный – в самый обычный. Для очень среднего класса. И не потому, что денег жалела, хотя и это тоже. Просто она хотела серьезно заниматься спортом, рвать жилы, потеть, орать от натуги, поднимая веса, казавшиеся неподъемными, а не делать вид, что ЗОЖ – это ее религия.

Софья погрузила свое тело в прохладную воду. В бассейне пахло не хлоркой, а какой-то другой дрянью. Но Соня собиралась не нежиться в воде, а нарезать круги по бассейну. Взяв стремительный старт, она налетела на вынырнувшего из-под воды мужчину. Он был в специальных очках, и глаз Соня не увидела. А она всегда прежде всего обращала внимание на глаза. Но заметила рот, в меру пухлый, четко очерченный. Красивый. Только на губе болячка. Софья еще подумала, мало ли с какой заразой этот очкастый залез в бассейн.

– Извините, – выпалил он.

– Будьте внимательнее, пожалуйста, – еле скрывая раздражение, буркнула Соня.

Мужчина сорвал очки и сурово на нее уставился. Глаза холодные, серо-зеленые. Светлые очень. Как и ресницы. Но такие длинные и закручивающиеся так, что почти достают до густых бровей. Нос прямой, крупный, на нем вмятина от очков. Подбородок мужественный, бритый, но темная щетина уже пробивается.

«Интересно, какие цветом у него волосы? – подумала Соня – мужчина был в шапочке для плавания. – Такие, как брови с ресницами, или как щетина?»

– Такая красивая и такая сердитая, – проговорил он, качнув головой. Затем сделал мощный гребок и оказался у лестницы. Взобравшись на бортик, стянул с головы шапку. Волосы оказались золотыми. Не белыми, как брови с ресницами, не темно-русыми, как щетина, а рыжеватыми.

Трехшерстный. Как кот. Хотя не бывает трехшерстных котов, только кошки.

У мужчины была хорошая фигура, правильная: с узкими бедрами, широкими плечами. Но мышцы под кожей не бугрились, как у культуристов. То есть в зал он ходит побегать да поплавать, железо не тягает. Но Софья, обожавшая качков, отметила, что тело «трехшерстного» ей очень нравится. Как и все в этом незнакомце. Кроме, разумеется, болячки на губе, но сейчас ей казалось, что и болячка его не портит. А тем более обширный синяк на бедре, уходящий под край плавок.

Мужчина почувствовал ее взгляд и обернулся. Соня смутилась и стала делать вид, что поправляет бретельку купальника.

– Ты долго бултыхаться собираешься? – спросил у нее «трехшерстный».

– Минут пятнадцать, – ответила Соня, тогда как еще несколько секунд назад намеревалась плавать не меньше получаса.

– Я после душа иду в кафе, если что, присоединяйся.

И ушел, помахивая шапочкой и очками.

«Трехшерстный» уже скрылся, а перед глазами у Сони до сих пор стояли его крепкие ягодицы, обтянутые мокрыми плавками. Чтобы избавиться от наваждения, она глубоко нырнула, мощным брассом поплыла к противоположному бортику и тут же вернулась назад. Проделав то же самое еще три раза, Соня выбралась из бассейна. Времени прошло всего минут семь, но она торопилась в душевую. Нужно успеть помыться, одеться, высушить волосы, пока «трехшерстный» не покинул спортклуб.

Софья никогда так скоро не собиралась. И впервые пожалела, что не взяла с собой туш для ресниц. Глаза после бассейна красноваты, их бы подкрасить немного. Ладно хоть блеск для губ есть. Она подкрасила губы, встряхнула волосы и, шумно выдохнув, вышла из раздевалки.

Кафе располагалось возле ресепшена. Соня сдала ключик от ящика, взамен получила карту. «Трехшерстного» увидела в зеркале. Он сидел за столиком и пил коктейль. Одет был в голубую футболку поло с розочками, драные джинсы и веселые кеды на толстой белой подошве. Софья всегда считала, что такой стиль подходит юношам и геям. Но «трехшерстному» явно перевалило за тридцать, и в его традиционной ориентации можно было не сомневаться. При этом в розочках он смотрелся весьма гармонично. Легкомысленная футболка никак не лишала его внешность мужественности, а скорее подчеркивала ее.

Соня подошла, положила свой рюкзак на стул, на соседний, напротив «трехшерстного», опустилась сама.

– Как поплавала? – спросил он.

– Так себе. Вода сегодня холодная.

– Серьезно? Не заметил. – Он поднялся из-за стола. Оказался выше, чем Соня думала. Не среднего роста, метр восемьдесят пять, не меньше. – Что будешь есть, пить?

– Кофе «американо».

Мужчина кивнул и прошел к стойке. Его завораживающие Соню ягодицы обтягивались джинсовой тканью, и она с силой отвела взгляд. Когда-то, еще девочкой, Соня вычитала в каком-то дамском журнале, что именно мужская попа привлекает представительниц слабого пола в первую очередь. Став женщиной, Соня всякий раз вспоминала сей факт и мысленно фыркала. Да какая задница? Если говорить о теле, то руки гораздо притягательнее. Особенно кисти. А еще пресс. И хорошо прокачанные икры. А попа, она и есть попа. Чего на нее внимание обращать? Но сегодня она поняла, как ошибалась…

Ягодицы могут завлечь так, что даже лихорадки на губе не заметишь.

«Трехшерстный» вернулся с двумя чашками кофе. Поставив их на стол, сказал:

– Меня Сашей зовут.

Софья тоже представилась.

– Не видел тебя тут раньше.

– Я тебя тоже. Недавно ходишь в зал?

– Да как сказать, – хмыкнул он.

– Как есть.

– Я совладелец. Но спортом заниматься особо некогда, поэтому, можно сказать, я совсем не хожу в зал. Мой кабинет там, – и указал на дверь, на которой имелась табличка «Служебные помещения».

– Хорошо у вас, – похвалила детище Александра Соня.

– Не все, как выяснилось. Вода, например, в бассейне бывает холодная. – И усмехнулся.

– Нет в мире совершенства, – в тон ему ответила Софья и бросила короткий взгляд на болячку на красивой Сашиной губе, что нарушала гармоничность его образа.

– Это боевая рана, – уловив ее взгляд, сообщил Саша. – Полученная в неравном бою.

– С кем?

– С чем. С горкой в аквапарке. Говорили мне, не лезь на «Камикадзе», но я полез и долбанулся. – Соня вспомнила синяк на бедре Александра и поняла: тоже… боевая рана.

Она сделала глоток кофе. Не самый лучший, обычный «американо» из автомата. Но Соня делала вид, что пьет с удовольствием. Ей нужно было изобразить полное погружение во вкус напитка, чтобы взять себя в руки. Саша действовал на нее гипнотически. Она видела его трехцветным удавом, а себя испуганным серым кроликом. Скажи он ей сейчас: допиваем кофе и идем в мой кабинет заниматься сексом, – она не стала бы возражать. Все в нем вызывало в Соне желание: внешность, спокойная, если не сказать, ленивая манера говорить, запах… Даже растреклятая болячка, оказавшаяся не герпесом, а боевой раной, и дурацкие розочки на футболке… Это было каким-то наваждением, и Софья очень надеялась на то, что «удав» не замечает ее состояния.

Такого с ней еще не было!

Поэтому Соня не поняла, что полюбила.

– Чем занимаешься? – услышала она голос Саши.

– Кофе пью, – ответила Соня на автомате.

– Это я вижу. А по жизни?

– Я актриса.

– Снимаешься в кино? – Он был удивлен. Глаза вытаращил, и ресницы царапнули брови.

– Да, – лаконично ответила Софья.

– Ого. Так ты звезда.

Она мотнула головой. Какая уж там звезда? Даже в «Силе духа» ее никто не узнал. Обычный рабочий муравей киноиндустрии.

– Соня, а давай мы тебя снимем в рекламе нашего спортклуба?

– Да не звезда я!

– Но непременно ею станешь, не сомневаюсь. И тогда мы уже не сможем себе позволить тебя. – Саша отставил опустевшую чашку, откинулся на стуле и стал рассматривать Соню. Откровенно, если не сказать, нахально таращился на нее секунд двадцать, после чего выдал: – Вообще достаточно было бы твоего красивого лица и потрясающего тела, но то, что ты актриса, – еще лучше. Значит, можешь держаться перед камерой и с тобой не будет проблем. Опять же, в качестве бонуса, твоя будущая слава.

– Предложение интересное.

– То есть ты согласна?

– Нужно обсудить условия контракта, а потом уже делать выводы. Я дам тебе телефон своего агента, если вы договоритесь, то…

– Я не буду договариваться с агентом, только с тобой, – безапелляционно заявил Саша.

– Но так не делается, – растерялась Софья.

– А мне плевать, – лучезарно улыбнулся он. – Оставь мне свою визитку, я, как все порешаю с партнерами, тебе позвоню. Если тебя что-то не устроит, обсудим и скорректируем.

– У меня нет визитки, – только и смогла выдавить из себя Соня.

– Эх ты, звездень. – Саша подался вперед, поставил локти на стол и облокотился на согнутые крестом руки. Его лицо было в каких-то тридцати сантиметрах от Сониного. Удав приближался к кролику. – Агента имеешь, а визиток нет. – Он вынул из кармана джинсов телефон. – Диктуй номер, запишу.

Соня продиктовала. Через несколько секунд затренькал ее мобильный.

– Сохрани мой номер, – бросил Саша. – И звони по нему, когда хочешь.

Он встал из-за стола. Софья понимала, это означает, что их посиделки закончились, Александр убегает по делам. И ей стало грустно. Она не хотела, чтоб он уходил так скоро.

– Рад был познакомиться, Соня, – сказал Саша, коротко, но искренне улыбнувшись. – Надеюсь, еще увидимся.

Но Соня не дала ему отойти.

– Можно вопрос? – выпалила она.

– Конечно.

– Ты заговорил со мной, потому что увидел во мне рекламное лицо своего клуба?

– Нет, лицо, которое мне понравилось… – Он опять «облапал» ее взглядом. Если б это позволил себе кто-то другой, Соня почувствовала бы брезгливость и возмущение, а не томление и возбуждение. – Твое тело было в воде, и я не догадывался о том, что оно безупречно. Ты могла оказаться толстушкой. Меня бы это не смутило, я люблю женщин разных, в том числе пухленьких, но такие не могут рекламировать спортклуб.

– То есть ты бабник?

– А мне что, мужичником быть? – хохотнул он. – Все, Сонечка, побежал. Пока! – И, помахав ей на прощание, унесся.

Когда дверь с надписью «Служебное помещение» закрылась за Александром, Соня перевела дух. Сердце колотилось так, будто она семь километров в гору пробежала. Пришлось сходить за травяным чаем. Софья всегда его заказывала после особенно интенсивных тренировок. Попив, пошла на выход. По пути жалея о том, что не сдружилась ни с кем из работниц клуба. Ей так хотелось разузнать об Александре. Какой он, чем живет, а главное, с кем… Что, если он женат? Кольца нет, но это ни о чем не говорит. Он может состоять в гражданском браке. Или просто не носить обручалки.

Софья вышла на улицу. День выдался солнечным, теплым, таким, о каком мечтали москвичи последнюю неделю. Всем надоели хмурое небо и пронизывающий ветер. Соня подумала о том, что неплохо бы было поехать за город. У Артура была дача. Причем приличная. Не какая-то там засыпушка, а двухэтажный бревенчатый дом с мезонином. В хорошем живописном месте. Пусть не особо престижном, но не сильно удаленном от столицы. Дача – отцовское наследство. Когда его отец скончался в возрасте восьмидесяти лет, Артур с удивлением узнал, что ему, единственному, между прочим, сыну, ничего не причитается. Завещание старик не оставил, и автоматически наследницами стали две его дочери. Артуру стало обидно. Мало того, его лишили отцовской фамилии и официального статуса – батя признал его, но не подтвердил это документально, так еще и в материальном обделил. Много снимающийся в советское время артист имел и квартиру, и дачу, и гараж, и машину. Причем машину не абы какую, а «ГАЗ-21». Ту самую, с оленем на капоте. Раритет. «Волга» эта стояла в гараже и была в идеальном состоянии. Только заправь, помчится. Умели же тогда делать! Именно на машину Артур рассчитывал, когда заявил права на наследство. Сделал он это неофициально. Просто явился к старшей из дочерей отца и, пригрозив скандалом и судом, потребовал своей доли. Вся семья знала о бастарде и, чтобы не марать память о народном артисте СССР, согласилась на дележ имущества. Так Артуру досталась дача. А «Волгу» у сестер он вскоре все равно выкупил.

Соня вынула телефон и набрала Артура.

– Мысли мои читаешь, – услышала она вместо «алло». – Только что тебе звонить собирался.

– Привет.

– Салют, май дарлинг. Как вечер, ночь, утро?

– Нормально все.

– И у тебя, и у Лоры?

– Понравилась?

– Очень. Космическая женщина. Как считаешь, у меня есть шанс?

– Если честно, то нет. Не вообще, а на данный момент. Она как та лягушка, что, попав в кувшин с молоком, сбила его в масло и выжила. То есть Лора работает над тем, чтобы спастись, и на это уходят все ее силы.

Артур молчал. Соня давно поняла, что редкий мужчина понимает аллегории, поэтому разъяснила:

– Лора переживает семейную драму. И ей сейчас ни до чего. Главная задача – не сойти с ума.

– Готов стать клином, который вышибет другой клин.

– Артурито, ты спросил мое мнение, я его озвучила, – не стала раздражаться Соня. Хотя ее приводил в недоумение ход мыслей представителей сильного пола. Все так сложно, а они упрощают. – Дальше сам, мешать не буду. И даже более того, помогу. Хочу предложить тебе скататься на дачу. Погода чудесная. И Лора, я думаю, не откажется от поездки.

– Не, с дачей не выйдет ничего, я ее на прошлой неделе сдал. На полгода. Поступило выгодное предложение, и я его принял.

– Скоро лето, а ты сдал свой загородный дом?

– Я все равно весь июнь буду мотаться в Черногорию, а половину августа жить в Крыму – и там, и там будут мои клиенты сниматься. Веселое лето предстоит, не до дач. А билеты, кстати сказать, мне никто не оплачивает, так что денежки за аренду я потрачу на них.

– Ракушек мне привези.

– И батареек для транзистора? – подхватил он. Они часто вворачивали в разговоры фразы из фильмов. «Любовь и голуби» был одним из самых цитируемых. – Ты сейчас дома?

– Нет, из спортзала только вышла.

– Значит, у себя будешь через четверть часа. Или еще куда-то надо зайти?

– Не надо.

– Отлично. Я звякну через часок. Ты за это время перетри с Лорой тему.

– Какую?

– Ну, спроси, как я ей.

– Не буду.

– Почему? Вы же подружки.

– Артурито, это у тебя каждый, с кем ты хоть раз побухал, друг. А мы знакомы без году неделя и пока даже не приятельницы.

– Зато вы сестры, – продолжал зубоскалить он.

– Все, я вешаю трубку.

– Ох уж эти мне устаревшие речевые обороты…

Соня нажала на кнопку отбоя. Затем сунула в телефон наушники, включила музыку и зашагала в направлении дома. Если взять хороший темп, то как раз через пятнадцать минут будет у подъезда. Машину она не водила, маршрутки ненавидела, на такси денег не было, не говоря уже о личном шофере, поэтому спортклуб выбрала в шаговой доступности. Два километра туда, столько же обратно, это не проблема, а дополнительная нагрузка.

Пока шагала, думала о Саше. Мужчинами она увлекалась и раньше. Тот же Артур ее когда-то цеплял. Его искрящиеся глаза, его волосы, похожие на каракуль, его обезоруживающая улыбка – все это Соню привлекало. Но если бы с Артуром у нее ничего не получилось… совсем ничего… она не расстроилась бы. И увлеклась бы каким-то другим парнем. Или мужчиной. Был среди ее «фаворитов» и взрослый дядя, их педагог по сценической речи. У них был короткий, но яркий роман, закончившийся, когда Соня осознала, какая временна́я пропасть их разделяет. Она играла в «денди», когда ходила в детсад, а он не покупал его сыну, потому что считал, что «Братья Марио» и «Танки» отвлекут мальчишку от школьных занятий.

Но если не получится с Александром… она умрет!

Соня Лапицкая так испугалась этой своей мысли, что остановилась. Что такое она себе придумала? Глупость какую несусветную…

Конечно, не умрет. От этого еще никто…

И тут ее осенило. Так вот почему ее героиня Ирина Потехина дала себя убить. Потому что с любимым мужем уже ничего быть не могло, а без него она не представляла жизни.

Глава 2

Просыпаться не хотелось. И Маша отмахивалась от того, кто тряс ее за плечо.

– Отстань, – пробормотала она, перевернувшись на другой бок. Снилось Маше, что она снова сталкер по кличке Марли и бредет по подземному коридору, со стен которого свисают совершенно необыкновенные по красоте растения. Стебли как живые тянутся в ее сторону, чтобы приветственно коснуться, приласкать…

– Маша, проснись! – Голос был настойчив. – Если не откроешь глаза, я вылью на тебя холодную воду.

Но Марли не боялась холодной воды. Как и подземелий. Поэтому она продвигалась в своем сне дальше, несмотря на то что растения утратили яркость и сказочность, потемнели и стали оплетать ее. Когда они опутали ее руки и ноги, обездвижив Марли, с потолка пещеры полилась вода…

Как оказалось, воду выплеснули на Машу в реальности. Отфыркиваясь, она вскочила и стала утирать лицо.

– Проснулась наконец, – услышала Маша голос Зои. – Мы уж думали, ты таблеток наглоталась.

«Сестра» сидела на краешке кровати и держала в руке пустую пластиковую бутылку. За ее спиной стояли остальные соседки по комнате.

Голова у Маши была тяжелой. Соображала она плохо, но смогла вникнуть в суть оброненной Зоей фразы.

– Спала я так, будто на самом деле чего-то глотала, – пробормотала Маша. – До сих пор не могу очухаться.

– А ты чашку свою мыла? – спросила Зоя.

– Не помню.

– Может, на дне оставалось немного той воды, в которую снотворное было подмешано?

– Ой, а ведь точно. Я ночью пила. Но вода в чашке уже была. Значит, это та осталась? – Маша тряхнула головой.

– Тебя Назаркин хочет видеть, – сказала многодетная Света, выглянув из-за мощного плеча «сестры» Галины.

– Что доктору от меня надо?

– Да не доктору. А старшему оперу. Назаркину.

– Поняла.

Маша встала с кровати и, сунув ноги в тапки, пошлепала к двери. Хотелось подставить лицо под струю ледяной воды. А лучше облиться целиком. К счастью, в душевой никого не было, и Маша смогла совершить задуманное. Встала под «лейку» и включила холодную воду. Когда вода попала на макушку, Маша пришла в себя. Через пять секунд тело покрылось мурашками, шею заломило, а между лопатками стало зудеть. Как-то она купалась на Крещение. Как положено, трижды окуналась в прорубь. Но тогда было как будто не так холодно, как сейчас. Хоть никакого религиозного экстаза Маша не испытывала, только кураж.

Вытерпев еще несколько секунд, она выскочила из кабинки. Стала лихорадочно вытираться. Кожа по-прежнему была вся в пупырышках, да еще раскраснелась. Но мозги прочистились. И когда Маша покинула душевую, она окончательно проснулась и обрела способность здраво соображать. Для полного счастья ей не хватало только кофе. И она решила его выпить, а уж потом отправиться на поиски старшего опера Назаркина.

Маша прошла на кухню. Обычно по утрам здесь витал аромат кофе. Для всех обитательниц готовили легкий завтрак. Либо каша, либо бутерброды, либо йогурт с булочкой. И обязательные бодрящие напитки: чай и кофе. Причем чай заваривался в эмалированном чайнике. И был таким вкусным, что Маша думала, это какой-то элитный сорт. Оказалось, обычная сушеная трава. Иван-чай. Его Лидуся откуда-то целый мешок притащила. Именно она, что называется, была старшей по кухне. Организовывала завтраки и следила за тем, чтобы «сестры» не нуждались в элементарном: воде, сахаре, муке, чае, кофе, крупах, сухарях и сушках. На все это выделялись центром средства. Ограниченные, даже скудные. Но Лидуся умудрялась покупать на них продукты и обеспечивать всех «сестер» завтраками и перекусами, позволяющими не умереть с голоду. Когда-то, как Маша слышала, обитательниц «Силы духа» бесплатно кормили трижды в день. Первое, второе и компот получала каждая «сестра» и ее ребенок, если таковой имелся. Но времена щедрого финансирования прошли. И теперь жертвы домашнего насилия, попавшие под опеку Миры Салиховой, могли рассчитывать только на завтраки. И чай с сахаром и баранками. Остальное они приобретали на свои деньги или питались за счет щедрых «сестер». Таких, как Маша. Она еду покупала на всех, с большим запасом. Приносила пакеты с сосисками, сыром, овощами и вручала Лидусе. Та распоряжалась продуктами грамотно. А Галя либо кушала то, что ей перепадало из общей продовольственной корзины, либо, как говорили в сталкерском кругу, щемила в одно лицо. Она была из породы тех людей, которым были все должны, а она никому.

Сегодня эмалированный чайник стоял пустым, как и кофейник. Без Лидуси кухня осиротела. Каждый что-то попил, заварив себе пакет «Брук бонда» или бросив в чашку растворимый «Нескафе». Маше тоже ничего не осталось, как приготовить себе быстрорастворимый кофе. Есть не хотелось, поэтому в холодильник она не полезла. Но вот если бы на плите стояла кастрюля с молочной кашей, она бы себе ложку положила.

Выпив кофе, Маша покинула кухню. Она хотела вернуться в спальню, чтобы переодеться и отправиться наконец на поиски старшего опера, но тут услышала трезвон. Сначала не поняла его природы. Решила, что у кого-то на телефоне такой своеобразный сигнал. Но в фойе, мимо которого она проходила, никого не было. Стойка администратора пустовала, и охранник отсутствовал. Когда трезвон повторился, Маша сообразила, что звонят в дверь. В это время обычно в центр мог зайти любой желающий, но, очевидно, после вчерашнего происшествия свободный вход с улицы был перекрыт.

Маша прошла к двери. Камеры все еще оставались отключенными, и экран, на который транслировалось изображение с той, что над дверью, был темным. Она посмотрела в глазок, но никого не увидела. Подумала, что просто кто-то хулиганит, но звонок вновь ожил. Только издал на сей раз короткое рычание. И Маша решилась отпереть замок.

Когда дверь открылась, на нее стало падать тело. То есть человек, что пытался прорваться в «Силу духа», на тот момент, когда Маша выглянула на улицу, начал оседать. Ей удалось подхватить женщину. Это была именно женщина, судя по утепленному плащу розового цвета и ботинкам на каблучках.

– На помощь! – закричала Маша.

Женщина оказалась худенькой, и она смогла ее удержать и аккуратно опустить на пол. Плащ был с капюшоном, закрывавшим голову и частично лицо. Маша не видела, кто перед ней, пока не сорвала капюшон.

– Томочка, – ахнула она. – Что с тобой, Тома?

Вчера эта «сестра» ушла из центра с мужем, явившимся за ней, а сегодня вернулась в состоянии, которое Маша пока не бралась охарактеризовать. Но что состояние не было нормальным, совершенно точно. Тома закатывала глаза и дышала порывисто. Запыхалась, пока бежала? Обессилела? Перенервничала? Начала терять от всего этого сознание? Или все гораздо хуже?

На Машин крик сбежались люди. Первым бросился к Тамаре доктор Назаров, который, как оказалось, тоже находился в центре. Он склонился над ней, стал спрашивать, что случилось, при этом не забывая щупать пульс и расстегивать плащ. Тома не отвечала. Продолжала сипло дышать. Глаза ее совсем закатились, а тело начала бить судорога. Сначала задрожали ноги, затем руки, и уже через несколько секунд Тамару стало буквально корчить. Назарову из-за этого никак не удавалось справиться с пуговицами на плаще, но, когда он наконец расстегнул их, все увидели кровоточащую рану на животе Томы.

– Мою аптечку, быстро! – скомандовал Назаров. Маша, которой он адресовал реплику, замерла в замешательстве. Она понятия не имела, где хранятся лекарства. К счастью, кто-то из «сестер» оказался более просвещенным, и Маша услышала вопль: «Сейчас принесу!»

– Что с ней? – спросил кто-то.

– Похоже, ножевое ранение, – ответил доктор, разрывая пропитавшуюся кровью кофту. – «Скорую» вызовите.

Маша поднялась и бросилась к телефону. Где находится телефон, она знала. Набрав нужный номер, быстро сообщила оператору, кому требуется помощь и по какому адресу этот человек находится. Обернулась и увидела, что Томочка затихла.

– Она что, умерла? – в ужасе воскликнула Маша.

– Нет, пульс есть, – ответил Назаров, которому как раз принесли аптечку. Это был не обычный контейнер, имеющийся в каждом офисе или машине, а металлический чемоданчик. В нем оказалось много всего, не только таблетки, йод, бинт, но и какие-то приборы. Возможно, всего лишь для измерения давления и сахара в крови, но аптечка выглядела внушительно, и Маша немного успокоилась.

Но едва она перевела дух, дверь распахнулась. С таким грохотом, будто с крыши свалился один из листов шифера. В фойе влетел мужик с красной рожей и всклокоченными волосами. Маша сразу узнала мужа Томочки Пашу. Маляра и непризнанного художника. Увидев супругу на полу, он взвыл и бросился к ней. Но Маша не позволила ему приблизиться. Подставила подножку, а когда он упал, прижала его сверху коленом, чтобы обездвижить. Все понимали, что рану Томе нанес именно муж, поэтому остальные «сестры» присоединились, и вскоре Паша был связан по рукам и ногам поясами, ремнями, полотенцами, а еще медицинским жгутом…

Нет более грозной армии, чем армия обиженных, объединившихся против общего врага женщин.

– Отпустите меня, – каркал Паша, пытаясь избавиться от пут. – Твари! Какие же вы все… – дальше шел отборный мат, и, чтобы его не слышать, Маша пнула мужика под ребро.

– Перестань! – прикрикнул на нее Назаров, но «сестры» посмотрели с одобрением. – Чем ты ее пырнул, сволочь? – обратился доктор к Паше.

– Я Томочку и пальцем не трогал.

– Ладно, пусть так. Она сама налетела на что-то, да?

– Да-да.

– И ты хотел помочь, поэтому бежал за ней два квартала? – Они жили недалеко от центра, в пешей доступности.

– Вот именно. У нее шок. Она побежала. Я за ней…

– На что Тома налетела? Делать противостолбнячный укол или нет?

– На отвертку. Я ремонт затеял. – Павел напряг конечности, но сил освободиться не хватило. – Да развяжите же меня! Что вы себе позволяете, я буду жаловаться! Полиция! Полиция, на помощь!

– Спешим, спешим, – послышалось издали. Старший оперуполномоченный Назаркин шагал через фойе, появившись откуда-то из подвала. – Что у вас тут за беспредел?

– Вы полицейский? – всколыхнулся Паша.

– Так точно. Прибыл на ваш зов о помощи. На что жалуетесь?

– Да беспредел тут творится, товарищ начальник! Смотрите, что эти бешеные сотворили со мной.

Назаркин, вмиг оценив обстановку, покивал своей кудлатой головой и достал сотовый. Набирая номер, спросил у почти однофамильца:

– Он ее?

– Скорее всего, – ответил доктор, колдуя над раной.

– Жить будет?

– Надеюсь. Были бы жизненно важные органы задеты, не смогла бы пробежать два километра.

– Вызову людей, чтоб забрали. А девчонки молодцы, в спецназ бы их… – И, сделав Маше жест, удалился в кабинет директора.

Полицейские приехала раньше медиков. Но в этом ничего удивительного не было, поскольку отделение находилось на соседней улице. Пашу увезли. Следом, уже на карете «Скорой», и его жену. Маша проследовала в кабинет Лолиты. Причем в пижаме, забыв о том, что собиралась переодеться.

Она постучала и, услышав «войдите», открыла дверь.

Назаркин сидел за столом, подперев кулаками подбородок, и смотрел в стену. Пухлые щеки нависали над костяшками пальцев, и опер напоминал бульдога.

– Всех увезли? – спросил он, не отрывая взгляда от портрета Миры Салиховой. Оказалось, он таращится на него. В кабинете тоже имелся портрет, пусть и не такой большой, как в фойе.

– Ага.

– Садись.

Маша опустилась на кресло.

– Я ее другой помню, – вздохнул Назаркин.

– Кого? – не поняла Мария.

– Вашу жрицу.

– Миру? – на всякий случай уточнила она.

– Миру. Когда ее муж преставился, я был среди тех, кто на место гибели приехал. Стажером был.

– Как муж? Ее муж жив вроде…

– Кто – жив?

– Ясон.

Назаркин отлепил свой взгляд от портрета госпожи Салиховой и перевел на Машу. В нем читалось беспокойство.

– Девонька, с тобой все в порядке? Кукушечки от стресса не полетели?

– Ясон – это киношный персонаж, – терпеливо объяснила Маша, запоздало сообразив, что не все могут сразу понять, о чем она. – Играл его актер Дмитрий Кошелев, за которым Мира была замужем. И он вроде жив.

– Да я про Салихова. Первого мужа, баснословное наследство которого Мира Васильевна вот уже двадцать с лишним лет тратит.

– А… Я про него не знаю ничего. Думала, Мира сама заработала состояние.

– Ой, молодежь! – хмыкнул Назаркин. – Да в начале девяностых пара Салиховых была популярнее, чем сейчас Пугачева с Галкиным. Или ты и их не знаешь?

– Их знаю. А в начале девяностых я только родилась.

– Муж Миры с лошади упал, будучи в состоянии сильного алкогольного опьянения. Умер на месте. На первый взгляд несчастный случай. На второй тоже. Но я почему-то был уверен, что вдовица причастна к гибели супруга. И сказал старшо́му, что не помешало бы взять у коня кровь на анализ, мало ли чем его могли накачать, но опер посмеялся надо мной, заметил, что я слишком много читаю детективов. А я на самом деле тогда, как наркоман, на них сидел. В советское время только Агата Кристи да Конан Дойл печатались, а в девяностые в страну потоком хлынула криминальная западная литература. Я считал, что, проглатывая книжные новинки о бравых полицейских и частных детективах, не только себя развлекаю, но и чему-то учусь. Потом оказалось, что проку никакого от моих книжных знаний нет, один вред… – Он махнул рукой. – В общем, не послушали меня, стажера. Хотя, возможно, госпожа Салихова, как тогда говорили, отбашляла старшо́му и следователю. Меня в это не посвятили.

– И какой Мира была тогда?

– Похожей на олененка Бемби. Беззащитной и трогательной.

– Ничего себе трогательная и беззащитная! Сами же ее подозревали в убийстве.

– Довел ее Салихов до этого. Издевался над женой. Она счеты с жизнью сводить пыталась, да не выходило. Горничная об этом рассказала. Вот и решила избавиться от мучений иным путем. И получилось, что характерно. Знаешь, какие глаза у нее были, когда мы приехали на вызов? Полные боли, ужаса и немого вопроса. Поняла, что натворила, и не знала, как жить с этим.

– Или просто жалела мужа, который погиб так нелепо?

– Старшо́й так же сказал. Может, он и прав был. Все же опытный мужик в отличие от меня тогдашнего. Но какие у нее были глаза… – Назаркин вздохнул и снова посмотрел на портрет. – Не то, что сейчас. Если б такая вызывала нас на место гибели мужа и я бы заподозрил ее в причастности, тут же носом бы землю взрыл, чтоб это доказать. Циничная, наглая, бесстрашная баба.

– Это разве плохие качества? По-моему, в наше время выживают как раз такие.

– Да, мир перевернулся. Но когда мужик матереет – это одно, но если женщина… Печально. – Назаркин резко встал, прошел к стене, на которой висел портрет Салиховой, и развернул его «лицом» к стене. – От чего ты проснулась? – спросил он, возвращаясь на место.

Переход был таким резким, что Маша растерялась:

– Сегодня?

– Что мне сегодня? Вчера.

– Я же вам говорила, из-за темноты, я боюсь ее…

– Нет, ты испугалась, когда глаза открыла и поняла, что темно. А проснулась из-за чего? Что потревожило тебя?

– Ничего.

– Не бывает такого. Попробуй припомнить, не доносился ли до твоего слуха какой-то раздражающий звук?

– Меня не тревожат даже голоса «сестер», так что…

– Я, например, не слышу будильник, когда он звонит. И лай собаки. Но как только сосед сверху включает стиральную машину, я вскакиваю, потому что чудится, будто я в самолете, а у меня жуткая аэрофобия.

– А я темноты боюсь, поэтому и проснулась. Через веки же проникает свет. Поэтому людей тревожат солнечные лучи. А меня – мрак.

– Не сваришь с тобой каши, Мария.

– Я очень хочу вам помочь, но не могу.

– А скальпель точно в руке покойницы был? Потому что, когда мы приехали, он валялся на кровати, пусть и под рукой жертвы.

– Точно. Она держала его, как… как палочки для суши. Как-то так. – Маша продемонстрировала. – А выпал он, когда я за плечо Афанасьевны схватилась. Знаю. Нельзя было, но я на автомате.

– Не скальпелем ей горло перерезали.

– Нет?

– Не-а. Этот скальпель не очень острый, им такой точный разрез не нанесешь. Да характер раны иной. Судмедэксперт сказал, скорее опасной бритвой полоснули. То есть лезвие одинаковой толщины по всей длине.

Маша передернулась. Ей нестерпимо захотелось пить, и она, увидев бутылку минералки, попросила:

– Можно глотнуть?

– Конечно. Бледная ты какая-то сегодня, – заметил Назаркин. – Все в порядке с тобой?

– Переспала просто. Я пойду?

– Иди. Но думай, вспоминай. Уверен, ответ в твоем подсознании.

– Вы с детективных романов на сериалы переключились? Из серии «Мыслить, как преступник» и «Обмани меня»?

– Посматриваю.

– Заметно. – Маша встала и процитировала Назаркина, постаравшись передать его интонацию: – Ответ в твоем подсознании.

– А ну брысь отсюда! – разозлился опер.

– Уже ухожу, – заверила Маша и, поставив бутылку на стол, выскочила за дверь.

Глава 3

Она давно проснулась, но не вставала с кровати. Лежала в объятиях мужчины, с которым до утра занималась сексом, и боялась его потревожить. Он устал, ему нужен отдых…

Мира думать не думала, что Антон окажется таким фантастическим любовником. Сильным, выносливым, умелым. Он овладевал Мирой несколько раз и всегда доводил до оргазма.

– Теперь я понимаю, почему жена от тебя не отстает, – пробормотала Мира, обессиленно упав после третьего, но не последнего полового акта. – Ты просто секс-терминатор.

– Аэлиту в последние годы мало интересовали плотские утехи, она увлеклась тантра-йогой, и допускаю, что на сеансах занималась с кем-то сексом. Я был рад тому, что меня перестали использовать как секс-игрушку, но основной инстинкт во мне жив, так что я изголодался.

– А я думала, что у тебя не работает, – призналась Мира смущенно. – Ты сказал, что ничего не можешь дать, и я решила, ты о сексе.

– Нет, я о чувствах. А как сексуальный партнер я функционален. Хотя у меня были некоторые опасения на этот счет. Допускал мысль, что не получится так, как хотелось бы. Нервы ни к черту, да и не практиковался давно… – Антон притянул Миру к себе и нежно провел подушечками пальцев по ее спине: прочертил линию от шеи, скользнув между лопаток, до копчика. – С другой бы не получилось, – шепнул он. – Только с тобой. Ты необыкновенная!

– Нет, ты, – счастливо проворковала Мира.

Когда из сумки Антона вывалилась опасная бритва, она так испугалась, что хотела тут же бежать к телефону, чтобы вызвать полицию. Но сделать это нужно было так, чтоб гость ничего не заметил. Только бритва упала на плитку с таким звоном, что он прибежал на шум.

– Я твою сумку уронила, извини, – пролепетала Мира.

– Ничего. – Антон присел на корточки и поднял бритву. – Это подарок деда. Вещь, которая мне дороже всего остального. Он учил меня бриться ею. И с тех пор я не променяю дедов подарок ни на какой крутой станок. Кстати, ею очень удобно выбривать баки, узоры в волосах, брови опять же.

Антон говорил спокойно и уверенно. Казалось, ему даже в голову не пришло, что Мира могла подумать о нем плохо. Да, у него в сумке опасная бритва, и что? Разве это говорит о том, что именно ею было перерезано горло «сестры» Марины Афанасьевны и сделал это именно Антон? Если б это было орудие преступления, он точно избавился бы от него. Но бритва, старая, потускневшая, с надписью «Волго-Вятский Совнархоз» на ручке, была из категории памятных вещей. Никакой материальной ценности, но расстаться с ней невозможно.

Мира тут же забыла о том, что собиралась звонить в полицию. Вместе с гостем она вернулась в комнату, они выпили еще немного, а потом включили музыку. Мира нашла в Интернете песни Марка Антония. Они слушали, подпевали, хохотали. Потом начали танцевать. И как-то незаметно приблизились друг к другу настолько, что объятия подразумевались сами собой. А когда два взрослых, разгоряченных алкоголем и танцами человека соприкасаются телами, то тянутся друг к другу и губами. Мира думала, что на этом все закончится. Поцелуи ею всерьез не воспринимались. Так, баловство. Пьяненькая, она и с девушками целовалась, и с геями. А от Антона она не ждала ничего, думая, что он импотент. Даже когда он увлек ее на диван и настойчиво, но не грубо принялся ласкать грудь, она не была уверена, что далее будет секс. Обнимашки тоже не всегда ведут к половому акту. А вот когда она почувствовала бедром эрекцию Антона, да сильную такую, крепкую, дала волю своим рукам и губам. Мира многое умела. Была опытна и от природы горяча. Но она не позволила ни себе, ни Антону затянуть прелюдию, желая ощутить мужскую плоть в себе.

Мира все же пошевелилась. Руку отлежала, нужно было как минимум изменить позу. А лучше встать с кровати, чтобы отправиться в ванную и привести себя в порядок. Мира представляла, как сейчас кошмарно выглядит: волосы сбились, косметика стерлась, и это в лучшем случае, а в худшем – размазалась, и на припухших после вчерашних возлияний веках синяки. Еще и изо рта пахнет кошачьим туалетом. Ей необходимы душ, маска, укладка и макияж. На это у Миры уходил час с четвертью. Но она могла уложиться и в сорок минут, а все потому, что действия были отработаны до автоматизма. Мира вставала раньше мужчин, с которыми проводила ночь, чтобы предстать перед ними свежей. По крайней мере на первых порах. Потом, когда кавалеры привыкали к ней, могла себе позволить расслабиться. Даже макияж снять на ночь и накладные пряди.

Когда Мира пошевелилась, Антон застонал. Она решила, что придавила ему руку, и откатилась на край кровати.

– Не уходи, – попросил Антон. Голос не был сонным. – Я не шевелился, чтобы тебя не тревожить. Мне так спокойно и хорошо рядом с тобой.

– Мне тоже. – Мира не хотела поворачиваться к Антону своим помятым лицом. Но и сразу ускакать в душ после его слов не могла. Поэтому подлезла под одеяло и стала целовать его безволосую грудь, спускаясь все ниже. Эрекция не заставила себя ждать. И Мира отблагодарила Антона за удовольствие, что он доставил ей и речами своими, и действиями.

А пока он приходил в себя после бурного оргазма, она выскользнула из-под одеяла и унеслась в ванную. Вышла посвежевшая, похорошевшая, в шикарном пеньюаре, отделанном лебяжьим пухом. Она думала застать Антона в кровати. Но постель оказалась пустой.

– Антон, ты где? – крикнула она нервно. Решила, что ее гость сбежал. И ладно если просто свалил, поставив своим побегом точку в их едва зародившихся отношениях, а вдруг прихватил с собой ее украшения, гаджеты?

– В кухне, – услышала Мира и облегченно выдохнула. – Хочу приготовить нам завтрак.

– Ты еще и готовить умеешь? – промурлыкала она, зайдя на кухню и обняв Антона, замершего у отрытого холодильника, за талию. Он был в одних трусах, со спины выглядел как не сформировавшийся тщедушный подросток, но она-то знала, сколько настоящей мужской силы таит это худое, бледное, чуть оплывшее тело.

– Не умею ничего, кроме омлета и бутербродов. Но у нас нет хлеба, поэтому будем есть яйца, которые имеются.

У нас!

Мире очень понравилось, что он сказал именно так. Теперь они вместе, и это значит, что нет «я» и «ты», «мое», «твое», есть «мы» и «наше». Ей многие говорили, что в этом нет ничего хорошего. По крайней мере в ее случае. Потому что, как правило, оказывалось, что проблемы были не у Миры, а у ее мужчин, а решала их проблемы она. Тогда как ее трудности никого не волновали. А когда госпожа Салихова пыталась переложить на своих избранников часть своей ноши, они сразу забывали о том, что нет «я» и «ты», «мое-твое», а есть «мы» и «наше». И отношения разваливались. Не всегда из-за этого, но зачастую. Мира, все понимая, клялась себе в том, что впредь будет умнее и осторожнее, но как только влюблялась, забывала обо всех зароках.

Антон вынул из холодильника четыре яйца. Отстранив припавшую к нему Миру, прошел к столу.

– Ты любишь омлет? – поинтересовался Антон. – Или тебе глазунью пожарить? Ее я тоже могу.

– Все равно.

– Мне, в принципе, тоже. Яйца я в любом виде люблю, в том числе и в сыром. – Он открыл духовой шкаф и достал сковородку. Она была новой и блестящей, бирки разве что не хватало. Примерно так же выглядели кастрюли, сотейники, противни, а все потому, что Мира либо сухомяткой питалась, либо в ресторанах кушала. Готовить не любила, хотя иногда запаривала лапшу быстрого приготовления или овсянку. – Кофе можешь сделать?

– Ага.

Мире не хотелось ничего делать, только смотреть на Антона. Через силу она взялась за приготовление кофе. Но на гостя своего поглядывала из-за плеча и отмечала, что он двигается с кошачьей грацией и совсем бесшумно. Как ниндзя, восхищенно вздохнула про себя Мира. В молодости она обожала фильмы про монахов Шао Линя, каратистов и прочих восточных единоборцев. А в Брюса Ли была даже влюблена.

– Ты не занимался у-шу или кунг-фу? – спросила Мира.

– Карате.

– Это заметно.

– В школе, Мира, – рассмеялся Антон. – И всего полгода.

Мира собиралась отвесить ему комплимент, но тут по квартире разнесся звонок.

Они оба замерли. Она с чашкой в руке, он с солонкой. Обоим на ум пришло одно и то же – полиция.

– Не открывай, – прошептал Антон, как будто за стальной входной дверью с тройным уплотнением, находящейся в другом конце большущей квартиры, его могли услышать.

– И не собираюсь. Только посмотрю в глазок, кто там.

– А если с той стороны заметят, что ты подошла к двери?

– У меня супердверь, так что можешь в полный голос говорить, с супероптикой.

Звонок повторился.

Госпожа Салихова прошла в прихожую и припала к глазку. Увидела мужчину. Незнакомого. Довольно молодого, худощавого, одетого в затрапезную одежду. Он вполне мог быть полицейским. Но это ничего. Пусть бы и опер к ней заявился, которого она еще не видела. Да хоть бы и старший, которого она Хоббитом прозвала. А ее дома нет. Дверь ломать без ордера никто не осмелится. Да и не так это просто – взломать ее супердверь. Это вам не в квартиры алкашей врываться, выбивая ногой трухлявые косяки.

Мужчина надавил на звонок еще раз. Мира лучше его рассмотрела и решила, что он не из органов. Напоминал больше какого-то проповедника. У него на плече сумка объемная, как раз подходящая для религиозных брошюр. Вот только настойчив очень. Такие люди, невесть как просачивающиеся в подъезд, обычно звонят раз, максимум два, потом перемещаются к другой двери, а этот трезвонит и трезвонит и как будто не думает уходить.

– Кто там? – услышала Мира голос своего гостя. Он звучал еще тише, чем раньше. Можно сказать, Антон не выговаривал слова, а выдыхал.

Мира пожала плечами. А «проповедник» тем временем достал из своей огромной сумки какую-то книгу. Толстую. Мира решила, что это Библия или другой какой религиозный трактат и его сейчас оставят под дверью. Возможно, представители какой-то новообразованной секты узнали, где именно живет госпожа Салихова, и решили вовлечь ее в свои ряды. Дурашки, знали бы они, сколько раз до них это пытались сделать. Особенно в девяностые, когда Мира была неприлично богата, а граждане бывшего Советского Союза падки на все новое и легковерны. Тогда многие ударились в религию, стали поклоняться мессиям, батрачить на них, отписывать им квартиры, и такая богачка, как госпожа Салихова, была лакомым кусочком для любого «братства». Адепты церкви Святого Василия из числа крестьян развалившегося колхоза «Путь к коммунизму», где этот самый Василий трудился скотником до того, как на него снизошла благодать, ее даже в заложники брали, когда машина Миры неподалеку от их обители увязла в грязи по дверки. Но Мира сумела «крышу» вызвать. Приехали ребятушки, ее из плена вызволили, прихожан разогнали, мессию высекли, пожгли дом молитвенный. Хотели всю деревню спалить, да Мира не позволила. О василианцах она больше не слышала, хотя, возможно, они пытались возродиться из пепла.

«Проповедник» раскрыл книгу. Неужто молитвы под дверью читать собрался? Но нет. Взял да и вырвал из нее титульный лист. Потом достал из нагрудного кармана ручку и что-то написал. Сложив бумагу, попытался сунуть ее между дверью и косяком, но, естественно, ничего не вышло. И тогда он оставил свое послание на коврике. Потоптавшись еще несколько секунд, мужчина ретировался.

Дверь Мира не стала открывать. Бросилась в комнату, чтобы выглянуть в окно. Когда «проповедник» выйдет из подъезда, она его увидит. Ждать пришлось долго, минут пять, не меньше. Все это время Антон стоял над душой. Вопросов не задавал, теребил за руку, вздыхал и выглядывал из-за ее плеча в окно. Наконец худой мужчина с большой сумкой вышел из подъезда. Но никуда не пошел. Плюхнулся на лавочку и стал копаться в телефоне. Это был кнопочный аппарат, выпущенный лет двадцать назад.

– Это он приходил? – спросил Антон.

– Да. Записку на коврике оставил.

– То есть не из полиции он?

– Пес его знает.

– А ты проверяла свой сотовый? Звонки были?

– Я отрубила его на ночь. Пойди, пожалуйста, включи, он в спальне на тумбочке, и посмотри историю звонков. Пин-кода нет, войдешь без проблем. А я за запиской, что оставил незнакомец.

– Может, мне лучше за этим парнем с сумкой последить?

– Как хочешь.

Сейчас Антон Мире не нравился. Суетливый, пугливый. Не ниндзя – зайчик, с дрожащими ушками и хвостиком.

«Либо ночной дурман, которым Антон меня окутал своими ласками, улетучился, либо я протрезвела», – сумрачно подумала госпожа Салихова и вернулась в прихожую.

Дверь она открыла только после того, как изучила площадку в глазок. Подняв записку, тут же скрылась в квартире.

Лист был вырван из книги по сайентологии Рона Хабберта. Его последователи тоже пытались заманить Миру в свои ряды. Делали это грамотно, аккуратно, в отличие от деревенских василианцев, но и им ничего не обрыбилось. Но книжку Хабберта, врученную ей, Мира пролистала. Прочесть – терпения не хватило, толстая очень. Но у нее была именно такая, из которой был вырван лист. Титульный она изучила! Тот же шрифт, та же плотность бумаги. Стандарт, возможно.

Госпожа Салихова развернула записку. На листе бегло, ручкой, в которой заканчиваются чернила, было написано: «Здравствуй, мама. Наконец-то я тебя нашел! Не представляешь, как я счастлив. Жаль, не застал дома, хотя мне сказали, ты в Москве. Пожалуйста, позвони мне».

Далее следовал номер телефона. И подпись – Коля Салихов.

Мира опустилась на низкий столик, что стоял в прихожей лишь для того, чтобы на нем разместился редкий кенийский кактус с иглами, похожими на покрытые инеем ветки саженца. Но он только выглядел трогательным и пушистым, на самом деле был колючим, а его цветами можно было насмерть отравить человека. Правда, не цвел он в Евразии, только в Африке или в специальных теплицах. Когда иглы кактуса впились Мире в задницу, она взвизгнула. На возглас из комнаты прибежал Антон.

– Что такое? – обеспокоенно спросил он.

– Укололась.

– А что в записке?

Мира протянула ему книжный лист, на котором было написано пять предложений. Грамотно и лаконично.

Антон пробежал по строкам глазами.

– У тебя есть сын? – удивился он.

– Нет. Я даже ни разу не была беременной.

– Тогда что это за Коля Салихов?

– Без понятия. Но я хочу узнать – кто!

И, схватив с вешалки куртку, выскользнула за дверь в одних тапочках из парчи с кроличьими помпонами.

– Эй, можно же позвонить! – крикнул вдогонку Антон. – Я телефон твой включил…

Но Мира не остановилась.

Глава 4

Лора купила себе замечательную одежку: брючки, тонкий свитер-водолазку нежного салатового цвета, куртку-косуху. И пусть куртка была из кожзаменителя, но так прекрасно села, что снимать не захотелось. Еще Лора приобрела рюкзак и бейсболку. Кепки ей всегда шли, но она их только мерила, не носила – не вязался этот головной убор с ее образом. А сейчас ей хотелось отойти от себя прежней. Преобразиться. Стать совершенно другой. И Лора решилась на то, от чего воздерживалась годами. Она зашла в первую попавшуюся парикмахерскую и попросила мастера сделать ей короткую стрижку.

Лора всегда ходила с длинными волосами. Сколько себя помнила. Ей нравились косы и конские хвосты, хотя классе в седьмом захотелось изменить прическу. Обкорнаться коротко, а затылок выбрить. Родители отговорили. Мама отвела Лору к своему мастеру, и он сделал ей модную тогда ступенчатую стрижку, но на длинные волосы. Девочка осталась довольна. Она сушила волосы феном, укладывала, покрывала лаком и чувствовала себя взрослой. Впрочем, быстро наигралась и вернулась к косам и хвостам, пусть и видоизмененным с учетом возраста. Впоследствии все эксперименты с волосами сводились к минимуму – Лора то отмахивала концы, то выстригала челку, то укорачивала пряди, спадающие на лицо. Мансур полюбил ее с локонами до лопаток, убранными набок. А женился, когда волосы достигли талии. И попросил не стричься. Как будто уже тогда представлял, как будет наматывать ее косу на кулак.

Избавившись от обручального кольца, Лора решила и волосы сбросить. Как делают животные. Только они линяют, когда времена года меняются, а она – когда вся жизнь.

Мастер, к которому Лора попала, оказался понятливым и немногословным. Она объяснила, какую прическу хотелось бы увидеть на голове, он не стал уговаривать на другую и достойно постриг. Но Лора все равно, покинув салон, кепку на голову напялила. И стала похожа на пацана – она видела свое отражение в зеркальных витринах.

Оставалось только телефон приобрести сотовый. Да, когда-то, не так уж давно, все обходились без персональных средств связи, включая Лору, но сейчас… Как будто что-то из нижнего белья забыла надеть, если вышла из дома без мобильника. Или того хуже – юбку. И идешь в одних трусах по улице.

Пока Лора находилась в «Силе духа», пользовалась стационарным телефоном, дважды звонила маме. Могла бы и у «сестер» попросить, если бы потребовалось, но там она и одеждой чужой пользовалась, и питалась тем, что дадут. Сейчас она более-менее самостоятельная, пусть и живет у Сони. Значит, необходимо приобрести аппарат. Но главное, сим-карту, которую без паспорта не оформят.

Лора зашла в большой торговый центр и присмотрелась к людям, что крутились возле салонов сотовой связи. Многие брали в кредит телефоны. И, естественно, имели с собой паспорта. Она подошла к одинокому потрепанному мужчинке средних лет, который приобрел аппарат бизнес-класса, достойный олигарха (ее удивляли слесари, таскающие в карманах своих видавших виды курток новейшие смартфоны, но таких было немало), и попросила его оказать ей услугу. Естественно, не даром. За тысячу рублей. Мужчина с радостью исполнил просьбу и, получив гонорар, нырнул в цокольный этаж, где располагался продуктовый супермаркет, наверняка чтобы приобрести бутылку и закуску и обмыть свой крутой гаджет.

Себе Лора телефон купила простейший, как и планировала. Продавцы пытались ее заинтересовать другими моделями, более продвинутыми, пусть и не очень дорогими, но она никого слушать не стала. Закончив покупки, Лора поднялась на последний этаж торгового центра и вознаградила себя огромным куском шоколадного торта и шоколадным же мороженым.

За сутки она умудрилась истратить две трети вырученной от продажи кольца суммы. Да, это не такие уж большие деньги, и были времена, когда она спускала вдвое больше за час, но пришла пора подумать об экономии. Ковыряя мороженое, которое после торта уже не лезло, Лора набрала мамин номер.

– Дочка, ты? – обрадовалась она, услышав голос Лоры. – С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо.

– Точно?

– Мам, да что случилось?

– Твой приходил. А если точнее, прилетал, как дракон огнедышащий. Крылами махал, дым из ноздрей пускал, рычал на меня. По квартире пронесся, в шкафы заглянул и даже под кровать. Тебя искал. Но когда понял, что я тебя не укрываю, успокоился. Даже извинился. Сказал, что очень волнуется за тебя, потому что ты дома уже неделю не появляешься, и если я знаю что-то, то обязана ему сообщить.

– Ты, надеюсь, ничего не сказала?

– Как ты меня и просила, ничего. И он ушел. А я не знала, куда деть себя. Мне неспокойно. Я переживаю за тебя. Если б ты объяснила мне, что между вами происходит, мне легче было бы…

– Мамуль, не сейчас. Позже, хорошо?

– А если он объявит тебя в розыск, мне продолжать отмалчиваться?

– Нет, если дойдет до такого, я найдусь.

– Так, может, пора? Найтись? Человек ведь на самом деле волнуется. Я не люблю его, о чем тебе всегда говорила, но нехорошо это – держать супруга в неведении, жива ты или нет. Мучается же…

– И хорошо, что мучается, – жестко проговорила Лора. – Мам, ты номер этот сохрани, я пока на нем.

– Ладно, ладно. А живешь ты у кого?

– У приятельницы.

– Тебе деньги нужны, наверное?

– Пока нет, имеются. Не волнуйся за меня, мам. Я в порядке. Завтра позвоню, целую, пока.

Закончив разговор с мамой, Лора тут же попросила счет. Доедать мороженое, за которое она заплатила приличную по ее теперешнему бюджету сумму, не стала. Настроение испортилось, и аппетит пропал окончательно. Расплатившись, Лора ушла из кафе. В квартиру Сони возвращаться не хотелось. Что ей там делать одной? Лежать у телевизора? Читать? Нет, все не то. Лора вдруг подумала, что с удовольствием провела бы время в компании приятного парня. Веселого, легкого, обаятельного… Такого, как Артур. Пожалуй, если бы у Лоры был его номер, она бы позвонила.

«И хорошо, что у тебя его нет, – мысленно рявкнула она на саму себя. – Артур не аниматор, чтоб развлекать хандрящих барышень. И если он с тобой заигрывал, значит, хотел близких отношений, пусть и на раз-два. А ты не готова к отношениям. И сама не знаешь, когда будешь готова… Так зачем морочить голову хорошему парню?»

И Лора пошла гулять в одиночестве. К счастью, погода позволяла.

Когда она села на лавку в сквере, чтобы передохнуть, затрезвонил ее новый мобильный. Это звонила Соня, которой Лора отправила эсэмэс с номером.

– Привет, – поздоровалась Соня. Голос у нее был какой-то взволнованный.

– Здравствуй еще раз, – откликнулась Лора. Они виделись за завтраком.

– Ты дома?

– Нет, гуляю.

– Одна?

– Да, а что?

– Поговорить с тобой хотела, – выпалила Софья. – Нужно поделиться кое-чем. А Артур не поймет, он мужчина. Да и не раскроюсь я перед ним, постесняюсь. А подруг у меня нет. Давние, школьные, далеко и живут своей жизнью, а новыми не обзавелась: артистический мир такой неискренний, а я вращаюсь только в нем, и…

– Стоп-стоп, не тараторь, – оборвала ее сумбурную речь Лора. – Если ты собираешься домой, то я вскоре подъеду, и поговорим.

– Буду через десять минут.

– Я чуть попозже. До встречи.

– Пока. И спасибо.

Закончив разговор, Лора поднялась с лавки и направилась к метро. Путь до дома она намеревалась преодолеть пешком, но на это ушел бы час, не меньше, а ее ждали.

Когда Лора приблизилась к подъезду, то увидела Соню. Она раскачивалась на качелях под возмущенным взглядом щекастой девочки в огромной розовой шапке с заячьими ушками, которую не замечала. Софья Лапицкая витала в облаках в прямом и переносном смысле: была погружена в какие-то приятные думы, а глаза ее были устремлены в небо.

– Вы тоже качаться? – сердито спросила девочка-зайчик. – Если да, то сейчас моя очередь.

Лора покачала головой. Но толстушка не поверила:

– Эта тетя тоже говорила, что посидит минуточку и уйдет, а качается уже тыщу лет.

– Так уж и тыщу? – улыбнулась Лора. Глядя на «зайчонка», она подумала о том, что хочет дочку. Не Петра, а уж тем более Самира. А Катюшу. Она в детстве обожала это имя и злилась на маму за то, что она не назвала ее так. «Если у меня родится дочь, она будет Катей, – решила Лора. – И я куплю ей такую же шапку!»

Софья услышала голоса и спустилась с небес на землю.

– О, Лора, это ты, – обрадовалась она. – Быстро добралась. А я решила тебя тут подождать, на улице.

– И занять детские качели. А тут, между прочим, есть еще желающие покачаться.

– Да, – выдвинулась вперед девочка. – Качели детские, поэтому взрослые не могут их занимать.

– Грозная какая, – рассмеялась Соня. – Именно из таких вырастают Гали. – Это она имела в виду самую ворчливую и несговорчивую «сестру».

Уступив «зайчику» качели, Софья взяла Лору под руку, но тут же отстранилась, внимательно рассматривая.

– Ты волосы под кепку убрала?

– Нет, состригла.

– Обалдеть! У тебя коса была как у Китнисс Эвердин.

– Это еще кто?

– Ты что, «Голодные игры» не смотрела?

– Нет. Я не фанат голливудских блокбастеров.

– Но рекламу видела?

– Наверное. Не помню.

– А, не важно, – отмахнулась Софья. – Сними кепку, – попросила она. Лора стянула бейсболку и растрепала челку. – Мне нравится. Ты с этой прической другая… Дерзкая такая, неформальная. И очень юная.

– Спасибо.

Лоре приятно было слышать комплименты от Сони. Они звучали искренне. Лапицкая вообще все больше нравилась ей. Пожалуй, Лора смогла бы с ней подружиться. Это было бы приятно обеим. В одном девушки были похожи – обе они не имели подруг. Старых растеряли, а новых не приобрели. Софья не доверяла женщинам своего артистического круга, а Лора, как стала женой Мансура, попала в блокаду. Будучи любовником, он противился тому, чтоб его хабибти выходила из дома без него. Став же законным мужем, просто-напросто запретил ей это. Нет, в магазин или химчистку – пожалуйста. К маме тоже можно. Но в ресторан с девочками или, не дай Аллах, клуб… Категорически нет! Боулинг, кино, выставки тоже под запретом. Туда ее подружки, те самые, что присутствовали на свадьбе, таскаются с одной целью – найти мужиков. И в спортзал ходить незачем. Там толпы озабоченных качков. Когда они на препаратах перед соревнованиями, тестостерон зашкаливает, и им лишь бы кого трахнуть. Дома есть беговая дорожка и гантели – занимайся. И в гости Лора никого привести не могла. Мансур не запрещал этого. Но свое недовольство не только не скрывал, а явно демонстрировал, и визитеры быстренько убирались восвояси.

Девушки дошли до квартиры, Соня отперла дверь и пропустила гостью вперед.

Лора, разувшись, тут же бросилась в туалет. Если раньше ее мутило и выворачивало наизнанку в периоды беременности, то сейчас только писать хотелось часто.

Когда она вышла из уборной, Соня все еще была в прихожей. Бросив спортивную сумку на пол и сорвав с себя куртку, она стояла перед большим зеркалом.

– Я красивая? – спросила она у Лоры. – Только честно.

– Временами.

– То есть иногда ничего себе, а обычно дурнушка?

– Не так. Обычно просто приятная девушка, а иногда красавица писаная. Сейчас, например, от тебя глаз оторвать невозможно. Ты изнутри светишься.

– Это потому что я влюбилась. – И засмущалась, отвернулась.

– Так вот о чем ты хотела поговорить? – Соня закивала. – Когда ты успела? – удивилась Лора. – Еще вчера говорила, что не знаешь, каково это – любить.

– Сегодня, в зале. Я плавала в бассейне, а он на меня налетел…

Далее последовал рассказ о том, как развивались дальнейшие события. При этом девушки переместились в кухню, уселись по табуретам и налили себе воду из стоящего на столе графина. Попив, Соня вскочила и бросилась к холодильнику. То ли сильно есть захотела, то ли просто не знала, куда деть энергию.

– Он назвал меня красивой, понимаешь? – Она достала гуляш, но тут же убрала назад. – А я без макияжа, с хвостиком – обычная. Это при параде я бываю очень эффектной, признаю. Да и изнутри не светилась, более того, была сердита. Что он мог во мне найти?

– Увидел твою внутреннюю красоту. – Лора сделала жест, чтобы Соня вернула гуляш. После сладостей ей хотелось чего-то горячего, мясного, острого. Хотя бы ложечку.

– Ты веришь в то, что мужчинам есть дело до внутренней красоты? Да и нет во мне чего-то особенного. Я самая обыкновенная.

– К чему ты ведешь?

– Что, если Саша ловелас, который цепляет телочек, не отходя от рабочего места?

– Такое тоже может быть. Но выбрал он тебя, не так ли? Значит, именно ты ему понравилась.

– А больше в бассейне девушек сегодня не было. Только я. Нет, там еще возрастные тетеньки плавали, но их уж он наверняка не рассматривал.

Соня поставила гуляш на плиту. Включила чайник. Но тут же вернулась к холодильнику.

– Я боюсь обнадеживаться, – сказала она, доставая фрукты. – Сейчас напридумываю себе сказочку, а потом окажусь в суровой реальности и сорвусь.

– В смысле? Начнешь бухать, ширяться или беспорядочно совокупляться?

– Сама не знаю, чего от себя ждать. Я никогда не влюблялась вот так, с первого… нет, второго взгляда. Поэтому какие-то разочарования переживала довольно спокойно. Но сейчас мне кажется, что я жить без Саши не смогу, если он поиграет мной и бросит. Лучше уж тогда ничего и не начинать…

«Лучше, если мужчина, поиграв, бросает, чем, заигравшись, не отпускает», – с горечью подумала Лора.

– А ты события не торопи, – сказала она вслух. – Может, вы и не встретитесь больше?

– У меня есть его телефон, и я не удержусь, позвоню. Меня уже раздирает желание сделать это. Но я жду от Саши первого шага. – Соня схватила мандарин и, очистив его, начала по одной отправлять дольки в рот. Проглатывала их, как семечки. – Я спросить хотела, это нормально, вот так взять и в один миг потерять голову?

Лора пожала плечами.

– Извини, конечно, что опять попыталась нарушить границы твоей приватности, но блин… – Соня замолчала обиженно. Тут же встала и начала помешивать гуляш, зашкворчавший в сковороде.

– У меня не так было, поэтому я не знаю, нормально или нет потерять голову в один миг, – мягко проговорила Лора, решившая чуть подвинуть границы. Соня не обернулась, поэтому ей легче было продолжать: – Я влюблялась постепенно. Причем чем больше видела достоинств, тем сильнее увязала в своем мужчине.

– Ты о муже?

– О нем. Он единственная моя любовь. Другой не было. И, возможно, не будет. Он тот, кто делал меня самой счастливой и самой несчастной. С ним я возносилась и падала. С небес в преисподнюю. Сейчас я карабкаюсь, чтобы оказаться где-то на уровне поверхности земли. Но если ты спросишь меня, жалею ли я о том, что этот мужчина был в моей жизни, отвечу без колебаний – нет.

Тут из прихожей донесся звонок мобильного. Соня, отшвырнув ложку, которой помешивала гуляш, понеслась туда. Как пить дать решила, что это Александр с ней решил связаться.

Лора встала с табурета, подошла к плите и втянула носом аромат.

– Божественно, – пробормотала она, после чего выключила газ. Мясо уже достаточно нагрелось. Лора накрыла его крышкой, чтоб еще немного потомилось, и заварила чай.

– Звонил Артур, – услышала она голос Сони. В нем явно читалось разочарование. – Зовет вечером где-нибудь посидеть. Втроем.

– А что? Можно.

– В принципе, да. В кальянной, к примеру. Покурим, чайку попьем. А можно и по коктейлю вдарить.

– Ты так Артуру и сказала?

– Нет, велела ближе к вечеру звонить. – Соня плюхнулась на табурет и с надеждой посмотрела на телефон, который притащила с собой. Ждет звонка от Саши. Хотя прошел всего час с момента их расставания. От силы два.

– Тебе гуляш накладывать?

– Нет. Чайку бы.

– Заварила уже.

– Я даже не знаю, женат ли он, – выпалила Соня, как будто разговор об Александре не прерывался.

– Кольца нет на пальце?

– Нет. Но это же ни о чем не говорит, так?

– Так. А если бы ты узнала, что он несвободен?

– Не стала бы связываться.

– Тогда нужно выяснить.

– Но как? У меня была мысль поспрашивать у персонала, но я прогнала ее.

– Интернет тебе в помощь.

– И как я его там найду? Фамилии не знаю. Имя только. И то он мог выдумать.

– Если Александр не обманул и он совладелец клуба, то фамилию его узнать просто.

– Я за планшетом, – вскочив, бросила Соня. Она сегодня напоминала реактивный двигатель.

А Лора принялась за гуляш. Но не успела съесть и пары кусочков, в кухню вернулась Софья.

– С чего начать поиски? – спросила она.

– Зайди на сайт спортклуба.

– Точно! – Она схватилась за кружку с чаем, которую Лора поставила перед ней, но тут же отдернула руку с воплем: – Ай, горячо!

– Ручка для того и приделана, чтобы за нее браться.

Но Соня ее не слышала, бегала пальцами по экрану. Лора не стала ей что-то еще под руку говорить, вернулась к еде. И сама не заметила, как слопала всю тарелку гуляша.

– Нашла! – воскликнула Соня. – Вот он, смотри. – И развернула планшет.

Лора увидела групповое фото с какого-то мероприятия. На нем трое мужчин и две девушки в форме черлидерш.

– Который из парней Александр? – уточнила она. Все трое были хоть куда, молодые, подтянутые. Но тот, на кого она думала, понравился ей меньше всего. Быть может, потому, что Лора любила брюнетов, а он был белобрысым.

– Вот, – Соня указала как раз на него. – Но в жизни он другой. В нем столько непоколебимой мужской уверенности…

– И отличная задница, которую тут не видно, – усмехнулась Лора. – Но он и на фото очень даже.

– Но не в твоем вкусе, да?

– Мое сердце безраздельно принадлежит брюнетам.

– А у него щетина темная.

Софья вновь положила планшет перед собой и углубилась в изучение информации. Лора ей не мешала. Помыла тарелку, выбросила шкурки от мандарина и вернулась на место, чтобы попить чаю.

– Мазаев! – вскричала Соня. – Александр Мазаев. Тридцать два года, по знаку зодиака Телец.

– Подходит?

– Я не верю в астрологию. У меня оба родителя Тигры, а они, как считается, не могут ужиться под одной крышей, но за тридцать лет брака ни разу не поругались… – И замолчала резко.

– Что?

Соня отложила планшет, встала. Отвернувшись к окну, сдавленно произнесла:

– Александр Мазаев женат. Имеет дочь шести лет.

Глава 5

Она всматривалась в лицо Коли, пытаясь найти сходство со своим лицом. Не получалось. А Антон сразу подметил. О чем сообщил Мире, шепнув на ухо: «У него твои глаза и подбородок». Но госпожа Салихова встречала сотни людей, у которых тоже были голубая, в зеленых крапинах радужка и чуть выдающаяся челюсть.

– Можно попросить ваш паспорт? – обратилась к «сыну» Мира. Парень сидел напротив нее и пил чай. Сам попросил. Сказал, замерз и хочет согреться.

– Да, конечно. – Он достал из кармана паспорт и протянул Мире.

Она раскрыла его на первой странице и вскричала:

– Вы Иванов, а не Салихов!

– Да. Мне фамилию дала женщина, родившая меня.

– То есть ваша мать?

– Не совсем. Моя мать – ты. А Иванова Марина Борисовна меня просто родила.

– Ничего не понимаю.

– Можно мне еще чаю? – Он протянул Мире опустевшую кружку.

Ее взял Антон, он держался рядом. Антон собирался уйти, чтобы встретиться со своим человеком, что делает паспорта, но побоялся оставить Миру без присмотра.

– Об искусственном оплодотворении ты наверняка слышала? – Коля обращался к ней на «ты», и это резало слух. Мира морщилась, но терпела.

– Естественно.

– Вот я благодаря ему и появился на свет.

– Но при чем тут я?

– Вылупился, если можно так сказать, я из твоей яйцеклетки.

Госпожа Салихова посмотрела на Антона, который возился с чаем:

– Полицию лучше вызывать или медиков из дурки, как думаешь?

– Дай ему закончить, – мягко проговорил Антон и успокаивающе похлопал Миру по спине. После чего поставил перед Колей кружку со свежезаваренным чаем.

Она послушалась и выжидательно уставилась на самозваного наследника.

– Салихов мечтал о детях, – продолжил Коля. – Причем от тебя. Но не хотел, чтоб ты рожала. Не знаю почему. Может, за фигуру твою переживал. Или боялся, что не выносишь. Теперь уж не узнаешь. В общем, когда ты у гинеколога была, у тебя яйцеклетки взяли. А Салихов сдал сперму. В пробирке произвели оплодотворение и…

– Стоп, неувязочка! Взятие яйцеклетки – это не такая простая процедура. Не мазок какой-нибудь.

– Да. Поэтому тебе укол сделали, чтоб ты не поняла ничего. Было такое, что ты явилась на плановый осмотр, а тебе сказали: ой, у вас тут воспаление, давайте обезболим, чтоб нормально обследовать?

– Нет, но когда мне кисту прижигали, я сознание потеряла.

– Ну, вот. Кисты, скорее всего, и не было. А если и была, то ты не сама отключилась, а тебя вырубили.

Встрял Антон:

– А откуда ты обо всем этом знаешь?

– Об этом позже. Давайте я по порядку… Чтоб не запутаться. Так вот, в пробирке появился зародыш и его подсадили женщине. Той самой Ивановой Марине Борисовне. Прижился сразу, что удивительно. Обычно приходится несколько попыток предпринимать. А тут с первой. Судьба. Салихов Марину нашел через агентство, которое занималось подбором доноров спермы, суррогатных матерей и приемных детей. В общем, обеспечивало всех желающих потомством. Оно было на тот момент единственным в России. И гонорары «инкубаторам» причитались огромные. Марина Иванова на свой рассчитывала купить квартиру в Москве. Плюс девять месяцев жить, как принцесса. Ее были обязаны обеспечивать всем: от комфортного жилья до свежевыжатых соков. Сначала так и было. Но через четыре месяца все закончилось. Агентство просто-напросто перестало существовать. Учредители нахапали бабла и свалили на Каймановы острова или в Сингапур – тогда многие так поступали. Марина хотела бы связаться с заказчиком, но не имела возможности. Напрямую они никогда не общались. Она не знала, кто родители ребенка, который рос в ее утробе. Агентство по желанию клиента соблюдало анонимность. В итоге Марина доносила дитя и произвела на свет. Хотела отдать на попечение государству, но роды оказались тяжелыми, с осложнениями, ей сделали операцию, после которой она лишилась возможности стать матерью. И Марина оставила сына. Назвала Колей. Дала свою фамилию.

Он сделал шумный глоток чая. Причмокнул, как дед какой-нибудь. Ему бы еще кусок сахара на зуб…

Миру передернуло. Она не верила Коле Иванову. Но на миг допустив, что вся его история – правда, госпожа Салихова испытала чувство омерзения. «Сынок» не просто не нравился ей, он вызывал неприязнь. Причем настолько сильную, что Мира решила выкинуть чашку, из которой он сейчас пьет чай.

– Марине было трудно поднимать ребенка одной, – продолжил Коля. – Она понаехавшая, в Москве никого, да и там, откуда родом, тоже померли все. Поэтому неудивительно то, что она к сектам прибивалась. Получала там поддержку, моральную и материальную. Только когда выяснялось, что взять с Марины по большому счету нечего, изгоняли ее. Но благо в те времена сект было достаточно. И вот как-то, будучи сайентологом, она попала в богатый дом. И хозяйка оказалась очень похожа на Колю. А скорее Коля на нее. Те же глаза, подбородок…

Антон посмотрел на Миру со значением. Типа, а я что говорил?

– Были у меня сайентологи, – нервно выпалила госпожа Салихова. – Охранник, дурак, пропустил, не знала, как выгнать. Много говорили и книжку оставили. Больше я их не видела.

– Да, но Марина еще пару раз приходила в дом в твое отсутствие. Охранник из сайентологов был. И много всего рассказал Марине о Салихове и жене его. Поняла она, что вы биологические родители ее сына. Думала рассказать тебе, да побоялась, что отберешь ребенка. Привязалась она к Коленьке, полюбила, как родного. И ушла из дома твоего и из секты. В другую подалась. Я не помню какую. Все мое детство – это скитание по каким-то общинам. Меня учили то одному, то другому. Начиная от молитв, заканчивая пищевыми пристрастиями. Вчера я стоял на коленях у иконы и кушал картошку с квашеной капустой, а сегодня уже возношу хвалу солнцу и клюю зерна. И все с благоговением и радостью. А иначе как? Я послушный. Я верю всему, что мне говорят. Я учусь, принимаю и… Забываю, едва попадаю в другие условия. В школу я пошел поздно, в восемь лет. Там меня дразнили. Вскоре начали бить. Я просил Марину забрать меня оттуда, но она сделала это только после того, как я окончил начальную школу. Она как раз примкнула к новой секте, и мы отправились в отдаленные регионы проповедовать, потому что в Москве и области, а также крупных городах Центральной России всем уже осточертели экзотические религиозные конфессии, и их представителей не просто гоняли, начали бить. Кочевая жизнь мне нравилась, жаль, быстро закончилась. Марина заболела серьезно, и нам пришлось вернуться в Москву. Жили мы в общежитии. В одиннадцатиметровой комнате. Спали на креслах-кроватях. Между ними был впихнут шкаф. Остальную мебель заменяли религиозные книги. Мы их стопкой складывали, накрывали чем-нибудь, и получались стол, тумба, табуреты.

Он рассказывал историю своей жизни с такой бесстрастностью, будто вслух читал книжку, которая ему совершенно не интересна. Лицо каменное. Глаза пустые. Как у рыбы.

Госпожа Салихова вновь передернулась.

– Заканчивайте свой рассказ и убирайтесь вон, – выпалила Мира. Антон, услышав эту реплику, дернул ртом. Не ожидал от Миры такой грубости.

Коля же воспринял ее выходку спокойно:

– Я думал, тебе будет интересно, но раз нет, то… Заканчиваю. Марина все болела. По-женски. Нам уже никто, кроме государства, не помогал. Жили на пособие. Марина умерла, когда мне исполнилось пятнадцать. Но не от болезни. Ее машина сбила. О том, что я не ее сын, рассказать не успела. Хотя, как потом выяснилось, собиралась. Но лишь на смертном одре, чтоб я не бросил ее и не убежал искать своих настоящих родителей. Меня забрали в детдом. И прямиком оттуда я отправился в армию. Через год вернулся в Москву, получил комнату. Устроился охранником в большой супермаркет. Начальником у нас был… Догадайся кто?

– Догадалась, – буркнула Мира. Тот самый охранник-сайентолог, что когда-то на нее работал. – И откуда он узнал, что вы – это вы?

– Мы много разговаривали, и это выяснилось в процессе общения. Я рос без отца и поэтому тянулся к взрослому, сильному мужчине, под началом которого работал. Я называл его батей. И он не возражал. Я заменил ему сына, которого у него не было и не могло быть – из-за серьезного ранения мой друг стал непригодным для детопроизводства.

– И вы с ним, значит, решили найти меня?

– Батя считает, что я должен сделать это. Не ради себя даже, ради тебя. Ты уже немолода…

– Мне нет и пятидесяти, – с едва сдерживаемой яростью процедила Мира.

– Только не говори мне, что не подкорректировала дату рождения в своем паспорте. Тебе хорошо за пятьдесят. Ты одинока: близких родственников у тебя нет, детей тоже. Родить ты уже не сможешь, хотя замуж выйти – запросто. Но за какого-нибудь прохвоста, которого интересуешь не ты, а твои деньги.

– А тебя, значит, не деньги мои интересуют? – Мира расхохоталась. Она перешла на «ты», поскольку «выкать» уже было глупо. – Батю, конечно же, тоже. Вы, мальчики, альтруисты. И все затеяли исключительно ради моего блага. Готовы даже «дошираком» со мной своим поделиться, да? И снять с себя последнюю робу? Я не удивлюсь, если ты, когда меня кинет новый муж-проходимец, пропишешь меня в своей комнатушке.

– Если ты признаешь меня своим сыном, то конечно.

– А если нет?

– Я вынужден буду добиться этого через суд.

– И все это не ради денег?

– Ради справедливости.

Как же ей хотелось запустить в «сынка» чашкой. Но Миру хорошо воспитали. Она не могла себе этого позволить. Поэтому, сделав глубокий вдох и шумный выдох, обратилась к Антону:

– Ты можешь вышвырнуть этого человека из моего дома?

– Я бы не советовал себя грубо трогать, – отреагировал Коля. – Батя научил меня разным приемам, и я могу оказать сопротивление. Уйду, как закончу. И это произойдет совсем скоро.

– То есть я еще не все услышала?

– Я – твой сын. Росший в чуждой среде, называющий мамой постороннюю женщину. Сказал бы, как кукушонок, но ты не подбрасывала меня в чужое гнездо.

– Да эта женщина родила тебя и воспитала. Кто она, если не мать?

– Я верю в генетику. Поэтому не корю себя за то, что всегда считал Марину чужой. Мой интеллект выше среднего, хотя, по сути, не учился нигде. Но я правнук академика и…

– Цыгана-конокрада. И внук доярки и скотника. Не забывай про предков своего предполагаемого папочки.

– Но я явно пошел в тебя, – не сдавался Коля.

– Все, я от тебя устала. Прошу, уйди.

– Я понимаю, тебе надо осмыслить все. Поэтому не буду мешать.

Коля встал и подтянул штаны, которые были ему велики как минимум на три размера: джинсы с резинкой сзади. Мира предполагала, что эти джинсы были выпущены году эдак в 1985-м для тучных мужчин. Коля явно купил их в секонд-хенде. Как и куртку с погончиками и блестящими клепками. Только она в отличие от брюк была маленькой, куцей. И Коля сверкал своими тощими запястьями, покрытыми цыплячьим пушком.

У госпожи Салиховой не возникло сомнений в том, что это маскарад. Никто сейчас так не одевается. Даже малоимущие. Всегда можно купить пусть и дрянные по качеству, но симпатичные вещи. Мира видела из окна машины вывески магазинов «Эконом». Там штаны по пятьсот рублей, куртки по семьсот. Коля на свою зарплату охранника имеет возможность обрядиться там с ног до головы…

Заметив пристальный взгляд Миры, он сказал:

– Я не трачу деньги на одежду. То, в чем хожу, – подаяние. С тех самых сектантских времен. Книги и старые шмотки – вот и все мое наследство. Когда меня забирали в детдом, я спрятал его в подвале. И его даже не взял никто, кому нужно?

– На что же ты тратишь деньги? – не удержалась от вопроса Мира.

– На лошадей. Очень я их люблю. Отлично езжу верхом. А катание на лошадках удовольствие не из дешевых.

Мира мысленно фыркнула. Ага, понятно все. Почитал про Салихова, узнал, что тот был неравнодушен к лошадям, вот и придумал этот ход.

– А сегодня выяснил, что у нас это семейное. Мой прадед коней не просто так воровал, наверное, – улыбнулся Коля.

Шутник!

– Антон, проводи, пожалуйста, Николая к выходу, – попросила Мира.

– Я сам найду выход, – мотнул головой тот. И выпятил нижнюю губу. Мира сама так делала, когда сердилась. – Но прежде чем уйти, хочу оставить тебе вот это. – Он сунул руку в карман и достал пузырек с красной жидкостью. – Тут моя кровь. Я набрал ее, чтобы ты смогла сделать анализ ДНК. Как только сделаешь, позвони. Я буду ждать… мама.

И, схватив рюкзак, унесся.

Через несколько секунд раздался хлопок входной двери.

– Наконец-то, – облегченно выдохнула Мира. Ей как будто даже дышать стало легче, когда Коля покинул дом.

– Подумать только, у тебя есть сын, – проговорил Антон, крепко обняв ее.

Мира отстранилась. Затем встала и проследовала в прихожую, чтобы запереть дверь.

– Неужели ты не рада? – продолжил Антон, как будто не замечая того, как раздражена Мира. – Если б я узнал сейчас, что кто-то родил от меня, то вознесся бы на седьмое небо. Кровиночка. Продолжение…

– Если б для меня это было так важно, я бы родила. Причем сама, а не при помощи врачей и суррогатных мам.

– Но время упущено. А тут подарок небес…

– Я и сейчас могу, – процедила Мира. – Пока в детородном возрасте.

– Вынашивать, рожать, вскармливать, учить ходить, говорить, писать в горшок, лечить от детских хворей… И это только начало. Потом еще сложнее будет. Нет, Мира, поздновато тебе ввязываться во все это. А тут уже готовый ребенок. Вскормленный, взращенный. Но еще достаточно молодой, чтобы ты могла на него повлиять.

– Это самозванец.

– Возможно. Но я ему поверил.

– А я нет.

– Хорошо, что есть возможность выяснить правду. – Он взял пузырек с кровью и подал его Мире. – Сделай анализ и выясни, кем является Коля – самозванцем или твоим сыном.

Госпожа Салихова подошла к окну и, открыв форточку, выкинула пузырек. Как он разбивался об асфальт, она не могла слышать, но воображения хватило на то, чтобы это представить.

– Что-то я проголодалась, – как ни в чем не бывало проговорила Мира. – Не заказать ли нам пиццу?

Глава 6

На сдвинутых столах стояла нехитрая закуска и водка. Но водка дорогая. Ее Лолита принесла.

В «Силе духа» алкоголь был под запретом. За его употребление могли выгнать. Но сегодня директриса сама предложила всем выпить. За упокой души Тамары. «Сестра» умерла по дороге в больницу от внутреннего кровотечения.

– Такое уже бывало? – спросила Маша у Лидуси, сидящей рядом. – Чтоб одну из «сестер» убивал тот, от кого она сбегала сюда?

– На моей памяти нет, – покачала Лида своей маленькой головой. После промывания желудка она не могла пить алкоголь, но стакан держала в руках (они наливали во что придется) и иногда подносила ко рту. Едва касаясь края губами, опускала посудину себе на колени.

Машин вопрос услышала Лолита, и она ответила на него:

– Была у нас одна девушка по имени Рада. – Директриса помнила всех «сестер» по именам. – Она пробыла в «Силе духа» неделю, а затем уехала к себе на родину, в Мордовию. Через месяц я узнала, что муж нашел ее и застрелил из охотничьего ружья.

– Но она не вернулась к нему! – воскликнула Лидуся, в сердцах стукнув себя по колену рукой, в которой держала стакан, и расплескала водку. – Не как Тома… Это другой случай.

– Маша спросила, убивал ли одну из «сестер» тот, от кого она сбегала, – возразила Лолита. – А что касается возвращений к тиранам, то Тома не первая. Были еще случаи, причем один также со смертельным исходом.

– Еще одна «сестра» была убита? – ахнула Лидуся. – Ты не рассказывала…

– Нет. Она зарезала своего мучителя. Я выступала свидетелем защиты на суде.

– Ее оправдали?

Лолита покачала головой:

– Пять лет дали.

Кто-то предложил выпить за нее, и доктор Назаров наполнил разномастные емкости: стаканы, чайные чашки и одну пиалу. Он был единственным мужчиной за столом и взял на себя обязанности разливальщика. Сергей Игоревич был молчалив, тогда как «сестры» не замолкали. Казалось, ему было в тягость их общество, но Назаров все равно оставался рядом с ними. Считал это своим долгом? Или… Хотел с кем-то из присутствующих поговорить тет-а-тет и дожидался момента? По Машиным наблюдениям, он постоянно кидал взгляды исподлобья на двух женщин: Лолиту и Лидусю.

После очередной порции водки Маша поняла, что больше не может. Она была неравнодушна к алкоголю, в том смысле, что он ей не нравился. Бутылка пива в жаркий день – это приятно. Тридцать грамм спирта, если замерз, – полезно (они под землю брали именно спирт, у Бура был неограниченный доступ к медицинскому). Пара фужеров шампанского на Новый год или за ужином при свечах в День святого Валентина – романтично. Но чтоб вот так, как они сейчас, сидеть и напиваться, этого Маша не понимала. Извинившись перед всеми, она выбралась из-за стола и ушла в туалет. Больше в зал для терапии, где они обосновались, девушка возвращаться не собиралась.

Решила выйти во внутренний дворик, подышать воздухом. Но дверь, ведущая туда, оказалась заперта на ключ. Маша глянула на часы. Оказалось, почти десять вечера. Ничего не оставалось, как пойти в спальню и попытаться уснуть.

Маша включила светильник, улеглась в кровать и закрыла глаза. Но находиться одной в комнате, в которой недавно произошло убийство, было страшно, и Маша покинула ее. Читать не хотелось, смотреть телевизор тоже. Она не знала, куда себя деть. Даже решила вернуться к остальным, но передумала. Наверное, всему виной было опьянение, но ей вдруг пришло в голову себя проверить. В фойе светло. А в подвале темно. Что, если она попробует спуститься вниз? Посмотрит, на сколько ее хватит? Полумрак какой консистенции заставит ее вернуться? Или же свершится чудо и Маша хоть на несколько секунд сможет окунуться в черноту?

Она решительно направилась к коридору, ведущему в подвальное помещение. Прошла мимо электрощитка, завернула за угол, сделала еще с десяток шагов и остановилась…

Стало темнее. Когда-то, судя по пустому цоколю над железной лестницей, ведущей в подвал, тут имелось освещение, но, поскольку он почернел, можно было сделать вывод, что проводка в этой части здания сгорела и ее не стали чинить. Очевидно, у центра не было на это денег.

Поколебавшись немного, Маша дошла до лестницы. Оглянулась. Свет из фойе сюда едва проникал, но все же ободрял ее.

Спущусь на три ступеньки, решила Маша.

Шаг. Второй. Третий. Дальше абсолютный мрак. Но если посмотреть наверх, то виден слабый свет.

Нет, она еще не готова к тому, чтоб окунуться в темноту. Но ей более-менее комфортно на границе. Уже радует.

Маша хотела уже возвращаться, когда услышала голоса: мужской и женский. Пришлось остаться на своем месте и присесть на ступеньку, чтобы ее не увидели. Маше было любопытно, с кем Назаров сейчас будет секретничать.

– Лолита, не уходи от ответа, – прошипел доктор. Он старался говорить тихо, но его переполняли эмоции, и голос Назарова звучал неузнаваемо. Если б Маша не была уверена в том, что в здании больше нет мужчин, решила бы, что это говорит кто-то другой.

– Да чего ты пристал ко мне? – раздраженно проворчала Лолита. – Я все тебе сказала. Как есть.

– Нет, ты юлила.

– В тех банках и коробках, что стоят в детской спальне, средства для похудения, – чуть ли не по слогам произнесла директриса.

– Не во всех. Поэтому я спрашиваю, что в остальных.

– Да то же самое, только от другого производителя!

– Нет, я смотрел на этикетке, состав очень странный. Там нарколептики, биоблокаторы и еще куча всего непонятного даже мне, медику. А не сушеные водоросли и клетчатка, как в средствах для похудения. Ты обманываешь меня, Лолита.

– Как ты меня бесишь, Назаров!

– Ответь честно, и я отстану.

– Это средство для похудения, – прорычала Лолита. – Но экспериментальное, не лицензированное. В России его совершенно точно продавать нельзя. Я похудела на этом препарате.

– Рисковая ты баба, Лолита. Могла ведь печень посадить или поджелудочную. А то и умом повредиться – в составе есть психотропные вещества. На них, кстати, запросто подсаживаются.

– Я, как ты видишь, здорова во всех смыслах. И стройна. Скинула сорок кило. Так что препарат работает отлично. Но поскольку за торговлю им меня могли посадить, я пересыпала таблетки и порошки в банки из-под обычной гомеопатической фигни, от которой никакого толку.

– Насколько я помню, от твоего чудо-средства тоже толку не было. Кроме тебя, никто не похудел.

– Да потому что «сестрам» я продавала гомеопатию. А, как ты выразился, чудо-средство на сторону отправляла.

– То есть ты использовала центр как «крышу»? Ты расфасовывала тут запрещенные препараты и хранила их. Как тебе не стыдно, Лолита? Не думал я, что ты такая алчная и беспринципная.

– Думаешь, я это для себя делала?

– А для кого же?

– Для центра, дубина. Тех средств, что выделяет Мира, хватает только на налоги, оплату электричества, коммунальных услуг, зарплату тебе, администратору и охраннику. Я уже больше года работаю даром. И сама веду бухгалтерию. Сантехнику или электрику плачу из собственного кармана. Поэтому у нас тут, в подвале, до сих пор не поменяна проводка. Я до минимума сократила расходы, но нам все равно не хватает, чтобы свести концы с концами.

– Я в курсе того, что наши дела плохи. И хоть и получаю зарплату, она так ничтожна, что ни один мой коллега не согласился бы приезжать в центр чаще чем раз в неделю, а я провожу двадцать групповых сеансов в месяц. Спешу еще напомнить, что мы с тобой вместе отстаивали центр, когда Мира хотела закрыть его после смерти Ларисы. И у нас получилось.

– Мы лишь отсрочили его закрытие, – горько вздохнула Лолита.

– Так все плохо? – сменил тон Назаров.

– Ужасно. Мы на грани… Но я столько вложила в этот центр, что, если он закроется, я все равно что опять ребенка потеряю. У меня уже отобрали двоих… – Ее голос сорвался, и Лолита замолчала.

– Прости меня, – пристыженно пробормотал Назаров. – Я же не знал.

– Я понятия не имею, что еще предпринять.

– Ты говорила с Мирой? Вот так же, как сейчас со мной. Вы же подруги, она поймет.

– Поймет, но денег больше не даст. И не потому, что ей надоело быть хорошей и помогать людям, нет. Просто она не в том финансовом положении сейчас, чтобы швыряться лишними сотнями тысяч на благотворительность.

– Сколько мы еще протянем?

– Если Мира нас не закроет в ближайший месяц, то еще лето максимум.

– Может, нам с тобой найти новых инвесторов и организовать подобный центр самостоятельно? Меня, честно признаться, вымораживает, когда я натыкаюсь на портреты Салиховой, как будто она не обычная бабенка с бабками, доставшимися ей от мужа, а Индира Ганди или мать Тереза.

– Думала уже… Но подобного этому не организуем. Никто не предоставит нам приличного здания. А снимать мы сможем разве что квартиру, в которой будет кабинет для терапии и пара спален с трехэтажными нарами. Один санузел на всех. И соседи, которым все это не понравится. Кризис сейчас, Сережа. Частные инвесторы не расщедрятся. А у общественных организаций уже все отлажено, и мы с тобой им если и нужны, то лишь в качестве опытных исполнителей.

– И что, никакого выхода?

– Я ищу его.

– Ты просто моя героиня, Лола.

– Ой, да заткнись ты…

Судя по тому, что последние пару фраз Маша с трудом слышала, можно было предположить, что директор и психиатр направились в сторону фойе.

Через минуту воцарилась тишина.

Значит, «Силу духа» все же закроют! Маше не верилось, что Лолита найдет выход. Она и так чуть из кожи вон не лезет, чтобы спасти центр. Но экономическая ситуация в стране такова, что никого не удивляет закрытие фельдшерских центров в деревнях, пунктов «Скорой помощи» в поселках, больниц в городках, части поликлиник в мегаполисах. А тут всего-навсего битые своими мужиками да зашуганные родителями бабы. Кому какое до них дело? Могли бы сами за себя постоять. Они же не кошечки и собачки, брошенные хозяевами на погибель…

Маша слышала подобные мнения. И протестовала, пусть и не всегда вслух, зачастую внутренне.

«То есть когда война, то первыми спасают женщин и детей, а в мирное время, значит, ребятишкам надо помочь, для чего существуют службы опеки, а баба пусть сама выпутывается? Несправедливо это. И стратегически неверно. На бабах Россия держится, следовательно, беречь их нужно…»

Но сейчас Маше размышлять на эту тему не хотелось. Нужно было возвращаться… к свету.

Она поднялась на ноги. Ноги затекли. С согнутыми коленями Маша просидела минут десять, а то и пятнадцать. Чувствуя себя неуклюжим золоченым дроидом R2-D2 из «Звездных войн», она поставила ногу на верхнюю ступеньку, но тут тишину разорвал вопль. Маша дернулась от испуга. Ступня, в тапке с гладкой подошвой, поехала. Девушка успела ухватиться за поручень и с облегчением выдохнула. Она устояла. А еще оказалось, что вопль издает российская эстрадная исполнительница, песню которой решили врубить «сестры» на полную громкость.

Маша сделала рывок, чтобы подняться, но ее подвела вторая нога. А скорее все та же скользкая подошва. В позе «ласточка» Маша заскользила вниз. Да так стремительно, что пришлось выпустить поручень. Ребра ступенек больно били по телу. Не прошло и тридцать секунд, как Маша нырнула в темноту. Ее охватила паника. Несмотря на боль, девушка чувствовала в себе силы, чтобы выбраться из вязкого мрака. Ничего не видя перед собой, она стала цепляться за ступеньки… Ведь это были именно ступеньки? Она не провалилась в преисподнюю? И все еще существует лестница, по которой можно подняться к свету?

Маша не могла понять, что ей отказывает в первую очередь: мозг или тело. Но силы вдруг ее оставили.

Ни думать, ни делать… Маша ничего не могла.

Да еще что-то тянуло вниз. Туда, где полный мрак и холод. Маша скрючилась, принимая позу «зародыша». И когда поменяла положение тела, оказалось, что под спиной нет никакой опоры…

Всего лишь кончилась ступенька, а ей показалось, что открылись врата в ад.

И Маша полетела в них под вопли эстрадной исполнительницы, имени которой она не знала.

Часть третья

Глава 1

Она встала поздно. Не очень хорошо себя чувствовала, вот и оставалась в кровати чуть ли не до полудня, то погружаясь в сон, то выныривая из него, чтобы принять таблетку или попить воды. И то и другое было с вечера оставлено на тумбочке у изголовья. Еще Лора на всякий случай тазик из ванной прихватила. Думала, ее будет тошнить, но таблетки помогли, и тазик не пригодился.

Выбравшись-таки из кровати, Лора накинула на себя любезно предоставленный в ее распоряжение халат и вышла из комнаты. Софьи дома не было. Куда она ушла, можно было только гадать. И Лора предположила, что в спортзал.

Она прошла в кухню, чтобы попить чаю. На плите стояла небольшая кастрюля, на которой висел стикер с надписью: «Съешь меня!» Лора хмыкнула. Вспомнилась книга «Алиса в Стране чудес». Эпизод, где героиня обнаружила пирожок с подобной надписью и, съев его, выросла до нечеловеческих размеров. В кастрюле оказалась пшенно-рисовая каша. Лора обожала ее в детстве. О чем вскользь упоминала в разговоре с Софьей. Но та запомнила и приготовила своей гостье «дружбу» – именно так называла эту кашу бабушка, когда готовила ее для Лоры в русской печи или духовке, если наведывалась в город.

Каша остыла. Но была не холодной, а едва теплой. Сливочное масло, брошенное сверху, растопилось, а затем застыло и напоминало чуть покрытую ледком лужицу. Лора погрузила ложку в середину лужицы, зачерпнула каши и отправила в рот.

– Бесподобно, – пробормотала она, не в силах сдержать эмоций. «Дружба» оказалась не хуже бабушкиной. Поедая кашу прямо из кастрюли, Лора включила чайник, достала чашку, заварку. Но съев пять ложек каши, отбросила прибор и побежала в туалет. Ее вырвало. Здравствуй, токсикоз!

Чая уже не хотелось. Как и вкуснейшей каши. Лора наполнила ванну и улеглась в нее, утопив тело в теплой пенной воде. Невзирая на недомогание, она ощущала себя человеком, вполне довольным жизнью. То ли время ее подлечило, то ли обстановка в доме Сони способствовала выздоровлению. Пожалуй, Лора осталась бы здесь на месяц-другой, но нельзя злоупотреблять гостеприимством.

Она помыла голову и выбралась из ванны. Прежде чем обернуться полотенцем, взглянула на себя обнаженную. Такая же худенькая, как и всегда, но грудь уже налилась. Большая от природы, с возрастом она немного опустилась, подчиняясь закону всемирного тяготения, но сейчас будто воспряла и стала выглядеть бесподобно.

Артуру бы понравилась, подумала Лора.

Она не то чтобы постоянно думала о нем, но вспоминала.

Когда она вышла из ванной и услышала телефонную трель, то подумала, это Артур. Но звонила мама.

– Опять твой приходил, – выпалила она, услышав дочкино «алло».

– Доброе утро, мама.

– Да какое утро? День уже.

– Хорошо, добрый день.

– И он такой! Добрый! – вскричала мама – она была очень эмоциональной и шумной. – Потому что твой принес радостные вести и ключ от квартиры. Сказал, собрал вещи и съехал. И если ты объявишься, то я должна тебе сообщить об этом.

– О… – только и смогла выговорить Лора.

– Ты прости меня, конечно, дочка, что я вот так говорю – радостные вести… Но мне Мансур никогда не нравился, и ты это знаешь.

– Мам, ты мне об этом каждый раз напоминаешь. Последний – вчера, когда мы по телефону разговаривали.

– Поэтому я довольна тем, что вы расстаетесь. – И через короткую паузу уже тихим голосом: – Тем более он в последнее время на тебя руку стал поднимать.

Об этом Лора никому не говорила, тем более маме, которая на самом деле Мансура недолюбливала и считала выбор дочки крайне неудачным.

– С чего ты взяла?

– А я слепая, да? Не видела твоих замазанных синяков?

– Они после антивозрастных процедур образовывались. Я же тебе говорила…

– И я сначала верила, потом делала вид. Тебе же сказать ничего нельзя. Ты сразу в раковину забираешься. В кого такая, понять не могу…

– Мам, давай без этого?

– Вот опять. Для других родители – лучшие друзья. Всем с ними делятся. А ты у нас как с другой планеты.

– Марсианка, – буркнула Лора.

– Точно. Давай приезжай сегодня. Сто лет уже не виделись.

Сто, не сто, а недели три точно. И Лора ответила:

– Хорошо, через пару часов буду.

– Приготовить чего вкусненького? – Мама любила кашеварить, но у нее плохо получалось. Не в бабушку пошла, которая даже из пшена с рисом могла сварить совершенно необыкновенное что-то. А Лора ни в ту, ни в другую. Она хорошо готовила, как и положено дипломированному повару. Ее блюда получались съедобными, но и только. В них не было смака.

– Сырников поела бы. – Они у матушки получались лучше всего.

– Хорошо, напеку. До встречи.

– Пока, мамуль.

Наверное, она на самом деле была не лучшей дочерью. Хотя как посмотреть. Не посвящать родителей в свои проблемы – это хорошо или плохо? Лора успокаивала себя тем, что это хорошо, зачем нервировать лишний раз пожилых людей. Но иногда считала, что плохо, потому что тем самым она держала дистанцию между собой и родителями. То есть вела себя как чужая…

Марсианка.

Лора уложила свои короткие волосы, чуть подкрасилась, оделась, побрызгалась Сониными духами, которые ей очень нравились, и покинула квартиру. По ее расчетам, добраться до родного дома она должна через час. Поэтому спешить некуда. Лора пошла к метро, останавливаясь возле торговых палаток. Ей захотелось купить маме презент. Уж коль Мансур освободил квартиру, она может попасть домой прямо сегодня и взять деньги, документы, кредитки, то не грех и немного потратиться. Наличных у нее было немного, впрочем, на карте тоже хранилось всего тысяч двадцать. Она не работала никогда – кипрский период не в счет, а Мансур в последнее время не баловал ее деньгами, но благодаря «материнскому капиталу», той самой банковской ячейке, в которую она годами складывала валюту и украшения, Лора чувствовала себя финансово независимой. Им с ребеночком хватит средств на год, а то и на два. А потом она найдет себе место и будет жить на зарплату. Ничего страшного, прорвется!

Маме она купила чудесные вязаные гольфы, ими бабулька у метро торговала. Хенд-мейд. Себе бы тоже взяла, да денег при себе имела не так много.

Добралась, как и планировала, за час. Когда подходила к подъезду, зазвонил телефон. Лора, не глянув на экран, поднесла мобильный к уху. Она ожидала услышать мамин голос, но оказалось, ей позвонил Артур.

– Привет, красавица, – бодро поприветствовал он Лору. – Узнала?

– Конечно. Добрый день, Артур.

– Мне сейчас твой номер Соня дала. Ничего?

– Все нормально.

– Я звонил вечером ей, но она трубку не взяла. Хотя мы договорились связаться, чтоб обсудить поход в клуб или кальянную.

– Она рано легла и отключила звук.

– В восемь вечера? Не дождавшись «Спокойной ночи, малыши»?

– Да. Перезанималась в зале и почувствовала недомогание. – На самом деле Соня так расстроилась, узнав, что Саша женат, что приняла таблетку снотворного, чтобы уснуть. Это было в восемнадцать часов.

– Ладно, забыли. Не хочешь в кино со мной сходить? А то в злачные места я, похоже, ни одну из вас не вытащу.

– С удовольствием. А Соню что же, не позовем?

– У нее вечером встреча с Мэтром, она не сможет пойти. Ты какие фильмы любишь?

– Веселые.

– О, класс. Я тоже обожаю комедии. Значит, будем ржать над Адамом Сандлером, сейчас как раз вышел его новый фильм. Как тебе этот артист?

– Не фанат, но отношусь к нему неплохо. Мне нравится «Ночь в музее».

– Там Бен Стиллер играет, – расхохотался Артур. – Но мне нравится твоя неосведомленность. Приятно провести время с человеком, далеким от кино. Я смогу поразить тебя своими знаниями в этой области.

– Жду не дождусь этого, – в том же шутливом тоне ответила Лора.

– Я возьму билеты на девятичасовой сеанс. Будь к восьми готова выйти из дома, я заеду.

– Хорошо, до встречи.

– Пока.

Закончив разговор, Лора убрала телефон в карман. На губах ее играла улыбка. Разговор с Артуром и его предложение сходить в кино сделали невозможное: впервые за последнюю неделю она ощутила прилив радости. Совершенно детской, чистой. И ей захотелось броситься к подъезду вприпрыжку, помахивая рюкзаком, как когда-то в начальной школе, когда она мчалась после уроков домой, чтобы посмотреть любимую сказку по телевизору или поиграть со своим псом. Казалось бы, ерунда, не день рождения или приезд Деда Мороза с подарками, но дети умеют радоваться мелочам.

Повинуясь порыву, Лора стащила с плеча рюкзак и, зажав его за лямки в руках, бросилась к подъезду… Вприпрыжку! Если бы окна их квартиры выходили на эту сторону и мама увидела дочь, она поразилась бы. Лора с подросткового возраста не демонстрировала инфантильности, а сейчас ей хорошо за тридцать.

Когда до входа оставалось всего несколько шагов, дверка припаркованной на тротуаре серой «десятки» распахнулась, оттуда выскочил мужчина, схватил Лору в охапку и втащил в салон. Это произошло так быстро, что она не успела ни рассмотреть нападающего, ни подумать, кто мог на нее напасть и с какой целью, только испугаться.

– Теперь я понял, почему ты сбежала, – услышала Лора хриплый голос, полный ярости. – Ты завела себя мужика!

Мансур!

– Отпусти меня! – выкрикнула Лора. Муж повалил ее на заднее сиденье лицом вниз и сверху накрыл своим телом.

– Шлюха! Я хотел с тобой нормально поговорить, открыл дверку и тут слышу твое воркование по телефону с каким-то Артуром.

– Отпусти, – повторила она уже тише. И добавила: – Пожалуйста. – Иногда это срабатывало, и до рукоприкладства не доходило.

– Кто он? Когда вы снюхались?

– Меня сейчас вырвет, – предупредила Лора. И исторгла из своего желудка вонючую жидкость.

Хватка тут же ослабилась – Мансур был брезглив, он отпрянул, чтобы не видеть лужи и держаться подальше от источника резкого запаха. Лора смогла сесть. Платка при себе не было, и она вытерла рот рукой.

Мансур сверлил Лору взглядом, она чувствовала его, но не поворачивала головы. Не хотела смотреть на мужа.

– Что ты сделала со своими волосами? – Кепка с ее головы слетела, и Мансур увидел стрижку. – Зачем так себя изуродовала?

Она молчала.

– Ты это для него сделала? Для Артура? Кто он? Где познакомились?

– Артур агент моей приятельницы, она актриса. И она представила нас друг другу только вчера.

– Что-то я не знаю ни одной актрисы среди твоих приятельниц.

Лора оставила этот комментарий без внимания, вместо этого спросила:

– Ты караулил меня, да?

– Я поставил жучки в доме твоей матери.

«Так вот зачем ты носился по квартире и совал везде нос», – промелькнуло в голове у Лоры.

– И когда ты позвонила ей, я понял, что вы в сговоре. На следующий день приехал, чтоб отдать ключи и выманить тебя из укрытия.

– Зачем?

– Чтобы вернуть.

Она резко повернулась. Их взгляды встретились. Большие карие глаза Мансура полны тоски, любви, раскаяния и слез. Но терапия доктора Назарова все же возымела какое-то действие, и вместо того, чтобы растрогаться или умилиться, Лора подумала: тебе бы с таким талантом на сцену МХАТа. Как играешь, чертяка!

– Между нами все кончено, Мансур, – сказала она и подивилась тому, как буднично это прозвучало. – Последняя капля упала.

– Какая еще капля?

– Что переполнила чашу. Я не вернусь к тебе, Мансур.

Он не хотел в это верить!

– Ты уже убегала от меня, – мотнул головой муж. – Ты думала, что сможешь без своего хабиби. Но у тебя не получилось. Ты вернулась.

– «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была… И любила вас. И что же? Что в сердце вашем я нашла?» – Эти строки как-то сами собой всплыли в памяти. И это при том, что из Пушкина она помнила только «Мороз и солнце» да еще «У лукоморья».

– Что ты несешь? Какой еще Онегин? – Он вновь начал закипать.

– Это литературный персонаж, не имеющий, как ты правильно заметил, никакого отношения к нашей с тобой истории. – Она поискала глазами воду, но не нашла ее, а жажда начала мучить. – Я хотела сказать, что я была глупой и наивной и думала, что любовь преодолеет все. Но нет.

– Ты вернулась ко мне тогда, – упрямо повторил он. – Вернешься и сейчас. Потому что мы не можем друг без друга.

Она натянула на голову бейсболку козырьком назад. Знала, муж терпеть не может, когда их так носят.

– Тогда ты меня не бил, Мансур.

– Клянусь, больше этого не делать.

– Сколько раз я это слышала? Двадцать, тридцать?

– Не преувеличивай.

– А пусть бы и два, хотя я тебе давала гораздо больше шансов, все равно много. Я должна была уйти после того, как ты впервые поднял на меня руку. Бабушка меня предупреждала. Говорила, что тот, кто ударил раз, сделает это еще. Но я не слушала никого. В том числе голос своего разума. Одно сердце. Но все изменилось. И я говорю тебе – между нами все кончено. Я требую развода. Если ты добровольно мне его не дашь, я подам в суд. Побои я сняла, – соврала она. – А теперь извини, я пойду. Меня мама ждет.

Она взялась за ручку, но она не работала. Старая «десятка» напоминала рассыпающееся корыто. Где ее Мансур раздобыл, можно было только гадать. Сам он ездил исключительно на «Мерседесах» все то время, что Лора его знала. Других марок не признавал. А тут ржавая «Лада». Такую на авторынке тысяч за пятьдесят-шестьдесят купишь. Но неужели он стал тратить эту сумму, чтобы подкатить к дому тещи на неприметном авто? Скорее всего, у кого-то одолжил. Но у кого? Все те, с кем он общается, ездят на приличных машинах. Пусть и не на «Мерседесах». Отправился в гаражи? Там мужики и не под такими корытами лежат…

– Нет, ты останешься, – услышала Лора.

– Нет, я уйду, – возразила она и стала толкать дверку.

– Меня никто никогда не бросал. И тебе я такой возможности не дам!

Когда Лора повернулась, чтобы попробовать перелезть через ноги Мансура и выбраться через другую дверь, то получила удар в лицо. Но поскольку сознание хоть и помутилось, но не ускользнуло, она продолжила свои маневры. Главное, выбраться на улицу и закричать. Кто-нибудь услышит. Да можно просто дверь распахнуть. Запоздало Лора подумала, что следовало выбить стекло со своей стороны ногами и начать орать. Но, как говаривала ее мудрая бабушка, умная мысля приходит опосля.

Лора смогла-таки схватиться за ручку и потянуть ее на себя. Дверь приоткрылась. Она почти достигла цели, но…

Мансур рванул жену на себя. Бросил ее обратно на сиденье, сунул ей в рот кляп из сложенной тряпки, что торчала в кармашке кресла. От тряпки воняло бензином и сушеной рыбой. Затем, насев на Лору, обмотал ее запястья своим ремнем, выдернутым из джинсов. А ноги обвязал ремнем безопасности – сзади он был только справа. Связав жену и лишив ее голоса, Мансур перебрался на водительское сиденье и еще раз повторил:

– Меня никто никогда не бросал. – После этого завел мотор.

Глава 2

У Миры была куча дел, но она не покидала квартиру. Те вопросы, что могла, решила по телефону и электронной почте, остальные отложила. А все из-за Антона. Он уехал рано утром, обещал вернуться к одиннадцати, максимум к полудню, но вот уже три часа дня, а его все нет. Оставь Мира ему ключ, проблема была бы решена, но она хоть и верила Марку Антонию, но не безоглядно.

В десять часов пришла горничная. Мира заставила ее быстро прибраться и отпустила, а покупку продуктов и недостающих в хозяйстве мелочей поручила ассистентке. Когда та привезла требуемое, поела и принялась наводить красоту. Старалась она не для Антона, просто успокаивала нервы. Косметические процедуры госпожу Салихову всегда умиротворяли. Причем больше те, что она проводила дома сама, нежели салонные. В салоне ты на виду, под прицелом как минимум пары глаз, а хочется расслабиться полностью. Когда по квартире разнесся звонок домофона, Мира, уже вся из себя красивая и нарядная, понеслась в прихожую, предполагая, что вернулся Антон. Но когда сняла трубку, оказалось, что по ее душу явилась Лолита.

Ее можно было бы не пустить. Сказать «я не одна», и она бы поняла, но Мира ощутила непреодолимую потребность поговорить с кем-то понимающим, пусть не родным, таковых у нее не было – тетка, что работала костюмером на киностудии, тоже умерла и потомства не оставила, только кошачий квартет, – но более-менее близким.

Когда Лолита ввалилась в прихожую, Мира ощутила запах легкого перегара и услышала характерное звяканье, это в сумке бились друг о друга бутылки с водкой.

– Ты что, опять начала бухать? – удивленно спросила Мира. Она не видела Лолиту не то что пьяной, а хмельной бездну лет: с тех пор как она, будучи юной девушкой, падала при любом случае на шпагат. И тогда она заливала за воротник ежедневно.

– Ах, если б я бухала, моя жизнь была бы намного легче, – вздохнула Лолита и, стащив с ног туфли, пошлепала в кухню. В квартире Миры она хорошо ориентировалась, поскольку бывала здесь много раз. – Я завидую тихим алкоголикам. Которые придут домой после работы, примут на грудь, и жизнь им уже дерьмовой не кажется. Я же два, максимум три дня могу пить. Потом впадаю в кому.

– В прямом смысле?

– В переносном. Просто мне очень плохо становится. Ломает и физически, и морально. Это когда болят кишки, печень и душа так, что хочется сдохнуть. Но все это можно как-то вытерпеть. Хуже, что голова раскалывается. Меня же супруг ею колотил об обеденный стол, стену в спальне и брусчатку, которой был выложен внутренний дворик. У меня три серьезных сотрясения. Если б я была боксером, мне бы сказали: еще одно – и ты становишься овощем.

– Хорошо, что ты администратор, пусть и высшего звена.

– И не говори. Но в отличие от большинства себе подобных практически не пьющий. – Она водрузила сумку с бутылками на стол. – Закуска есть?

– Ага.

– Доставай.

Мира принялась выуживать из холодильника готовые салаты и нарезки. А сама на часы поглядывала. Лолита это заметила и поинтересовалась:

– Ждешь кого-то?

Госпожа Салихова кивнула и стала раскладывать сыр и колбасу по тарелкам. Она бы поела и с пластиковых подложек, но Лолита считала, что подобным образом могут жрать только мужики на охоте, а никак не дамы, которые даже на пикник обязаны брать с собой набор посуды. То есть салаты также придется перекладывать из контейнеров в пиалы. А это значит, после их импровизированного девичника останется гора грязных тарелок, и их как минимум придется загрузить в посудомойку. Мире и этого делать не хотелось. Она ненавидела домашнюю работу. Даже самую несложную. И если что-то мыла или терла, то только желая произвести впечатление на мужчину. Сильный пол почему-то неравнодушен к домовитым женщинам. Даже те, на кого работает штат слуг. Тот же Салихов вечно пилил Миру за то, что она не варит ему борщ, не гладит рубашки, а когда был не в настроении, заставлял подметать (веником!) пол и стирать руками его носки.

– Мужчину? – продолжила расспросы гостья.

– Угу.

– Я и думаю, чего расфуфырилась, – усмехнулась Лолита. Сама она после, мягко говоря, неудачного замужества потеряла к мужчинам всякий интерес. – Новый? Или Бублика своего простила?

– Кренделя, – поправила Мира. – И я его не простила.

– Тома умерла, – выпалила Лолита, резко изменив тему.

– Кто это?

– Одна из «сестер».

Мира напряглась.

– Ее убили? – решила уточнить она.

– Да.

Госпоже Салиховой стало совсем плохо:

– То есть в центре произошло еще одно убийство?

– Нет, нет. Но умерла она в «Силе духа». И если бы ты не отключала телефон, то знала бы об этом, я пыталась тебе позвонить.

– Так, постой, я ничего не понимаю, объясни толком.

– Давай выпьем сначала.

– Хорошо, наливай.

Мира достала из шкафчика стопки.

Лолита наполнила их водкой. Женщины выпили залпом, закусив сырокопченой колбаской. После этого Лолита начала свой рассказ. Мира слушала не очень внимательно. Она думала об Антоне. Почему его нет так долго? Какие-то проблемы с человеком, с которым он договорился встретиться насчет новых документов, или жена выследила его все-таки? Что, если Аэлита на самом деле прикрепила к какой-то из его вещей микроскопическое следящее устройство? В ту же бритву, с которой Антон не расстается, засунула маячок. Богатому человеку доступна любая нано-технология.

Вчера, когда они разговаривали об этом, Мире казались абсурдными предположения Антона, которые, пусть и отдаленно, напоминали параноидальный бред. Но сейчас госпожа Салихова уже не была так в этом уверена. Преследователи существуют. Ей ли, учредительнице «Силы духа», не знать об этом.

– Ты меня совсем не слушаешь, – с упреком проговорила Лолита.

– Извини, задумалась.

– О мужике своем?

– Почему именно о нем?

– Да ты через каждые десять секунд на часы взгляд кидаешь, а коль ты сказала, что ждешь мужчину, то я сделала логический вывод. Так кто он?

– Ой, даже не знаю, как тебе сказать, – вздохнула Мира.

– Насколько я помню, ты никогда не испытывала с этим трудностей. Сообщала имя или кличку, род занятий, рост-вес, цвет волос и глаз, а также размер члена. – Лолита не преувеличивала. Госпожа Салихова на самом деле легко делилась с подругой подробностями личной и даже интимной жизни.

– Это Антон.

Лолита, в это время разливающая водку, замерла с бутылкой на весу и вопросительно посмотрела на Миру. Не поняла, о ком она.

– Тот самый, что вчера явился в центр, – развернула свой ответ Мира.

– Который сбежал и сейчас в розыске? – зачем-то уточнила Лолита.

– А ты знаешь другого мужчину с таким именем, который бы обращался в «Силу духа» за помощью? – раздраженно проворчала госпожа Салихова. Она уже жалела, что решилась на откровенность.

– Нет, но я ушам не поверила. Ты знаешь о том, что он ввел в заблуждение следствие, наврал с три короба мне и «сестрам», после чего сбежал, оставив рюкзак, чтоб его раньше времени не хватились?

– Да. Антон сказал мне об этом.

– Ты его укрываешь, получается?

– Да, но не от полиции, а от супруги. Я бы рассказала тебе его историю, но… Имею ли я на это право? Антон поделился со мной сокровенным, а я вот так возьму и…

– Про жену с космическим именем байку рассказал? – криво усмехнулась Лолита.

– Да, – растерянно протянула Мира.

– Мне тоже. Может, и не так подробно, как тебе. Но шрамы на ноге показывал. Тебе, не сомневаюсь, тоже. Неужели ты поверила тому, что он плел? – Госпожа Салихова кивнула. – Какая же ты дура, Мира! – в сердцах проговорила Лолита. – Почему ты, столько от мужиков натерпевшаяся, продолжаешь оставаться доверчивой? Чему бы грабли ни учили, а сердце верит в чудеса?

– Почему ты думаешь, что Антон обманывал?

– А почему ты думаешь, что нет?

– Антон был очень искренним. И вообще, я его знаю чуть ли не двадцать лет. Помнишь такого рэп-исполнителя, как Марк Антоний? Хотя о чем я? Ты жила за границей. Так вот, это он.

– И что?

Мира сама понимала, что ничего… Ничего это не меняет! А Лолита продолжала ее сокрушать своим здоровым цинизмом:

– Антон манипулятор. Я тоже не сразу поняла это. Но когда он сбежал, начала анализировать все и вспомнила, что он применяет простейшие приемы, чтобы втереться в доверие. Например, «зеркалит». То есть повторяет жесты того, с кем разговаривает.

Лолита готова была продолжить, но Мира перебила ее:

– То есть ты думаешь, он убийца?

– Уверена!

– Брось. Антон совершенно безобиден. Более того, пуглив.

– Артистичен, – безапелляционно и чуть грубовато заявила Лолита. – Прекрасно вживается в роль.

– Даже если так. За что ему убивать незнакомую женщину? Только не надо о маньяках сейчас. Я в них не верю!

– В них нет, а в гадалок – да? – Она знала, что Мира иногда похаживала к бабе Фане, которая карты раскидывает и спитую кофейную гущу смотрит.

– Тогда почему он не убил меня?

– А ты не его типаж.

– Вот я бедолага, даже на маньяка впечатления не произвела, – притворно ужаснулась Мира и вперила в Лолиту гневный взгляд.

– Ты поняла, о чем я. Опять же, некоторые из них, удовлетворив жажду крови сегодня, завтра уже не испытывают в этом потребности… – Подруга разлила водку, сунула одну стопку Мире, вторую взяла сама. – Давай выпьем?

– Да не хочу я! – воскликнула госпожа Салихова и поставила рюмку на стол. – Что ты мне мозги крутишь, Лола? Ты пьяная уже, что ли?

– Я пытаюсь донести до тебя очевидную вещь – ты обязана позвонить в полицию и все рассказать.

– Нет, я не буду этого делать.

– То есть хочешь стать соучастницей? Я не сильна в юриспруденции, возможно, укрывательство – это совсем другое, но, как говорится, хрен редьки не слаще. – Она опрокинула в себя стопку. – Ты хотя бы документы этого Антона посмотрела, прежде чем впустить?

– Нет, – рявкнула Мира.

– А после того, как он ушел, проверила, не пропало ли чего?

– Лола, так он маньяк или вор? Ты уж определись.

– Ты так злишься, потому что я озвучиваю твои опасения?

Мира бросила взгляд на часы, отметила, что они показывают начало пятого, опрокинула в себя водку и решительно сказала:

– Пошли проверять, не пропало ли чего.

Последующие двадцать минут женщины посвятили осмотру квартиры. Все осталось на своих местах, кроме вещей Антона. Исчезло все, включая бритву. Но в этом не было чего-то сверхъестественного, поскольку его имущество умещалось в маленькую сумку. Но, с другой стороны, зачем забирать с собой все, если планируешь вернуться?

Эти мысли Мира оставила при себе. Понурив голову, она вернулась в кухню. Села за стол и начала один за одним закидывать в рот колесики колбасы. Лолита же налила себе еще водки и спросила:

– Звоним в полицию?

– Подожди.

– Сколько?

Мира пожала плечами и продолжила поглощать салями.

– Да что с тобой такое? – возмутилась Лолита. – Влюбилась ты, что ли, в него?

– Ага.

– Да ладно?! В этого Марти Макфлая?

– Кого-кого?

– Фильм «Назад в будущее» не помнишь? Главный герой трилогии, коротышка в кроссовках с языками и бейсбольной куртке.

Мира смотрела этот фильм, и не раз, но образ Марти в данный момент в памяти не всплыл. Она думала об Антоне, и только о нем.

– Помнишь, мы тусовались с парнем по имени Рамзес?

Вопрос Миры застал Лолиту врасплох.

– Вроде нет, – подумав пару секунд, ответила она.

– В золотом пиджаке ходил всегда и представлялся потомком египетских фараонов.

– А, Рамазан? Татарин? У меня с ним были шуры-муры.

– Не сомневаюсь, коль ты знаешь его настоящее имя. Так вот, он выбился в люди и стал очень крутым продюсером. Сейчас он далек от шоу-бизнеса, он ему осточертел, но Рамзес всех ярких персонажей помнит и знает всю их подноготную. У меня есть его телефон, могу позвонить и расспросить о Марке Антонии.

– Зачем?

– Проверить его на вранье.

Лолита сокрушенно покачала головой.

– Да знаю я, знаю! – вскричала Мира и закашлялась – подавилась колбасой. Когда Лола постучала ей по спине и дыхание восстановилось, она продолжила: – Я, когда влюбляюсь, тупею. Но все так, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. Я же просто овощем становлюсь. Когда я застукала своего Ясона с бабой в тот момент, когда они взасос целовались и были полуодеты, то поверила, что они репетируют сцену. Я знала, что у него не было на тот момент никаких предложений о работе, а баба даже не актриса, но убедила себя в том, что муж сказал мне правду. Я постоянно ищу любимым мужчинам оправдание, пока они не наглеют и не начинают откровенно, если не сказать нарочито, харкать мне в душу.

– Думала, с возрастом это проходит.

– Я тоже.

– И все равно не понимаю, что ты могла найти в этом Антоне. Заморыш. И если учесть, что ты поверила его истории, еще и трус.

– Да где тебе понять, ты никогда не любила, – рассердилась Мира.

– С чего это ты решила?

– Я тебя полжизни знаю. В молодости ты по койкам прыгала, не задерживаясь в одной дольше месяца, замуж вышла по расчету, а после развода решила больше не вступать в отношения.

– Когда я тебе говорила об этом?

– Года три назад. И с тех пор, насколько я знаю, в твоей жизни никто не появился.

– Ошибаешься. У меня есть любимый человек.

Если бы Лолита сказала, что у нее имеется рудиментарный хвост, Мира не так бы удивилась.

– А что тебя так поражает? Я живая, относительно молодая – если что, мы с тобой с одного года. И совсем не бездушная.

– Кто этот счастливец? Неужто доктор Назаров?

– Чур меня, чур, – отмахнулась Лолита.

– А в центре сплетничают о том, что у тебя с ним что-то было.

– Как и у тебя, – хмыкнула подруга.

– Он мне был интересен некоторое время, не скрою. Я находила привлекательными его внешность, голос и возможность завести отношения с кем-то, у кого IQ выше среднего. У нас было два свидания, но на третье я не согласилась.

– Догадываюсь почему. Он затрахал тебе мозг, а до тела даже не дотронулся?

– Почему же? Он целовал меня в щеку и легонько обнимал при расставании. То есть вел себя по-джентльменски, и это мне нравилось. А вот что с моим мозгом обращался как какой-нибудь пьяный матрос с грязной девкой – нет.

– Это довольно странно: тобой могут манипулировать мужчины с уровнем интеллекта ниже среднего, а у кандидата наук не получилось.

– Тема для докторской диссертации, – рассмеялась Мира. – Надо подкинуть ее Назарову.

– Повод для третьего свидания.

– Ты от нашей темы не уходи, скажи, кто твой избранник?

– Не могу. Счастье любит тишину. Я впервые в жизни полюбила, для меня это что-то новое и фантастическое, и я ужасно боюсь все испортить. Даже случайно оброненным словом.

– Сглазить боишься то есть? А еще меня бабой Фаней подкалываешь.

Лолита хотела что-то сказать на это, но тут затрещал дверной звонок. Он в отличие от домофонного был довольно резким и напугал женщин. Вздрогнув, Лола проговорила:

– Неужели Антон?

Мира очень хотела на это надеяться. Но если это все же не он, то мысленно взмолилась, чтобы был кто угодно, только не Коля Салихов. Пусть лучше Фредди Крюгер или Чужой из одноименного фильма, но только не псевдосын.

Мира пошла открывать дверь, в которую повторно позвонили, Лолита двинулась за ней следом.

Когда госпожа Салихова посмотрела в глазок, сначала расстроилась, затем обрадовалась.

Это был не Антон. Но и не Коля. И даже не Фредди. За дверью стоял Хоббит, он же старший оперуполномоченный Назаркин.

– Это он? – спросила Лолита.

– Полиция, – ответила Мира и открыла дверь.

– Добрый день, – поздоровался Хоббит.

– Здравствуйте. – Тут Мира заметила на лестничной клетке еще одного представителя органов. Этот был в форме. – И вам не хворать. Что вы хотели, господа?

– Мы за вами, Мира Васильевна, – ответил Назаркин. – И на сей раз я рекомендую вам вызвать адвоката.

– Прошу прощения?

– Восстановили видео с камер наблюдения.

– И?

– Нет никаких сомнений в том, что убита Марина Афанасьевна Бург именно вами. Камеры все это зафиксировали. Так что собирайтесь, госпожа Салихова, мы отправляемся с вами в следственный отдел.

– Никуда я не поеду!

– Вам придется. Прокурор выписал ордер на задержание. – И Назаркин протянул ей бумагу с печатью.

Глава 3

Она, как дура, явилась в спортзал с макияжем, пусть и легким, и в топе, который так облегал, что, если б Софья его сняла, ее грудь смотрелась бы целомудреннее. Саша ей так и не позвонил. Она поутру проверила неотвеченные вызовы на своем беззвучном телефоне, и оказалось, что с ней связаться хотел один Артур. Если бы она не узнала о том, что Александр женат, она сама бы набрала его номер, но… Но она узнала и решила держаться от него подальше. И посему от рекламного контракта отказаться. А в спортклуб Соня явилась, чтобы попасться в поле Сашиного зрения и сказать об этом, глядя в глаза. Вот только незадача: она пробыла здесь два часа, а интересующий ее объект так и не показался.

Соня допивала вторую чашку кофе, когда зазвонил телефон. Она поднесла его к уху.

– Добрый день, – услышала она мужской голос. Соня не узнала его, но почувствовала, что это Саша, хотя и номер был не тот, что она сохранила.

– Здравствуйте.

– Это Александр, мы с тобой вчера в бассейне познакомились. Как дела?

– Нормально, – сухо ответила Соня.

– А что у нас с голосом? Обидел кто? Если да, ты скажи, мы с пацанами подъедем к этому гаду, разберемся. – Он пошутил, она не прореагировала. – Мне перезвонить? Сейчас, как я понял, ты не расположена к разговорам.

– Что ты хотел?

– Встретиться с тобой. Предлагаю вместе поужинать.

– Мой вечер занят.

– Кто-то меня опередил?

– Да, режиссер… – Она назвала громкую фамилию Мэтра, у которого собиралась сниматься.

– Ладно, давай завтра. Хотя нет, завтра суббота, а выходные я проведу за городом. Сегодня бы поехал, но ради тебя хотел остаться. А что, если в ближайшие пару часов встретимся? Пообедаем? Я уже поговорил с партнерами, и все за то, чтобы ты стала лицом клуба. Мы в Интернете порылись, нашли твои фотографии и кое-какие данные.

А я твои данные нашла, хотела сказать Соня, но промолчала.

– Так что насчет обеда? – нетерпеливо переспросил Саша.

Она колебалась. Но недолго:

– Если ты находишься недалеко от своего спортклуба, то…

– Я звоню тебе из своего кабинета.

– А я пью «американо» в кафе.

– Класс! Давай тогда заходи ко мне. Дверь с табличкой «Директор». Я позвоню администратору, скажу, что ты по мою душу, чтоб она кипиш не поднимала.

– Хорошо, через пять минут.

Она отключилась и убрала телефон. Затем бросила взгляд на свое отражение в большом настенном зеркале – зеркала тут были повсюду, расширяли пространство – и отметила, что выглядит прекрасно. Зазвонил телефон на стойке ресепшена. Администратор сняла трубку и стала слушать. Судя по всему, это Саша сообщал девушке о том, что к нему посетитель, которого надо пропустить.

Соня сделала финальный глоток кофе. То есть влила в себя весь порошковый осадок. От горечи свело скулы. Она вытащила из бокового кармашка рюкзака бутылку с остатками воды и выпила ее. Стало чуть лучше.

Тут дверь с надписью «Служебное помещение» распахнулась, и из-за нее показался Саша.

– Я решил, что, как джентльмен, обязан тебя встретить, – сказал он, весело улыбаясь. Болячка на губе стала больше. Судя по всему, тридцатидвухлетний мальчик пытался ее отодрать, но сделал только хуже.

Софья встала из-за стола. Александр распахнул перед ней дверь, пропуская вперед. Она отметила, что Александр побрился. И без темной щетины лицо выглядело заурядно. «Нет в нем ничего особенного, – сказала себе Соня сурово. – Он даже не трехшерстный. А еще и женатый!»

Когда они зашли в кабинет, Софья выпалила:

– Боюсь, я не смогу работать на вас. Я вскоре приступаю к масштабным съемкам, и у меня совершенно не будет времени на что-то еще.

– Да много ли надо времени на один ролик и фотосессию? – спокойно возразил Саша и указал ей на диван. – День-два. Джордж Клуни умудрялся одновременно сниматься в «Скорой помощи» и «Бэтмене». А тебе всего-то нужно будет покрутить своей красивой попкой перед камерами.

Соня села. Он примостился рядом. Руку закинул на спинку, как будто собирался обнять.

– То есть у вас уже готова концепция? – Соня чуть отодвинулась от него. – Составлена смета и прочее?

– Пока нет, но на следующей неделе мы начнем над всем этим работать.

– О чем, в таком случае, нам говорить сейчас?

– О чем захочешь. Например, о японской кухне. Как ты к ней относишься?

– Равнодушно.

– Значит, в суши́чную мы не пойдем. Быть может, в пиццерию? Или ты предпочитаешь высокую кухню? – И коснулся-таки Сони. Но не плеча, а волос. Запустил в них руку, взял в горсть и развернул ее лицо к себе – она старалась смотреть или перед собой, или в сторону, но никак не на Александра. – А может, ну их, рестораны и кафе? – Голос его стал вкрадчивым. – Поедем ко мне? Я приготовлю тебе отличную яичницу. С гренками и колбасой. Увы, готовить я могу только это, но зато виртуозно. А еще у меня есть бутылка французского вина. Привез из Ниццы и держал до особого случая.

– К тебе? – переспросила Соня. Он кивнул. – А твоя жена против не будет?

– Какая еще жена?

– Александр Мазаев. Знак зодиака Телец. Женат. Имеет дочь шести лет.

– А, ты инфу в Сети нашла? Да, я Телец, был женат и имею дочь. Но я уже полгода холост. И не звезда Инстаграма, чтобы отчитываться о каждом своем шаге. Вообще бы информации о себе не давал, но в наше время как без этого?

– То есть ты официально разведен?

– Официально я холост, как сейчас, так и раньше. Мы не регистрировали своих отношений. Могу показать чистый паспорт, если хочешь.

– А как же ты докажешь, что вы развелись?

– Разве я пригласил бы девушку в дом, в котором живу с гражданской женой и дочкой?

И Соня поплыла…

Через десять минут они сели в Сашину машину и отправились к нему. Авто было с автоматической коробкой передач, это освобождало правую руку водителя, и он то поглаживал Соню по колену, то перебирал ее волосы, то сплетал свои пальцы с ее. Прикосновения были нежными и почти невинными. Саша не лапал Соню, а скорее заигрывал с ней. А она думала, поскорей бы доехать и оказаться с ним в постели. Какое еще вино? Какая яичница, о которой он болтает по дороге? Ни пить, ни есть Соня не хотела, только Александра.

К счастью, он жил неподалеку. Дорога до дома с учетом пробок заняла минут пятнадцать.

Когда они вошли в квартиру, Софья стала осматриваться. Соответствует ли жилье хозяину. Оказалось, совсем нет. Какая-то конура с давнишним ремонтом. Саша в своих кедах и розах не вписывался в нее.

– Не обращай внимания на обстановку, – сказал он, обняв Соню сзади. – Хата съемная. Я все оставил дочке. – И начал подталкивать ее к кухне. Он что, действительно собирался кормить гостью своей фирменной яичницей?

– Я тоже живу на частной. Но в ней уже есть частичка меня. А в твоей тобой и не пахнет. И это я не только в переносном смысле. – Она повела носом. – У тебя же одеколон «Эгоист Платинум», так? И он стойкий. А тут разве что веет хвойным освежителем.

– Я на работе душусь. И вообще редко в квартире бываю. Мне не нравится, она мрачная и сырая.

– Зачем тогда снял ее?

– Вселился в первую, которая подвернулась. Перееду, как найду подходящую.

– Давно ищешь? – Соня знала, что не так просто найти комфортное жилье. Сама сколько мыкалась.

– Еще не начинал. Не до этого как-то… – И, развернув ее к себе, поцеловал.

Соня думала, что это будет что-то волшебное, но нет. Хороший поцелуй, и только. Ноги не подкосились. Она уже хотела попросить вина, но тут Александр просунул руки под ее джинсы и сжал ягодицы. Руки горячие, сильные. Не то что губы.

– Боевые раны мешают мне, – простонал Саша. – Не могу целовать тебя так, как хотелось бы.

Соня увидела, что болячка опять вскрылась и начала кровоточить. И простила ему прохладу губ.

– Хочу увидеть тебя без одежды…

Это сказал не он, а она. И он начал срывать с себя футболку с розочками, драные джинсы, а она помогать ему в этом.

И вот Саша стоит обнаженный перед Соней и говорит:

– Теперь твоя очередь.

Она медленно раздевается. Он смотрит. Глаза его, очень светлые, серо-зеленые, загораются и кажутся яркими, вобравшими в себя огонь. Они даже как будто меняют цвет на оранжево-карий. Но это, конечно, всего лишь иллюзия.

– Ты совершенна, – выдыхает он и впечатывает свое тело в ее.

– Кто-то обещал мне яичницу, – дразнит его Соня, пытаясь отстраниться. – Женщина голодна, а ты…

– И я. – Он впивается в ее шею и начинает жадно целовать. – Хочу съесть тебя.

Больше Соня не могла говорить. Ноги ее все же подкосились, она обмякла в объятиях Саши и дала унести себя в спальню.

Глава 4

Теперь она знала, ад существует! И кто-то попадает в него при жизни.

Свалившись с лестницы, Маша вновь оказалась в том кошмаре, о котором четыре года пыталась забыть. Скатившись по ступенькам в подвал, она повредила ногу, не смогла подняться и окунулась, как в гудрон, в вязкую черноту.

– Помогите! – кричала она, пока приступы панического удушья не сжали горло. Но ее голос тонул в воплях популярной певицы.

– Помогите, – шептала она, ползком подбираясь к лестнице. Но сколько бы ни делала движений, так и не достигала ступеней.

– Помогите… – молила она, беспомощно сжимаясь в комок.

Маша понимала, что это не огромная воронка под разрушенной усадьбой, а всего лишь подвал. И люди совсем рядом. Но здравый смысл сдался после нескольких панических атак фобии. И Маша была порабощена ею.

Она не знала, через сколько ее нашли. В аду не существует понятия времени.

Но очнулась Маша днем. В кабинете Назарова. Она лежала на разложенном диване, укрытая одеялом. На столике рядом стояла чашка с остывшим зеленым чаем. Маша с удовольствием его попила, затем откинула одеяло. Джинсы с нее сняли. Она лежала в футболке и трусах. На ноге повязка – не гипс. То есть она не сломала ногу, а только колено разбила. А казалось, что все кости в труху…

Не зря говорят, у страха глаза велики.

Маша встала с дивана и проследовала к зеркалу. Бледная, на подбородке кровоподтек. Видок не ахти. Но зато никаких рваных ран и выбитых зубов.

Хотелось в туалет. Маша стала искать свои штаны, но не обнаружила их. Увидела на вешалке белый халат, натянула его. Не в трусах же в фойе выходить.

Когда она покинула кабинет, то сразу услышала громкое блеянье Зои:

– Как это, ты уезжаешь? Куда? Девочки, да как же так? Бросает нас в самую трудную минуту!

Чтобы понять, кто их бросает, Маша проследовала к комнате отдыха. В нее набились все «сестры». Каждая курила, и дым заполнял пространство так плотно, что казалось, в помещение проник туман.

– Неужели возвращаешься к отцу? – продолжила Зоя. Даже если б Маша не видела, к кому она обращается, поняла бы, что к Лидусе. Именно она страдала от тирании родителя. – Если да, я тебя больше не знаю.

– Нет, к нему я не вернусь никогда, – ответила Лидуся. – У меня есть близкий человек, и я переезжаю к нему.

«Сестры» переглянулись. Все подумали о том же, что и Маша… Назаров позвал Лидусю замуж!

– Но я буду приезжать, – продолжила Лида. – Для меня этот центр настоящее место силы. Просто пришла пора двигаться дальше.

Тут она заметила Машу и воскликнула:

– Посмотрите, кто проснулся! – И первой бросилась к ней, чтобы обнять. – Как ты нас напугала, – вздохнула Лидуся после того, как Маша побывала в объятиях каждой из «сестер». – Мы же потеряли тебя. Уже спать пошли, смотрим, кровать пустая. По всем помещениям прошлись, тебя нет. Думали, сбежала, как и Антон. И спустились в подвал, чтоб дверь проверить. А ты лежишь на полу…

– «Скорую» вызывать хотела, – подключилась Зоя, – но доктор Назаров осмотрел тебя, сказал, никаких серьезных повреждений. Сделал укол успокоительный, обработал рану, уложил на свой диван. Сказал, тебе покой нужен, вот мы тебя и не тревожили.

– Кушать хочешь? – поинтересовалась многодетная Светочка. – Мы макарон с тушенкой наварили и тебе порцию оставили.

– Нет, спасибо, меня подташнивает немного. – Маша прислушалась. – Кажется, городской телефон звонит. Причем уже в который раз.

– Он с утра разрывается. Но трубку брать некому. Сейчас в здании только мы: ни директора, ни доктора, ни охранника, ни администратора.

– А если кому-то понадобится помощь центра?

– Он закрыт. «Сила духа» никого больше не принимает под свое, так сказать, крыло.

– Временно?

– Неизвестно, – ответила Зоя. – Хорошо еще, что нас не выгнали. Лично я не знаю, куда податься. Я рассчитывала на центр. Думала остаться тут на несколько месяцев, как Лидуся.

– Кто бы тебя оставил? – фыркнула склочная Галина.

– Не поняла?

– Ты, Зоя, как маленькая, честное слово! Что положено попу, не положено дьякону.

– И все же я не…

– Да у Лидуси тут блат! – рявкнула Галина. Она всегда была громогласной, но сейчас перекричала саму себя. – Она лучшая подружка директора и любовница психиатра.

– Галя, ты что несешь? – возмутилась Зоя.

– А что я такого сказала? Все мы знаем, что Лида вечно шушукается с Лолитой, а уж с Сергеем Игоревичем что делает, могу только гадать. Свечку не держала, конечно, но ни для кого не секрет, что у них шуры-муры.

Маша покосилась на Лидусю. Она сидела с каменным лицом.

– Шуры-муры? – растерянно переспросила Света. – У него же с Мариной Афанасьевной были отношения. Она по секрету рассказывала мне, что у них даже секс был и планы на совместное проживание.

– А вот теперь Назаров будет жить с Лидусей, – пожала плечами Галя, – свято место пусто не бывает.

Все взоры обратились на Лиду. Маша, которой уже нестерпимо хотелось в туалет, не уходила, тоже смотрела на Лидусю, ждала, что она скажет.

– Ты ошибаешься, Галя, я переезжаю не к Назарову, – услышали «сестры». – И знаешь… Похоже, я рада тому, что покидаю «Силу духа». Спасибо тебе за это.

Лидуся покинула курилку, направившись к спальне. Зоя, испытывающая потребность в заботе о ком-то, бросилась следом. Остальные принялись обсуждать произошедшее, а Маша наконец отправилась в уборную.

* * *

«Сестры» в пух и прах разругались, и Маша рада была тому, что имеет возможность побыть в одиночестве.

Спасибо тебе, доктор Назаров, за свой кабинет!

Вернувшись туда, Маша поставила на стол кружку с чаем, а рядом положила книгу «Хроники Амбера». Она решила провести весь день за чтением. И очень надеялась, что ей не помешают.

Но едва она опустилась на диван, собираясь поудобнее устроиться, как дверь распахнулась и в кабинет влетела Зоя.

– Слушай, у меня вопрос: к тебе Назаров приставал на индивидуальном сеансе?

– Нет, – ответила Маша, чуть опешив.

– А как-то обозначал свое особое к тебе отношение?

– Он вел себя как истинный профессионал.

– Значит, ты не в его вкусе. Как и я. – Зоя плюхнулась рядом. На ней были плюшевый халат на молнии, гольфы в полоску и резиновые шлепки. Впрочем, как всегда. По центру она ходила только в этом.

– Ты к чему сейчас ведешь?

– Сволочь он, как и все остальные мужики! – горячо выпалила Зоя. И, помолчав, добавила с сожалением: – А я так им восхищалась. Думала, особенный.

Маша не понимала ее. Решила, что Зоя расстроилась из-за того, что доктор не приставал к ней, но все оказалось сложнее:

– Он играл с нами, понимаешь? Не со всеми, но со многими. Кому-то просто запудривал мозги, а кого-то к сексу склонял.

– Чего-чего? – Маше вспомнились слова Лолиты о Назарове: мачо-мозготрах.

– Того-того, – передразнила Зоя. – С Афанасьевной у него было. И прямо тут! – Она хлопнула рукой по дивану. – Здесь-то камер не стоит. А индивидуальные консультации он с ней проводил регулярно.

– Ты это только сейчас выдумала?

– Она сама рассказывала об этом, – обиженно пропыхтела Зоя. – Не мне, мы с ней плохо ладили, а Светке. Афанасьевна почему-то именно ее своей наперсницей избрала. – Зоя схватила Машин чай, но он оказался для нее слишком горячим, и она поставила чашку обратно на стол. – И сейчас Светка нам все выложила. Так вот, трижды как минимум Афанасьевна занималась сексом с Назаровым. И, можно сказать, против своей воли.

– То есть он ее насиловал?

– Не совсем. Он ею манипулировал. Говорил, что это терапия. Афанасьевна же жертва сексуального насилия. Ее пользовал отчим в течение нескольких лет. Поэтому замуж она вышла за старого импотента. Но он не верил, что Афанасьевну устраивает его вечное полшестого, психовал и пускал в ход кулаки. Назаров якобы при помощи секса хотел избавить ее от фобии. Это же все равно что тебя в подвале запереть! Кстати, не он тебя туда столкнул? – Маша покачала головой. – В общем, секс у Афанасьевны с Назаровым был. Подробностей не знаю. Как и Светка. Хотя она пыталась выспросить, что там у доктора в штанах.

– Может, Афанасьевна все это выдумала? Сама знаешь, сколько врушек среди нас.

– А Лариса?

– Какая еще Лариса?

– Первая покойница. Которая перерезала себе горло скальпелем, потому что ее этому мама-врач научила.

– Ее тоже Назаров склонял к сексу?

– Он подвел ее к тому, что нужно им заняться, чтобы стать по-настоящему взрослой. Девственницей она была, понимаешь?

– Но откуда ты можешь знать, что у нее было с доктором, если она умерла задолго до твоего появления в центре?

– Я и не знала, вот сейчас это все выяснилось. Оказывается, эта самая Лариса вела дневник. Он лежал в ее тумбочке. Когда она покончила с собой, Лидуся нашла его и прочла. Но полиции не передала, чтобы обезопасить Назарова.

– Это она сейчас все рассказала?

– Да. Она опять защищала доктора. Кричала, что он все делает для того, чтобы нам помочь. И это действительно терапия, а не похоть. Потому что с ней он в духовной связи, и только. Ее послушать, так Назаров вообще выше всего плотского. И в жертву себя приносил, спариваясь с пациентками.

– А ты знаешь, я тоже так думаю, – задумчиво проговорила Маша и потянулась к чашке с чаем.

– Да брось?!

– Нет, серьезно. Мне кажется, Назаров все делает ради науки. Мы для него подопытные. – Маша отхлебнула из чашки. Чай оказался невероятно вкусным, ведь она заварила Лидусины травки. – Ты знаешь хоть одного исследователя, который сочувствовал бы мышам, которых заразил чумой?

– Но мы не мыши…

Дверь опять распахнулась. Теперь на пороге возникла Галя.

– Она там бьется в истерике! – сообщила она Зое. На Машу не посмотрела даже. Галя не любила ее, ведь девушка столько ночей мешала ей спать своим ночником.

– Лидуся?

– Если бы! Светка. Иди, успокаивай. Если у тебя не получится, я уж и не знаю…

И «сестры» убежали, оставив наконец Машу одну.

Жаль, что тут, как в отелях, нет таблички «Не беспокоить!». Она непременно повесила бы ее на ручку. С другой стороны, можно просто запереться. Вот только ни задвижки, ни защелки на двери нет. Закрыться можно только на ключ. Маша сунула руку в карман халата. В нем что-то позвякивало. Она надеялась, что это то, что ей нужно. Ан нет! Ключ, висящий на кольце с брелоком в форме рублевой советской монеты, был больше обычного. Раза в два. Таким только ворота открывать. Или гаражи. Или…

Подвальные двери?

В этом здании такая имеется. Но зачем Назарову ключ от нее? Чтобы проникать внутрь центра незамеченным? Опять же… зачем? Проводить эксперименты над «сестрами»? Но у него для этого есть рабочее время. И индивидуальные консультации, на которых, как оказалось, можно даже сексом заниматься.

Маша, задумчиво поигрывая ключом, проследовала к столу. Открыла верхний ящик. В нем бумаги, скрепки и мятные конфеты, больше ничего. В среднем медицинский чемоданчик. Хоть Назаров и был психиатром, набор для первой помощи при себе имел. И, как показал случай с Томочкой, не зря. Жаль только, содержимое чемодана не помогло спасти ее.

Задвинув второй ящик, Маша перешла к третьему. Но тут ее ждал сюрприз – ящик был заперт. Это только разожгло любопытство Марли. Именно ее, потому что нет такого сталкера, которого бы остановила запертая дверь. Каждый умел взламывать замки. Кто-то имел для этого специальный набор инструментов, а тот же Бур справлялся при помощи одного лишь ножа. Марли кое-чему у приятеля научилась, поэтому вновь открыла средний ящик, чтобы достать из медицинского чемоданчика скальпель. Но сколько она ни рылась в кармашках, так и не смогла его обнаружить!

– Все страньше и страньше, – прошептала Маша. Это были слова Бура. В последнее время она вспоминала о нем очень часто. – Нет скальпеля, но есть ключ от подвала. Хм…

Она залезла в верхний ящик, вытащила скрепку. Разогнув ее, сунула импровизированную отмычку в замочную скважину нижнего. Пришлось повозиться, но замок Маша все же открыла.

В нем оказались диски и даже кассеты, как аудио, так и видео. Архив, поняла Маша. На этих устаревших носителях наверняка беседы с первыми пациентками. Сейчас-то Назаров пользуется техникой нового поколения. И скидывает записи на флеш-карты. Да и эти, старые, наверняка тоже уже сохранены на цифровых носителях. А этот ретрохлам дорог доктору как память!

Маша хотела уже закрыть ящик, но тут наткнулась взглядом на пустую коробку из-под видеокассеты. Она не была подписана, как и остальные. Только пронумерована. Маша заглянула в нее. Внутри оказались две безобидные вещицы: браслетик из бисера и голубой слоник, неумело сшитый из дешевого плюша. Маша уже видела эту игрушку. Ее частенько теребила покойная Марина Афанасьевна. Говорила, что слоник – ее талисман. Его Афанасьевне сшила в подарок на 8 Марта одна из первых учениц, когда лежала в больнице с воспалением легких. Девочка умерла десятого числа. А слоник остался Марине в память о ней. И «прожил» с ней шестнадцать лет.

Маша вытащила из коробки браслет. Она плела подобные в юности. Но ни один не сохранила. Да и не для себя делала. В подарок кому-то. Примерив браслет на запястье, Маша отметила, что он не на подростковую руку. И даже не на худенькую женскую. Можно было подумать, что на мужскую, но кто из парней наденет браслет из розовых бусинок?

Вновь распахнулась дверь!

Это не кабинет, а какой-то проходной двор!

На пороге показалась Лидуся. За последние пару дней она здорово исхудала (хотя, казалось бы, куда больше?), и мордочка ее стала бледнее, чем обычно. Эльф, а не человек.

– Ой, откуда это у тебя? – всплеснула ручками-веточками она.

– Это? – уточнила Маша, указав на браслет.

– Да. Его Лариса сплела для своей мамы. Но та высмеяла подарок и отказалась даже мерить. Но Лариса сохранила его в надежде на то, что мать когда-нибудь оценит и браслет, и ее саму. Потом он стал символом материнской нелюбви. Лариса так его и называла.

– Я нашла этот браслет в столе Назарова, – поделилась с Лидусей Маша. – Как и слоника Афанасьевны.

– Как же эти вещи оказались там?

Была у Маши мысль, только ей она ой как не нравилась. Но, как оказалось, Лидуся подумала о том же, что и она:

– Серийные маньяки оставляют на память что-то из принадлежащего своим жертвам, – сдавленно проговорила она. – Кто-то срезает волосы или ногти, кто-то снимает чулки и кольца…

– Но дорогие сердцу безделушки – лучшие трофеи, – закончила ее мысль Маша. И сглотнула, вспомнив об отсутствующем скальпеле.

– Уверена, всему этому есть объяснение.

– Я тоже. Но мы обязаны позвонить.

– Да, ты права. – Лидуся выбежала из кабинета Назарова со словами: – Я за телефоном!

Глава 5

Мира сидела напротив следователя, имени, отчества, фамилии и звания которого не запомнила. Про себя Мира нарекла его Богомолом – мужчина ей напоминал это насекаемое. И если бы Мира была самкой его вида, то с удовольствием бы откусила этому о́собю голову. Но не после, а вместо секса. Следователь госпоже Салиховой категорически не нравился. На его фоне Хоббит смотрелся душкой. Возможно, так было задумано, и эти двое разыгрывали классическую киношную комбинацию «хороший-плохой полицейский», хотя она не была уверена, что в жизни все происходит точно так же, но Назаркин хотя бы на человека похож, а не на насекомое.

В кабинете следователя Мира находилась уже минут сорок. И не одна, а, если так можно сказать, с группой поддержки, то есть с адвокатом. На нее работало несколько юристов, но Мира позвонила старому прохиндею Цукербергу. Адвокату перевалило за семьдесят, он был так мал ростом и худ, что мог бы при желании уместиться в собственный дипломат. Носил галстук-бабочку, подтяжки и кепку-бейсболку! Выглядел как полный чудик, но был, пожалуй, самым адекватным мужчиной, с которым Миру когда-либо сводила судьба. Цукерберг еще на Салихова работал. Вытаскивал его из всех «задниц». И даже в девяностые сочетание бабочки, подтяжек и бейсболки казалось странным. А уж теперь…

– Неужели вы не видите, что это не я? – спросила Мира, обращаясь к Хоббиту. Они второй раз просмотрели записи с камер, нарезанные в один ролик, и госпожа Салихова решила сама взять слово – до этого с полицейскими общался Цукерберг.

– Это вы, – ответил за Назаркина Богомол. И снова нажал на «плей». – Вот вы включаете свет в фойе, в нем камера не инфракрасная, поэтому не видно, как вы вышли из кабинета, в котором спали. Вот идете по направлению к спальне, открываете дверь…

– Я не к вам обращалась.

– Позвольте закончить. Итак, вы вошли. И теперь запись с другой камеры. И на ней все отлично видно. Вы подходите к кровати гражданки Бург, стоите над ней, примериваетесь, достаете опасную бритву, перерезаете ей горло, после чего суете своей жертве в руку скальпель, чтобы представить убийство как несчастный случай. Затем поворачиваете женщину на бок, накрываете одеялом и покидаете комнату.

Цукерберг хотел что-то сказать, но Мира положила руку ему на плечо.

– Неужели ВЫ… – Она сделала ударение на этом местоимении. – Вы, господин Назаркин, – Мира наконец запомнила фамилию Хоббита, – не видите, что это не я?

– Вы уже второй раз задаете мне этот вопрос, и я не понимаю, почему именно я, – Назаркин ткнул себя пальцем в грудь, – должен понять, что это не вы.

– Потому что именно вы приехали по нашему вызову.

– Да. И что?

– На мне была совершенно другая одежда! – воскликнула Мира. Она не понимала, как сыщики могут быть такими ненаблюдательными. – Костюм иного покроя. И цвета, если уж на то пошло, но тут, конечно, не рассмотришь. Еще в центре я ходила в шлепках, потому что натерла ноги. А человек на записи ходит на каблуках.

– Тоже мне, аргумент, – не смолчал Богомол. – У вас при себе могло быть несколько костюмов и кофр с обувью.

– Допросите моего водителя. Он скажет вам, что я зашла в «Силу духа» с одной дамской сумочкой. И была в укороченном жакете на шести пуговицах и в юбке с разрезом на боку, платок и легкий плащ не в счет, а не в этом безобразии, – она дернула подбородком в застывшую картинку, на которой «Мира» зависала над Афанасьевной с бритвой в руке. – Это даже не Роберто Кавалли. Явная подделка. Пиджак, опять же, другого фасона, и юбка короче. Я давно не ношу супермини.

Богомол повернулся к Хоббиту, последний коротко кивнул.

– То есть вы хотите сказать, что некто переоделся вами, чтобы в образе Миры Салиховой совершить преступление? – снова бросился на амбразуру следователь.

– У меня сложилось такое мнение.

– Тогда зачем он впоследствии стер записи?

– Может, они из-за отключения электричества пропали?

– Нет, их именно удалили.

– Моя клиентка здесь не затем, чтобы подкидывать вам версии, господин Комаров, – проскрипел Цукерберг, сурово глянув на следователя из-под козырька. – Это ваша работа.

Не Богомолов, но Комаров. Один черт – насекомое.

– Мне кажется, это даже не женщина, – сказал вдруг Назаркин. Спрыгнув с подоконника, на котором сидел, он подошел к монитору и вперил взгляд в экран. – Ноги сухие. И грудь накладная.

– Не выдумывай! – отмахнулся от него Богомол. – Госпожа Салихова, продолжим?

– Моя клиентка ответила на все ваши вопросы, – снова вступил адвокат. – Причем дважды, ибо вы задаете одни и те же. Если у вас нет новых, существенных, мы пойдем. – И начал вставать, опираясь на свой огромный дипломат.

– Никуда вы на пойдете, я не закончил.

– Будете предъявлять обвинение? Но на каком основании? Только не надо опять про вот это видео… – Он пренебрежительно махнул сухой кистью в сторону компьютера. – Предлагаю мир и сотрудничество. Потому что, если вы встанете в позу, ничем хорошим это не кончится.

– Вы мне угрожаете?

– Ни боже мой. Просто госпожа Салихова сейчас, как вы, наверное, заметили, активно помогает следствию. Она откровенна и, не побоюсь этого слова, послушна. Вы не велели ей покидать столицу, и она тут, хотя могла бы улететь на Бора-Бора и переждать там бурю. Я вам больше скажу, господин Комаров, именно это она бы сделала, если б совершила убийство. У моей клиентки так много денег, что она может в любой части света создать свою империю.

Ах, если бы, подумала Мира.

Она разбазарила почти все богатство супруга, казавшееся когда-то несметным. Тратила не на то и не на тех. Думала, черпает из бездонной бочки. Что, сколько ни возьми, в ней еще бесчисленное множество монет. Но сейчас она уже скребет днище. Если бы можно было повернуть жизнь вспять, Мира иначе бы распорядилась деньгами. Она улетела бы на Бора-Бора и создала там свою империю. Вместо этого она растрачивала жизнь и средства на то, чтобы кому-то что-то доказать: пыталась стать издателем, модельером, политиком. Вступала в заведомо провальные отношения. И этим тоже что-то доказывала, но уже себе. А можно было просто жить в тропическом раю. Ходить там в саронге, иметь десяток слуг и такое же количество любовников. На Рождество летать в Европу, на Пасху в Израиль, на майские в Россию, чтобы пить водочку под шашлычок и радовать глаз сочной зеленью молодой листвы.

– Мира Васильевна, – услышала госпожа Салихова голос «хорошего» полицейского. – Можно последний вопрос?

– Можно.

Цукерберг, который отрицательно мотнул головой, давая понять, что разговор окончен, поджал губы. Когда они выйдут за дверь, он устроит своей клиентке разнос за непослушание.

– Вы с мужчиной, назвавшимся Антоном, провели довольно много времени наедине; как вы считаете, он мог бы перевоплотиться в женщину?

– То есть вы думаете, что это он запечатлен на камерах?

– Не исключаю. Очень уж подозрительный тип. Так мог или нет?

– Скорее да, чем нет. Фигура подходящая: плечи узкие, ноги ровные. И артистические способности у него ярко выражены, как-никак был когда-то звездой шоу-бизнеса.

– Кто? Антон?

– Да. Он выступал под псевдонимом Марк Антоний. Читал рэп.

– И почему вы мне об этом не сказали вчера? – рявкнул Назаркин, мигом растеряв свое добродушие.

– Не думала, что это важно.

– И откуда вы знаете, что у него ровные ноги? – встрял Комаров. – Вы что, видели его голым? Потому что, насколько я знаю, в центр подозреваемый явился в мешковатых штанах с кучей накладных карманов…

Мира смерила Богомола холодным взглядом и проговорила:

– Я вас голым не видела, но могу с уверенностью сказать, что у вас сутулые плечи и небольшое дряблое пузико. А теперь, господа, позвольте откланяться. Будут какие-то вопросы, звоните… – она выдержала паузу, – моему адвокату. До свидания.

И царственной походкой проследовала к двери. Цукерберг бросился за ней, причем умудрился не только догнать, но и обогнать, чтобы открыть перед дамой дверь. Старый пройдоха был и оставался галантным кавалером.

Глава 6

Он привез ее домой.

Так и сказал:

– Мы дома.

После чего выбрался из салона, обошел машину и, открыв единственную работающую заднюю дверку, вновь оказался рядом. Отодвинув ноги Лоры, сел. Все то время, что они ехали, она вела себя спокойно. Не дергалась, не стонала. Даже не шевелилась. Единственное, что делала, – это боролась с тошнотой. Потому что, если бы ее вырвало, она могла бы захлебнуться.

– Сейчас я выну кляп из твоего рта, но, если ты пикнешь, я затолкаю его обратно, – проговорил Мансур, склонившись над ней. – Ты будешь паинькой, хабибти?

Лора моргнула. Это означало – да.

– Отлично. Когда ты такая послушная, я тебя просто обожаю.

Вонючая тряпка покинула рот Лоры. Она закашлялась.

– А сейчас я тебя отвяжу, и мы поднимемся в квартиру. – Он говорил ласково, и его мурлыканье пугало больше крика.

– Я должна позвонить маме.

– Нет, не должна.

– Но она ждет меня, а я уже сильно опаздываю.

Мансур сунул руку в карман ее куртки и достал телефон.

– Два раза звонила, – сообщил он. – Ничего, побеспокоится. Я неделю места себе не находил, думал, ты умерла, а она знала, что с тобой все в порядке, и не говорила мне. Пусть теперь окажется на моем месте.

– Как тебе не стыдно! Она пожилой человек.

– Всего на восемь лет старше меня.

– Она моя мать. А ты так уважаешь свою…

– Свою да, твою нет, – отрезал Мансур, затем бросил телефон на пол и раздавил. – А теперь слушай внимательно: если по пути до квартиры нам встретится кто-то из соседей и ты что-то вытворишь, я тебя накажу.

– А что я могу?

– Вопить начнешь, чтоб позвонили в полицию…

– Зачем же мне это делать? – невинно поинтересовалась Лора. – Мы же просто возвращаемся домой.

– Ты неубедительна, – скривился Мансур.

С возрастом его лицо утратило благородство и первозданную красоту, и теперь гримасы делали его отталкивающим. Глядя на мужа сейчас, Лора испытывала отвращение. Этого Мансура она не просто не любила, презирала. Но еще десять дней назад в ЭТОМ она видела ТОГО. А сейчас пелена с глаз спала. Это не ее хабиби, а чужой, злой дядя, от которого нужно держаться подальше. И как только представится возможность, она не просто сбежит от него, как сделала до этого, она пойдет в полицию и напишет на него заявление.

– Так ты обещаешь мне вести себя хорошо? – спросил Мансур и с такой силой сжал ее голень, что Лора вскрикнула.

– Да, да, обещаю.

Муж кивнул и освободил ее. После этого открыл дверь, выбрался на улицу и протянул руку. Естественно, не для того, чтобы помочь супруге, а дабы взять ее в тиски. У Мансура были сильные пальцы. Ими он даже монету умудрялся гнуть. Начни он заниматься карате, смог бы, как в кино, пробивать стены.

Лоре ничего не оставалось, как позволить Мансуру взять себя за руку. Когда она покинула салон, он рывком притянул ее к себе. Со стороны могло показаться, что он порывисто обнимает жену.

– А теперь пошли домой, хабибти, – прошептал он ей на ухо.

У подъезда, как назло, никого не было. Лора воровато огляделась. На детской площадке полно мамочек со своими чадами, но даже если она крикнет: «Помогите!», они отреагируют не так быстро, как Мансур. Он вырубит ее и затолкает в дверь. А ей нужен беспроигрышный вариант. Значит, придется зайти в подъезд. Хорошо бы встретить кого-то из соседей. Возможно, ей удастся подать какой-то знак. Но тоже не факт. Мансур будет следить за ее лицом, а руки держать в своих. Да, опять же можно заорать, но получить удар коленом в живот. Один раз он уже так наказывал жену. Тогда Лора десять минут дышать нормально не могла, а еще двадцать разогнуться, но сейчас есть вероятность потерять ребенка, и значит, надо вести себя осторожно.

В подъезде никого не встретили. Поднялись, зашли в квартиру. Лора надеялась, что Мансур оценил ее хорошее поведение, но не тут-то было.

– Бдительность мою усыпляла? – хмыкнул он, заперев дверь на три оборота. Лора слышала каждый щелчок. – Думала, я поведусь на твое показное смирение? Нет, дорогая моя, времена, когда я доверял тебе, прошли. Теперь все будет иначе.

– Я хочу пить.

– Попьешь, но попозже.

– Меня тошнило недавно, и я провела полчаса с вонючей тряпкой во рту, позволь мне утолить жажду и почистить зубы.

– Я сказал – нет! – рявкнул Мансур и схватил ее за волосы. Хоть они и стали короткими, но на макушке были достаточно длинны, чтобы собрать пряди в кулак.

– Хорошо, как скажешь, – прошептала Лора.

– Я не люблю тебя больше. И не уважаю. Потому что ты шлюха. – Он говорил медленно, смакуя эти обидные слова. – Но ты носишь мою фамилию, и я тебя не отпускаю. Ты будешь моей до конца дней.

– Я была верна тебе все годы. И еще сорок минут назад ты говорил, что любишь.

Но Мансур не слушал. Он упивался своей властью над женой. Причем ей казалось, что он немного играет. Как некоторые участники реалити-шоу. Эмоции вроде бы настоящие, но включаются согласно сценарию. Да и текст какой-то заученный.

– Я подцепил тебя в вонючем клубе и сделал своей женой, бросив при этом ту, что была со мной долгие годы, что родила мне детей… Не то что ты. Пустая сама, и пустое твое чрево.

Она могла бы сказать, что на данный момент беременна, но… Она же шлюха! Значит, залетела от кого-то другого. Удар в живот коленом, и ее чрево снова пустое.

– И зачем я тебя такая? Вернись к первой жене и будь счастлив. Уверена, она с радостью примет тебя.

– Я ее и не бросал никогда. Она моя жена перед Аллахом, а ты всего лишь перед государственными органами, считай, наложница. Сейчас же я намерен сделать тебя своей рабыней.

– Крепостное право в России отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.

– А мы никому не скажем, что в отдельно взятой квартире оно восстановлено. – И, не отпуская волос, потащил Лору в спальню.

Мансур толкнул жену на кровать. Дубовую, с круглой спинкой, на которой два искусно вырезанных купидона целятся друг в друга стрелами (именно ее Лора собиралась сжечь в печи деревенского дома). Они выписали эту кровать из Италии и две недели не могли собрать, потому что Мансур желал сделать это лично, а у него не выходило. Сколько жарких ночей они провели на этой кровати! Ребенка, который сейчас развивался в утробе Лоры, зачали на ней же. Поэтому их супружеское ложе для нее было чем-то особенным… Заповедным местом. Даже если б у нее бывали гости и имелись любовники, она никому бы не позволила ложиться в эту кровать.

Но кровать была осквернена в следующие две минуты грубым изнасилованием. Мансур сорвал с Лоры джинсы, поставил ее в «собачью» позу. Обхватив шею своими беспощадно сильными пальцами, вдавил лицо в подушку и грубо вошел.

«Только бы не повредил малышу, только бы не повредил малышу», – мысленно повторяла Лора, пока муж таранил ее.

Мансур быстро кончил. Но не побежал в душ, как делал всегда. Вместо этого прошел к комоду и достал из ящика две пары капроновых колготок.

– Я не доверяю тебе, поэтому вынужден буду связать, – сказал он. – Протяни лапки.

– Нет, – она яростно мотнула головой и спрятала руки за спину. – Я не позволю тебе этого.

– Тебя никто не спрашивает. – Он растянул одну из пар. Получилось два метра вполне прочной веревки. – Лапы!

– Ты что, думаешь меня держать в заточении? Мансур, опомнись! Меня, скорее всего, уже мать ищет. И она знает о том, что ты поднимал на меня руку, так что ты станешь первым подозреваемым в моем похищении.

– А ты права…

– Конечно, права. Отпусти меня, и я пообещаю не заявлять на тебя.

– Да я не об этом. Твоя мать через пару часов начнет звонить в полицию. Сейчас она просто дергается, переживает, но думает, мало ли что, разрядился телефон и так далее… – Он подпер подбородок кулаком. – Срочно нужно тебя перевозить куда-то. И избавляться от машины, ее могли запомнить соседи твоей матушки. Я как знал, что меня ждет, когда выменивал ее на три чугунные батареи. – Речь, по всей видимости, шла о тех, что Лора заказала по Интернету, желая заменить старые на новые. Они должны были прийти на прошлой неделе. И пришли, когда она находилась в «Силе духа». – Так что спасибо за подсказку.

– Это безумие, Мансур!

Но он ее больше не слушал. Взгромоздившись на Лору сверху, он начал связывать ее колготками.

Нужно было орать у подъезда: «Помогите!», промелькнуло у нее в голове. Очередная умная мысля, пришедшая опосля.

Глава 7

Она сидела на качелях и смотрела в небо. На нем ни облачка. Аквамариновая голубизна небесного свода напоминала океанскую гладь. Так и хочется рассечь ее, чтобы окунуться в ласковую, как Сашины объятия, воду…

– Это опять вы! – услышала Соня трагический детский голос.

Обернулась и увидела щекастую девочку. Того самого «зайчика», которого возмущало то, что взрослая тетя заняла детские качели. Сегодня было тепло, и малышка была без шапки.

– Ой, я снова заняла твое место? Извини. – Соня освободила качели. – В качестве компенсации могу предложить шоколадку. – И достала из рюкзака «Сникерс».

Девочка сурово качнула головой и прошла к качелям. Забралась на сиденье и задергала ногами, желая раскачаться.

– Тебя подтолкнуть? – поинтересовалась Соня.

– Только посильнее. Чтоб я вон туда улетела! – И указала пухлым пальчиком на небо. «Зайчик» хотел туда же, куда и Софья.

Конечно, она не стала сильно раскачивать девочку. Но подтолкнула. После этого направилась к подъезду. Ей нужно было собираться на встречу с Мэтром.

Если б не Саша, она начала бы готовиться к ней часа два назад. Обновила бы маникюр и педикюр (Софья приводила ногти в порядок самостоятельно после того, как ее заразили грибком в одном из салонов), сделала бы прическу, нанесла тщательный макияж, сменила несколько нарядов, чтобы в итоге остановиться на том, что выбран заранее. Сейчас же у нее время было только на то, чтобы помыть и высушить волосы, подкрасить ресницы и облачиться в брючный костюм, потому что платье, которое она подготовила, обязывало к сложной укладке и мейк-апу.

И все равно Соня ни о чем не жалела. Она провела с Александром три часа, и этого было мало. Когда он вез ее домой, по-хозяйски держа за внутреннюю сторону бедра, она хотела одного – чтобы дорога заняла как можно больше времени. И плевать на то, что ужин с Мэтром состоится через два часа, а ей еще до центра добираться. То, что казалось самым важным еще сегодня утром, сейчас отошло на второй план. Поэтому, добравшись до дома весьма быстро, Соня потратила еще десять минут на то, чтобы помечтать, сидя на качелях. И хорошо, что ее согнал сердитый «зайчик», иначе у Сони и на мытье головы времени не хватило бы.

Когда она зашла в квартиру, то не обнаружила Лориных кроссовок на полочке для обуви. Куртки на вешалке тоже не наблюдалось. «Наверняка у мамы», – решила Соня и помчалась в ванную.

Там она пробыла двадцать минут, а когда вышла, услышала телефонный звонок.

– Алло, – выпалила она, прижав телефон плечом к уху. Ей нужны были две руки, чтобы открыть шкаф и достать костюм.

– Ты что, в спортзале? – ужаснулся Артур – звонил именно он.

– Почему это?

– Ты дышишь как загнанная лошадь. Так ты в зале? Если да, я тебя убью. У тебя встреча с Мэтром меньше чем через два часа.

– Я бегаю по квартире, собираюсь на эту самую встречу. Поэтому немного запыхалась.

– Да ты уже должна быть готова и сидеть на табуретке в прихожей, нервно покусывая ногти в ожидании такси. Опаздывать нельзя, слышишь? Ни на минуту. Иначе Мэтр решит, что ты не пунктуальна, и заменит тебя.

– Я успею.

– Да тебе по пробкам часа полтора добираться до центра. Машину вызвала хотя бы?

– На метро поеду.

– Ты же собиралась надеть коктейльное платье с открытой спиной и туфли на десятисантиметровом каблуке.

– Передумала. Слишком уж это торжественно. Не прием же, а просто ужин. К тому же Мэтр ростом с тебя. И на каблуках я буду его на голову выше.

– Ну, уж и на голову… – пробурчал Артур. – Но вообще ты права. Выряжаться не стоит. Как и заваливаться в шикарный ресторан в джинсах. Надень тот брючный костюм, который отлично подчеркивает фигуру и смотрится вполне нарядно.

Соня как раз достала его и бросила на гладильную доску. Костюм почти не помялся, и все же его следовало чуть отпарить. А еще глаза не накрашены…

– Артурито, ты меня отвлекаешь, – предупредила Соня. – И если мы продолжим диалог, я точно опоздаю, причем уже не по своей вине.

– Все, все, отключаюсь.

– Отлично, пока.

– Хотя стой. Ты дома, а Лора?

– Нет ее.

– Я ее в кино пригласил.

– Молодец.

– У нее телефон отключен. Я звонил, чтоб узнать, на каких местах она любит сидеть, но абонент не абонент.

– Цыгель-цыгель ай лю-лю! – эту киношную фразу они часто употребляли в разговоре и сопровождали ее жестом – постукивали указательным пальцем по циферблату воображаемых часов, поскольку оба не носили их, но и без этого Артур понял, что пора закругляться.

– Все, отстал. Как сядешь в метро, отзвонись. Обязательно, поняла?

Бросив «Да!», Соня отключилась. Ей на самом деле стоило поторопиться, потому что на метро ехать не меньше сорока минут, а потом еще искать ресторан.

* * *

Ужин прошел даже лучше, чем Соня могла ожидать.

Ресторан оказался скромным, не по ценам, а по обстановке. С домашней кухней и уютными кабинками. Софья порадовалась тому, что не вырядилась. Они вкусно покушали, выпили бутылочку коллекционного «Бордо», поговорили о роли. Вернее, говорила Соня, Мэтр слушал. Когда она закончила, он восхитился. Сказал, что не ожидал от молодой неопытной актрисы такого погружения в образ и понимания.

Покончив с ужином, они немного прогулялись. И Мэтр держал ее под руку.

Соня снова порадовалась тому, что не вырядилась.

При расставании режиссер и актриса расцеловались троекратно. Он направился к своему «Роллс-Ройсу» с шофером, она к станции метро. На ходу достала телефон, звук на котором выключила, едва зашла в ресторан (между прочим, за пять минут до назначенного времени). Сейчас, по прошествии двух часов, обнаружила несколько неотвеченных вызовов и пару эсэмэс. Она не ждала, что Саша свяжется с ней, ведь он знал, что она проводит вечер с Мэтром, хотя, если б обнаружила послание от него, была бы счастлива. Но одно сообщение было от сотового оператора, второе из магазина нижнего белья, в котором Соня обычно покупала бюстгальтеры, а звонки от мамы и Артура. Своему агенту она перезвонила в первую очередь.

– Как все прошло? – первым делом спросил он.

– По-моему, блестяще. Мэтр поразился тому, как я прониклась ролью…

– Отлично, – перебил Артур. – А Лора с тобой не связывалась?

– Ты только для этого мне звонил? – с обидой проговорила она. – Чтоб узнать про Лору?

– Нет, конечно. Но раз все прошло хорошо, то я за тебя рад. Подробности потом расскажешь. Меня она беспокоит.

– Телефон новый, быстро сел, а зарядник она не взяла с собой. Как вернется домой, подключит и перезвонит.

– Соня, мы с ней договорились пойти на девятичасовой сеанс в кино, а времени сколько?

– Начало десятого, – сверившись с часами на телефоне, ответила она.

– Вот именно.

Софья тем временем подошла к станции метро. Ей было зябко в одном костюме и наброшенном сверху палантине из тонкой шерсти, хотелось поскорее спрятаться от ветра, который неожиданно поднялся, хотя весь день было тихо и тепло, но она осталась на улице, чтобы гул людских голосов и грохот и вой поездов не мешал их разговору. Беспокойство Артура передалось и Соне:

– Ты думаешь, с ней что-то случилось?

– Не будем забывать, где вы познакомились.

– И попала Лора в центр с распухшим носом и разбитой губой. Это уже не говоря о том, что на ней была лишь пижама. – Артур матерно выругался. Он не терпел насилия над женщинами, тогда как с мужиками постоянно ввязывался в драки и, как правило, бывал бит, поскольку ни ростом, ни силой не отличался, но это не мешало ему стоять до конца. – И что мы будем делать?

– Поехали к ней домой.

– Откуда ты знаешь, где Лора живет?

– Она же показывала, когда мы ехали из «Силы духа».

– Да, но я не помню даже примерно, где ее дом.

– Зато помню я. Ты где сейчас?

– У метро.

– Спускайся и езжай до «Электрозаводской», я там тебя подхвачу.

– Может, в полицию лучше позвонить?

– Не будут они нас слушать. Мы Лоре никто. Причем не знаем даже ее фамилии. Или ты знаешь?

– Нет. Без понятия.

– К тому же пропала она всего несколько часов назад, и у нас нет ни одного доказательства, что к этому причастен ее муж.

– Но мы с тобой что сможем сделать?

– Откуда я знаю? Но бездействовать мы тоже не имеем права.

– Согласна, – вздохнула Соня. – Тогда до встречи на «Электрозаводской», я спускаюсь.

И, сунув телефон в карман, заторопилась к станционным дверям.

* * *

До нужной станции Соня добралась за двадцать минут. Когда вышла из метро, увидела машину Артура, мигающую аварийными огнями.

– Ты что, сломался? – спросила она, забравшись в салон.

– Нет, просто тут стоянка запрещена.

– Включи подогрев сидений, пожалуйста.

Артур удивился просьбе, так как в салоне было тепло, но сделал, как просили.

– А теперь рассказывай все подробности встречи с Мэтром, – велел он, когда они поехали.

– Давай потом.

– Нет, сейчас. Оба отвлечемся как минимум. Кстати, это тебе, – он снял с подставки пластиковый стакан с кофе. – Свой я выпил, пока тебя ждал.

Софья, сняв крышку, сделала глоток «американо». Артур знал, что она любит крепкий черный кофе без сахара. Соня начала рассказывать своему агенту и другу об ужине с Мэтром, но вынуждена была замолчать, когда у него зазвонил телефон. Глянув на экран, Артур удивился:

– Мой дачный арендатор. Чего ему надо? – И, поднеся телефон к уху, начал разговор.

Пока он разговаривал, Соня пила кофе и думала о Саше. Чем он занимается сейчас? Что завтра вечером будет делать? Он говорил, что занят, но чем? И куда отправится на выходные? Соне хотелось знать о нем все. И в первую очередь то, почему он расстался со своей гражданской женой. Она даже спросила его об этом, но Александр дал дежурный ответ: «Не сошлись характерами!»

– Нет, ну какой козел! – услышала Соня голос Артура и не сразу поняла, о ком он. – Говорит, электричество сверху оплачивать не будет, потому что оно с перебоями подается, и придется генератор покупать. Выгнать бы его, да аванс уже потратил… – Артур швырнул телефон на приборную панель. – Так что ты там рассказывала?

– Постой, а мы не приехали? – Соня увидела здание в форме перевернутой буквы «Т», которое показалось ей знакомым.

– Да еще с километр, и будет дом Лоры. У меня все под контролем.

– Я все равно не понимаю, что мы будем делать, когда приедем.

– Высчитаем номер квартиры, войдем в подъезд, найдем нужную дверь и позвоним.

– И что дальше?

– Зависит от того, откроют нам или нет.

– Хорошо, готова выслушать оба варианта дальнейшего развития событий.

– На месте сориентируемся. Будем импровизировать.

– Мне все это не нравится…

Артур никак не отреагировал на ее реплику. Он смотрел в окно, чуть пригнувшись к рулю, и шевелил губами. Соня знала, что он делает так, когда про себя поет песенки. Обычно детские. Сейчас, судя по артикуляции, он исполнял: «Вместе весело шагать…»

Машина резко затормозила, и кофе вылился из стаканчика. Хорошо, что остыл, и Софья не обожглась.

– Эй, ты чего?! – возмутилась она.

– Дом Лоры перед тобой, и в ее окне свет.

– Где?

– Четвертый этаж, на подоконнике огромный разлапистый кактус. – Он тронул автомобиль с места.

– Ой, точно, она же говорила про кактус. Я вспомнила.

– Я тут припаркуюсь, у мусорных баков, а то во дворе вряд ли найду место.

– Ну, вот сейчас остался один вариант развития событий. И что? – Соня нервничала. Она теребила край своего палантина. Если б он был с кистями, истрепала бы их вдрызг.

– Зачем загадывать? Что, если мы позвоним в дверь и нам откроет Лора в фартуке и с половником в руках? Да, возможно, со свежим фингалом, но зато довольная жизнью?

– Ты и такой вариант рассматриваешь?

– Вас, женщин, не поймешь. – Артур заглушил мотор и бросил: – Выходим.

– Почему это нас не поймешь? – Соня отбросила край палантина и взялась за ручку двери.

– Так для вас же любовь зла, и вы козлов любить готовы.

– Тебе же на руку.

– Я не понял…

– То есть ты агнец небесный?

– Да, я хороший.

Она рывком распахнула дверку и выбралась на прохладный воздух. Сразу захотелось обратно. В машине тепло, там печка и подогрев сидений. Следом и Артур покинул салон. Но ему не было зябко в толстом свитере с косами и высоких замшевых башмаках. Вообще-то он вырядился так, будто собрался в горы. Не хватало только куртки на овчине и очков «Полароид».

– А что, ты не согласна с тем, что я почти идеален? – полюбопытствовал он, поставив авто на сигнализацию.

– Ты бабник, Артурито.

– Я что, мужичником должен быть?

– Мне уже приходилось слышать это выражение, – пробормотала Соня. И снова вспомнила Александра, ведь именно он вчера сказал точно так же.

– Давай вернемся к обсуждению этой темы позже, – попросил Артур. – Сейчас у нас другая забота.

– Сам завел этот разговор!

Артур растопырил ладонь, затем собрал пальцы в горсть. Это означало – заткнись.

Соня решила, что лучше подчиниться, и проследовала к подъезду, не раскрыв рта. Но когда они достигли двери, спросила:

– И в какую же нам квартиру?

– Сто двадцать шестую, – ответил Артур. – Я все высчитал. Кстати, мне нравилось твое молчание.

– Хорошо, захлопываю рот. – И повторила жест друга – растопырила ладонь, затем собрала пальцы в горсть.

– Умничка, – похвалил он. После этого стал жать на кнопки домофона, избегая нужных. То есть в сто двадцать шестую квартиру Артур не звонил.

Открыли им не сразу. Кто-то не отвечал на звонок, кто-то бросал трубку, когда узнавал, что это посторонний. Но все же в подъезд они попали.

Поднявшись на четвертый этаж и встав напротив двери с номером «126», Артур нажал на звонок.

Ему не открыли.

– Но ведь свет горит, – прошептала Соня.

Друг кивнул и надавил на кнопку еще раз. Тот же результат. За дверью как будто даже никаких движений не происходило. Может, свет просто включенным оставили? Мало ли…

– Уходим? – спросила Софья.

– Ну уж нет! – И начал колотить в дверь кулаком. – Эй, сосед, открывай, если не хочешь потонуть в моих фекалиях! – заорал Артур. – Унитаз прорвало, скоро к тебе дерьмо все польется!

Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял жующий мужчина в халате. Высокий, смуглый, со следами былой красоты на лице. Муж Лоры!

– Отойди, – грубо подвинул его Артур и ввалился в квартиру. – Надо срочно стояк перекрывать. Где у тебя инструменты?

Даже Соня, женщина, понимала, что он несет чушь. Если сверху прорвало унитаз, то ничто не помешает проникновению жидкости в квартиру снизу. А стояк перекрывается в подвале или на чердаке. Но муж Лоры, по всей видимости, был из породы тех мужчин, которые не просто не марали руки сантехническими работами, а даже не вникали в их суть.

– Нет у меня инструментов, – выпалил он, кидаясь за Артуром в санузел. – А что, сильно прорвало?

– Унитаз снесло на хрен! У вас подвесной потолок, да? Слушай, мужик, давай смотреть, а то как фиганет сейчас… Вставай на унитаз, руку протягивай. Если почувствуешь давление, говори, хоть таз подставим…

Соня за эту импровизацию Артуру дала бы если не «Оскар», то «Нику». А пока мужики копались в туалете, пронеслась по квартире, благо она была небольшой. Лоры ни в кухне, ни в одной из комнат не было.

– Эй, муженек, хватит уже о соседях заботиться, – крикнула она, возвращаясь в прихожую. – У нас там дерьма полный туалет. Ты предупредил, они знают, пошли черпать.

– Ага, точно, – откликнулся Артур. – Мужик, ну ты, в общем, следи за потолком. Потому что мало ли чего. Мы вот с женой пришли с ресторана, а у нас нежданчик! Только, главное, ламинат новый постелили. Теперь на фиг его! А я говорил, плитку надо. Кто в туалете ламинат кладет? Так ей поди докажи…

Соня дернула Артура за руку, чтобы выволочь из квартиры. Он поддался. Они поднялись на этаж, на случай, если муж Лоры будет смотреть за ними в глазок, потом вызвали лифт и спустились вниз. Сердца у обоих колотились так, что грудь заметно вздымалась.

– Ты чего нес? – прошипела Соня, когда они вывалились из лифта. – Снесло унитаз? Пока мы были в ресторане? К нам в туалет залетел смерч, что ли? Или проник человек-невидимка весом триста кило?

– Слова не важны в таких случаях, понимаешь?

– Ага. Если бы ты нарвался на моего папу, он бы тебе за стояк, который нужно перекрыть, чтобы какашки сверху в его квартиру не просочились, пинка дал.

– Не придирайся. – Артур открыл подъездную дверь, и они вышли на улицу. Разгоряченным щекам Сони понравилось, как ветер остужает их. – Главное мы выяснили? Лоры в квартире нет?

– Нет. Но она была там.

– Естественно. Это ее квартира.

– Нет, была сегодня. В воздухе витает запах моих духов, которыми она, судя по всему, подушилась перед выходом из дома. А еще на кровати валяется две пары колготок.

– Зачем ей сразу две?

– Не ей. Ему. Мужу. Он связывал ее. Ты был прав, Артур, с Лорой случилось что-то страшное. И я снова предлагаю вызвать полицию.

– Нет, постой. У тебя есть номер кого-то из тех, кто ведет дело об убийстве в центре?

– Да, конечно. Старшего оперуполномоченного Назаркина.

– Вот ему и звони. Он перенаправит куда надо.

Соня кивнула и достала телефон.

Глава 8

Она лежала на полу и смотрела в огромный экран телевизора. Под ней – шкура леопарда. Над ней – зеркало. Позади диван, на который можно забраться, чтобы было удобнее смотреть клип с Марком Антонием, снова найденным в Интернете. Слева тарелка с ореховой смесью. Справа поднос, на котором виски и стакан.

У госпожи Салиховой была моно-вечеринка! От одинокой пьянки она отличалась лишь названием.

Мира схватила пульт и отмотала назад. Ей хотелось еще раз посмотреть клип, снятый на единственную лирическую композицию под названием «Ночь обмана». Похоже, тот, кто сочинил ее для Антона, мог прогнозировать будущее. Он знал, что пройдет двадцать лет и исполнитель найдет женщину, которой можно будет навешать на уши лапшу, а поутру сбежать от нее.

Песня была не об этом конечно же. Да, о мужском вранье, но не о том, о чем Мира думала.

Она перевернулась на спину и, раскинув руки, глянула на свое отражение в потолочном зеркале.

Старая.

Страшная.

Толстая.

Такой только пользоваться.

Мира протянула руку к телефону, который лежал рядом с орехами. Нашла номер Рамзеса, почему-то его она внесла в новый телефон сразу, хотя со старым приятелем общалась не часто, набрала. Даже не думала, что ответит, но бывший продюсер взял трубку:

– Здравствуй, дорогой. Это Мира.

– Мирочка, неужели ты? – пророкотал он. – Салам. Как ты?

– Ностальгирую, Рамзес. – И вытянула руку, чтобы приблизить ее к телевизору. – Слышишь?

– Марк Антоний, «Ночь обмана», – сразу определил тот.

– Видела его вчера.

– Серьезно? Он еще жив?

– Да. Он же младше нас с тобой.

– На пару лет, – дотошно уточнил Рамзес. – Но я думал, его давно прибили по заказу тестя.

– Речь об отце Аэлиты?

– Ага. Но она когда-то была Ирой, потом сменила имя на космическое. У нее чуть-чуть крыша съехала после женитьбы. Ты тоже ее знала?

– Так, немного, – соврала Мира. Пока получалось так, что Антон ни в чем ее не обманул. – Житья она ему не давала, это я помню…

– Ирка? Да она святой была. Папины деньги в муженька вбухала, а никакой благодарности не получила. Едва поднялся, сразу хвостом вильнуть решил. И ладно бы просто уйти, так еще с собой прихватить что-то. Пришлось бате вмешиваться. Взбучку устроил ему небольшую. Сказал, хочешь свободы, иди, никто не держит, но с голым задом останешься…

Мира слушала и думала: история, схожая с моей. Салихов меня нагую на мороз выгонял. С Антоном, видно, почти так же поступали.

– Но без копья уходить Антоха не хотел, – продолжил Рамзес. – Поэтому остался. Но, как он сам говорил, в неволе птичка не поет. И стал бухать и наркоту жрать для вдохновения. Только не помогало ничего. Ни альбомы записывать, ни выступать Марк Антоний не мог. Увезли его на далекий остров. Жена, имеющая хорошее образование, на карьеру свою наплевала, торчала там с ним, караулила. Любила, дура… Не зная за что…

Нет, пожалуй, их истории совсем не похожи.

– Слушай, он мне шрамы показывал на ноге. Говорил, прострелил ему кто-то колено и бедро. Кто ж сотворил такое?

– Кто-кто? Наркоторговцы. Брал, брал, да не отдавал. Причем, когда в Москве перестали его снабжать, куда-то в Сибирь умотал. К сослуживцу, что ли? Потом вообще куда-то в Азию свалил, украв у жены паспорт, украшения, деньги, кредитки.

– А паспорт зачем?

– Своего заграничного не было – кончился. Так он, паскуда, перевоплотился в супругу свою. У Антошки такая внешность, что можно бабой нарядиться. Макияж, парик, юбочка, каблучки. Вот тебе уже и тетенька. А на фото в паспорте мы все сами на себя не похожи.

– И что же, нашла Ира его?

– Да он сам ей позвонил. Позвал на помощь. И она примчалась, вывезла его из страны на частном самолете. Опять Антоха был должен бандитам, и гангрена разъедала очередную его рану.

– Она что, была им одержима?

– Если любовь – одержимость, то да.

– А почему у них детей нет?

– Какие от него дети? Бесплодный он после всех экспериментов с бухлом и наркотической дрянью. Но трахарь – пахарь, говорят, знатный.

У Миры горели щеки. От стыда. Повелась на россказни очередного проходимца. И пустила его не только в свою постель, но и в сердце.

– А у тестя давно руки чесались, – продолжил Рамзес. – Как-то надавал ему самолично по щам. Но Антошка тут же побежал жене жаловаться. Она бате истерику закатила. Велела не лезть в их семью, а заниматься своей – он как раз женился во второй раз, сына родил. Но хоть и появился у него наследник, Ирка оставалась любимицей. Все для нее делал. И я всегда думал, что он, дабы избавить дочь от мужа-упыря, закажет его. А дочка, овдовев, поплачет, поплачет да перестанет…

Он что-то еще болтал. Но Мира уже не слушала.

– Эй, а твои как дела? – насплетничавшись, спросил Рамзес.

– Нормально.

– С Кренделем рассталась?

– А ты знал, что мы встречались? – удивилась Мира. Рамзес не просто из шоу-бизнеса ушел, он из России уехал. Куда-то в теплые края. Возможно, на Бора-Бора, о котором госпожа Салихова мечтала сегодня днем.

– Я в курсе всех околомузыкальных дел, ты же знаешь. Надо себя чем-то развлекать, вот сплетни и собираю. В раю бывает скучно. Каждый день дивная погода, ласковый океан, свежие морепродукты, прекрасные мулаты и мулатки. – Рамзес не видел разницы между мужчинами и женщинами и одинаково хотел и тех, и других. – Яхты, дайвинг, рыбалка. Одинаково прекрасные закаты и рассветы. Замкнутый круг.

– Так возвращайся.

– Ни за что!

Они еще немного поболтали, и Мира, дав обещание приехать в гости, закончила сеанс связи.

– Какой же урод, – сокрушенно проговорила госпожа Салихова, имея в виду, конечно же, не Рамзеса. – А я набитая дура!

Мира залпом выпила виски. Но тут же налила себе еще. Со стаканом отправилась на кухню, чтобы съесть что-нибудь существенного.

«А что, если врала она? Ира-Аэлита? – подумала вдруг она. – И Рамзес с ее слов судит об Антоне? Он совершенно не похож на пьяницу и наркомана…»

– Вот опять, – застонала Мира. – Опять я нахожу оправдание мужику, который мною воспользовался! – Она открыла холодильник, обозрела полки и проворчала: – И разговариваю сама с собой, как выжившая из ума старая дева.

Хлопнув дверкой холодильника, она плюхнулась на стул и снова принялась за виски. Что съесть эдакого, Мира так и не придумала.

Когда стакан опустел, а в голове зашумело, по квартире разнесся звонок. Мира двинулась в прихожую, чтобы открыть дверь. Ее заметно качало.

– Да вы издеваетесь? – воскликнула она, увидев в глазок старшего оперуполномоченного Назаркина. Но поскольку у нее была супердверь, Хоббит реплики не услышал. Пришлось повторить вопрос, отворив дверь.

– Добрый вечер, Мира Васильевна.

– Я же сказала, если возникнут еще вопросы, звоните моему адвокату.

– Но я хочу поговорить с вами.

– А мне плевать, чего вы там хотите! – и попыталась закрыть дверь, но Назаркин ловко сунул ногу в уменьшающуюся щель между ней и косяком. – Беспределите, гражданин начальник? – сощурилась Мира.

– Из уст красивой женщины «феня» звучит особенно неприятно, поэтому я попросил бы вас перейти на нормальный язык. Тем более он у нас великий и могучий.

– Что вам надо? – Но за «красивую» спасибо, хихикнула про себя пьяненькая Мира.

– Позвольте, я войду?

– Не позволяю. И уведомляю вас, что собираюсь звонить адвокату.

– Дайте мне пять минут. Потом делайте, что хотите.

Если бы сейчас перед ней стоял Богомол, Мира не колебалась бы. Но Хоббит ей был симпатичен. И он выглядел таким измотанным. А на свитере свежие пятна от кетчупа, наверняка на бегу перекусывал хот-догом. И она дала слабину:

– Ладно, заходите.

А впустив Назаркина в дом, спросила:

– Хотите чаю?

– Очень.

– Тогда пойдемте на кухню.

Она все еще была пьяной, но уже не качалась. Мира умела брать себя в руки.

– О чем вы хотели поговорить? – поинтересовалась она, включив чайник.

– Спасибо, что вы все же сказали нам о том, что Антон – это звезда девяностых Марк Антоний. Это нам очень помогло.

– Серьезно? – Мира достала коробку с чаем, отметила, что в ней осталось всего пять пакетиков. – Чем?

– Мы смогли выяснить его фамилию, Панкратов, адрес по прописке и прочие данные.

– Если б я знала, что это так важно, сообщила бы раньше.

– Нет, не сообщили бы. Ведь вы сутки укрывали его в этой квартире.

– Зря я вас впустила, – вздохнула госпожа Салихова.

– Вас с ним видели ранним утром, когда вы из такси выбирались. Я с бабулей с первого этажа сейчас познакомился. Именно она меня в подъезд впустила. А у старушки бессонница, и она пост возле окна занимает с рассветом. То есть вы привезли Антона к себе. И, скорее всего, оставили на ночь. Но когда мы приехали с коллегой за вами, уже на следующий день после обеда, в квартире Антона не было. Выходит, вы укрывали его сутки. Почему? Вы давно в близких отношениях? С каких пор? С тех, когда Антон Панкратов был звездой? Или ваша любовь, если можно так выразиться, первой свежести?

– Прошло уже три минуты, так что чай вы не успеете попить, увы.

– Мира Васильевна, прошу вас, поговорите со мной откровенно. Я на вашей стороне.

Но госпожа Салихова не могла рассказать правды. Хотела, но…

Ей было стыдно!

– Почему вы его защищаете?

Не его – себя. От позора.

– Вы же себя подставляете! Да, у вас есть деньги и ушлый адвокат, но соучастие в убийстве – тяжкое преступление. И не таких, как говорится, наказывали.

– Соучастие? – переспросила Мира. И на автомате заварила два пакетика чая. – Что-то я вас не понимаю. Еще минуту назад вы предъявляли мне укрывательство.

– Я ничего вам не предъявлял. Всего лишь пытался добиться откровенности.

– Мне вам сказать нечего.

– Вы знали его жену? Девочкам из «Силы духа», «сестрам», Антон рассказывал всякие страсти о том, как супруга его преследовала, но вы должны знать, что это все вранье.

– Откуда? Я не видела Антона двадцать лет. Для меня было удивительным то, что в мой центр заявился Марк Антоний. Я понятия не имела, что он женат. Узнала от него. Но я вам обо всем этом уже рассказала на первом допросе.

– То есть с Ириной вы знакомы не были?

– Я даже не знаю, как она выглядит.

– Я вам сейчас покажу. – Назаркин сунул руку во внутренний карман своей ветровки и достал дешевенький смартфон. Пробежавшись пальцами по экрану, протянул аппарат Мире.

С фото, похожего на паспортное, на нее смотрела приятная женщина. Лицо круглое, глаза огромные, а ротик маленький, как у гейши. На голове буйство кудрей и нелепая заколка.

– Совсем не похожа на домашнего тирана, – заметила Мира. – Вы связались с ней?

– Попытались.

– И что же?

– Я вам сейчас еще одну фотографию покажу. Позвольте? – Она передала ему смартфон, и Назаркин перелистнул страницу. – Вот, пожалуйста.

Госпожа Салихова глянула на экран и отпрянула. Она увидела мертвую женщину, лежащую на полу в луже собственной крови. У нее была пробита голова и изранено тело.

– Кто это?

– Супруга Антона Панкратова по имени Аэлита. Ее труп мы обнаружили сегодня в их общей квартире. Женщину убили два дня назад.

Мира сглотнула.

– Это сделал Антон?

– Я в этом уверен. И вот теперь вопрос: помогали ли вы ему? И если да, то в чем. Надеюсь, что вы только предоставили ему убежище. Но мой коллега Комаров рассматривает вас как соучастницу.

Назаркин пристально посмотрел на Миру.

– Что ж вы молчите, госпожа Салихова?

– Меня тошнит, – выкрикнула она и кинулась к раковине. Ее вырвало. Очистив желудок и немного взяв себя в руки, Мира уселась напротив Назаркина, поставила перед ним чай и начала «колоться».

Глава 9

Она знала, где находится.

Притворяясь спящей, Лора фиксировала все, что умудрялась рассмотреть через полуоткрытые веки.

Из квартиры Мансур вынес ее в чемодане.

Да, да, именно так!

Почти как Урри Электроника.

У них был огромный чемодан, с которым они путешествовали. Размером с коробку из-под посудомоечной машины, только уже. Как-то ради смеха Лора забралась в него, Мансур застегнул молнию и пошутил, что теперь можно не тратиться на два билета, а миниатюрную жену сдавать в багаж.

И вот наступил момент, когда чемодан пригодился. В нем Мансур перенес Лору в машину и провез какое-то расстояние. Потом освободил ее – она кричала и просила выпустить ее, это было очень страшно – находиться в закрытой коробке, – и уложил на сиденье. Она сделала вид, что уснула. Но ни на миг не задремала, хотя это было сложно – сознание так и норовило ускользнуть. Когда они въехали на проселочную дорогу, Лора поняла, что ее везут в деревню, где находится бабушкин дом, в котором она собиралась сжигать их супружеское ложе. Если б она знала, что так все просто, подремала бы, чтоб набраться сил.

Припарковавшись возле покосившейся избушки, Мансур вышел из машины. Перед этим бросил взгляд на жену. Ее запястья и щиколотки были обмотаны скотчем (клейкая лента казалась Мансуру надежнее капроновых колготок, ее не развяжешь), и она вроде бы спала, но он все равно вытащил ключ из замка зажигания…

Сволочь!

Муж вернулся за Лорой минут через двадцать. На улице не было ни души, и Мансур перенес ее в дом на руках. Уложил на пропахшую сыростью постель. Сыростью пах весь дом. А еще пылью и мышами. И был холодным. Прежде чем селиться здесь, требовалось хорошенько протопить, просушить и вымыть.

– Пить хочешь? – спросил Мансур. Лора кивнула.

– Сейчас принесу. А вот о еде я не подумал. Придется поголодать.

Он ушел, но вернулся спустя минуту. В руке литровая бутылка воды, но не полная. Открутив крышку, поднес ее к губам Лоры. Она принялась жадно пить.

– Хватит, не выдуй всю, это тебе до завтра.

– Если больше нет, можно на колодце набрать.

– Мне тут лужи мочи не нужны. Так что пей понемногу. – Он вытащил из кармана куртки моток веревки. – Я сейчас привяжу тебя к кровати. Мне нужно подумать, как организовать все лучшим образом. И купить какие-то вещи: цепь, ночной горшок, влажные салфетки, зубной порошок…

– Цепь? – переспросила Лора.

– Да. Ее в первую очередь. Ты будешь сидеть на цепи. Потому что лежать связанной не вариант. Ты начнешь ходить под себя, вонять… – Он передернулся. – А сейчас я привяжу твои руки и ноги к спинкам. Хорошо, что спинки тут не такие, как на нашей кровати. – Да уж, тут железные, с шишечками. – Я не зверь, поэтому скотч уберу и руки по отдельности зафиксирую. Чтоб ты смогла левой взять бутылку, когда жажда начнет мучить.

Она уже не пыталась вразумить Мансура. Ждала только момента, когда он оставит ее одну.

– Ну, вот и все, – сообщил муж, сначала убрав скотч, затем обмотав конечности Лоры веревкой и закрепив ее.

Он встал. Глянув на жену сверху вниз, с сожалением проговорил:

– Трахнул бы тебя еще разок, да надо возвращаться в Москву.

Лора закрыла глаза.

«Уйди, скорее уйди», – повторяла она как мантру…

А когда разлепила веки, Мансура в комнате уже не было.

* * *

Два часа она потратила на то, чтобы высвободиться. Но ей так и не удалось это сделать.

О том, сколько точно времени провела в беспочвенных попытках, Лора узнала благодаря радио. В бабушкином доме оно имелось. Мансур зачем-то включил его, и радио работало, пусть и тихо. Висел радиоприемник на стене и издавал какое-то бормотание, которого Лора сначала не разбирала. Потом прислушалась и стала различать звуки. Вот ведущий что-то говорит, вот включают музыку, вот пошла реклама, вот точное время передают. Как она поняла, на канале это делали каждые пятнадцать минут. Пикнуло восемь раз, и Лора сделала вывод, что прошло два часа.

– Ничего, у меня вся ночь впереди, – подбодрила себя она. Затем взяла бутылку, в которой воды осталось на три глотка, и промочила горло.

Лора уже раз сходила под себя, и собиралась это сделать вновь, но оттягивала момент. Пока можно терпеть, она будет терпеть.

Едва она перестала двигаться, как стала замерзать. Дом выстудился. Была бы жива бабушка, она протопила бы его. И помещение наполнилось бы теплом, уютом и едва уловимым березовым запахом. Девочкой Лора проводила тут почти все каникулы. Дружила с деревенской ребятней (это они научили ее воровать в оградах яблоки и есть их еще зелеными). А с соседским мальчишкой, Колькой Сорокиным, Лора даже целовалась. Сначала он был ее самым заклятым врагом, а спустя годы стал женихом. Они по деревне за ручку ходили в двенадцать лет и всем сообщали о том, что поженятся. Но до свадьбы дело не дошло. Колька на исходе лета подхватил вшей, и Лора его разлюбила.

Вспомнив о Сорокине, она подскочила. В период их вражды Лора отобрала у Кольки перочинный ножичек. Крохотный, размером с палец, но даже если таким в ногу ткнуть, очень больно. Вот Лора и отвоевала его в драке. Она была маленькой, а Колька еще меньше. Но она победила наверняка лишь потому, что он ей поддался.

Выбрасывать трофей Лора не стала. Как и оставлять при себе – либо Колька отвоюет обратно, либо бабушка отберет. И спрятала его в кровать. В ту самую, на которой сейчас лежала.

Радио пикнуло еще раз. Еще четверть часа истекло…

Лора дотянулась до второго с краю столбика в спинке кровати. Его, как и остальные, венчал шар. Лора сняла его. Столбики были полыми. И внутрь она в детстве чего только не засовывала. Как-то, будучи совсем крохой, затолкала фарш, думая, что он превратится в колбасу. Но измельченное сырое мясо просто-напросто протухло и наполнило дом смрадом. Бабушка не понимала, откуда вонь. Думала, где-то сдохла крыса. А внучка, как партизан, молчала о том, что решила наладить производство колбас на дому, но потерпела фиаско.

Сняв шарик со столбика, Лора опустила в него указательный палец. Ага! Ее трофей на месте. Нож Кольки Сорокина ждал своего часа чуть ли не тридцать лет.

Не с первой попытки, но Лора его достала. И когда он упал в ее ладонь, поржавевший, маленький… Такой маленький, что даже ее мизинец больше… Лора едва не расплакалась от счастья.

Но достать полдела. Его еще и открыть надо.

На это ушло еще пятнадцать минут. Когда лезвие все же вылезло, Лора начала пилить веревку – нож поржавел и затупился и не мог ее рассечь.

– Ура! – в голос закричала Лора, когда путы ослабли. Она высвободила только одну руку, но начало положено, дальше будет легче.

Вдруг она услышала стук в окно. Перепугалась так, что порезалась.

Лора решила, что это Мансур вернулся, и стала прятать нож. Хотела назад в столбик, но пальцы не слушались, и она уронила его.

– Стекла шатаются, – услышала Лора. – Выставить их, как два пальца об асфальт…

Не Мансур!

От облегчения Лора еще раз описалась.

– Да нет в доме ни фига, – голос принадлежал другому человеку.

– Тут же старуха жила, а у старух и утварь старинная имеется, и иконы.

– Бабаня не верила в бога. И самоваров не имела. Нечем там поживиться, говорю тебе. Битую посуду и ссаные матрасы, что ли, вытаскивать будем? Кому они на хрен нужны?

– Насчет матраса угадал, – хихикнула Лора. Веселость ее была на первый взгляд неуместной, но она-то знала, что все хорошо! За окном стоял ее друг детства. Он же несостоявшийся жених. Бабаней бабушку именно он называл. Баба Аня. Бабаня.

– Коляяяяя! – заорала Лора. – Коля Сорокин!

– Ты слышал? – донеслось до ее ушей.

– Ага. Тебя вроде звали.

– Глюки, что ли?

– У обоих?

– Так незамерзайку на двоих выпили. Пошли поспим…

Только не это!

– Коля! Это я – Лора! – еще громче закричала она. – Помоги мне! Я внутри, мне нужна помощь.

– Не глюки, – обрадовался Сорокин и разбил окно ногой.

Глава 10

Они сидели в крохотном бистро и пили чай с сушеной земляникой. Чай был таким ароматным, что Соне казалось, будто она на ягодной поляне.

– Ты очень спать хочешь? – спросил Артур.

Они уже поговорили по телефону и с Назаркиным, и еще с двумя полицейскими, и теперь единственное, что могли, – только ждать.

– Совсем не хочу. У меня нервы, как натянутые струны. Я без снотворного даже не усну.

– Тогда, может, сгоняем ко мне на дачу?

– У тебя же там жильцы.

– Да. И мне они не нравятся. Хочу проверить.

– Но уже поздно.

– Я тебя умоляю! Пятница. Отличная погода. И всего лишь начало двенадцатого.

– Но нам ехать еще час.

– Ты со мной или нет?

– Хорошо, поехали.

Артур сунул под чайник купюру, резко встал и пошел к выходу. Соня отловила в чашке несколько разбухших ягод и отправила в рот. Проглотив их, последовала за другом.

– А что за люди у тебя живут? – спросила она, нагнав Артура.

– Семья. Но я имел дело только с ее главой. Мужик мне понравился. А больше сумма, что он мне предложил. Но теперь я понимаю, что жучара он еще тот. Не успели заехать, уже претензии. Сейчас пока им света не хватает, потом воды, газа… Воздуха? Может, я им еще должен останусь?

Они забрались в машину. Соня закуталась в свой палантин, который остался на автокресле. Она продолжала мерзнуть.

– А где его нашел?

– Да в твоем спортзале, – ответил Артур, вырулив с парковки. – Я как-то заехал за тобой, а ты еще была не готова, и я зашел в кафе, чтобы попить чего-нибудь. Свободных столиков не оказалось, я подсел к одному чувачку. Разговорились… – Артур, видя, как Соня дрожит, включил подогрев.

– Как его зовут? Может, знаю?

– Александр. Фамилию забыл, хотя снимал с его паспорта копию.

Софья напряглась:

– Не Мазаев?

– Точно! Мазаев. Фамилия, как у солиста группы «Моральный кодекс». Только тот Серега, а этот Санек. Он совладелец клуба, кажется. У него была дача, сгорела. А привычка выезжать на лето за город всей семьей осталась. Вот и снял мою.

– И сейчас он там?

– Ну да.

– Хорошо, – выдохнула Соня и отвернулась. – Я подремлю.

– Ты же не хотела спать.

– Это все чай…

Конечно, она не спала. Пока они ехали, думала о том, что нужно доверять людям. Да, Саша снял дачу и сейчас находится за городом вместе с женой и ребенком, но это ничего не значит. Дочке нужен свежий воздух, и он, чтобы обеспечить полноценный отдых, снял дачу. Там девочка, естественно, будет жить с мамой. А Саша, как образцовый отец, ее навещать.

– Приехали, – услышала она голос Артура.

– Быстро, – заметила Соня.

– Я всегда говорил, что моя дача находится в идеальном месте. До нее даже в пятницу можно за час доехать. Выходим.

Софья закуталась в палантин, накрыв им и голову. Выбравшись из машины, она направилась к калитке.

На этой даче она бывала много раз. Впервые оказалась, когда начала встречаться с Артуром. Он привез ее сюда тайно. Знал, где хранится запасной ключ, и они провели на даче потрясающие выходные. Правда, замерзли невероятно, потому что стояла зима, а они не знали, как включить отопление, и грелись только во время секса. Хорошо, что они часто им занимались… И спасибо отцовским запасам наливки. Когда они обнаружили наливку, надобность в ежечасном совокуплении отпала.

На террасе был накрыт стол. Хоть света в доме так и не было, но фонарь на батарейках, воткнутый в землю, и огонь в мангале прилично освещали пространство. Соня увидела компанию из шестерых человек: трое мужчин, столько же женщин. Было еще два ребенка, мальчик и девочка, но они спали на диванных качелях, опустив головы на огромного плюшевого медведя.

– Привет, народ! – закричал Артур. Соня вздрогнула и спряталась за дерево. Остальные обернулись.

– О, хозяин приехал! – воскликнул тот, что стоял у мангала с решеткой для барбекю в руке. Второй рукой он обнимал женщину, прижавшуюся щекой к его груди. – Предупредил бы хоть, мы б дополнительный прибор поставили.

– Два, я не один, с подругой, и мы ненадолго.

– Мы всегда рады компании, так что милости просим и обещаем не задерживать. Но без фирменного своего шашлыка я никого не отпущу.

Артур влился в компанию. А Соня так и осталась стоять на месте.

– Хозяин, а где твоя подруга? – спросил шашлычник.

– И правда, где? Соня, ау?

Она вышла на свет. Стянула с головы палантин, позволив Саше (она была готова к тому, что увидит его, но не в обнимку с женой) рассмотреть себя. Он от неожиданности разжал пальцы. Решетка для барбекю сорвалась с мангала и упала в угли. От них в небо полетели искры, похожие на потревоженных светлячков.

– Я подожду тебя в машине, – сказала Артуру Соня. – А вам всем приятного аппетита.

И ушла. А поскольку ключи от авто были у Артура, она сидела на земле, привалившись к колесу, и пыталась плакать. Но слезы отказывались течь. Соня, как ее героиня Ирина, утратила возможность облегчать боль слезами.

Зато я теперь знаю, как ее играть, говорила себе Соня. Но легче ей от этого не становилось.

Глава 11

Она чувствовала пустоту внутри себя.

– Я как тыква для Хеллоуина, – говорила Мира своему отражению в потолочном зеркале, – в которой прорезали дырки для глаз и улыбки, напоминающей оскал…

Назаркин ушел час назад, а Мира все еще не могла прийти в себя. Она валялась на полу, хватаясь то за стакан с виски, то за орехи, но так и не взяв в рот ни того, ни другого. Ее до сих пор подташнивало!

Зазвонил телефон. Госпожа Салихова взяла его и швырнула в стену. Аппарат, врезавшись в нее ребром, отскочил и прилетел обратно. Как бумеранг! И трезвонить не перестал. Мира схватила его и поднесла к уху.

– Привет, – услышала она знакомый голос. Сердце екнуло бы, если б госпожа Салихова не была пустой сейчас.

– Как ты узнал мой новый номер, Крендель?

– А ты сменила его, чтоб я не смог до тебя дозвониться?

– Нет.

– Значит, ты не будешь ругать свою помощницу за то, что она дала мне его.

– Что ты хотел?

– Ты как будто мне не рада, – обиженно пропыхтел бывший.

– Ты прав, я тебе не рада, – устало проговорила Мира.

Крендель не ожидал услышать такое. Он думал, госпожа Салихова из трусов выпрыгнет от счастья (это было его любимое выражение) и радость ее, пусть и сдерживаемая, отразится на голосе. Пожалуй, она так бы и сделала, позвони он двумя днями раньше. А теперь ей все равно.

Повисло молчание. Крендель ждал, что его нарушит Мира, но она и не подумала сделать это. Однако и отбой не дала. Ждала, что он скажет.

– Прости меня, – услышала Мира наконец. – Я дурак.

– Факт.

– Я не ценил тебя. А меж тем ты единственная женщина, достойная любви.

Молодуха выдоила и бросила, сделала вывод Мира.

– Ты простишь меня?

– Я не держу на тебя зла.

– Как я рад! – Судя по тону, Крендель сейчас выпрыгивал из трусов. – Начнем все сначала? Клянусь, я стану идеальным спутником для тебя! Если хочешь, мы поженимся…

Тут Мира рассмеялась. И увидела в отражении свою улыбку. Точно как у тыквы для Хеллоуина.

– Я, конечно, рад тому, что развеселил тебя, но…

– Но?

– Я ждал другой реакции.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Только вынуждена разочаровать: твое предложение меня не заинтересовало.

– Если дуешься из-за того, что я выкладывал в Инстаграме фотографии с другой, то хочу тебя успокоить: между нами ничего не было. Я делал это, чтобы вызывать в тебе ревность. Понимаю, это глупость и ребячество, но ты же знаешь нас, творческих людей, мы как дети…

– Ты творить перестал двадцать лет назад, пора уже было повзрослеть. – Это было низко с ее стороны – бить по больному. И нечестно, ведь, когда они встречались, госпожа Салихова пела дифирамбы таланту Кренделя.

Мира ожидала, что он бросит трубку. Он всегда делал так, когда слышал то, что слышать не хотел. Но, к ее удивлению, Крендель не психанул:

– Это в тебе обида говорит, поэтому я пропущу последнюю реплику мимо ушей, – смиренно проговорил он.

– Прокакал ты свое счастье, Крендель… – Хотела бы Мира употребить слово позабористее, да воспитание не позволяло. – Прощай!

И отключилась.

Перезванивать Крендель не стал. И это порадовало. Мира, кряхтя, поднялась с пола. Прошла в ванную и встала под душ. Смыла макияж, гель и лак с волос. Была бы возможность, кожу бы с себя сняла. Сбросила, как рептилия.

Встав перед зеркалом, Мира вгляделась в свое лицо. Обычно она этого не делала сразу после душа. Сначала подкрашивалась, затем меняла освещение. И голову поворачивала вправо и чуть наклоняла. Лучшая ее сторона и самый выигрышный ракурс – если приподнять подбородок, он смотрится массивно. А сейчас госпожа Салихова взглянула в лицо самой себе.

Оказалось, все не так страшно, как она думала. Да, не так эффектна, как при полном параде, но мила. И выглядит молодо. И это при том, что она ни разу не прибегала к пластике, а только уколы красоты делала, да и то не злоупотребляла.

Мира расчесалась. Волосы жидкие, но блестящие. Если сменить стрижку, то будут смотреться неплохо. Пока же Мира посушила их без круглой расчески. Можно сказать, растрепала. И челка, упавшая на лоб, придала ей лихой вид.

Госпожа Салихова покинула ванную комнату. Зашла в гардеробную. В ней все сверкало и радовало глаз разнообразием цветов и фактур. Но Мира открыла ящик с барахлом, в котором хранила джинсы, толстовки, объемные футболки. Был у нее недолгий период в жизни, когда она встречалась с «нормальным» мужиком. Не актером, музыкантом или моделью нижнего белья – с тренером по самбо. Госпожа Салихова привезла в его спортшколу трудных подростков, над которыми взяла шефство, так и познакомились. Он был значительно старше Миры. Самбисту перевалило за шестьдесят, но он дал бы фору всем молодым красавчикам, фотографирующимся в одних трусишках. И тело не хуже, а потенция такая, что хоть флаг на член водружай. С ним Мира и на шашлыки ездила, и по грибы. Даже в поход как-то отправилась, но на второй день симулировала отравление, чтобы вернуться из дикого леса в привычный урбанистический рай.

Расстались по вине Миры. Она хотела настоящих отношений. Официальных. Нет, не обязательно со штампом в паспорте, но с совместными выходами в свет. Госпожа Салихова желала представлять своего мужчину обществу. Говорить, это мой любимый, и позировать с ним под руку перед камерами. Самбист же категорически на это не соглашался. Он сорок лет прожил в браке. И, как сам говорил, под старость лет разводиться не собирался, как и унижать супругу, показываясь на мероприятиях с другой, тем более молодой женщиной. В общем, самбист был НОРМАЛЬНЫМ мужиком. А Мире с нормальными мужиками не везло.

Она натянула джинсы, футболку, спортивную кофту. Достала кроссовки. Кроссовок у нее было пар десять. Мира предпринимала несколько попыток всерьез увлечься спортом. Покупала модную форму, нанимала тренера, но максимум через месяц прекращала занятия.

Одевшись и обувшись, Мира вернулась в комнату, где оставила телефон. Она не могла находиться одна, как и видеть кого-то из представителей так называемой сильной половины человечества. Иначе бы вызвала своего придворного кобелька. Мире нужна была дружеская женская поддержка. И она позвонила Лолите. Но подруга трубку не взяла. Это расстроило. Но не заставило остаться дома. Госпожа Салихова решила отправиться в «Силу духа». Зря она, что ли, вбухала столько денег в этот центр? Пусть хоть раз он окажет помощь и ей…

Водителя Васю Мира вызывать не стала. Как и такси. Пошла к метро.

В подземку госпожа Салихова не спускалась со времени своего студенчества. Даже когда Москва стояла в одной огромной пробке, она оставалась в машине. Но раз сегодня она нарушает все свои правила, то почему бы и в метро не проехать?

Спускалась госпожа Салихова в подземку с большой опаской. Ей казалось, что метро кишит ворами, бомжами и сумасшедшими. Но все оказалось не так страшно, как ей представлялось. Народ по большей части приличный, в вагонах чисто, есть вай-фай.

Добравшись до нужной станции и пройдя десять минут пешком, Мира оказалась у дверей центра. В одном из окон горел свет. Кажется, в кабинете Лолиты. Уже хорошо, значит, она на месте.

Мира надавила на кнопку звонка. Затем еще и еще. Но ей не открыли.

Госпожа Салихова достала телефон и набрала городской номер. Он не изменился с тех пор, когда в здании находилось ателье, разве что первая цифра. Она услышала звонок через дверь, он был очень громким. Но трубку не подняли. Зато в окне мелькнула тень.

Все это было очень странно. Даже если Лолита не слышит звонков, кто-то из «сестер» должен прореагировать. Как Мира знала, они всегда были начеку и, если кто-то пытался попасть в центр, впускали. Естественно, посмотрев на визитера и спросив: «Кто там?» Этим когда-то занимался ночной охранник, но с тех пор, как Мира урезала финансирование, «сестры» пытались справляться сами.

– Эй, девочки! – Госпожа Салихова заколотила в дверь кулаком. – Откройте, это Мира Васильевна.

Она разозлилась. Виданное ли дело – благодетельницу внутрь собственного здания не пускать!

Дверь распахнулась через несколько секунд. На пороге Мира увидела Лолиту. Вид у нее был испуганный.

– Ты меня чуть до инфаркта не довела! – выпалила она, втащив Миру в холл и быстро заперев дверь. – Зачем же так колотить? Позвонить не могла?

– Я звонила. И на твой мобильный, и на городской, и в дверь.

– Да? Я не слышала. В подвале была.

– Что ты там забыла?

– Ой, Мира, у нас тут такое… Я сейчас расскажу.

– Давай за чаем?

– Да, конечно, пойдем ко мне. – Она провела госпожу Салихову в свой кабинет. Усадила. А сама занялась чаем. – Тебе черный или зеленый?

– Все равно. Главное, крепкий и с сахаром. А почему так тихо? Что, все спят?

– В здании лишь мы с тобой. – Только сейчас Мира заметила, что Лолита в больничном халате. И он грязен. В отличие от того, что висит на вешалке.

– А где «сестры»?

– Пришлось всех выдворить. Ради их же безопасности, естественно.

– Постой, это что за новости? Почему меня не предупредили? Или я тут вообще никто?

– Мирочка, не кипятись, пожалуйста. Я сейчас все объясню.

Лолита села рядом с ней на диван, но тут же вскочила, услышав, как щелкнул чайник.

– Черт, я воды не долила. Но на чашку хватит. – Заварив пакетик «Эрл Грея», Лолита вернулась на диван. Чай поставила на подлокотник. – В общем, я ошибалась насчет Назарова. Думала, он не способен на насилие, но… Похоже, именно он убил обеих женщин: и Ларису, и Марину Афанасьевну.

– Да брось!

– С обеими у него были сексуальные отношения. Это раз. Два – у него в столе хранились «трофеи», то есть вещи, принадлежащие покойным. Три – из его аптечки пропал скальпель. И четыре – у него был ключ от подвала, то есть он мог проникать в помещение незамеченным, когда вздумается.

Мира переварила услышанное.

– Все подозрительно, конечно, – вынуждена была признать она, – но я бы не назвала эти четыре факта неопровержимыми доказательствами вины Назарова.

– Да, я тоже обалдела, когда узнала обо всем этом.

– Откуда, кстати?

– Лидуся сообщила. Она с другими «сестрами» сегодня выяснила это, и моя девочка связалась со мной, чтобы посоветоваться…

Госпожа Салихова, поднесшая ко рту кружку с чаем, вернула ее обратно на подлокотник и переспросила ошарашенно:

– Твоя… Кто? Девочка?

– Именно ее я люблю, Мира. И хоть у нас нет тех отношений, которые могут называться серьезными, я называю ее своей девочкой. И сегодня Лидуся переехала ко мне жить.

– Поздравляю, – пролепетала Мира. Лолита застала ее врасплох. И не потому, что объектом ее чувств оказалась женщина. Тут как раз ничего удивительного. Лола так натерпелась от мужиков, что видеть их больше не может. Но как можно влюбиться в Лидусю? Эту помесь тойтерьера и овечки? – Надеюсь, у вас все получится.

– О, я в этом не сомневаюсь. Лидуся фантастическая.

– Извини, что я спрашиваю, но у нее с Назаровым ничего не было?

– Ты сейчас просто коробку соли мне на душевную рану высыпала, – проворчала Лолита. – Да, она была влюблена в него. И сейчас еще неравнодушна. Но это пройдет. Моя чистая девочка не может любить монстра.

– Давай вернемся на исходную. Когда стало ясно, что есть улики, указывающие на то, что Назаров может быть убийцей, что ты сделала?

– Естественно, позвонила в полицию. Почти тезка нашего доктора велел всех отправить по домам и закрыть центр. Я так и сделала. Остальное – дело полиции.

– А сама что ты тут делаешь?

– Я за своими банками и коробками приехала. А то опечатают здание, потом не вывезу. Пусть средства и дрянные, но денег стоят.

– Ты их через подвал выносишь?

– Почему?

– Сама же сказала, что была там.

Лолита мотнула головой:

– Нет, туда я спускалась по другой надобности. И какой именно, могу показать. Пойдем?

– Сейчас, только чаю выпью.

– Нет, пойдем сейчас. Это недолго.

Мира недоуменно воззрилась на подругу. Сегодня определенно с ней было что-то не то.

– Я странная, да? – будто прочитала ее мысли Лола. – Это все нервы. У меня два события, очень хорошее и крайне плохое, в один день произошли. Я воссоединилась со своей девочкой и узнала, что человек, которому доверяли и я, и ты, и многие «сестры», – убийца.

– Но это же еще не доказано.

– А вот сейчас спустишься в подвал и увидишь то, что тебя заставит отбросить все сомнения.

Госпожа Салихова сразу вспомнила фильмы про маньяков, которые она смотрела, и представила комнату, где доктор-душегуб держал своих жертв. Не тех, что умертвлял в кроватях, других. Если у Назарова имелись ключи от подвальной двери, он мог затаскивать в здание кого угодно. И, привязав жертв к медицинской каталке, кромсать их скальпелем…

«Надо прекращать смотреть подобное кино, – сказала себе Мира, передернувшись. – И переходить на мотивирующие картины. Я так и не видела «Ешь, молись, люби» и «Дикую».

Они спустились в подвал. Когда шагали по ступенькам, Мира увидела бурые пятна на них.

– Что это? – спросила она.

– Кровь.

Мира приостановилась.

– Чья?

– Не пугайся, одной из «сестер». Ее Машей зовут. Симпатичная такая девочка, кареглазая, ты должна была на нее обратить внимание. Так вот она до жути боится темноты и пытается с этим бороться…

За разговором они достигли двери с надписью «Не входить, опасно!». Мира не помнила, что за этой дверью. Могла только догадываться, что какая-то трансформаторная. Лолита отодвинула огромную щеколду и толкнула дверь. Заскрипев, она открылась.

Госпожа Салихова хотела попросить подругу посветить, но ощутила боль в шее. Ойкнув, она схватилась за место укуса, решила, что стала жертвой подвального комара, и наткнулась на иглу.

Не комар…

Повернувшись к Лолите, Мира увидела, как та вытаскивает шприц из ее шеи и сует в карман. А затем толкает подругу в трансформаторную.

Упав на бетонный пол, она услышала, как скрежещет щеколда, протискиваясь в поржавевшие пазы.

Этот звук был последним, что услышала Мира перед тем, как погрузиться в беспамятство.

* * *

Она очнулась с мыслью о том, что телефон при ней.

– Какая же Лола дура, – прокряхтела Мира, поднимаясь. Она разбила скулу, отшибла колено и вывихнула запястье, но серьезно не пострадала, и это радовало. – Я сейчас же позвоню в полицию. Даже если тут не ловит, экстренный звонок всегда смогу…

Мира резко замолчала. Нет, не сможет! Она оставила сумку в кабинете. И значит, не Лолита дура, а она.

Темень стояла кромешная. И госпожа Салихова не знала, в каком направлении ей двинуться, пока не услышала:

– В моем кармане зажигалка. Если ты не связана, то иди на голос.

– Назаров, ты? Я думала, ты в бегах.

– Это было до того, как тебя сюда заточили?

– Не понимаю, что происходит. А ты?

– Объясню. Ты только подойди ко мне.

Мира сделала несколько шагов в его сторону, но остановилась.

– Это какая-то западня?

– Салихова, мать твою, – рявкнул Сергей. – Ты уже попала в западню. Как и я! Неужто все еще сомневаешься в том, что злодей тут не я?

– Моя проблема в том, что я безоглядно доверяю мужчинам.

– Ты бабе сейчас доверилась, и она тебя упекла сюда, – еще злее гаркнул Назаров. – Давай короче, дура, пока время есть. Лола не знает, что состав в шприце слабый. Я сильным снотворным «сестер» не колол. Они на плацебо отлично функционировали.

Как ни странно, его грубость подстегнула Миру. Она пошла на голос и врезалась во что-то металлическое.

– Что это? – взвизгнула она.

– Каталка медицинская, – ответил Сергей.

Вот он, кадр из фильма ужасов!

– И кто на ней?

– Я, тупая ты корова. Нащупай мои ноги, залезь в карман штанов и достань зажигалку.

Мира сделала, как велели. Когда огонек слабо осветил помещение, она увидела Назарова. Доктор был привязан к каталке. Мира хотела было отвязать его, но Сергей остановил:

– Нет, освобождать меня не надо, просто расслабь веревки.

– Почему?

– Мы должны усыпить бдительность Лолиты. Когда она войдет сюда, будем делать вид, что все еще без сознания. Тогда сможем выбраться.

Пламя погасло.

– Газ кончился? – испугался Назаров.

– Нет, палец устал. Может, поджечь что-нибудь? Например, кофту мою?

– Пожар устроить хочешь? И заживо сгореть? Тушить его тут нечем.

– Тогда я на ощупь буду действовать. А пока я с веревками вожусь, расскажи мне все.

– Все? Да я сам могу только догадываться о том, что происходит. Лолита заманила меня сюда, как и тебя.

– Я сама приехала в центр. Но в подвал, да, заманила.

– И что сказала?

– Изъяснялась туманно, но выставляла тебя убийцей. Приводила три доказательства: у тебя был секс с покойными, ты хранил «трофеи» и имел ключ от подвала. Ой, нет, еще одно было. Скальпель из твоей аптечки пропал.

– Секс с покойными был, да, в качестве терапии, мне он большого удовольствия не доставил, но убивать девушек из-за этого я бы не стал. Более того, я надеялся, что моя жертва не будет напрасной, плотские утехи меня, как ты, наверное, уже поняла, не волнуют. Игры разума, вот что занимает. А Лариса с Мариной очень нравились мне. Особенно Лариса. Я бы даже на ней женился. Но только после того, как излечил. И я был почти уверен в положительном результате, но она умерла.

– Не своей смертью.

– Теперь очевидно, но я до последнего сомневался. А что касается «трофеев», так это памятные вещи. Которые, между прочим, я выкинул. Но, судя по всему, Лолита нашла их и подкинула мне в стол. Как ключ в карман. Ну, со скальпелем тоже все ясно. Она решила сделать меня козлом отпущения. И я даже догадываюсь почему.

– И почему же? – Веревки поддались, и Мира ослабила их настолько, что Назаров при желании смог бы за пару секунд высвободиться.

– Все из-за Лидуси.

– Любимой девочки? Я знаю, что Лола к ней неравнодушна.

– Это мягко сказано. Она на ней помешана.

– А ты?

– Для меня Лида такой же подопытный, как и остальные «сестры». За исключением Ларисы и Марины, к ним я действительно испытывал некие чувства. Я поставил перед собою цель познать женскую сущность. И я добьюсь ее…. – И через паузу добавил: – Если не сдохну сегодня.

– Постой, ты хочешь сказать, это Лолита убила Ларису и Марину Афанасьевну?

– А кто еще? Других вариантов у меня нет. Кстати, ты еще не нашла какую-нибудь трубу, которую можно было бы использовать в качестве дубинки? Тебе нужно чем-то защищаться.

– Я думала, у меня есть ты – мужик.

– Первый удар ты примешь на себя, потому что находишься ближе к двери. Я приду к тебе на помощь.

Мира чиркнула зажигалкой. Когда пламя высунуло из нее свой язычок, стала осматриваться.

– Ничего подходящего, – вынуждена была констатировать Мира. – В этой комнатушке бетонный пол, такие же стены, на одной из стен два ящика, отмеченных черепами и перекрещенными костями, и твоя тележка. Все!

– Ты выше и крупнее Лоры, попробуй справиться с ней без подручных средств.

– А ты выше и крупнее меня, может, возьмешь это на себя?

– Если она откроет дверь и не увидит меня на каталке, то все пропало.

– Признайся уже, что ты трус, Назаров.

– Признаю. Причем без стыда. Поэтому я рад, что и ты попала в сети Лолы. Вдвоем нам будет легче выбраться…

Тут заскрежетала задвижка. Мира, зажав зажигалку в кулаке, упала на пол и приняла ту позу, в которой, как она помнила, уснула после укола.

Дверь отворилась.

Свет защекотал веки Миры. Хорошо, что она лежала лицом вниз, иначе бы веки дрогнули.

– Спят, зайчата, – услышала она голос Лолиты. Он был чуть насмешливым. – Интересно, какие видят сны? Назаров наверняка получает сейчас какую-нибудь престижную премию в области психологии, а Мира… престижного мужика! Ее же только мужики интересуют.

Лолита стояла в дверях. В одной руке фонарь, в другой опасная бритва. Мира могла это видеть из-под выброшенной вперед руки, приоткрыв глаза.

– Пусть насладятся перед смертью этими радужными сновидениями, – проворковала Лолита. – Не знаю даже, кого убить в первую очередь. Миру жальче. Она же женщина. Я не хотела ее смерти, только нейтрализации. Если б ее посадили за убийство, я бы уж постаралась сделать так, чтоб она переоформила центр на меня. И мы бы с «сестрами» зажили! – Она сделала шаг вперед. Но маленький, не дотянуться. – Мирочка, Мира… Когда я явилась в «Силу духа» в твоем обличье, я и думать не думала, что ты в здании. Что за сбой произошел в космической программе, что ты явилась в центр именно тогда, когда я запланировала убийство? Я же готовилась. Добавляла в кулер снотворное, покупала вещи, похожие на те, что ты носишь, шиньон опять же… Я убила Афанасьевну и собралась покинуть здание, но зашла в свой кабинет и увидела на диване тебя. Это был крах. Ведь на мне была иная одежда! Твоя висела на вешалке на месте моего халата. И мне пришлось стирать записи, вырубать свет, чтобы потеря данных выглядела правдоподобно. И снова возвращаться, чтобы подсунуть дубликат ключа от подвала Назарову. Поэтому я и не смогла запереть дверь, когда убежала. Не знаю, зачем мне это надо было? Ведь я могла сделать это позже. Тогда же, когда изъяла из его медицинского чемоданчика скальпель и подбросила выброшенные им «трофеи». Но нервы сдали, я и сама с трудом понимала, что творю…

Она сделала еще один шаг. Комната маленькая, но Лолите нужно еще на метр приблизиться к Мире, чтобы она смогла что-то сделать, имея хотя бы пятьдесят процентов на успех.

– Я дура, признаю, – продолжила свой монолог Лолита. – Мне бы сразу устранить конкурента и жить дальше. Но я же считаю, что любовь – это самопожертвование. Главное, чтоб было хорошо тому, кто является центром твоей вселенной. А этот человек не мыслит своей жизни без поддержки доктора Назарова. И как лишить его своего идола? Все равно что сжечь икону, на которую он молился. Если б Назаров совратил Лидусю, я бы разорвала его сразу. Но он вел себя с ней как евнух. Я думала, так со всеми, потому что Назаров импотент. А оказалось, нет. Что-то шевелится у него там, в ширинке. Привстает. Но не на Лидусю. И даже не на Лариску с Маринкой, на саму идею. Секс как терапия. Смешно! Но Лидочке моей он давал другое. Отеческую заботу и тепло. То, чего она так страстно желала. Но, когда он увлекся Ларисой и стал почти все внимание уделять ей, моя девочка так расстроилась, что хотела умереть. Она плакала на моей груди и жаловалась, что не переживет этого. И грозилась перерезать себе горло, как советовала злобная мамаша ее соперницы… Как я могла остаться в стороне и не помочь ей?

Она резко замолчала. И как будто качнулась.

– Как же болит голова, – простонала Лолита. – Последнее время все чаще. Неужели всему виной эти таблетки для похудения? Мне же говорили, что их опасно принимать. Может крыша съехать. А моя уже не на месте. Спасибо за это мужу…

Мира хотела чуть подвинуться, чтобы дотянуться до ноги Лолиты. Если она сможет это сделать, то обхватит ее щиколотку и дернет на себя. Но ее маневр легко заметить. Значит, оставалось ждать…

Но силы уже были на исходе!

– Лидуся верила всему, что скажет Назаров, – снова заговорила Лолита. Теперь ее голос звучал глухо. А слова произносились через паузы. Как будто Лола подбирала каждое. Неужели у нее на самом деле помутился рассудок? Мира в последнее время замечала, что ее давняя подруга стала вести себя странновато. Но не думала, что все так серьезно. – Когда моя девочка нашла дневник Ларисы и прочла его, то не разочаровалась в своем обожаемом докторе, а, простив слабость, стала любить еще больше. А так как мне это не мешало, мы были близки, и я не сомневаюсь, что у Лидуси ко мне чувства, но иные, пусть и более низменные, то жила спокойно до тех пор, пока Назаров не увлекся очередной «сестрой»… – Лолита фыркнула. – Мариной Афанасьевной! Да как он вообще мог на нее обратить внимание? Серая мышь в старомодных тряпках! Но для Назарова ведь главное диагноз, а не внешность или душа. Шрамы, да, его привлекали. Что на коже, что на душе. И случай Афанасьевны его взбудоражил, поэтому он так возбудился при знакомстве с ней. И пусть она никому, кроме этой прыщавой дурочки Светочки, не рассказывала о шашнях с доктором, от моей девочки ничего не утаишь. И она снова погрузилась в пучину отчаяния, а я пришла ей на помощь. Но сейчас Лидуся знает, что за фрукт Назаров. Идол развенчан. Естественно, не без моей помощи. И как только я убью его, наступит новая эра! Главное, сделать все так, чтобы никто не подкопался. Полиция должна понять, что Назаров монстр и именно он убил Ларису, Марину и… Миру! Центр я уже не спасу, но зато мы будем счастливы с моей девочкой…

Лолита сделал шаг. Полноценный. Такой, которого Мира ждала. Чиркнув зажигалкой, она поднесла пламя свечи к голой ноге той, кого считала подругой. Женщина взвыла.

Запахло паленым.

Мира, бросив свое тело вперед, обхватила щиколотки Лолиты и дернула ее на себя. Но та извернулась и выскользнула из захвата. Однако на ногах устоять не смогла, начала падать вбок.

– Назаров, сюда! – закричала Мира. Но доктор как будто не слышал. Краем глаза госпожа Салихова уловила движение, но Сергей не бросился к ней на помощь, а лишь привстал, чтобы посмотреть, что происходит.

Лолита рухнула на бетонный пол. Раскрытую бритву из рук не выпустила. А зря…

Лезвие вошло в горло Лолиты, когда она согнула руки, чтобы упасть не плашмя, а на локти.

Кровь брызнула фонтаном. Лола издала булькающий звук, и ее тело начала сотрясать судорога.

Мира бросилась к ней, чтобы помочь.

Назаров наблюдал за этим со жгучим любопытством. Его глаза потухли, лишь когда Лолита испустила дух.

Эпилог

Центр «Сила духа» закрылся. Мира Салихова сдала здание в аренду и улетела к Рамзесу на Бора-Бора. Они вместе катались на яхте, занимались дайвингом, встречали рассветы и провожали закаты. Вот только забавляться с мулатами и мулатками Мира ему в скором времени запретила. Спустя полгода после отъезда все ее подписчики в социальных сетях увидели фотографии со свадьбы. Уже немолодые «молодые» были загоревшие, пьяные и счастливые. А Мира еще и пузатая. В сорок восемь лет она забеременела.

Коля Иванов подал на госпожу Салихову в суд. И хоть анализ ДНК показал, что он действительно является сыном Миры, она так его и не признала. Чтоб отстал, предложила миллион рублей и скакуна. Коля отказался. Он не хотел продешевить. Тяжба до сих пор продолжается.

Лора развелась с мужем, когда он находился под следствием. Мансур, откупившись от предварительного заключения, не дождавшись суда, сбежал с первой женой и детьми в Сирию. Как сложилась его судьба далее, Лора не узнавала. У ее дочки, названной Катериной, был новый папа. И звали его Артуром.

Соня снялась в фильме Мэтра. Сыграла блестяще. Взяла все премии, которые возможны, за исключением «Оскара». Она переехала в престижный район, сменила спортклуб и зареклась влюбляться. Теперь она знала, что это, и знала, как играть.

Маша занялась альпинизмом. Восходить оказалось даже приятнее, чем погружаться. В одной из экспедиций она познакомилась с мужчиной. Новый поклонник оказался режиссером-документалистом. Маша тут же поняла, что он совершенно точно не тот, кто ей нужен. И, вернувшись в Москву, позвонила тому, кто был ей ближе всех, Буру. Они снова начали встречаться, но в подвалы затащить Машу давнему другу так и не удалось.

Доктор Назаров написал книгу «Сила духа», о недавних событиях в одноименном центре, которая имела оглушительный успех. В книге он предстал единственным положительным героем. Сергей Игоревич на волне популярности смог открыть новый центр поддержки жертв домашнего насилия имени себя. В нем заправляла Лидуся, а Зоя была у нее на подхвате.

Марка Антония полиция так и не нашла. Что неудивительно, ведь отец Аэлиты нанял лучших людей для его поимки. А они избавлялись от трупов так, чтобы не оставалось следов.

КОНЕЦ

Екатерина Барсова

Главы из романа «Проклятие Титаника»

Пролог

Сквозь время

Посмотрите подольше на море, когда оно капризничает или бушует, посмотрите, каким оно бывает прекрасным и жутким, и у вас будут все истории, какие только захотите. О любви и опасностях, обо всем, что жизнь может принести в вашу сеть. А то, что порой не ваша рука управляет штурвалом и вам остается только верить, так это хорошо.

Джоджо Мойес. «Серебристая бухта»

Все было как обычно, и тем не менее он почувствовал странное беспокойство. Это беспокойство не исчезало, и он не знал, что с ним делать.

Капитан «Титаника» Эдвард Джон Смит был опытным моряком и знал, что поддаваться панике на море – последнее дело. Капитан должен внушать чувство уверенности, спокойствие, потому что в его руках не только корабль, в его руках судьбы людей, вверенные ему на время. Но сам себе он не хотел признаваться, что с утра его мучает головная боль и боль эта не проходит. Он был несуеверным человеком, но почему-то ему хотелось поскорее закончить этот рейс, несмотря на то что он обещал быть самым громким и знаменитым за всю историю мореплавания. «Титаник» подавлял своим великолепием, ошеломлял тем, что он, казалось, бросает вызов океану, дерзкой стихии. На нем было все, что можно только пожелать: никогда еще людям не предлагалось путешествовать с таким комфортом и в такой роскоши.

Корабль был непотопляемым, капитан слышал это со всех сторон, что настораживало. Здесь крылся какой-то подвох. Какая-то неправильность. В море нельзя быть ни в чем уверенным. Это стихия, неподвластная людям.

Но рейс закончится через несколько дней, и если он постарается, то получит «Голубую ленту Атлантики» – приз за быстрое судоходство. И плавание на «Титанике» останется позади, станет еще одной вехой в его биографии, о которой Смит станет вспоминать, когда выйдет на пенсию. Он был самым известным капитаном в Северной Атлантике. Триумфальное плавание на «Титанике» должно было завершить его карьеру и стать последним рейсом.

На корабле был один груз, о котором он старался не думать. Мумия в деревянном ящике около капитанского мостика. Сначала он не понял, в чем дело, а потом ему объяснили, что ее нельзя везти в трюме, как обычный груз. Она слишком ценная. Капитан поморщился, но сделал так, как его просили. Он был обязан выполнять пожелания пассажиров «Титаника». На судне плыли самые богатые и знаменитые люди мира, чье слово являлось законом, и он должен был делать то, о чем его попросят.

Смит старался не думать о том, что находится в ящике, ведь когда он думал об этом, на него нападало странное оцепенение, а перед глазами возникал легкий туман.

14 апреля в девять часов вечера, стоя на капитанском мостике, Смит обсудил со вторым помощником погоду. Сильно похолодало. Радиограммы передавали о скоплении льдов на их пути. Ситуация была рискованной, но корабль казался надежным, а риск – постоянный спутник моряков. Капитан хотел поскорее уйти в каюту и забыться сном. Никогда у него не было рейса, когда бы его так мучили головные боли и внезапно нападала слабость, которую он был вынужден от всех скрывать.

В этот день слабость появилась с самого утра. Как во сне он смотрел на телеграммы, предупреждавшие о льдах. Нужно было снизить скорость, но все внутри противилось этому. Он не узнавал сам себя…

Он уснул… И во время сна перенесся на мостик. И с ужасом почувствовал дрожь и вибрацию, исходящую от ящика. Он понял, что сейчас произойдет нечто ужасное, хотел крикнуть, проснуться, предупредить вахтенного, но не мог. Он видел безлунное небо с яркими звездами, темную маслянистую воду, айсберг, выросший на пути корабля внезапно, словно ниоткуда, который шел прямо на корабль… Язык Смита был скован, он зашелся в немом крике, и вскоре резкий толчок сотряс лайнер.

Он открыл глаза: «Какой ужасный сон».

Но ему требовалось подтверждение, что весь этот кошмар – всего лишь сон.

Капитан быстро выбежал из каюты на мостик.

– Что это было?

И услышал в ответ:

– Айсберг, сэр.

Катастрофа длиной в сто лет

Бог не играет в кости со Вселенной.

Альберт Эйнштейн

– Мы уезжаем отдыхать. Только подумай, в нашем распоряжении шикарный лайнер «Астория», – сказал Ульяне бойфренд и выжидательно посмотрел на нее.

Отдых – это здорово. Тем более – неожиданный. Димка сюрпризами ее нечасто баловал и вдруг – расщедрился. Ульяна с улыбкой посмотрела на него и вскинула руки вверх:

– Ура!

– Ура! – подтвердил он. – Если честно, я и сам не верю. Роскошный лайнер, каюта – первый класс. Премировала родная редакция меня таким способом впервые за все время, что я пахал на нее. Наконец-то оценили мои труды по достоинству.

– Вот видишь, а ты говорил, что тебя затирают.

– Затирают, затирают, только поняли, что меру нужно знать, иначе восходящая звезда российской и международной журналистики Дмитрий Дронов уйдет в свободное плавание. А за честь иметь его публикации на своих страницах будут драться «Фигаро», «Таймс».

– Надеюсь дожить до этого времени, – поддела его Ульяна.

– Доживешь, доживешь, куда ты денешься. – Дмитрий говорил на ходу, засовывая бутерброд в рот и отпивая кофе из кружки.

– Я рада, – сказала Ульяна. – А то ты совсем скис…

Но он, похоже, ее уже не слышал…

Дмитрий был доволен, таким Ульяна его не видела давно. Когда они познакомились год назад, Дмитрий произвел на нее впечатление вечного нытика. Нет, он был в меру обаятелен, имел чувство юмора – было видно, что он старается изо всех сил произвести на нее впечатление.

Они познакомились на вечеринке, организованной рекламной компанией, где работала Ульяна. А Дмитрий был журналистом в газете «Глас города» – издании, которое бесплатно рассовывали по почтовым ящикам, его обожали читать пенсионеры. Там было все про город: как он расцветает и хорошеет на глазах; какие здания и дороги собираются строить и ремонтировать, как градоначальник денно и нощно заботится о горожанах и как повезло им, что они в нем живут. Как сказал Дмитрий, когда их представили друг другу, мы «распространяем сплошной позитив в эпоху всеобщего уныния. Кстати, милая девушка, это самый востребованный товар на сегодняшнем рынке. Позитива, вот чего нам всем не хватает». Свой позитив молодой человек подкреплял спиртным, лившимся на халяву, а также канапе с красной икрой, которые регулярно исчезали у него во рту.

Коллега Ульяны Зоя Владимировна, рыжая стерва, разведенка с десятилетним стажем, бросала на нее взгляды, полные ненависти. Очевидно, она строила планы на Дмитрия, а Ульяна невольно разрушила их.

– Слушайте, – прошептал Дмитрий, наклонившись к ней, – эта рыжая так на меня смотрит, я ее боюсь. Давайте удерем с вечеринки, здесь уже все приелось, хочется на свежий воздух.

Ульяна обвела взглядом небольшой зальчик, который был арендован ее начальником Виктором Степановичем для привлечения журналистской братии с целью «установления полезных и взаимовыгодных контактов», как было написано в пресс-релизе, и решила, что уже можно и на воздух.

Стоял апрель. На улице была приятная весенняя прохлада.

Дмитрий шел и молчал. Спустя три месяца он признался Ульяне, что боялся ляпнуть что-то невпопад или выглядеть в ее глазах тупым и неловким. Они дошли до метро, и тут он предложил Ульяне прогуляться еще. Она подумала, соглашаться или нет, и неожиданно для себя сказала: «да». Они прошли пешком до Александровского сада, и здесь Дмитрия словно прорвало. Он вдруг стал необычайно красноречивым и остроумным. Он сыпал анекдотами и разными журналистскими байками. Судя по его рассказам, выходило, что он чуть ли не главный редактор, хотя его роль в газете была намного скромнее. Но это выяснилось значительно позже и мимоходом. Ульяна скептически улыбалась: она была девушкой разумной и вешать лапшу ей на уши не стоило. Но этот застенчивый молодой человек, изо всех сил старающийся выглядеть храбрым львом, чем-то ей понравился. Он напоминал нахохлившегося птенца, который трясется перед крадущейся кошкой, но изо всех сил старается выглядеть отчаянным смельчаком. Да и потом, ей наскучило собственное одиночество. После смерти родителей она жила одна. Отец умер от инфаркта три года назад. Через год умерла мать.

Тот мир, в котором она жила и который казался ей незыблемым, постоянным и устойчивым, вмиг разбился как хрупкая фарфоровая статуэтка, по неосторожности уроненная на пол. Ульяна хороша помнила день, когда умер отец.

Это был декабрь, выпал первый снег – робкий, неуверенный. Он таял и выпадал снова. Папа должен был прийти с работы, он приходил всегда в одно и то же время – в половине седьмого. А в тот раз не появился. Мама спохватилась в половине девятого.

– Папы до сих пор нет, – сказала она с беспокойством. – Звоню ему на сотовый – он не отвечает. Что случилось, не пойму, он обычно сразу берет трубку, а сейчас – «абонент недоступен». Пойду посмотрю.

– Куда? – спросила Ульяна. – Может быть, он на работе…

Отец работал в гуманитарном институте, располагавшемся в старинном здании в центре Москвы. Что было потом, Ульяна смогла восстановить спустя некоторое время со слов матери: по ее сбивчивым объяснениям.

…В институте отца не оказалось, вахтерша тетя Люся пояснила, что Константин Николаевич ушел вовремя, как всегда, не задерживаясь и пожелав ей хорошего вечера. «Правда, в последнее время он был слишком задумчивый, – после недолгой паузы сказала тетя Люся, – но я приписывала это возрасту». «Ах, какой возраст, – отмахнулась мама. – Шестьдесят четыре года всего лишь… Разве это много?»

По наитию мать стала кружить вокруг института, она заходила во дворы, улочки и все время звонила… Но абонент по-прежнему был «недоступен». И вдруг ей пришла мысль позвонить по старому телефону. У отца был еще один мобильный, со старым он не расстался, брал его с собой. Родители вообще неохотно расставались со старыми вещами, они называли их реликвиями с «историей» и говорили, что в каждой такой вещи живет душа владельца…

Уже темнело. Крупными хлопьями валил снег, на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно, и вдруг мать услышала тонкую мелодию – Шопен. Звук был приглушенным, но слышным. Едва-едва. И она пошла наугад на эту мелодию. Из-за снега, валившего отвесной стеной, звук пробивался с трудом, то появляясь, то исчезая. Ульяна представила, как мать раздвигает руками летящие хлопья, пытаясь уловить мелодию, звучавшую то глухо, то отчетливо… Это была смертельная игра в прятки… Звук становился все слышней, и мама поняла, что идет правильно. Она нырнула под арку и остановилась во дворе. Сквозь пелену снега тускло светились окна в домах, они расплывались у нее перед глазами. От колкого снега мать боялась задохнуться, кружилась голова, взмахнув руками, она чуть не упала, и в этот миг ее рука нащупала что-то твердое. Это был ствол дерева, росшего во дворе. Мелодия уже раздавалась почти рядом и вдруг заглохла. Видимо, садился заряд батареи старого мобильного. «И меня охватил страх, – рассказывала мать, – я поняла, что могу потерять Костю в любой момент, а он где-то рядом. И тут я ударилась коленкой о доску». Справа что-то смутно чернело… Она сначала увидела рукав пальто, и теплая волна прилила к сердцу. Костя! «Это был твой отец, Уля, понимаешь». – Она смотрела на дочь потемневшими глазами, вспоминая, как радость сменилась робкой надеждой, а потом – отчаянием.

«Я тронула его за рукав, – вспоминала мать, – но он даже не шевельнулся. И меня посетила глупая мысль, что он просто замерз, я взяла его руку и поднесла к губам, он накренился ко мне, и я поняла, что случилось непоправимое, ужасное, только все еще отказывалась в это верить.

И тут я закричала… собственный крик отдавался у меня в ушах, а я все кричала, пока ко мне не подошли люди… Дальнейшее не помню. Приехала «Скорая».

Мать говорила, спешно проглатывая слова, самое главное она сказала, остальное было не важно…

Ульяна помнила, как приехала мама с двумя незнакомыми людьми – они согласились помочь ей доехать, как она легла ничком на кровать, отвернувшись к стене, не сказав ни слова, а эти незнакомые Ульяне люди наконец рассказали, что случилось…

Ульяна не верила их словам, ей казалось, что произошла чудовищная ошибка и сказанное относится не к ее отцу, а к другому человеку. И папа жив и сейчас позвонит в дверь и пробасит:

– Долго же ты мне не открывала, Уля!.. Закопалась, барышня, чем занималась?

Мама немного отошла только к концу недели. Словно в тумане прошли похороны, поминки, справили девять дней.

Дома все оставалось в том виде, как при жизни отца, мать не трогала ни его вещи, ни письменный стол.

«Сердечная недостаточность», – вынесли свой вердикт доктора. «Он раньше никогда не жаловался на сердце, – задумчиво сказала мать, когда после поминок они сидели на кухне и пили чай. – Хотя, может быть, терпел боль и не говорил мне об этом. Он с молодых лет был стойким и терпеливым. Почему он умер на скамейке? Что он делал в том дворе? Как туда попал?»

Документы были при отце, но мобильный пропал. Старый сотовый просто не заметили, оказывается, он провалился в подкладку кармана. «Кто-то успел ограбить его, – сказала мать, – до чего низко пали люди, они даже не вызвали «Скорую». Может быть, его можно было еще спасти». – «Он мог выронить мобильный и потерять его на дороге». – «Вряд ли, твой отец был аккуратным человеком, ты это знаешь, и потерять телефон… – мама покачала головой, – на него это не очень похоже… Хотя твой отец в последнее время несколько изменился. Стал каким-то… странным. Часто уходил в себя. Но я приписывала это тому, что в институте собирались проводить очередное сокращение. Он очень переживал по этому поводу. Не хотел остаться без работы. Он, историк, любил свое дело… – Ульяна услышала легкий вздох. Неожиданно мать тряхнула волосами. – Я хочу разобрать его вещи».

Она решительно прошла в комнату и потянула ящик письменного стола. Бумаги мать разбирала молча, сосредоточенно, когда Ульяна предложила свою помощь – отказалась. «Не надо, – сказала она, откидывая со лба светлую прядь, – я сама».

Отец был выше среднего роста, седые волосы, аккуратная щеточка седых усов, а мать – легкая, стремительная, тонкая кость, светлые волосы, которые всегда развевались вокруг лица подобно легкому облачку. «Мой одуванчик», – ласково называл отец маму.

«Жаль, что я не в мать, – часто думала Ульяна. – Высокая, крупная кость… вся в отца. Правда, глаза у меня мамины – светлые. А характер взяла от обоих. Упрямство мамы и деликатность, мягкость папы. От него же привычка резать правду-матку, невзирая ни на что, и никак мне от этой привычки не избавиться…»

Ульяна сидела на кухне и пила чай, пойти спать, когда мама разбирает бумаги папы, ей казалось кощунственным. Она может понадобиться ей в любую минуту… Та позвала ее примерно через полчаса:

– Уля! Смотри, что это?

Ульяна выросла в дверях. Мать сидела на диване в домашнем халате и смотрела на нее ввалившимися от бессонницы и переживаний глазами.

– Вот, – она махала в воздухе двумя билетами. – Билеты в Тверь. Он ездил туда дважды и ничего мне об этом не сказал. Только подумать, у твоего отца были от меня секреты, и это после стольких лет, что мы прожили вместе. – Она закусила губу. – Уля! – Слезы брызнули из ее глаз. – Да что же это такое! Может, у него появилась женщина, он хотел от меня уйти, ездил к ней тайком в Тверь, не знал, как мне все это объяснить, и поэтому его сердце в конце концов не выдержало.

Ульяна подошла, села рядом с ней и погладила ее по голове. Только сейчас она обратила внимание, как высохла и похудела ее мама за это время, в волосах блестела седина, которую раньше она регулярно подкрашивала, а теперь стало незачем. И руки стали похожими на тоненькие веточки. Ульяна обняла и прижала маму к себе.

– Ну что ты, какая женщина. Папа тебя любил…

– Я знаю. – Мама вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Я знаю, но откуда эти билеты, он же никогда ничего от меня не скрывал.

Ульяна кивнула. Ее родители были на редкость дружной парой, никогда не ссорились, все делали вместе и не имели секретов друг от друга… по крайней мере до последнего дня.

– Это какое-то недоразумение…

– Нет. Два билета. И еще… – она запнулась, – я только сейчас вспомнила: последнее время он стал уходить в себя, не откликался на мои вопросы, несколько раз я входила сюда, когда он работал, и Костя торопливо прикрывал листы журналом. Я тогда еще удивилась, подумала: он что, занимается какой-то сверхсекретной работой? А он, наверное, переписывался с той женщиной.

– Ма! Ну, о чем ты? Выброси это из головы. Папа любил только тебя.

Мать крепко сжала губы и ничего не ответила.

– Сейчас я бы из него всю душу вытрясла, – сказала она сердито. Она словно негодовала на отца, что он умер вместе с какой-то тайной, которую так и не открыл ей, что у него было нечто, чем он не захотел делиться с ней…

После смерти отца мама утратила волю к жизни. Раньше Ульяна думала, что слова «воля к жизни» – пустой звук, но оказалось, что воля – это нечто вполне осязаемое. Вроде железного каркаса, который скрепляет все, нет воли, и человек рассыпается на глазах. Мама все делала по инерции, она жила, повинуясь привычному ритму, но мыслями была где-то далеко, там, где обитал ее обожаемый Костя… Однажды Ульяна зашла в кухню и увидела, как мама чему-то смеется, покачивая головой.

– Мам! Ты что? – спросила Ульяна, подходя к ней ближе.

Та посмотрела на нее, и ее взгляд стал пустым.

– Ничего, – ответила она. – Вот Костя сказал… – и осеклась.

Мать умерла осенью. Щедрой солнечной осенью, когда густым золотисто-багряным ковром были усыпаны все тротуары в городе, и дворники только успевали сметать с дорожек листья.

Она ушла во сне ночью. Утром Ульяна подошла к кровати и увидела, что она умерла легко, ей даже показалось, что мама сейчас откроет глаза, улыбнется и скажет:

– Улечка! Приготовь, пожалуйста, завтрак. И мой любимый кофе с молоком. Только молока налей погорячее и побольше, как я люблю…

После смерти родителей Ульяна впала в оцепенение. Она работала в маленькой конторе, где платили сущие гроши, денег не хватало, перспектив никаких, знакомые и подруги все незаметно рассосались. Она погрязала в трясине, откуда не могла выбраться.

И вот однажды, спустя полгода после смерти матери, весной Ульяна подошла к зеркалу, как она всегда делала перед выходом на улицу, и поразилась своему виду. На нее смотрел абсолютно старый человек, с тусклым взглядом, сутулой спиной и бледным лицом. Она смотрела на себя будто со стороны, как на чужую. И поняла: то, что она видит в зеркале, ей категорически не нравится. У нее были длинные волосы, которые она любила распускать по плечам. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, она поняла, что ей нужно сделать.

Она взяла ножницы и отрезала волосы, а потом засела в Интернете на целый день и нашла себе работу. То ли постарался ее ангел-хранитель, то ли было счастливое расположение звезд, но место она нашла на удивление быстро, в хорошем офисе и с приличной зарплатой. А главное – работа оказалась творческая, то, что нравилось Ульяне. Она участвовала в создании рекламы. Заказчики попадались разные, но к каждому Ульяна старалась найти подход, пыталась увидеть нечто интересное – даже в самом безнадежном проекте. Ульянина реклама нравилась и заказчикам, и ее начальнику. Обычно она допоздна засиживалась в офисе, когда уже все рассасывались по домам. Она просто не могла признаться себе в том, что в пустой дом идти не хочется.

Так прошло полгода. Ульяна не притрагивалась к вещам родителей, но в начале марта решила разобрать их. Одежду родителей она рассортировала на две стопки. Одну собиралась отдать в благотворительный фонд, другую – оставить на память.

В старой папиной кожаной куртке она нашла пропуск в тверскую историческую библиотеку, выписанный на его имя. Опять Тверь, подумала Ульяна и нахмурилась. Может быть, у отца действительно появилась женщина в Твери и она работает в библиотеке? Пропуск был датирован октябрем прошлого года. Это было за два месяца до смерти отца.

Ульяна повертела пропуск в руке, она хотела разорвать его в клочья и выбросить в мусорное ведро, но почему-то не сделала этого. Она аккуратно разгладила пропуск и положила его в одно из отделений своего кошелька. Надо бы, когда станет тепло, съездить в Тверь и зайти в эту библиотеку. Может быть, я узнаю, что папе понадобилось там. Или все-таки лучше не ворошить прошлое? Пусть папа останется без малейшего пятнышка. А вдруг здесь дело не в женщине, а в чем-то другом?..

Жизнь шла по накатанной колее: дом – работа – дом, когда она встретила Дмитрия…

И вот они идут по ночной Москве и молчат.

– В-вас проводить? – Когда Дмитрий сильно волновался, он начинал слегка заикаться. – Наверное, родные уже волнуются.

– У меня нет родных. Все умерли.

Наступило молчание.

– П-простите.

– Ничего.

Несмотря на возражения Ульяны, Дмитрий все-таки проводил ее до дома, а на следующий день позвонил и предложил сходить в кино. Фильм, на который они пошли, был совершенно дурацким американским боевиком, из тех, где все вокруг стреляют, мутузят друг друга, а роковые красотки занимаются сексом при каждом удобном случае.

После кино они отправились в буфет. Дмитрий принес Ульяне кофе и воздушное безе, и только она откусила от него кусочек, как он предложил ей жить вместе.

– Так будет лучше, – убеждал ее он. – Вы совсем одна, вам нужен уход.

– Я еще не старая. – Ульяна не знала, плакать ей от этого предложения или смеяться.

– Но присматривать-то за вами надо.

– Я не породистый кот и не рыбка в аквариуме.

– Ерунда! – солидно ответил Дмитрий – Вы девушка легкомысленная и можете наломать дров.

– Откуда вы знаете?

– Все девушки такие, – отмахнулся он.

Ульяна хотела возразить, что она жила как-то без него все эти годы, проживет и дальше, но вместо этого она встала и выпалила:

– Не трудитесь меня провожать. Всего хорошего.

Но Дмитрий был настойчив, он звонил по нескольку раз в день, несмотря на то что она вешала трубку, наконец подкараулил ее около работы с букетом цветов, извинился и протянул два билета в театр.

– Надеюсь, в буфете между антрактами вы не будете делать мне никаких предложений? – спросила Ульяна.

Дмитрий завоевывал ее постепенно: шаг за шагом – медленно, но неуклонно. Осада крепости велась по всем правилам. Ульяна постепенно привыкла к нему, и через два месяца он переехал к ней со всеми своими нехитрыми пожитками. Дронов был из Рязани и снимал квартиру где-то в Гольянове, ездить на работу ему было страшно неудобно, а на жилье получше не хватало денег. Вопреки «распространяемому позитиву» платили в газете мало, считая, что хватит и этого. Но все это Ульяна узнала позже. Дмитрий сразу поразил ее своей прагматичностью. Он тушил свет и не давал зря жечь электроэнергию, воду в кране закручивал до упора, из продуктов никогда ничего не выбрасывал, потом собирал остатки еды, заливал их майонезом и получался «дроновский салат», так он называл это «блюдо». Порвавшиеся носки не выбрасывал, а аккуратно штопал, одежду покупал практичную и неяркую. Машиной не обзавелся, потому что считал, что автомобили жрут слишком много бензина, а метро и другим общественным транспортом зачастую добираться удобнее. Ульяна зарабатывала больше Дмитрия, что было тяжелым ударом по его самолюбию. Он ворчал и говорил, что творческим людям всегда живется труднее, а сейчас рулят «эффективные манагеры». Время такое…

Ульяна чувствовала, что она незаметно превращается в тихую серую домохозяйку, которая на всем экономит и боится лишних трат. На Новый год все в Ульяниной конторе уехали отдыхать: кто в Альпы кататься на зимних лыжах, кто – в Турцию или Таиланд.

Дима же приехал в десять часов вечера после корпоративной вечеринки с елкой.

Ульяна подозревала, что елка была подобрана на елочном базаре или выброшена кем-то за ненадобностью. Один ее бок был ощипан, а макушка – срублена.

– Живое дерево, – топтался в коридоре Дмитрий. – И пахнет хвоей. Хвоя и мандарины – приметы Нового года. Кстати, я успел забежать в магазин и купить килограмм мандаринов.

– А шампанское?

– Уже не было. Купил красного вина. А чем это пахнет? – спросил он, поводя носом.

– Гусем с яблоками.

Ульяна вспомнила свой прошлый Новый год, который отмечала с девчонками. Они уехали в Суздаль, сняли там небольшой коттедж в лесу и оторвались на славу. Когда ударили куранты, они, не сговариваясь, выбежали на улицу и стали что-то кричать, хохотать, петь песни. Ульяна помнила, как Маринка выписывала немыслимые акробатические па вокруг елки, а потом упала в снег и расхохоталась:

– Ой, девчонки, как же здорово!

Их компания вскоре распалась. Маринка через месяц познакомилась с чехом, они поженились, и она уехала к нему в Прагу, а Татьяна ухаживала за парализованной капризной бабкой, и ей стало ни до чего.

Но несмотря ни на что, Ульяна себе все-таки признавалась, что привыкла к Дмитрию и, пожалуй, с ним все-таки лучше, чем одной. Хотя иногда она задумывалась: неужели ей суждено прожить с Дроновым всю жизнь? По ее мнению, они были слишком разными людьми…

* * *

В самолете Ульяне досталось место у иллюминатора, она смотрела, не отрываясь, на пенистые облака, проплывавшие мимо.

Она с трудом оторвалась от неба и открыла рекламный буклет. «Круизное судно «Астория» (Astoria) было построено на верфях Финкантьери в Сестре-Поненте (Генуя, Италия). Сразу после спуска на воду оно заняло 8-е место в десятке самых больших круизных судов в мире. Строительство лайнера обошлось заказчику в 450 миллионов евро».

После окончания строительства корабля в европейских СМИ о нем писали: «Спущен на воду новый флагманский пассажирский лайнер итальянского туристического флота «Астория» – самый большой круизный корабль Европы. Водоизмещением 112000 тонн, принимающий на борт 3780 человек, лайнер стал самым крупным пассажирским судном, когда-либо ходившим под итальянским флагом.

Длина 12-палубной «Астории» составляет 290 метров, на судне имеется 1500 кают, 5 ресторанов, 13 баров, 4 бассейна. Свои услуги туристам предоставляют оздоровительный центр, концертные залы, магазины и парикмахерские. Команда лайнера и обслуживающий персонал составляют около 1020 человек.

Вас ждет незабываемое путешествие… Добро пожаловать на лайнер «Астория».

– Ну как? – спросил Дмитрий, отрываясь от своего ноутбука. – Впечатляет?

– Здорово!

– Я так и думал, что это нечто грандиозное, – пробормотал он, снова утыкаясь в какой-то журналистский материал.

Каюта была уютной и комфортабельной.

Они не стали распаковывать вещи, переоделись и вышли на палубу. Публика, как заметила Ульяна, была интернациональная. Англичане, французы, итальянцы. Также слышалась и русская речь.

Было тепло, но с моря дул легкий ветер, и она вернулась в каюту, чтобы взять теплый длинный шарф, в который можно было завернуться и согреться.

Когда она вышла на палубу, Дмитрий стоял, облокотившись о борт, и смотрел направо. Проследив за его взглядом, Ульяна заметила, что он смотрит на невысокого мужчину, который шествовал под руку с блондинкой, девушка чему-то смеялась, демонстрируя безупречные зубы, и прижималась к своему спутнику.

– Это твои знакомые? – спросила Ульяна, подходя ближе. Ей показалось, что Дмитрий смутился.

– Ты что? Я просто засмотрелся, пока ждал тебя, что-то ты долго ходила. Это, Уля, только начало нашей новой жизни. Скоро все изменится.

– Тебе поручили новую колонку?

– Вот что. – Дмитрий отстранился от нее и принял серьезный вид. – Мои дела – это журналистские секреты. И раньше времени обнародовать их не стоит. Сама понимаешь, конкуренты не дремлют. Я человек суеверный, поэтому заранее о своих новых планах говорить не хочу. Когда наступит время – все скажу. А пока извини – молчок.

Раньше вроде никакой секретности и конкурентности не было. Но может, и правда на горизонте ее бойфренда замаячило что-то денежное. Журналисты – народ, который зависит от многих факторов. От удачи, умения оказаться в нужное время в нужном месте, от расположения сильных мира сего, от быстроты реакции, важности темы… Отсюда и суеверие, чтобы не сглазили и не обошли.

«В конце концов, вывез же он меня в это замечательное путешествие. И на том спасибо». Ульяна поежилась и прижалась к Димке.

– Что-то холодновато.

– Ничего! Терпи, мне нужно сейчас один материал обработать. Ты подожди меня, погуляй пока одна по палубе. Я скоро.

Народу на палубе прибывало. То там, то здесь раздавался смех.

Ульяна облокотилась о перила и посмотрела на воду. А потом вверх. Красивый закат: яркие хвосты разметались по небу – золотистые, оранжевые, ярко-красные, бирюзовые. Эти всполохи отражались в море, и блестящие струйки вспенивали воду. Красота! Почему она раньше не ездила в круизы? И вообще почти никуда до встречи с Димкой не ездила, только один раз в Турцию, и все.

Ей надоело стоять на палубе, и она решила спуститься вниз, познакомиться с кораблем. В коридоре Ульяна наткнулась на человека, показавшегося ей знакомым. Тут она вспомнила, что это мужчина, на которого смотрел Дмитрий, когда она подошла к нему на палубе. Ничем не примечательное лицо, средних лет, сухощавый, на лице – загар.

Он шел от рубки капитана, дверь в которую была приоткрыта, у Ульяны возникло искушение заглянуть туда. Капитан представлялся ей человеком с окладистой седой бородой, как в фильме про «Титаник» – мужественный и подтянутый. Настоящий морской волк.

Ульяна снова поднялась наверх, погуляла по палубе, потом позвонила Дмитрию, он сказал, что скоро все закончит и присоединится к ней. Через пятнадцать минут Дима показался в ее поле зрения нахмуренный и чем-то озабоченный. По его словам, у него жутко разболелась голова, чувствует он себя неважно и поэтому быть галантным кавалером при всем желании не может, пусть Ульяна на него не сердится. Несмотря на ее попытки как-то растормошить Димку, он по-прежнему оставался насупленным и на ее вопросы отделывался краткими междометиями.

Потом Димка внезапно сказал, что хочет пораньше лечь спать, так как он устал: день был суматошным – перелет, то, се… Ульяна может оставаться на палубе и гулять, сколько ей вздумается. Но оставаться одной в шумной веселой толпе Ульяне не хотелось, и она спустилась вместе со своим бойфрендом в каюту.

Раздевшись, она уснула, между тем как Дмитрий что-то строчил на компе, несмотря на то что десятью минутами раньше уверял ее в том, что буквально спит на ходу.

Они с Дмитрием позавтракали, кроме них за столиком сидели пожилая англичанка, которую звали Мэри, и мужчина, представившийся как Герберт. Хорошее знание английского позволяло Ульяне общаться со своими соседями. Выяснилось, что Мэри уже много раз плавала по Средиземному морю, а мужчина как-то неопределенно мотнул головой, и Ульяна решила к нему ни с какими вопросами не приставать. Может, у человека голова болит или он вообще немногословен.

Дмитрий же сидел и вертел головой в разные стороны.

Случайно перехватив его взгляд, Ульяна с удивлением обнаружила, что он пялится все на того же мужчину, что и в прошлый раз. Тот был не один, с той же молодой девушкой-блондинкой, она заразительно смеялась, а он накрыл своей рукой ее ладонь. «Поймала папика», – подумала Ульяна. Сейчас это в порядке вещей, молодые девушки ловят богачей и живут за их счет. Мужчина выглядел как человек с солидным достатком. Часы «Rolex Daytona» стоили немало. Ульяна это знала, совсем недавно ее компания участвовала в их рекламе. Так что подлинная стоимость «ходиков» ей известна.

Но что Димка в нем нашел? Может, и вправду он его знает? Он – журналист, у него куча знакомых, с которыми он мимолетно сталкивается, пересекается на разных фуршетах-банкетах, пресс-конференциях и съездах… Его синяя записная книжка вспухла от телефонов и адресов. Контакты и связи журналиста – его золотая жила, которую нужно неустанно разрабатывать, любил говаривать Дмитрий.

После завтрака Ульяна фланировала по палубе, вид на побережье был красоты сказочной: скалы, городки, прилепившиеся к ним, разноцветные домики…

Остановились они в городе Савона, откуда планировалась экскурсия в Геную.

Еще до поездки Ульяна обзавелась путеводителем, чтобы при удобном случае можно было заглянуть в него и почерпнуть информацию.

Оставаться в Савоне предполагалось пять часов, а потом снова в путь. Курс на Марсель! В программе значилось посещение замка Иф, куда Александр Дюма поместил своего знаменитого персонажа – графа Монте-Кристо. Ульяна представляла, какие красочные она сделает фотки и как потом будут ахать-охать ее подружки.

Правда, Маринка сейчас в Чехии, а Татьяна ухаживает за парализованной бабкой, с грустью подумала Ульяна. Ну ничего, Маринке она пошлет снимки по электронной почте, а с Татьяной встретится в кафе, угостит ее кофе со сливками и пирожными. Надо же отвлечь подругу от мрачных мыслей.

Когда они сошли на берег, экскурсовод бойко провела их по основным достопримечательностям Генуи. Они осмотрели старинные дворцы и церкви – дворец Сан-Джорджио на площади Карикаменто, дворец Мелограно на Пьяцца Кампетто, кафедральный собор Сан-Лоренцо, Палаццо Дукале и церковь Джесус.

Генуя была городом света и тени, резкий переход от светлых, залитых солнцем площадей к темным улицам – узким, наполненным прохладным полумраком, поражал контрастом. Город карабкался на скалы, на улицу выходили лифты, которые поднимали людей вверх. Здесь царил дух древности, печали и покоя. Вечная соперница Венеции когда-то выиграла у нее пальму первенства, но теперь Генуя находилась вдали от основных туристических троп.

А потом у них появилось свободное время, и Ульяна потянула Дмитрия в сторону Старого города, но он схватил ее за локоть и потащил за собой, ничего не объясняя.

– Куда мы?

– Все – потом. Не задавай лишних вопросов. Я тебя умоляю.

Они едва не бежали, впереди шла нестройная кучка туристов, среди них Ульяна, к своему удивлению, опять увидела того самого мужчину, за которым Дмитрий, казалось, наблюдал уже не в первый раз.

– Дим! – устало сказала она. – Ты не мог бы мне объяснить: почему…

– Быстрее! – подстегнул ее жених, и они рванули почти со спринтерской скоростью.

– Так мы ничего не увидим… – посетовала Ульяна. – Мне кажется, что старые города в таком темпе не осматривают, это напрасная трата времени.

От того, что она бежала, из нее в бодром темпе выдавливалось: «го-ро-да-не-ос-мат-ри-ва-ют».

Дмитрий вдруг неожиданно резко потянул ее за руку и втащил в какой-то магазин.

– Тише! – прошипел он.

Это был магазин сувениров, но, похоже, Дмитрия подарки не интересовали. Он подошел к витрине и уставился на улицу. Проследив за его взглядом, Ульяна увидела в магазине на противоположной стороне улицы все тех же мужчину с блондинкой. Они делали покупки.

– Дим… – начала Ульяна, но он сердито посмотрел на нее.

– Все – потом.

Когда мужчина со своей спутницей вышли на улицу, Дмитрий потянул ее за руку, и они снова понеслись галопом по генуэзским улицам.

На площади Дмитрий встал неподалеку от преследуемых и сделал вид, что его интересуют сувениры. Хлынувшие туристы на какое-то время закрыли мужчину с его спутницей. Когда же туристы рассосались, Дмитрий напрасно вертел головой: его «подопечные» исчезли.

Спустя десять минут они сидели в кафе и ели пиццу, и Дмитрий сердито объяснил Ульяне, что у него «редакционное задание». Мол, этот мужик связан с наркотрафиком, и его как журналиста попросили «попасти его». Задание секретное, и распространяться о нем он не имеет права.

Ульяна, уткнувшись в пиццу, делала вид, что поверила. Хотя ей казалось, что здесь что-то не так. Но по Димкиному виду она поняла, что к нему с расспросами лучше не подступать.

Вернувшись на лайнер, Ульяна почувствовала усталость и осталась в каюте.

Дмитрий какое-то время был с ней, но потом сказал, что хочет выйти и подышать свежим воздухом.

– Иди! – бросила она.

Оставшись одна, Ульяна подумала, что отдых, о котором она мечтала, превращается в нечто скучное и непонятное из-за странного поведения Дмитрия. «Не может он обойтись без своих «редакционных заданий», – злилась она, – ну и ехал бы один. При чем здесь я?»

Лежать в каюте ей надоело, и Ульяна решила найти Димку. На палубе его не оказалось, она спустилась вниз, дошла до конца коридора и повернула обратно. Дверь рубки капитана была приоткрыта, оттуда слышался женский голос. Говорили, кажется, на итальянском языке. Раздался игривый смешок. Наверное, какая-то не в меру ретивая пассажирка решила заглянуть к капитану и разговорилась с ним. Но это не ее, Ульяны, дело…

Она дошла до конца коридора и обернулась. К ее удивлению, из рубки капитана вышла та самая блондинка, спутница мужчины, за которым следил Дмитрий. Ульяна быстро отвернулась, чтобы блондинка не заметила, что она за ней наблюдает.

Ульяна поднялась на палубу, кругом царило непринужденное веселье, слышались громкие голоса.

Она спустилась в каюту, но долго там находиться не смогла и снова вышла на палубу.

На мостике стоял капитан, веселый, улыбающийся. Наверное, на него так благотворно подействовало общение с блондинкой, отметила Ульяна. Все-таки итальянец, темпераментный мужчина. «Мачо, – с иронией подумала она. – Но девица-то какова, крутит с двумя мужиками. Приехала с одним и не стесняется откровенно флиртовать с другим».

Тем временем капитан решил подойти ближе к берегу, чтобы поприветствовать своих друзей…

Он стоял, чуть расставив ноги, и самолично отдавал приказы рулевому, было видно, что он в хорошем настроении. Но тот выполнял приказы с замедленной реакцией, что бросалось в глаза.

Корабль шел прямым ходом к острову…

Справа и слева выросли небольшие рифы.

Нехорошее предчувствие кольнуло Ульяну. Она увидела верхушку скалы, выступающую перед кораблем, и в ту же минуту сильный удар сотряс лайнер. Над водой разнеслись аварийные сигналы. Корабль накренился, но спустя минуту выправился.

Ульяне показалось, что все выдохнули с облегчением, увидев, что опасность миновала. Корабль теперь держал курс в море. Неожиданно он стал крениться на другой борт, и судно понесло обратно к острову. Ульяна стояла, оцепенев, не в силах двигаться. Раздался толчок, она дернулась вперед и чуть не упала. «Астория» села на мель.

Кто-то рванул Ульяну за руку, и она очнулась. Толпа бежала в каюты.

Когда она очутилась в коридоре – погас свет, пришлось включить мобильный, люди вокруг чертыхались и ломились вперед.

Ульяна распахнула дверь каюты. Было темно, Дмитрий посветил мобильным ей в глаза, и она вскинула руку, заслоняясь от света.

– Что-то случилось? Я уже хотел бежать к тебе…

Она не успела ничего ответить, по громкой связи объявили:

«Из-за отказа электрической системы свет временно отключен. Наши техники работают над устранением проблемы. Ситуация под контролем. Сохраняйте спокойствие. Не волнуйтесь и не паникуйте».

– Похоже, это авария, – коротко бросила Ульяна, садясь рядом с Дмитрием. – Мы сели на мель.

– Повезло, – сказал Димка, захлопывая ноутбук. – Разрекламированное чудо техники, и на тебе. Прямо «Титаник-2».

– Не говори так, – передернула плечами Ульяна. Ей стало холодно, и она обхватила себя руками, пытаясь согреться. Вместо того чтобы утешать ее, Дмитрий нагоняет панику… – Интересно, скоро все закончится?

– Что именно? – осведомился Дмитрий. – Наше пребывание на корабле или что-то другое?

Ульяна пересела на свою койку. Глупая ситуация: сидеть в темноте и ждать непонятно чего. Как бы не случилось серьезной аварии – тогда вообще непонятно, что будет с ними со всеми…

Дмитрий нажимал на кнопки сотового, пытаясь установить с кем-то связь.

По рации раздался голос капитана: «Корабль не затонет, я скину якорь, потребуется буксир. Дамы и господа, у нас небольшие проблемы с генератором питания, оставайтесь на своих местах, все под контролем». Затем в динамиках раздался женский голос: «Мы скоро починим электрогенератор. Все будет в порядке. Я прошу вас вернуться в свои каюты…»

Ульяна перевела Дмитрию спич капитана.

– Мы и сидим в каютах, к чему нас призывают-то? Кстати, наверное, лучше выйти на палубу и посмотреть, в чем там дело. А то мы сидим здесь как кролики, – мрачно сказал ее жених.

Они замолчали, Димка то открывал ноутбук, то хватался за сотовый.

– Все работаешь? – пыталась подколоть его Ульяна.

Он бросил на нее раздраженный взгляд, и она опять замолкла. Сидеть в темноте было не очень-то уютно. Похоже, починка корабля затянулась… В голову лезли тревожные мысли. Почему-то в памяти возник любимый фильм «Титаник»… Но она сразу одернула себя: они, слава богу, не в ледяном Атлантическом океане, да и берег близко… А Димка мог бы найти какие-нибудь слова утешения. А то сидит, уткнувшись в свои гаджеты с мрачным видом, и на нее не обращает никакого внимания. Нет, все-таки они очень разные люди.

– Ты спишь? – не поднимая головы, спросил он.

– С открытыми глазами.

– Я бы на твоем месте попробовал соснуть. А то обстановка нервирует. Глядишь, пока дрыхнешь, все отремонтируют. Проснешься, а мы плывем…

Снаружи раздались крики, и Дмитрий выдохнул:

– Кажется, все намного серьезней, чем нас пытается уверить капитан-кретин.

– Дим! Давай выйдем на палубу, – предложила Ульяна.

– Ладно, пошли, – буркнул он, захватив с собой комп. Ульяна кинула свои вещи в большую сумку.

Дальнейшее напоминало сон… Некоторые пассажиры надели спасательные жилеты и стояли на сборных пунктах. Ульяна и Дмитрий искали взглядом капитана, но его не было. Краем сознания Ульяна отметила, что нигде не видно и мужчины, за которым следил Дмитрий, нет и его спутницы-блондинки. Интересно, куда они подевались, задавала себе вопрос Ульяна. Сидят в каюте? Ждут, что ситуация разрешится сама собой? Или они решили вообще не обращать внимания на аварию? Она для них вроде мелкой поломки автомобиля, которую непременно отремонтируют спешно вызванные механики?

– Может быть, нам тоже надеть спасательные жилеты? – предложила Ульяна.

Но Димка ничего не ответил.

– Ты хорошо плаваешь?

– Не-пло-хо, – отчеканила Ульяна.

Паника усиливалась. Стюарды-азиаты, одетые в жилеты, пробежали мимо них и спешно, отпихнув женщин и детей, плюхнулись в спасательные шлюпки. Ульяна истерично рассмеялась.

Корабль накренило в другую сторону, и она уцепилась за рукав Дмитрия…

Примечания

1

Хабибти (хабиби) – арабское слово, обозначающее «моя любимая».

Content

Ольга Володарская
Исповедь отшельника

Исповедь отшельника

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Екатерина Барсова Главы из романа «Проклятие Титаника»

Пролог Сквозь время

Катастрофа длиной в сто лет

Примечания