Евгений Сергеевич Веденеев

Суть времени Сергея Кургиняна

© Веденеев Е.С., 2013

© ООО «Издательство Алгоритм», 2013

* * *

Введение

Каждое время порождает свою идеологию. Чтобы понять корни любой идеи достаточно вдумчиво проанализировать тот исторический контекст, в котором она была рождена.

Разложение феодализма, великая и страшная эпоха крестьянских войн, Тиля Уленшпигеля и Парижа, который стоил мессы, дали миру протестантскую этику, которая не просто отринула тысячелетний феодальный уклад, но и воспела и поставила во главу угла новый тип отношений – капитализма. Экономическая формация прямо отразила себя в молодой и агрессивной капиталистической идее.

Точно так же пора монополий и промышленного рабства, эпоха, когда алчная дележка мира его новыми хозяевами (уже не вчерашними героями антифеодальных восстаний, а матерыми капиталистами, в которых не осталось ни капли героики) – породила и целый комплекс идей, подобный порядок вещей отрицающих, от анархизма, до марксизма.

Все вышесказанное касается и нашей страны, последних трех десятков лет ее существования. Чудовищный по масштабам и последствиям крах первого в мире социалистического эксперимента и его последствия не могли не сказать на господствующей идеологии, которая в условиях грабительской приватизации и тотальной криминализации общества выразилась в одной из самых бесчеловечных мутаций либерализма. Российский либерализм, благодаря тем условиям, в которых он родился, стал фактически новым изданием социального дарвинизма. Право сильного – вот главный принцип российских либералов.

Однако совершенно нет ничего удивительного в том, что эта идеология рано или поздно, по железным законам исторической неизбежности, должна была породить и контр-идеологию. Для того, чтобы понять, что же за контр-идеология сегодня способна встать преградой на пути российских социальных дарвинистов, мы и должны вдумчиво разобраться с ее историческим контекстом. С Сутью времени.

Широкое распространение идей Сергея Ервандовича Кургиняна не случайно пришлось именно на последние годы, годы, когда с одной стороны, себя скомпрометировали или показали свою неработоспособность, все, господствующие в обществе идеи. А с другой стороны Россия, уже несколько сошедшая со страшных рельс либеральной псевдомодернизации, рельс, которые ведут нашу страну в пропасть, снова столкнулась с атакой социального дарвинизма.

Вот так и появилась Суть времени. Историкам и философом еще только предстоит осознать и оценить ту колоссальную работу, которая была проделана Сергеем Кургиняном для спасения не только России, но и всей советской цивилизации – как идеи, архетипа.

Борьба еще не закончена, она только начинается и нам жить в ее условиях, хоти мы того или не хотим. Для того, чтобы не стать слепой игрушкой противоборствующих сил, для того, чтобы свободно и осознанно сделать свой выбор (а свобода – это ни что иное, как осознанная необходимость), нам и необходимо внимательно разобраться с тем, что же такое Суть времени – идеология России XXI века.

Часть I

Что такое Суть Времени?

(по материалам движения «Суть времени»)

Сутью времени занимались много специалисты разных профессий. В конечном итоге тайна самого времени есть еще и физическая тайна. Что такое активное и пассивное время – обсуждал астрофизик Козырев. Способно ли время само создавать что-нибудь из себя – тема, обсужденная многими астрофизиками. Что такое время, начиная со взрыва нашей Вселенной, первые десять в минус двадцать четвертой там какой-нибудь, двадцать пятой секунды, обсуждают до сих пор и спорят об этом, каково оно было, чем оно являлось, было ли оно похоже на то время, которое существует сейчас? Чем время в музыке отличается от обычного времени? Что такое время художественного восприятия произведения? И т. д. и т. п. Аспектов, связанных с проблемами времени, много. Ну, а что такое есть, в конце концов, история? Это процесс, развивающийся во времени. Если мы обсуждаем историю и смысл истории, мы не можем миновать проблему времени. Тесно, кстати говоря, связанную в религиозной литературе (я имею в виду религиозно-философской, например, «Иосифа») с проблемой Души. Время и Душа – понятия близкие.

Но я-то хочу говорить о нашем времени, и хочу говорить о нем с какой-то позиции, которая могла бы быть одновременно и философской, и политически актуальной.

Итак, мне хотелось бы, прежде всего, обсудить степень катастрофичности того времени, в котором мы живем. Степень катастрофичности ситуации в России сегодня, а значит и перспективы, способы выхода из этой ситуации. А также, собственно, и судьбы – как тех, с кем я разговариваю, так и свою собственную, потому что я лично из России уезжать не собираюсь, чтобы здесь ни случилось.

Итак, что же произошло со страной, и чем является то, что одни называют «революцией здравого смысла», победившей революцией, так сказать, как бы демократов, которые «вывели страну на магистральный путь истории», а другие называют «катастрофой», «преступлением» и еще неизвестно чем. И те, и другие называния уже ни о чем не говорят, потому что на сегодняшний день надо попытаться понять, в чем качество ситуации. Как я неоднократно говорил в предыдущей передаче «Суд времени», которой обещал не касаться: сейчас время не проклинать и не прославлять, а понимать. Я выскажу по этому поводу свою точку зрения. Она, безусловно, спорна и может быть в чем-то является усложненной, но я иначе ее сформулировать не могу. И мне кажется, что я не видел, к сожалению, никаких формулировок, которые бы давали пусть усложненные, но рецепты того, как действовать, исходя из того, что случилось. А отрывать «Что случилось?» от «Как действовать, как преодолевать случившееся?» – невозможно. Как нельзя в принципе отрывать диагноз болезни от способов ее лечения. Конечно, может оказаться, что болезнь неизлечима. Но даже в этом случае люди волевые и мужественные идут до конца и лечат больного, даже не имея никаких шансов на успех. И, как говорит опыт медицины подобного типа, иногда и достигают успеха, и совершается чудо. Которое для меня, например, является не чудом, а предельным сосредоточением воли, интеллекта, желания добиться результата вопреки всему, а также таланта того, кто этого результата добивается.

Так что же все-таки случилось со страной, как я понимаю случившееся, все то, что Путин, будучи президентом, назвал «геополитической катастрофой»? Я говорил об этом и в своей книге «Исав и Иаков», и во множестве статей, в выступлениях на клубе и выступлениях по телевидению, радио и в печати. Я говорил много раз о том, что, с моей точки зрения, определения «геополитическая катастрофа» недостаточно. Конечно, произошла геополитическая катастрофа распада СССР, но перед этим или параллельно с этим произошла другая, гораздо более важная для граждан страны катастрофа, которую я называю катастрофой метафизической, или падением.

Я постараюсь (принося заранее извинения за то, что это, может быть, будет несколько усложненно) разъяснить, что я имею в виду под метафизической катастрофой, что я имею в виду под ней, – особенно для тех, кто в принципе не сопричастен религии, как и ваш покорный слуга. Я считаю себя человеком, обладающим определенной метафизикой, и при этом вполне светским.

Итак, что же все-таки произошло конкретно, и как это в принципе было организовано?

Обсуждая это, мы не можем не давать представление о человеке, о человеческом обществе. Мы должны договориться сначала, и это всем очевидно, что кем бы ни был человек (а тайна человека велика, и она будет исследоваться до тех пор, пока человек существует, и, вероятно, до этих же пор останется тайной достаточно неразгаданной), – в любом случае, человек не зверь. Мы все понимаем, что он не зверь, не только потому, что он обладает разумом. Он обладает чем-то еще. Кто-то называет это душой, кто-то говорит о том, что он обладает сверхсознанием или какой-то способностью ориентироваться на смыслы. В любом случае, человек принадлежит не только Природе, хотя он принадлежит, конечно, и Природе тоже.

Он, как и зверь, ест, спит, пьет, производит потомство, защищает территорию, конкурирует с себе подобными, с кем-то кооперируется в коллективы, что на зверином языке называется «стаей», и т. д., и т. п. Он во многом подобен зверю, но он не равен ему, ему не тождественен. Он представляет собой качественно другое. Разница между человеком и зверем столь же велика, как разница между культурой и природой. Человек создает свой социальный мир, свою среду, в которой он живет, и это все понимают.

Внутри этого различия между человеком и природой возникает двухслойность, или бинарность человека. Человек, с одной стороны, является в каком-то смысле зверем, а в каком-то смысле – чем-то другим. В том смысле, в каком он является зверем, у него есть потребности, физические, отчасти психофизиологические и другие. В том смысле, в котором он является чем-то другим, у него есть высшие мотивы, он реагирует на смыслы, он живет в мире ценностей, он имеет представление о чести, долге и о многом другом.

Это можно называть по-разному. Можно просто остаться при тех определениях, которые я сейчас даю, и их совершено достаточно. Но как-то зачем-то мне захотелось (и я об этом не жалею) адресовываться здесь к библейским сюжетам и сказать, что все, в чем человек является зверем, и все, что связано с ним материального, животного, элементарного – это все можно назвать «чечевичной похлебкой». А все то, что в человеке есть сверх этого, – высокое, идеальное, духовное, устремленное к чему-то, кроме скотского звериного существования, – вот это все и есть «первородство».

Я использую эти понятия (или эти символы, метафоры, эти лингвемы) условно и прошу не требовать от меня, чтобы я глубоко вдавался в библейские сюжеты, размышлял, чем род Иакова отличается от рода Исава, что произошло на самом деле между Иаковом и Исавом, в каком смысле Иаков совершил мошенничество, обменяв чечевичную похлебку на первородство, – мне в данном случае это совершенно не интересно. Я очень люблю эти сюжеты, и готов бесконечно их обсуждать, но сейчас не в них дело. Хотите – говорите «высшее – низшее», хотите «первородство – чечевичная похлебка». Главное, что человек бинарен, в нем есть и то, и другое.

Те, кто обрушил Советский Союз, послали в наше общество, которое почему-то к этому было готово, два главных мессиджа.

Мессидж № 1 состоял в том, что, знаете ли, ваше первородство настолько тухлое, что дальше некуда! Сталин убил десятки миллионов людей, а вместе они убили чуть не сто миллионов людей. Каждый день убивали, ели вас живьем, унижали, топтали, договаривались с Гитлером, творили чудовищные дела, ни одной живой молекулы чести и совести на вашей истории нет. И если вы будете держаться за это первородство – вы сумасшедшие.

Это был первый мессидж. И за время передачи «Суд времени» я очень хорошо понял, как он был организован. Это довольно забавно, и я считаю, что тут есть о чем поразмыслить.

Американцы, не будь дураками, заказали своим нормальным, вменяемым, не слишком талантливым, но достаточно добросовестным исследователям идеологически ориентированные исследования по каждому эпизоду нашей советской истории. По стахановскому движению, по началу войны, по коллективизации, по чему угодно еще, по всему! Это был широкий спектр среднеоплачиваемых исследований, которые исследователи провели в меру добросовестно и в меру тенденциозно, потому что им была задана эта тенденциозность. Они должны были каждую молекулу нашей истории разделать, как бог черепаху, то есть дискредитировать – достаточно убедительно, на основе фактического материала.

Они это сделали, и это легло на полки. И если б оно лежало на полках, ничего бы не было. В сущности, мы тоже занимались американским империализмом, критиковали его сколько угодно. Но! Это все не осталось на полках, это все перешло в наш спецхран и стало функционировать под рубрикой «Для служебного пользования», малой серией, не важно как еще. Зависело от того, что это были за произведения – Коэн, Конквист, Бжезинский – и т. д., и т. п. Все это существовало для некоего круга, который должен был знакомиться с буржуазными теориями и с тем, как они наводят тень на наш плетень – дабы лучше вести идеологическую информационную войну. Среди этих людей были фрондеры, то есть люди в погонах или с соответствующими допусками и при довольно высоких политических функциях, и при этом давно уже относящиеся весьма скептически к советской истории и советскому обществу. Не говорю, что эта история и это общество не давали к тому определенных оснований, но сейчас не в этом дело. Такие люди были, и я их называю «фрондерами» – фрондерами в погонах или фрондерами при определенном общественном положении. И они это все читали. Не скажу ксерировали, потому что тогда было «не модно», но каким-то образом давали с этим знакомиться своим друзьям-диссидентам. И рано или поздно вся эта литература, переведенная на русский язык, чаще всего нами, и доставленная сюда тоже чаще всего нами, становилась достоянием диссидентских кухонь, где ее десятилетиями обсуждали люди, которые уже окончательно разорвали отношения с советским обществом по тем или иным основаниям. Не буду обсуждать, насколько эти основания были глубокими, насколько поверхностными, насколько корыстными, насколько идеальными, они были разные. Короче говоря, они разорвали отношения со своим обществом по принципу известного анекдота, как диссидент пишет объявление в газету: «Пропала собака, сука, (дальше – матерное слово), как я ненавижу эту страну!»

Так вот такие диссидентские круги собирались действительно на кухнях, которые назывались диссидентскими, они могли уже находиться как в отказе или под преследованием власти, но в начальном периоде, так и в достаточно комфортном положении. В любом случае, они подолгу все это обсуждали. Обсуждали детально, подробно, накапливая этот яд ненависти, как бы обучаясь на этих книгах, запоминая все, что там находится, в основном факты, факты, факты, которые им казались убийственными, неоспоримыми и все прочее. Так постепенно формировался наш отечественный диссидентско-фрондерский дискурс. То есть объем определенной литературы по каждому элементу истории, который обсуждался и проговаривался в достаточно узких кругах. Ради бога, он мог проговариваться до Второго Пришествия, это ничего бы не меняло.

Но! Произошло следующее: как только началась перестройка, немногочисленные высокие партийные функционеры, которые ее замыслили (а в сущности один человек – Александр Николаевич Яковлев), осуществили следующий прием – они соединили диссидентов с уже проработанным ядом, с этим проработанным контентом или дискурсом, потому что уже все эти знания были не только выучены наизусть, но и оформлены в определенные идеологемы, в определенные интеллектуальные комплексы. Они всех этих самообразовавшихся и отточивших на диссидентских кухнях свою злость и аргументированность людей соединили со средствами массовой информации (которые монопольно на тот момент контролировались правящей партией). Прежде всего, конечно же, телевидением, но и не только. Таким образом, они дали диссидентам излить весь яд на общество, весь накопленный ими яд, который, опять-таки повторяю, был построен по принципу: сначала американские исследования, потом их перевод и их существование в спецхранах, потом их размещение на диссидентских кухнях, потом детальная проработка, формирование дискурса и, наконец, – вперед!

Было ли это так смертельно опасно, что в этой ситуации общество было обречено? Никоим образом. Достаточно было разрешить нормальную демократическую дискуссию и людям, которые обладали другим представлением о процессе, а главное тем людям, которые умели разговаривать и спорить, дать возможность вести полемику – и, возможно, Советский Союз был бы спасен. А главное – население не сошло бы с ума настолько, насколько оно сошло. Крыша бы поехала не так сильно, удар был бы не так силен, это бы не носило характер когнитивного шока, не носило бы характер широкой социокультурной травмы. Травмы не индивидуальной, хотя и индивидуальной тоже, но коллективной, общественной, национальной, назовите ее как хотите.

Но тем другим людям говорить не дали. Или им дали говорить на таких площадках, на которых их не слышали. Или же вместо них выдвигались оппоненты, которые заведомо могли только дискредитировать саму идею оппонирования таким замечательным интеллигентным образованным противникам, какими были диссиденты, которых выпустил Яковлев на телеэфир или в наиболее популярные газеты, которые, подчеркиваю опять, на том этапе полностью контролировались правящей партией.

Итак, удар был чудовищно силен! Никакого противодействия этому удару не было. Более того, на том этапе полемика носила заведомо тупиковый характер – потому что с одной стороны были люди, которые обладали знаниями или тем, что они называли знанием, дискурсом, совокупностью фактов, аргументов: «Вот это было на самом деле так, так и так, вот архивы, вот данные, вот факты» и так далее. А с другой стороны находились люди, которые говорили: «Злопыхатели, не смейте трогать наш советский миф, нашу замечательную легенду о стране и обществе!»

Если бы наше общество было традиционным и охраняло бы свой миф так, как католики в каком-нибудь XVII веке охраняли миф о непорочном зачатии, то есть на любое оскорбление своих святынь отвечали бы просто ударом, так сказать, выхватываемой шпагой, то, возможно, в этом бы не было ничего страшного. Но наше общество было уже модернизированным, современным, оно не сакрализировало свои мифы и не готово было подобным образом их защищать. Оно хотело не мифов, а правды. И как только сторонники Советского Союза и советского общества начинали говорить о том, что вот, де мол, у нас есть священное, у нас есть мифы, [их противники] говорили: «Подожди, подожди, а может, на самом-то деле, все было пакостным? Может, ты нам просто врешь? Может быть, это идеологическая мулька?» и т. д., и т. п.

Таким образом, произошел колоссальный непоправимый фантастический разгром, который начался, по-видимому, все-таки где-нибудь в году 86-м, либо в конце 86-го – начале 87-го, и закончился в 90-м, 91-м. Это был недолгий период, который определил безумно многое в нашей истории. Потому что за это время широчайшим общественным слоям было доказано, что их первородство – тухлое, порченное! И свои это признали. Свои нашего общества, наши соотечественники. Я видел это, я являюсь очевидцем, я участвовал тогда в дебатах, на «горячих линиях» на московском телевидении или на каких-нибудь открытых площадках. Я видел людей с поведенными глазами, которые уже приняли в себя дозу этого диссидентского яда, и которые просто сходили с ума от злобы, ненависти, разочарования, от ощущения того, насколько они обмануты, как им вешали лапшу на уши так много лет, и как на самом деле все это было.

В оправдание своих соотечественников могу сказать, что по ним ударили очень сильно. По ним ударили так сильно, как никогда. И если бы, повторяю, не монополия правящей партии, которая это преступно сделала и которая здесь во всем виновата, конечно, в первую очередь, ибо всегда виноват тот, кто властвует. И если бы одновременно с этим была бы свободная равноправная дискуссия, которой тоже не было, и тоже благодаря правящей партии, которая ее не допускала. Если бы это все было в нормальных демократических формах полноценной равновесной дискуссии, то, возможно, наши соотечественники не были бы так сильно травмированы и деформированы. Но это было так, как это было. В этом смысле история не имеет сослагательного наклонения. Это уже произошло! Сознание было взорвано! Этим страшным ударом, этим первым мессиджем.

Но был и второй мессидж, ничуть не менее важный. Он заключался в следующем, этот мессидж № 2: «А зачем вам вообще нужно первородство?! Однова живем! Мы живем сегодняшним днем, дайте пожить! Откуда все эти бредни о том, что необходимы какие-то идеалы, что нужна жертвенность, что мы должны жить какими-то смыслами? Да не этим живем!»

Помнится, у Шмелева была статья «Идеалы и интересы», если мне не изменяет память. В любом случае, таких статей было очень много, и идеалы были вообще – вообще! – дискредитированы. Очень сильно, всеми возможными способами – осмеянием, дискредитированием. Не только конкретно советские идеалы, но идеалы вообще! Американская мечта никогда не отменяется, она всегда существует – и как американская миссия, и как многое другое. Русским с этого момента сказали, что ни миссии, ни мечты быть не должно вообще. Не только советской, которая «ложна и порочна, ужасна и омерзительна», но и вообще никакой! Жить надо интересами, то есть вот этой самой чечевичной похлебкой. Эрих Фромм называл это «гуляш», но вот мне ближе термин «чечевичная похлебка».

Оба эти мессиджа проникли в сознание наших соотечественников, огромного количества соотечественников, и в итоге они отказались от своего первородства. Причем если в 91-м году, в 90-м и даже в 92-м можно было считать, что они отказались во имя демократии, свободы, права и всего прочего – то есть во имя другого идеала, что в принципе является допустимым. В конце концов, что такое революция 1917 года? Один идеал (православной империи, креста над Святой Софией, православной симфонии и всего прочего) меняется на другой идеал (коммунизм). Идеал на идеал – это такой бартер, такая рокировка.

Это и есть История. Она каждый раз зависает над бездной потому, что каждый раз обрушение одного идеала тяжелейшим образом травмирует общество, но тут же другой идеал заменяет этот идеал, и что-то устанавливается.

К 93-му году стало ясно, что наши соотечественники в значительном количестве поддержали Ельцина, уже поняв, что они обмануты. Уже имея некий символ в виде Белого Дома, над которым были подняты все знамена, включая красное. Уже зная, что Ельцин к этому моменту нарушил право и выпустил указ 1400, который был заведомо неправовой. Они все равно не поддержали ту сторону. Некоторые ссылались на то, что это какой-то там неприятный чеченец Хасбулатов. Это полная чушь – потому что не Хасбулатов управлял, а управлял Верховный Совет, избранный самими этими гражданами, которые могли, в конце концов, его потом переизбрать, и большинство в котором составляли люди с очень разными убеждениями, как некоммунистическо-патриотическими, так и отчасти коммунистическими. Поэтому эти все адресации в адрес Хасбулатова совершенно не имеют никакого права на существование.

Граждане просто поверили, поверили тому, что Ельцин сказал, что он ляжет на рельсы, если рынок и вообще реформы не наполнят это корыто очень вкусной чечевичной похлебкой. Гораздо более вкусной похлебкой, чем та похлебка, которую предлагал советский во многом, действительно, аскетический и скудный строй. Граждане в это поверили – и в этот момент завершили, оформили, подвели черту под этапом, который называется метафизическим падением. Ибо смена первородства на чечевичную похлебку и есть такое метафизическое падение.

При этом я должен сказать, что интеллигенция, которая в этом участвовала (и не просто участвовала, а фактически науськивала граждан, двигала их этим путем) совершила нечто чудовищное. Ибо она действительно к мессиджу № 1, согласно которому советское первородство порченное, добавило мессидж № 2, согласно которому идеалы – это вообще фуфло.

Ни одно общество, если оно хочет существовать, ни одна власть, если она хочет властвовать, никогда не рубит сук, на котором сидит. Она не уничтожает Идеальное вообще. Уничтожая какое-то исторически обусловленное Идеальное, например, советское (или досоветское), она тут же вставляет на его место другое Идеальное. Отсюда Ленин, который мучительно рассуждал, от какого наследства мы отказываемся, а от какого не отказываемся. Потому что он понимал, что от всего даже отказаться невозможно, поскольку тогда не сумеешь никуда вставить эти свои новые идеалы – они не срастятся. А если они не срастятся немедленно, если не возникнет нового идеального содержания, то ты обществом управлять не можешь, власти быть не может, не может быть легитимности, не может быть ничего! Есть только полузвериное стадо, растерянное и беспомощное, которое не способно быть опорой никакой власти.

Итак, в этом смысле интеллигенция совершила двойное преступление. Она, во-первых, действительно огульно дискредитировала то, в чем не разобралась (я имею в виду советское общество). Во-вторых, она дискредитировала Идеальное вообще. Дискредитировав его, она и себя лишила будущего, потому что она оказалась не нужна. Интеллигенция была жрецом идеального. Если она отказалась от идеального, то зачем она нужна вообще? И власть, власть обрекла на жалкое прозябание, потому что опереться на безыдеальное общество невозможно, можно только плыть вместе с ним по какому-то страшному течению. Это даже не река Стикс, эта бесконечно вонючая, зловонная речка, которая постепенно-постепенно течет в какие-то канализационные поля, а не даже в поля Аида или в Элизиум. Нет, она течет в нечто гораздо более стыдное и страшное. И можно только лавируя плыть по этому течению. Вот что было сделано.

Итак, с того момента как это было сделано, а это было окончательно сделано, конечно, в 93-м году (91-й тут не могу считать окончательной вехой просто потому, что была вся неоднозначность фактора Горбачева, фактора растерянности, непонятность будущих перспектив, частичная незаконность действий ГКЧП и многое другое, там была неопределенность). В 93-м году была полная определенность, но к Белому Дому пришло не пятьсот тысяч человек и не триста тысяч человек, а сорок-пятьдесят тысяч, что бы кто ни говорил.

На расстрел [Белого Дома] смотрели достаточно хладнокровно. После расстрела оказалось растоптанным все – право в его демократическом понимании, демократические выборы в том подлинном смысле слова, который мог бы как-то ассоциироваться со свободой, а свобода величайшая ценность. И уже было понятно, что все это сделано только ради того, чтобы кто-то обогатился, и после этого развился вот этот самый капитализм, ради которого это все и делалось.

Но ведь это делалось не ради капитализма как такового, потому что никто же не воспринимал в этот момент капитализм уже как нечто идеальное. Я подчеркиваю – идеальное рухнуло! Это делалось ради каких-то конкретных приобретений, именно материального характера. Ради большего просперити (процветания), ради большего количества чечевичной похлебки, которая окажется в корыте. Граждане, отбросив первородство, совершили метафизическое падение, и этим завершили первый этап своей мистерии.

Но возник второй этап. Этап расплаты. Потому что когда ты продаешь первородство за чечевичную похлебку, то потом начинает медленно или быстро исчезать эта чечевичная похлебка. Так действует князь мира сего… Хозяин времени тьмы. Он именно таким способом – в этом его суть – разбирается с теми, кто отказался от идеального.

Почему же граждане считали, что они каким-то образом получат больше чечевичной похлебки? Если, скажем, советское общество давало некий X этой похлебки, то почему граждане считали, что ее будет больше?

То, что я здесь назвал метафизическим падением, для людей, которым не близка религиозная терминология, может быть названо регрессом, сбросом, социокультурным падением или инволюцией. Эти все слова уже не имеют строго религиозного смысла, они имеют другой смысл и очень сходный, очень сходный. Если действительно считать, что суть в этом, что отказ от идеального, вот этот слом, вот эта катастрофа общественного сознания порождает регрессивный процесс, а я в этом убежден, вижу это каждый день и не могу в своих прогнозах, оценках или рекомендациях исходить из чего-нибудь, кроме того, что я вижу. Я буду страшно рад обмануться. Я буду очень рад, если процесс не так неблагополучен. Потому что единственное, чего я хочу, – это жить в стране, которая не превращается на моих глазах в место одной из самых главных катастроф ХХI века, и жить в ней вместе с другими, работать. Мне вполне достаточно, если бы я просто ставил спектакли и радовал ими зрителей. Если я еще могу при этом издавать журналы, разговаривать с людьми по масс-медиа и прочее, то это абсолютно наполненная жизнь, и никакого другого типа жизни мне здесь не нужно. Вопрос заключается в том, что просто эта катастрофа естественно пройдет по мне – так же, как и по всем остальным гражданам. И все, что мне хочется, – это ее избежать. Но если я вижу, как дело к ней идет, то закрывать на это глаза и говорить: «Нет, нет, это не катастрофа! Не катастрофа, не падение, а что-то другое. Это не сброс, не регресс, а что-то совсем другое – происки мафии, козни ЦРУ и больше ничто».

Я не говорю, что ЦРУ не участвовало в процессах, которые здесь происходят, и не говорю, что мафия не захватила отчасти власть, превратившись уже давно во что-то другое, гораздо более страшное, чем мафия. У нас нет мафии и нет коррупции, у нас есть новые формы социально-политической организации общества. Конечно, все это есть, но это не есть окончательный диагноз. Это есть компоненты произошедшего.

Сутью же, ядром произошедшего является, с моей точки зрения, вот эта метафизическая катастрофа падения. Когда она произошла, завершилась первая часть мистерии. Начался регресс. Но граждане-то твердо считали, что если они сделали это… продали это. то теперь они получат что-то взамен. И им было важно понять, что же они получат. Что они получат вместо X советского потребления – скромного, далеко не идеального, скудного, в чем-то не лишенного унизительности (очередей и всего прочего)? Они должны были получить больше, чем X. За счет чего?

Я уже сказал, что происходящее, являющееся метафизическим падением, для человека, который мыслит духовными категориями, может быть названо «регрессом», «сбросом» или «инволюцией». Так вот, в процессе инволюции особь, которая начала двигаться по пути инволюции или регресса, или коллектив, который начал двигаться по этому пути, или макро-коллектив, именуемый «нация», «общество» и так далее – любое такое сообщество или индивидуум, начав двигаться по этой траектории, мыслит для себя любые приобретения как отказ от обременений. Где в итоге – при очень глубокой инволюции – обременением может оказаться все что угодно. Больной, а то и здоровый ребенок, больная, а то и здоровая жена, все что угодно! Старик-отец, старуха-мать, все что угодно! В пределе – все что угодно, если человек начал падать, то есть двигаться, встал на путь инволюции. А граждане мыслили некими скромными отказами от обременений.

Первое, от чего они хотели отказаться, и считали это очень разумным, – это от того, чтобы кормить разного рода братские страны – Кубу, Анголу или, например, страны Варшавского Договора. Пресловутая поговорка «Куба – си, мясо – но» отскакивала от зубов наших не только диссидентствующих, но и вообще скептически настроенных по отношению к происходящему граждан только так. «Давайте, – сказали граждане, – раз уж мы не строим коммунизм во всем мире (то есть мы отказались от первородства), давайте-ка теперь откажемся от того, чтобы кормить Кубу, Анголу, СЭВ и все прочее, и мы получим к X некий Y. Потому что мы, освободившись от этого обременения, можем все средства направить на потребление. И у нас потребление станет больше!». Как говорят математики, X+Y больше, чем X. Вроде все логично.

Второе – оборона, военно-промышленный комплекс. «Давайте, – сказали граждане, – если уж мы не воюем с Америкой за коммунизм, у нас нет с ней идеологического конфликта, а также всего другого, давайте не будем создавать такой военно-промышленный комплекс, такую армию, чтобы она так сверхдержавно поддерживала наши интересы аж на Кубе и бог знает где, в Никарагуа или неизвестно где еще… В Афганистане… Давайте это все обременение по крайней мере уменьшим, и за счет этого некое Z, взятое за счет уменьшения этого обременения, тоже пустим на потребление. X+Y+Z еще больше X! Намного больше X! Смотрите, как мы уже движемся к своему счастью чечевичной похлебки!».

И вроде бы эти первые два шага были логичны в том смысле, что вроде сними эти обременения, направь их на потребление, купи шмоток, продуктов и чего-нибудь еще, и действительно окажется больше.

Но граждан соблазнили на третий шаг. Им сказали: «Нужно сделать еще один шаг ради увеличения чечевичной похлебки, причем радикального. У нас неэффективная экономика, неэффективное советское государство, весь этот «совок» производит очень мало! Он неэффективно производит, он неспособен наполнить прилавки, произвести очень много разного рода продуктов, он на это не способен! Давайте заменим его на наш капитализм! Тогда вместо X наш капитализм произведет 100 X! Да, он возьмет себе 70 X. Потому что богатые должны быть богатыми, потому что он не будет иначе работать. Но 30-то он оставит нам! Мы в 30 раз повысим свое потребление за счет только одного действия – мы быстро построим капитализм!». Или, как говорил Ельцин: когда заработает дремлющая рука рынка, дремлющие силы! Мне так и виделись гекатонхейры. их так звали, кажется, в Греции, такие сторукие существа, которые сейчас заработают, и «пойдет уж музыка не та, у нас запляшут лес и горы»! Граждане согласились и начали строить капитализм, причем, поскольку им 100 X захотелось быстро, то они решили построить его в несколько лет.

Мы много раз спрашивали их (можете прочитать мои ранние книги, подобные «Постперестройке», или статью «О механизме соскальзывания»): с какой стати в стране, где законные накопления ничтожны, где даже академик или крупный юрист не может накопить за свою жизнь больше ста тысяч рублей, с какой стати в такой стране сформируется нормальный капитал? Кто купит эти заводы и фабрики? Магазины и спортивные залы? Кто это все купит?! Было сказано тогда же: «Да, это купит мафия! Цеховики, мафия. Ну, во-первых, поскольку все «совки» – люди нездоровые, то все «антисовки» – люди здоровые, поэтому они-то и есть соль земли нашей. Во-вторых, не важно, что они преступники. Они, когда купят, станут хорошими!»

То есть фактически была дана санкция на построение не капитализма вообще, а на ускоренное построение криминального капитализма. Который и построили! И который, оформившись, вовсе не захотел отказываться от своей криминальности и никогда от нее не откажется! Если был наихудший способ построения капитализма в России. Я-то считаю, что построение капитализма в России вообще дело довольно дохлое. Если этот капитализм сдал все позиции в 1917 году, в феврале, когда состоял из действительно совсем не худших и достаточно честных людей, много жертвующих на культуру, науку и на все остальное, если он тогда не выдержал политически, то тут есть много вопросов о том, в какой степени Россия с капитализмом сочетаема в принципе. А также есть вопросы о том, каково будущее капитализма в мире. Вопросов очень много, мы подходим к концу классической капиталистической эпохи или эпохи Модерна, и это тоже видно.

Но, в любом случае, наихудший способ построения капитализма был такой, и именно он был выбран гражданами. Он один! Потому что хотелось быстро-быстро! Как говорится в фильме «Вокзал для двоих»: «Быстренько, быстренько, сама, сама, сама!»

Итак, создали эту зубастую зверюгу под названием «данный капитализм». Зверюга сначала (или одновременно, вам, может, будет так лучше) съела все, что съедали братские страны, то есть Y. Потом съела то, что съедали армия и ВПК, то есть Z. А потом взялась за X, который остался у населения. И она жрет этот скудный советский X! Она его сожрала до 0,8 X, до 0,7, до 0,5 – и она его сожрет до конца! Граждане этой зверюгой будут съедены до конца. Ибо тот, кто отказался от первородства, чечевичной похлебки не получит! Чечевичную похлебку будут кушать те, кто его соблазнил на то, чтобы он сдал первородство, и в этом для меня диалектика происходящего. В этом вторая часть мистерии падения.

Окончательно граждане поняли, что их дожирают до костей буквально сейчас! Я не знаю, почему они это понимали так долго. Может быть, им сначала казалось, что все дело в каком-то переходном периоде, а потом будет лучше. Может быть, потом казалось, что все дело в том, что у них такой плохой правитель или такое плохое правительство. Дело не в правителях. Вообще бесконечное обсуждение правителей дело тяжелое и бесперспективное, потому что в данном случае речь идет о классе, об опорной базе, о макро-социальном псевдосубъекте, который это все делает, и который выдвигает тех или иных ставленников. Эти ставленники оказываются в сложнейшем положении потому, что, с одной стороны, им все-таки приходится хоть в какой-то степени считаться с народным мнением (порвут-то не макро-социальный субъект, не класс этот в целом, а их конкретно), а, с другой стороны, они полностью должны опираться на этот класс и выражать его интересы.

Итак, вопрос в качестве этого класса. Он ничего не произвел. То есть совсем ничего! Это не значит, что все эти люди, которые сейчас загребают миллиарды, не выдают на-гора какие-то продукты. Они их выдают. Те же, которые создавали в Советском Союзе. Ту же нефть, тот же алюминий и т. д., и т. п. В тех же количествах. Наладив как-то заводы, подремонтировав их. Но они не создали ни сверхчистого кремния (или циркония, или германия), ни каких-нибудь новых микросхем, ни каких-нибудь суперпрограммных продуктов, ничего этого они не создали. Как и не создали они и качественно нового индустриального производства. Нет ничего. Говорят, что были плохие самолеты, плохие машины и плохие вагоны и паровозы. Но теперь нет никаких, кроме купленных за нефть и все прочее. Просто никаких!

Это суть данного класса! Это его природа, это его неотменяемая социальная онтология. Он так – это его генезис – он так произошел, он на это запрограммирован, он таков по своей сути. Когда граждане поняли, что он их начинает жрать до костей? Поняли они это по реальности, которая оформилась. Суть-то заключается не в том, что она сейчас более страшна, чем была. А в том, что она сейчас оформилась, и видно, как она неумолимо движется в строго определенном направлении – вот в этом, ни в каком-то другом. Граждане это поняли на шкуре, когда их реально стали кушать.

Я много раз спрашивал своих друзей, которые ведут наиболее скромный образ жизни, ограничены в средствах, или кого-то из работников своей организации, которые в силу наличия большой семьи или меньшей зарплаты должны экономить: «Сколько надо, чтобы здоровый, сильный, нормальный мужчина средних лет дома поел три раза в день, как полагается, – с мясом, овощами, фруктами, молочными продуктами и всем остальным?»

Люди называют разные цифры. Кто-то говорит 300 рублей, кто-то 400, кто-то говорит 500 рублей в день. О’кей, возьмем среднюю цифру, пусть 400, и пусть я даже ошибаюсь, хотя посчитать это нетрудно, и каждый может это сделать сам. Помножим это на 30 дней, это будет 12 тысяч. Дальше начинается ЖКХ, плата за которое непрерывно растет, дальше начинается транспорт, дальше начинаются неотменяемые расходы. Вы же должны постирать свою одежду, не только купить ее, еще и купить стиральный порошок, а также запасные части для стиральных машин, а также, возможно, новую машину, если она сломается. Вы же как-то все это должны делать!

Постепенно получается из этих расчетов, что самый скудный средний образ жизни (да, не бедственный, а такой вот уныло-допустимый образ жизни) в том, что касается питания, одежды и общественного транспорта – это что-нибудь в районе 20–25 тысяч рублей в Москве. Значит все, кто получает меньше, уже проиграли необратимо! Необратимо раз и навсегда по отношению к советскому X. Эти, у кого меньше 25 тысяч, у них уже меньше, чем было X, которое равнялось 200 рублям советского времени.

Теперь есть люди, у которых меньше. Кроме того, представим себе, что у этого человека есть дети. Далее представим себе, что ему надо. я не скажу – сделать сложную операцию, а просверлить дырку в зубе. Далее представим себе, что ему надо отдыхать, о, ужас! Или представим себе, что он должен дать детям образование. Тогда он проиграл уже тотально! И он это понимает. А у него есть еще одна проблема, которая вообще в этой ситуации нерешаема. Это жилье.

У меня есть хороший друг, который очень верно и вопреки всем тяготам и лишениям служил в армии, дослужился до высокой должности, работал в Генеральном штабе, жил в арендуемой коммунальной квартире. И, наконец, озверев от всего этого, а также от того, что ни его способности (а он оказался кандидатом наук, окончил аспирантуру и защитился на философском факультете МГУ, перед этим кончал разного рода ВУЗы, писал книги совсем неглупые), что не только он не может это все реализовать, но он не может даже просто честно служить – по причинам, всем понятным. Он ушел в крупную, очень крупную бизнес-группу и получил очень высокую зарплату, которую, будучи человеком, правильно организованным и экономным, большей частью собирал. И, наконец, накопив, купил себе двухкомнатную квартиру и вместе с женой страшно обрадовался.

У них двое детей. Через какое-то время сын его привел в эту квартиру жену, а дочь привела мужа, родились дети, возникла двухкомнатная квартира на три семьи. Другу надо купить две квартиры, пусть дешевые, – для сына и для дочери. Это сумма, превышающая полмиллиона долларов, которую этот друг уже никогда не получит.

Значит, оказалось, что проиграло не 90 % населения, а 95 %, а, возможно, и больше. Непонятно, где группа, которая по чечевичной похлебке выиграла? Она очень мала.

Любая революция для того, чтобы сделать реставрацию необратимой, осуществляет очень простые вещи. Она что-нибудь такое дает народу, что потом народ назад не отдаст. Великая французская революция дала землю крестьянам и Наполеоновский кодекс, т. е. какие-то права, сломавшие сословные перегородки. И кто потом ни приходил после того, как Наполеона отправили на Эльбу, а потом на Святую Елену, какие бы это ни были реставрационные силы, они это уже назад вернуть не могли. Потому что они понимали, что народ это не отдаст никогда.

Революция 1917 года тоже что-то дала и каким-то образом закрыла дверь реставрации. Я хочу спросить: что, даже в плане чечевичной похлебки, дала данная социальная трансформация? Вот что?.. Говорят, что она дала право ездить за рубеж. Кому?.. На передаче «Суд времени» выступала учительница, которую мы пригласили из Томска. Она получает 8000 рублей. Восемь тысяч! Она не сможет съездить даже из Томска в Омск. Мы в Москву ее приглашали на свои деньги потому, что она не могла за это заплатить, для нее это как сон был, как абсолютно фантастическая возможность. Она может поехать за границу? В Париж? В Лувр? Вы не смешите людей! Про кого вы говорите? Про себя? «О чем может порядочный человек говорить с наибольшим удовольствием? О себе!»

Так сколько таких? Я могу ездить по миру, как угодно, и я езжу по миру, как угодно, но я принадлежу к 3 % своих сограждан или какому-то другому количеству процентов, которые никоим образом не могут говорить от лица других. Что еще получили эти люди? Что? Открытую социальную перспективу? Какую? Что получили ученые, инженеры, педагоги, то есть группы, которые в любой стране мира, включая Египет и чуть ли не Анголу, все равно живут лучше остальных сограждан? Они получили счастье, эти группы, которые сами волокли на себе всю эту перестройку? Они получили «счастье» жить хуже других! Заведомо хуже! И они знают про это. Удар был нанесен по ним.

И после этого мы говорим о модернизации? Мы будем создавать отдельные точки, твердо зная, что мы недофинансировали науку, образование, инженерный комплекс раз в 10–12? О чем мы говорим?.. О каких приобретениях? Для кого?.. Для людей, которые раньше хоть по стране могли ездить, а теперь из Томска в Москву не могут приехать? Для кого?..

Люди это постепенно осознают. Это осознание рождает недовольство. Очень мягкое, вялое, беспомощное, но массовое! Это недовольство носит сугубо социальный характер. Оно связанно с тем, что ясно, что взамен советского X получили меньше, а получат еще меньше, чем было. И теперь становится ясно то, что в принципе надо было бы обсудить научно, но когда-нибудь в другой раз. Что такое общественные фонды потребления? Сколько же реально из общественных фондов потребления получал советский человек? Мои расчеты могут быть неточными, и я знаю, что многих они приведут в глубокое возмущение, но я-то считаю, что советский человек из общественных фондов потребления получал, переводя на современные деньги, не меньше 3000 долларов в месяц. Можно обойтись без общественных фондов? В каком-то смысле можно. Ну, тогда отдайте этот минимум, а не выдумывайте какой-то фантастический прожиточный минимум, очень напоминающий цифры из Освенцима. Какие-то там 5000 рублей, на которые должны жить люди. И что они должны есть, как они должны воспроизводиться, каким образом они должны оплачивать расходы – непонятно.

Общественные фонды потребления – это и был социализм. Реальный, живой, грубый и неловкий, но он был. Советское предприятие, о котором много говорили, и которое хаяли, как только могли, оно ведь было не только предприятием. Там были профилактории, санатории, пионерлагеря, какие-нибудь подшефные совхозы, там строилось жилье, там происходила масса всего. Это был очень сложный социальный организм, но мы же его не обсудили. Как только его уничтожали! Этот организм сопротивлялся все 90-е годы. Все 90-е годы красные директора, которые уже встали на путь приватизации, больше всего боялись за социалку. «Социалка, социалка, социалка!» – любой ценой пытались ее сохранить. Как только это исчезло – о чем говорит бюджет? Бюджет ни о чем не говорит.

Вопрос же не в бюджетной сфере, вопрос во всей этой гигантской производственной сфере, которая охватывала всю страну. В стране был определенный материальный уклад. Конечно же, мне лично ближе не материальный уклад, а нечто другое. Я, например, аскетизм советский очень даже ценил. Я не понимаю, почему этих шмоток должно быть бесконечное количество, и они должны быть в каком-то невероятном количестве видов, разновидностей, почему от барахла все должно ломиться. Ну, есть несколько типов костюмов, ну, есть у тебя три-четыре пальто, ты, надел и пошел. Тебе они не нравятся? Пойди к портному. Да, это будет чуть-чуть подороже, но ведь чуть-чуть.

Мне нравилось то, что на Чернышевской улице, где я жил, было четыре кинотеатра, и в каждом из них шли какие-то фильмы, между прочим, иногда далеко не плохие. Да, там было меньше кафе, но никогда не понимал, почему все надо превратить в место, где все непрерывно жуют? Жуют и покупают, жуют и покупают? Почему это все?.. Как можно настолько, так сказать, «очечевитить»?! Мне это не нравится! Я не хочу навязывать эти взгляды остальным согражданам. Сограждане же отреагировали на потерю «чечевицы».

Но поскольку перед этим сограждане отказались от первородства, то человек, который отказался от первородства, сломан! А сломанный человек бороться за свое материальное благополучие не может, как и ни за что другое. Он сломан и потому обездвижен. Отсюда гигантский паралич социального действия. Александр Николаевич Яковлев, который говорил о сломанном хребте, знал толк в метафорах. Он выбрал метафору точную. Существо с переломанным хребтом не может рукой, сжатой в кулак, отразить атаку на него. Оно еле шевелится, а, может быть, не шевелится вообще. Может быть, оно только мычит: «Мммммээээ, ммээ, мэ!». Оно и говорит, то существо: «Не хочу!»

Но ведь этого недостаточно для того, чтобы сделать необратимое обратимым. Эту мистерию каждый из вас может лицезреть два раза в день – утром и вечером, когда он выдавливает из тюбика зубную пасту. Ее выдавить очень легко, но назад она не всасывается.

Но главное-то заключается не в этом, а в том, что до тех пор пока мы не обсудим проблему с первородством, все, что мы делаем в том, что касается чечевицы, все эти негодования по поводу того, как [она] уменьшается, не стоят и ломаного гроша.

С одной стороны, это живая страшная трагедия огромного большинства наших сограждан. Это социальный нагнетаемый ад, в который их опускают.

С другой стороны, сограждане же должны признать каким-то образом, что они в этом участвовали, что весь этот переход осуществлялся в условиях максимальной для России демократии, максимального реального волеизъявления. Да, оно было невелико. Да, большинство проголосовало за Советский Союз, а Советский Союз разрушили. Но ведь возможности выйти и протестовать против этого разрушения были! И никто бы сразу в черные воронки не посадил. Или нет? Или это не так?

Давайте-ка это все-таки обсудим подробнее – вот этот главный вопрос о первородстве, который с какой-то легкостью отдала историческая личность, которую мы все любим: наша страна, наше общество, наш народ. Если мы этот вопрос не обсудим, мы путей выхода не найдем.

Наука побеждать

(Впервые опубликовано в газете «Завтра» 14.12.2011)

Вы соглашаетесь на союз – с Альбац, Немцовым, Сванидзе, Шендеровичем – для того, чтобы их использовать. А они – чтобы использовать вас. При этом всем понятно, что за их спиной стоят американцы. То есть – дьявол. Что это значит в метафизическом смысле? Что ради своей победы вы соглашаетесь на игру с дьяволом. Ну и?..

В либеральной среде уже озвучена позиция, согласно которой митинги – это средство давления на Медведева. Они закончатся, как только Медведев отправит в отставку Путина. Об этом же говорят американцы. Итак, вы согласились на игру с дьяволом, решили конкретную задачу дьявола и посадили себе на голову… Ну, например, Сванидзе в виде министра информации, Федотова и Караганова в виде антисоветской инквизиции и так далее.

Дьявола можно победить, опираясь на правду – свою историю, свой народ. Но как только вы отказываетесь от правды – вы теряете почву под ногами. Почву…

Митинг 10 декабря решено было провести на Болотной. То есть «на болоте». Вот вам и почва… А также все остальное. Лешие, кикиморы, уханье, верещанье… А главное – метафизическая трясина, в которой все должно утонуть.

Однажды, в перестройку, уже удалось затащить народ на политическое болото. Давайте вспомним, как это делалось. И присмотримся к тому, как это осуществляют сейчас.

Начнем с простейшего – с манипуляции количеством митингующих. Создается панорамная съемка, рождается впечатление, что на митинг вышло буквально все прогрессивное человечество. Это подтверждается лживыми цифрами («на Манежной площади собралось более миллиона людей»).

Тогдашней партии власти под названием КПСС, как и сегодняшней партии власти, внушается: «Сдавайтесь, вы обречены! Все против вас! Все, понимаете? Не отдельные группы, не уличные тусовки – ВСЕ! ВСЕ!!!»

Подобное «все» очень сильно воздействует на определенный тип личности. Тогда Яковлев и Горбачев, руководя партией, шантажировали ее с далеко идущими целями. Кто и кого шантажирует теперь? На какой тип личности рассчитан такой шантаж? Мне кажется, что все уже достаточно очевидно.

Митинговые страсти призваны отключить разум. То есть то, без чего подлинной политики нет. Потеряв разум, массы победить не могут. Их поведут абы куда и приведут на бойню. Так было и так будет. Если нам не удастся отстоять разум. Это сейчас главная задача – и политическая, и метафизическая.

Казалось бы, все так просто. В конце 80-х годов надо было всего лишь сходить на Манежную площадь, измерить ее длину и ширину шагами или рулеткой. Прикинуть, сколько на одном квадратном метре умещается человек. Получить максимально возможное количество митингующих, весьма далекое от миллионных толп. И освободиться от морока.

Теперь же, в 2011 году, можно пересчитать эту самую Болотную, вообще не выходя из дома. А пересчитав, спросить себя: «А почему я, елки с дымом, пасую перед тусовкой в несколько десятков тысяч людей?»

Ан нет! Массы в подобных ситуациях очень трудно убедить, что дважды два четыре. Трудно, но можно. И все силы сейчас должны быть брошены только на это, потому что…

Потому что голосовало на выборах в Госдуму 65 миллионов. Из них за коллективного «сванидзе» – менее 3 миллионов. То есть ИХ мы разгромили на выборах. А ОНИ – и именно они – стремятся к уличному реваншу.

И вновь – с приветом от перестройки.

В референдуме 17 марта 1991 года участвовало 148 574 606 человек. Народ заявил о необходимости сохранения СССР.

А в митингах 19–22 августа 1991 года участвовало гораздо меньше миллиона людей с так называемой «демократической ориентацией». Они-то и разрушили СССР, наплевав на волю сотни миллионов сограждан.

Теперь речь идет о том, чтобы то же самое меньшинство, все проиграв на выборах, опять взяло реванш на улице и разрушило РФ.

Доказательства?

Сценарий № 1. Власть капитулировала. Победившая улица формирует правила выборной игры. При этом и либеральные СМИ, и антипутинские олигархи, убрав Путина, начинают убирать вас. Либо под их давлением вы рушитесь, либо… Либо выборы опять подтасовывают – на этот раз еще более дружно и энергично. А когда вы выходите на улицу – с вами разбираются покруче, чем в 1993 году.

Сценарий № 2. Власть не капитулировала. А всего лишь освободилась от Путина. Сразу после этого либералы дружно консолидируются вокруг Медведева. Сванидзе становится министром информации, Федотов с Карагановым – главными инквизиторами. И понеслась.

Сценарий № 3. Власть не освободилась от Путина. Но и не капитулировала. Что тогда произойдет?

20 тысяч (или 60 – неважно) выведете вы вместе с либералами. Столько же – ваши противники. Что? Они никого не выведут? Ох уж мне эти иллюзии! Две толпы рано или поздно начнут разборку. В каждой из толп выделится меньшинство, способное вести разборку с использованием всех видов оружия. Почему вы считаете, что у вас при такой разборке будет преимущество? Почему оно есть на выборах – понятно. А в подобных разборках выборное преимущество обнуляется. И митинговое тоже. Вы считаете, что у вас больше владеющих оружием людей, чем у ваших противников? Хасбулатов тоже так считал. В любом случае, мой опыт работы в горячих точках показывает, что в начале выборных политиков пожирает митинговая стихия, выдвигающая своих лидеров. А потом митинговых ораторов пожирает военная стихия, выдвигающая полевых командиров. Победив, эти командиры организуют свободные выборы? Приведут к власти КПРФ? Восстановят СССР и социализм? Очнитесь! Подобные победители не Камо, не Буденный, не Сталин. Это люди другого разлива, с другими представлениями и о вашем, и о своем будущем.

Запад на это будет спокойно смотреть? Вооруженные регулярные части не выйдут из казарм? Что? Выйдут и вас поддержат? Ачалов тоже так считал в 1993 году.

Почему нельзя отжать досуха все преимущество, которое уже достигнуто на выборах? Почему нельзя, используя политические, а не иные методы, увеличить это преимущество? Ведь пока что не использовано даже 20 % таких возможностей. Подчеркиваю – возможностей, которые находятся в ваших руках, а не в руках хозяев улиц и банд.

Сергей Кургинян

Они и мы

(Впервые опубликовано в газете «Известия»№ 240, 2011)

О том, что объединяет нашу новую перестройку с оранжевыми революциями в Северной Африке, Украине, Грузии и так далее.

Недавно было сказано, что «крестный отец» Немцова, Касьянова и иже с ними – телеканал «Дождь». Воистину это так.

Стоп! Я что, не знаю, кто РЕАЛЬНЫЙ спонсор и хозяин телеканала «Дождь»? Как я могу этого не знать, если двадцать лет занимаюсь аналитикой элит? И не один я это знаю.

Реальный спонсор и хозяин телеканала «Дождь» (он же «крестный отец» организаторов митинга) – либеральное крыло нынешнего Кремля. А значит, перестройка-2, о которой я уже четыре года предупреждаю, входит в острую фазу. И тому есть много доказательств: паралич в ключевых прогосударственных СМИ, паралич охранителей разного рода (как уличных, так и иных) и так далее.

Но ведь перестройка-2 – это не только уничтожение правящей партии руками новых Александров Яковлевых, захвативших в этой партии ключевые позиции. Это еще и обрушение страны. Мой долг гражданина противостоять этому. Один я противостоять не могу. А значит, я должен консолидировать таких, как я, то есть граждан… Против кого?

Тут не обойдешься политическими лозунгами: «пятая колонна», «оранжевая чума» и так далее – тут нужен стратегический анализ… Чего? Реальности.

Стоп! А она кого-то интересует?

2011 год. На дисплее компьютера – фотоснимок Болотной площади, заполненной митингующими. Сколько их? Хотите реальной цифры – наложите сетку из квадратов, увеличьте каждый квадратик на компьютере, просчитайте (есть очень простые методы)… Так ведь нет! Нужна болтовня о ста пятидесяти тысячах митингующих… Извините – граждане так не поступают! Гражданину нужна реальность, он не будет уничтожать ее в угоду пропагандистским надобам…

Стоп! Но ведь уничтожают. И еще как! А значит… Нет, я не хочу огульно называть своих противников, плюющих на реальность, разными ругательными словами. Я хочу выявить реальный расклад сил, участвующих в обостряющемся стратегическом конфликте. Я вижу, что мои противники – не граждане.

Но кто же они тогда?

Раз не граждане – значит, подданные (не Кремля, так Вашингтона)?

Стоп! Подданные… Граждане… Это все из лексикона другой эпохи. Глобализация – штука непростая, системная. А раз системная, то не может быть глобализации финансов без глобализации экономики, а значит, и политики, и общественной жизни, и… Короче – формируется у нас на глазах и глобальное общество (по Зиновьеву – «Человейник»), и глобальная власть. А значит, МЫ – это граждане, интегрированные в общность под названием «народ». А ОНИ – это постграждане, интегрированные в глобальное общество, в этот самый становящийся Человейник. ОНИ – глобики! (Это не ругательство, а всего лишь производное от слова «глобализация»).

Глобики… Что такое Шанхай? Это глобальный город. Пекин, Ханчжоу, Гуанчжоу, Сиань – национальные города. Шанхай же… Когда я поделился своими впечатлениями в одной китайской семье, мать семейства помрачнела и очень серьезно сказала любимой дочери: «Выйдешь замуж за шанхайца – прокляну!» Подчеркиваю, очень современная, прекрасно образованная китайская женщина сказала это – с глубокой гражданской страстью.

Подданные – архаика? Граждане – современность? Полно! Не в XIXвеке живем – в XXI!

Если граждане будут цепляться за умирающий мир Модерна, не способный противодействовать Человейнику, миру постмодернистских глобиков, – им конец.

Ведь на стороне местных глобиков – вся мощь Человейника. В том числе – НАТО, как глобальная сила.

Сценарий № 1 – египетский. Власть потеряла связь с гражданами. И отдала себя на растерзание глобальной власти, местным глобикам и представителям туземной архаики, заключившей союз с Человейником.

Сценарий № 2 – ливийский. Власть не потеряла связи с гражданами (настаиваю на том, что бедуины, поддержавшие Каддафи против США, – это именно граждане!) Тогда ставка делается на самых радикальных представителей туземной архаики – на «Аль-Каиду» (а что поделать, если в Ливии глобиков слишком мало?!) и на глобальную силу.

Нас не устраивают оба сценария.

Нам нужен сценарий № 3 – отечественный. Власть и граждане должны быть едины, но не на основе тупого подчинения оборзевшей, потерявшей человеческий облик власти, а на основе общего понимания угрозы, общего понимания ценности демократических процедур. Это абсолютно необходимо, но этого недостаточно. Россия – единственная страна, которая может полноценно ответить на вызов Человейника как в идеологическом плане, так и в плане военном. Если это произойдет – Человейник отступит или даже рухнет.

Но что же мы видим? Мы видим, как власть маразмирует. Мы видим, как власть то ссорится с Человейником, то ползает перед ним на коленях.

Мы лицезреем властный примитив – он же телодвижения «Единой России» на думских выборах. Ну, говорил же, что надо из «зайчиков» переделываться в «ежиков»! Видимо, решили, что я шучу? Извините, мне не до шуток. Налицо разновидность египетского сценария – власть и граждане разъединены, глобики на площади Тахрир… прошу прощения, на Болоте.

Глобикам это в кайф. Потому что на выборных участках они не могут противостоять гражданам. А на улице – могут. Ну и что, что их один – два процента от населения России! Москва – это уже почти Шанхай, то есть почти что глобальный город. В нем глобиков – пятнадцать – двадцать процентов! То есть несколько миллионов. На улице решают десятки тысяч.

Глобики активизируют десятки тысяч себе подобных (а заодно и граждан, справедливо возмущенных наглостью и примитивностью власти).

Глобальная власть тут же выдает возмущение глобиков за чаяния народа. Она всегда это делала (в Египте, Тунисе, Ливии), и будет делать (в Сирии, Иране, России, Китае). Пока что в России она поддерживает чаяния глобиков, влюбленных в Немцова, Касьянова, Ксению Собчак, Шендеровича, Сванидзе и других только деньгами, консультациями и спецуслугами. Для этого направлен в Москву в статусе посла США специалист по оранжевым революциям Майкл Макфол. Ну, а там уж как выйдет! Как карта ляжет. Глобальная власть переживает нелучшие времена. Ей срочно надо укрепить очередным грабежом неустойчивые пока финансы, очередной победой над противником – неустойчивую пока репутацию.

ЕЙ это нужно. ИМ – нужно то, что нужно ЕЙ. Что нужно НАМ?

Прежде всего, нужна предельная прозрачность демократических процедур. ИХ истерикам по поводу фальсификаций МЫ должны противопоставлять не сервильность подданных, а гражданское мужество. МЫ должны выявлять реальные фальсификации на прошедших выборах, исправлять порожденные ими реальные диспропорции и – сделать все, чтобы не допустить фальсификаций в марте.

Нам все равно, кто победит на президентских выборах. Нам главное, чтобы эти выборы были фантастически честными, беспрецедентно честными, настолько честными, чтобы эта самая глобальная гадина не осмелилась даже пикнуть.

Но если гадина завоет и в случае, когда мы сумеем обеспечить честность выборов? Честность, несопоставимо большую, нежели в США и Франции? Что тогда?

Тогда мы не имеем права отдать глобикам улицу. Ну, не имеем права – и все! Почему не имеем права? Да потому же: потому что МЫ – граждане.

Сергей Кургинян

На войне как на войне

(Впервые опубликовано в журнале «Однако», № 04 (113), 2012)

О наихудшем и наиболее вероятном сценарии

развития событий после 4 марта 2012 года

Сценарии надо не только описывать – их надо обосновывать. Иначе аналитика слишком сильно отдает Нострадамусом.

Чем больше опасность, чем острее ситуация, тем доказательнее должны быть наши сценарные разработки и наши прогнозы.

Поскольку реальная опасность сейчас весьма велика, то доказательства, предъявляемые обществу, должны быть по-настоящему весомыми. Или, как говорят в науке, верифицируемыми.

Конечно, я могу сослаться на сведения своей личной разведки, на свои беседы с теми или иными конфидентами. Но для того чтобы подобные ссылки приняло общество, я должен доказать ему наличие своей личной разведки и назвать своих конфидентов. После чего, по определению, разведка рассыпается, а конфиденты перестают быть таковыми.

Поэтому ссылаться надо, во-первых, на открытые материалы, с которыми общество может ознакомиться. А во-вторых, на некие, опять же, доступные обществу, криптограммы. Расшифровать которые, конечно же, может только опытный аналитик. Но ознакомиться с которыми может каждый. А ознакомившись, сам решать, насколько адекватна та или иная расшифровка. Или же аналитик попросту втирает очки, занимается гаданием на кофейной гуще и так далее.

Начну с открытых материалов.

Было ли сказано в Меморандуме рабочей группы «Круглого стола 12 декабря» от 16 февраля 2012 года под названием «Отношение к «победе» Путина на «выборах» 4 марта» нижеследующее?

«Независимо от того, кто победит по результатам голосований на первом или втором турах предстоящих выборов, и независимо от масштаба нарушений при подсчете голосов и подведении итогов, мероприятие, носящее официальное название «выборы президента РФ 2012 г.», антиконституционно, незаконно, нелегитимно».

Я фантазирую, извращаю смысл – или привожу точное высказывание?

Все могут убедиться, что сказано было именно это. Что я ничего не искажаю, не занимаюсь измышлениями, гаданиями на кофейной гуще.

Но если это было сказано, то что сие означает?

Постараемся разобраться с этим более подробно.

В наших патриотических – весьма, надо сказать, пугливых – бомондах принято отделять массы, которые ходят на Болотную и Сахарова, от «оранжевой верхушки». И нельзя дать однозначный ответ на вопрос, что диктует подобный подход в первую очередь – трусость, желание быть в ладу с современной модой или политическая безграмотность. В любом случае, могу констатировать, что никогда в мировой практике ничего подобного не говорилось. Подчеркиваю – никогда.

С незапамятных времен все понимали, что у любого митинга есть:

1) вожди,

2) штаб,

3) инфраструктура,

4) ядро, слагаемое теми, кого собирают штаб и инфраструктура для поддержки вождей (этакая, знаете ли, политическая «кочерыжка»),

5) несколько слоев политической периферии («капустные листья», окаймляющие эту самую «кочерыжку»),

6) примыкающая к митингу любопытствующая среда.

В этом смысле отделять массы, пришедшие на митинг, от вождей – это нонсенс. Вожди, де мол, оранжевые, а массы жаждут справедливости. Извините – я видел митинги более горячие и массовые, нежели митинги на Болотной и Сахарова. Я видел митинги в Баку и Ереване. А также в Душанбе. И я точно знаю, что когда вожди не устраивают митинги, то митинги свергают вождей и выдвигают новых, которые говорят то, чего хотят массы.

Сильва Капутикян на колоссальном митинге в поддержку Карабаха пыталась что-то говорить о территориальной целостности СССР и о реформах Горбачева. Но она с подобным, так сказать, контентом оказалась невостребованной митингом, и ее место тут же заняли другие.

Митинг – это легко радикализирующаяся стихия. И если раз за разом вождями митинга являются оранжевые – Немцов, Касьянов, Навальный, Каспаров, Собчак и другие, – то это значит, что митинг принимает таких вождей и их речи. Что вожди и массы составляют целое. Конечно же, очень противоречивое целое, но именно целое. Это касается и умонастроений, и структуры интересов, и многого другого.

Не все участники оранжевого митинга являются активистами оранжевого движения. Но если вожди оранжевые, штаб оранжевый, инфраструктура оранжевая и «кочерыжка» оранжевая – то и весь митинг оранжевый. Иначе просто не может быть. Попытка опровергнуть данное утверждение не более правомочна, нежели попытка доказать, что Волга впадает в Тихий океан. Непонимание данного обстоятельства – это диагноз. Причем вполне известный, хорошо описанный – митинговый политический психоз. Кто-то этому психозу поддается, кто-то этот психоз сознательно разогревает. Но психоз – он и в Африке психоз.

Выведя такой психоз за скобки (а как иначе, если речь идет об аналитическом исследовании?), мы обнаруживаем нечто весьма незатейливое и до крайности очевидное. Оранжизм обнаруживаем, вот что.

Впрочем, если разбираться с феноменом Болотной и Сахарова всерьез, то термин «оранжизм» данного феномена не исчерпывает. И вот почему.

Классикой оранжевой революции считается политический проигрыш Кучмы и Януковича на Украине в 2004 году. Ядром оранжевой революции было некое украинское активное меньшинство, которое именуют по-разному – «западенцы», «последователи Бандеры», «греко-католики» и т. д. Да, речь идет об очень консолидированном меньшинстве, которое способно в условиях вялости большинства править политический бал. Недолго, правда, но править.

Если обсуждать митинги на Болотной и Сахарова всерьез, то там тоже политический бал правит некое «меньшинство», которое и враги, и друзья называют «малым народом». Кто-то вкладывает в этот термин определенное этническое содержание. Кто-то – но не ваш покорный слуга. Почему я не вкладываю этого содержания? Да потому, что оно не отвечает реальности. «Малый народ» – полиэтничен. А в каком-то смысле и полисоциален.

Дело тут вообще не в этничности, не в классовом составе и даже не в культурных предпочтениях. Но тогда в чем же?

Ответ на этот вопрос можно получить, если сравнить украинский «малый народ» с российским «малым народом». Что прежде всего бросается в глаза? Что украинский «малый народ» любит Украину. Разумеется, свою, отчасти выдуманную, незалежную, самостийную, беспощадно очищенную от всего москальского, промоскалького и так далее. Но как бы ни патологична была эта любовь, какой бы садизм она ни содержала внутри себя – это все же любовь. И даже страсть. У «малого украинского народа» есть согревающий сердце идеал своей Отчизны. Еще раз подчеркну, что для меня этот идеал так же враждебен, как и средства его достижения. Но, в конце концов, можно уважать и врагов. Украинский «малый народ», в отличие от украинского «большого народа», – это, конечно, враг. Но это враг, которого можно уважать. Который умеет любить, способен к самопожертвованию и так далее.

Зачем я это говорю? А вот зачем.

Если сравнить украинский «малый народ», организовывавший майдан, с российским «малым народом», организующим Болотную и Сахарова, то сразу бросается в глаза, что российский «малый народ» не имеет национального идеала, национальной мечты. И уж, тем более, национальной страсти. Я имею в виду страсть, связанную с идеалом, разумеется. Другие страсти есть, о них позже. Но страсти, связанной с национальным идеалом, нет ни на йоту. Правда же?

Наш «малый народ» выявил это в ходе перестройки-1. И выявляет теперь в ходе перестройки-2. Главное свойство перестроек – национальная безлюбость. Еще раз подчеркну: поскольку сейчас в каждом моем слове определенный оранжевый контингент пытается выискать тот или иной «душок» (то филосемитский, то антисемитский, то иной) – пусть зарубит себе на носу, что сие есть «артель – напрасный труд». Не потому, что я бонтонностью дорожу, а потому, что обществу нужна правда. А правда состоит в том, что и Горбачев, и Яковлев – вполне русские люди. Что напрасно сопрягать их фундаментальную антинациональность с этнической спецификой, да и социальной тоже. Они не интеллигенты. Они не диссиденты. Они не выходцы из элиты. И тем не менее они яркие представители «малого народа», сумевшего совершить перестройку-1 и погубить Советский Союз.

Теперь новые представители этого «малого народа», осуществляя перестройку-2, хотят погубить Российскую Федерацию и не стесняются говорить об этом. Вообще, теперь представители «малого народа» не стесняются ничего. Ибо пришли последние времена. А раз так, то зачем стесняться? Пусть «гады» узнают, что о них думают.

И вот уже госпожа Латынина, вышедшая из интеллигентной среды, в отличие от Горбачева и Яковлева, по сути, прямо говорит, что принадлежит к «малому народу» и ненавидит «большой народ». Свой «малый народ» она называет дельфинами, а «большой народ» – анчоусами.

То же самое ранее сказал господин Минкин. Мол, те, кто голосуют за Кургиняна – это «большинство», состоящий из грязных, омерзительных мух. А голосующие за Сванидзе – это «меньшинство», состоящее из очаровательных пчел. Конечно же, изрек тогда Минкин, мух больше, чем пчел. Ну, и что с того?

Очень демократично, не правда ли?

Господин Берг, еще один представитель «малого народа», высказался совсем уж определенно. Он сказал, что на Поклонную вышел действительно «большой народ», он же русский народ, он же вековечная мерзость, мешающая жить «малому народу» и виновная во всех ужасах нашей истории.

Позитивной страсти, мечты о некоей идеальной России у нашего «малого народа» нет ни на йоту, в отличие от «малого народа» украинского. А вот негативная страсть есть. Ею является ненависть к «большому народу». Наш «малый народ» живет этой ненавистью. Он движим ею. Он особенно распаляется, когда «большой народ» проявляет волю к чему бы то ни было. Ибо у «большого народа», по убеждению «малого народа», воля может быть только рабской и опасной для просвещенного человечества.

Загадка нашего «малого народа» – велика. Ее пытались разгадать многие. И здесь я не буду давать своих разъяснений по этому поводу. Не тот объем исследования, знаете ли. Да и момент не тот.

Я всего лишь хочу сказать, что перестройки наши (предыдущая перестройка-1, нынешняя перестройка-2, новые перестройки, коль скоро нам суждено их пережить) – это не просто оранжевые революции. Это особо пакостные оранжевые революции. Революции, лишенные любой, даже самой извращенной, национальной страсти. Революции, наделенные особым социальным высокомерием, немыслимым нигде в мире. Революции особо угоднические по отношению к врагам России, врагам русского духа. Ибо главная страсть, двигающая эти революции, – ненависть к России и русскому духу. Революции, мечтающие не о власти над объектом под названием Россия, а о расчленении объекта. Не о возрастании объекта, а о его умалении.

Перестройка-1 и перестройка-2 сделаны по одному лекалу. Мол, если удалось тогда, то почему не удастся теперь? Поэтому, описывая сценарии нашего будущего, мы вполне можем опереться на прецедент – а также на то, что отличает нынешнюю ситуации от предыдущей.

Местным управляющим штабом перестройки-1 была пресловутая «Московская трибуна». Этот мозговой центр посылал импульсы в перестроечное «оранжевое тело» – в движения, партии, в митинговую среду. Блокировать эти импульсы было практически невозможно. Все было построено так, что тело дергалось, получая импульсы, строго определенным образом.

Если исходить из того, что «Круглый стол 12 декабря» образца 2012 года – это «Московская трибуна» образца 1989 года, то заявление «Круглого стола» надо воспринимать с предельной серьезностью. Ибо в этом случае данное заявление будет выполнено. Смысл заявления абсолютно ясен любому нормальному человеку. Речь тут идет о мятеже и ни о чем другом. Как только «Круглый стол» сделал данное заявление – в сетях стали появляться призывы к народному восстанию. Мол, «не хотите оранжевой революции – получите кровавую».

Кто-то относится к этим заявлениям несерьезно. Кто-то – но не я.

Я отношусь к заявлениям «Круглого стола» очень серьезно. Потому что хорошо помню степень управляемости перестройки-1. И у меня нет никаких иллюзий касательно того, что перестройка-2 будет менее управляемой.

Разумеется, «круглый стол» – это не последняя инстанция. Это инстанция сугубо промежуточная. Местная, так сказать. Сигналы в эту инстанцию подаются из-за рубежа. Но и не только.

Доказательства? Господин Касьянов, создавая «Круглый стол», заявил, что помимо разного рода творческих людей (конечно же, креативных, высокоморальных и так далее – и то ведь, дельфины, а не анчоусы), в «Круглый стол» входят представители нынешней власти, желающие пока оставаться неизвестными. Но вскоре, пообещал Касьянов, страна узнает своих героев.

Здесь опять-таки полная аналогия с перестройкой-1. Никакая «Московская трибуна» ничего бы не могла сделать, если бы не имела прямого контакта с Горбачевым и Яковлевым, а также с элитой КГБ СССР. Именно эти связи, конечно же, наряду со связями иноземными, делали «Московскую трибуну» особенно эффективной.

Теперь налицо потрясающий повтор знакомой политической мелодии. Либеральное крыло Кремля связано с «Круглым столом». «Круглый стол» и либеральное крыло Кремля связаны с американцами. И «Круглый стол», и либеральное крыло Кремля связаны с митинговой политической болотной стихией. Вот вам и полная аналогия.

«Нет, не полная», – возразят мне. И добавят: «Вы же не думаете, что путинские чекисты могут оказаться в доле, как оказалась в доле некая элита КГБ в перестроечную эпоху?»

Ну, путинские чекисты или не путинские – это отдельный вопрос. А вот то, что статья Минкина «Ворон ворона клевал в глаза» – это прямой повтор знаменитой статьи с подзаголовком «Таинственный советник вождей…», в которой ваш покорный слуга обвинялся во всех смертных грехах, – мне очевидно. Конечно, я здесь перехожу от фактов, от высказываний, имеющих прямой и очевидный смысл, к неким политическим знакам. Но я на то и аналитик, чтобы расшифровывать эти знаки. Дело не в том, как именно Минкин поливает меня помоями. Меня этим не удивить. И даже не в том, что он пытается разводить меня с Леонтьевым, забывая, видимо, что мне все же годков поболе восемнадцати.

Дело в том, что, как и статья «Таинственный советник вождей…», статья Минкина написана по заказу. Дело, далее, в том, что заказал ее все тот же человек. Что написана она по лекалу этого человека. Что порождена она страхом – а ну как некий интеллект, данному человеку не подконтрольный, соединится с властью… И вы мне будете после этого говорить, что КГБ-шного повтора нет в нынешней перестроечной симфонии? Полно! Есть – да еще какой.

Предложив вниманию читателя минкинскую тайнопись (которая для меня – вполне открытая книга), я предложу его вниманию и нечто другое.

Много лет занимаюсь примирением конфликтующих сторон – касается ли это бизнеса или политики. Понимаю, насколько сие занятие неблагодарно и опасно. Но никогда я не встречался с ситуацией, которую все наблюдали на днях.

Я имею в виду написанный мною черновик договора об общественном согласии. Черновик этот в качестве первого приближения был направлен господину Парфенову и ряду других заинтересованных лиц. Мол, вносите коррективы, господа – вы же согласились подписать бумагу, в которой будут перечислены условия, соблюдение коих побудит разные общественные группы признать выборы честными. Господа проголосовали за такую бумагу на передаче «Гражданин Гордон». Передача должна была выйти в воскресенье. Черновик я передал в пятницу. Истерика началась в тот же день. В субботу вышла насквозь лживая статья в «Коммерсанте». В статье этой черновик даже не был процитирован подробно. Но обсуждалось, насколько он мерзок, сколь ненавистен всем приличным людям и так далее.

Чтобы за один день (!) ознакомиться с черновиком, написать статью и вывести статью на первую полосу столь уважаемой газеты, как «Коммерсант», нужны чрезвычайные усилия. Не просто чрезвычайные – колоссальные. Но еще большие усилия были предприняты после выхода этой статьи для того, чтобы сначала попытаться заблокировать передачу «Гражданин Гордон», а затем, когда это не удалось, затереть следы своей клеветнической аферы (то, что она клеветническая, стало ясно сразу после передачи «Гражданин Гордон»). После чего начать беспрецедентную политическую кампанию, имеющую целью воспрепятствовать заключению договора об условиях легитимности президентских выборов.

Первый канал хранит молчание, и только по выражению лиц я могу догадаться о беспрецедентности всего того, что творится вокруг данного невинного договора. Но у меня есть свои источники – и я твердо знаю, что творится нечто неслыханное, не имеющее аналогов. Я твердо знаю также, что для того чтобы подобное сотворить, надо обладать колоссальными возможностями.

А сотворяют сие этот самый «Круглый стол» и силы, за ним стоящие. Ибо именно этот «Круглый стол» заявил, что ему не нужна никакая легитимность выборов, не нужны никакие меры по обеспечению их честности. Что ни при каких условиях он выборы не признает.

И тут я предлагаю вниманию читателя последний из фактов, позволяющих замкнуть цепь аналитических выкладок.

Господин Удальцов ужасно кичился своей ультра-революционностью, суперкоммунистичностью. И в качестве «российского Че Гевары» весьма комично рассуждал о моей погибели – ведь оскоромился путинизмом негодяй Кургинян, выйдя на Поклонную гору! Но я-то на Поклонной горе сказал, что являюсь политическим противником политики Путина. А ультра-революционер Удальцов, суперблизкий теперь КПРФ и ее руководству, прямо сказал на встрече с Медведевым, что его единственная мечта – это продление на два года срока властвования Дмитрия Анатольевича. И Удальцов, и Зюганов, конечно же, знают о существовании президентской комиссии (комиссии Федотова – Караганова), потребовавшей осуществления десталинизации и десоветизации по аналогии с денацификацией. Из чего однозначно вытекает, например, запрещение КПРФ.

И что же?

Как мы видим, нити от «Круглого стола» тянутся в самые разные стороны. И сплетаются в очень многообещающую паутину. Разумеется, эту паутину ткут иноземцы. Но без высоковлиятельных местных пауков дело никак обойтись не может. Ибо иноземцы недостаточно укоренены в нашей реальности. И их агентура способна эффективно действовать, только будучи состыкованной с агентурой, имеющейся в распоряжении местных элит. Как мы видим, агентуры уже состыкованы.

Цели определены, задачи поставлены, агентуры состыкованы, инфраструктуры объединены – за работу, товарищи!

Как будет выглядеть эта работа – понятно.

Первое. 5 марта на улицу попытаются вывести критическую массу людей.

Второе. Попытаются спровоцировать разного рода столкновения.

Третье. Выборы будут объявлены чудовищно сфальсифицированными. Пострадавшие от этих фальсификаций соискатели соединятся с оранжевой митинговой стихией. Для этого и нужен контакт «Удальцов – Зюганов».

Четвертое. Яростные протесты будут направлены в Верховный Суд.

Пятое. Будет сделано все для того, чтобы выборы не признал Запад.

Шестое. Либеральное крыло Кремля сделает все возможное и невозможное для того, чтобы спровоцировать негативную реакцию Д.Медведева, который все еще будет являться президентом страны. Отсюда и холуйско-провокационный заход Удальцова – что у «Круглого стола» на уме, то у Удальцова на языке.

Седьмое. Успех предыдущих шести пунктов создаст глубокий конституционный кризис.

Восьмое. Кризис попытаются перевести в русло того или иного кровопролития, используя знаменитые технологии Шарпа (то есть попросту ведя пальбу с крыш по конфликтующим сторонам).

Девятое. Гражданское столкновение будет объявлено гражданской войной. Столкновение правоохранителей с толпой будет объявлено тиранией.

Десятое. Эскалация эксцессов призвана будет побудить к вмешательству какие-то элитные силовые части – по сценарию, аналогичному румынскому.

Одиннадцатое. При подобном развитии событий некие авторитетные либеральные группы, по возможности высокостатусные, обратятся к США и НАТО с требованием проконтролировать наше ядерное оружие. Соответствующий контингент уже давно подготовлен. В состав контингента включены многочисленные военнослужащие со знанием русского языка.

Меня спросят: «Вы описали негативный сценарий – и что? Вы хотите сказать, что этот сценарий носит роковой характер?»

Отвечаю – никоим образом.

Во-первых, я не считаю, что этот сценарий является единственным возможным. Я считаю его наихудшим и наиболее вероятным, но не более того.

Во-вторых, я описал данный сценарий для того, чтобы ему противодействовать. Для этого я его описал, а не для того, чтобы упасть на диван и зарыдать в отчаянии.

Меня спросят: «А как вы ему собираетесь противодействовать, этому губительному сценарию?»

Отвечаю: например, собирая свой митинг на ВДНХ 23 февраля.

К этому все, конечно, не сводится. Однако если бы мы могли собрать хотя бы такой митинг в момент подписания Беловежских соглашений, то СССР был бы сохранен. Так что и митинг наш важен донельзя. И митинг на Поклонной был не менее важен, ибо впервые удалось организовать на протест «большой народ» (он же – «анчоусы», «мухи» и так далее). И соглашение о легитимности выборов важно донельзя. И очень многое другое, о чем говорить не буду. Ибо идет политическая война – а на войне как на войне.

На войне противнику планы не сообщают.

Сергей Кургинян

Россия обречена снова стать сверхдержавой

(Интервью в С.Е. Кургиняном первые опубликовано в издании Еженедельник 2000, 2012)

Александр Данилова, Юрий Лукашин, Киев – Москва – Киев

Работая над этим материалом, мы столкнулись с почти неразрешимой проблемой: как представить читателям нашего собеседника? Назвать его политологом? Это было бы не совсем верно – для него, пожалуй, это слишком узкое определение. По той же причине отпали «ученый», «политик», «публицист» и «театральный режиссер». В конце концов решили сказать просто: сегодня мы беседуем с Сергеем КУРГИНЯНОМ.

Наша встреча состоялась в его офисе на ул. Садовая-Кудринская в Москве – в том самом кабинете, где сегодня снимается цикл передач «Суть времени», давно снискавший популярность не только в российском интеллектуальном интернете, но и на постсоветском пространстве. Можно сказать: то, о чем говорит Кургинян открыто, в нынешние времена люди обсуждают «на кухнях».

Если вы не отслеживали выборные события в РФ, не смотрели передач «Исторический процесс» и «Суд времени», побивших рейтинги политических ток-шоу российского ТВ последних лет, и, наконец, не читали книг или статей Кургиняна – значит, вы много потеряли. Кто-то сегодня называет его гениальным стратегом, который на самом деле стремится сплотить и возглавить все левопатриотическое движение России. А кто-то – давним «советником Кремля», который на последних президентских выборах чуть ли не координировал альтернативный штаб Владимира Путина.

Хотя и сам Кургинян публично критикует Владимира Владимировича за либеральные реформы, в Кремле к этому человеку действительно прислушиваются очень внимательно. Еще в 80-х он был одним из экспертов и советников руководства Совмина СССР и ЦК КПСС. Однако перешел в конфронтацию с «горбачевской командой» – из-за категорического неприятия стратегии перестройки, а затем и предложенного пути вывода страны из тупика. Кургинян говорит, что он ощущает личную вину за развал СССР. И в последующие годы лишь стремится эту историческую ошибку исправить.

В ходе недавних выборов в РФ Кургинян организовал т. н. Антиоранжевый комитет, объединивший многих видных интеллектуалов России и наиболее жестко противостоявший т. н. «болотной» оппозиции. Сегодня многие убеждены, что деятельность именно этого человека позволила России преодолеть риски «цветных сценариев».

Антимайдан, анти-Болотная

Так это или нет, но безусловно яркий интеллектуал нашего времени Сергей Кургинян – один из немногих, кто все последние 20 лет весьма убедительно отстаивает одну простую мысль: путь реформ, избранный новыми государствами на пространстве бывшего Союза, – это путь к катастрофе. Геополитической, социальной, экономической, технологической, культурной, демографической и, наконец, к катастрофе метафизической.

Свернуть с этой дороги еще есть возможность. Однако для этого России (и, очевидно, Украине в том числе) следует выработать новый совместный проект будущего, основанный не на химерах, заимствованных извне (и теперь, по убеждению ученого, окончательно доказавших свою тупиковость), а на нашем уникальном историческом и культурном опыте – наследии, которым, кстати, обладают считанные страны в мире. Только так, по его мнению, может быть остановлено падение в пропасть. И речь идет не только о постсоветских странах, но и о судьбе всего мира.

– Сергей Ервандович, сегодня, когда выборные страсти в России утихли, можно взглянуть на ситуацию более взвешенно. Как, по-вашему, то, что происходило после парламентских выборов (и далее в период президентской гонки) – это действительно была попытка «цветного сценария», но теперь на 1/6 части суши? Или все-таки Кремль сознательно играл свою партию и, как теперь говорят некоторые, приспустив вожжи над либеральной оппозицией (в т. ч. давая ей, скажем, некие сигналы о своей «слабости» и якобы конфликте «тандема»), так лишь мобилизовывал собственный электорат? Чтобы, например, получить победу в первом же туре.

– Всегда постфактум ситуацию можно так объяснять. Увы, но в такие игры Кремль не играл. Напротив, то, что начало разворачиваться в эти месяцы, было настоящим шоком для многих там. И этот шок парализовал действие многих структур. Прежде всего главных каналов телевидения, что было видно воочию. Все они почему-то внезапно замолчали. Впали в ступор даже правоохранительные системы. Самое главное, при абсолютном преобладании противника в интернете, основные ТВ-каналы, ключевой информационно-пропагандистский ресурс власти, оказались не готовы. И я утверждаю, что они были кем-то парализованы.

Вспомните, например, ситуацию, когда Грузия напала на Южную Осетию. В тот момент контрпропагандистская машина заработала и отработала на полную. Пусть грубо, но все же. Мы видим только теперь, задним числом, что они снова включились – выпустили в эфир документальные фильмы, например ту же «Анатомию протеста» на НТВ и т. д.

Однако к началу информационной борьбы на нашем телевидении возник паралич. В интернете соотношение сил уже было примерно 1 к 50 не в пользу власти. Уравновесить все это могли только главные каналы, причем сделать это моментально. Но не делали. Значит, деструктивным процессом кто-то руководил.

Наконец, еще один регистр, который был абсолютно не задействован, – это долго и с какой-то помпой «пробуждавшиеся» провластные гражданские силы. Когда они стали реально нужны, их просто не оказалось. Так что называть все это каким-то коварным маневром Кремля могут лишь те, кто не видел, как это происходило на самом деле.

Кухня «оранжевой революции»

– Ведь почему возникает вопрос? Трудно поверить, что ваша властная машина не отрабатывала контрмеры, имея столько времени и опыт наблюдения за «цветными» переворотами по всему миру, в т. ч. у ближайших соседей – на Украине.

– Трудно поверить, но это так. В один момент меня попросили приехать к знакомым, которые занимают, скажем так, очень высокое властное положение. Захожу я в лифт и наблюдаю монолог одной известной околовластной знаменитости. И что я слышу? Он буквально скулит: «Это конец!» Я говорю, мол, да что вы так переживаете? Идет политический процесс. Да, пока с неизвестным результатом. На что персонаж отвечает: нет, это конец! конец! И буквально бьется головой о стенку лифта. Ясно, что массовые сборища с соответствующим информационным обрамлением непременно создают шоковый эффект. Но по-прежнему удивительно, что они действуют на сознание вполне грамотных, благоразумных людей. Причем модифицируют поведение даже, казалось, лояльных к власти граждан.

Так что никто в Кремле, увы, не затевает настолько сложных комбинаций, особенно когда не знают, чем это кончится. Главная черта Путина (а ведь якобы это он должен был так мудро все соорудить) в том, что он невероятно осторожен. Он никогда не делает ничего, точно не зная результата. А это была как раз ситуация с абсолютно непредсказуемыми последствиями. Никто не мог знать, когда выйдут первые 30 тыс. человек, а когда 70. А если 70, то в следующий раз могут быть и 170? Трудно предположить, как поведут себя эти люди. А они ведь могли быть жестче. Могли пойти эксцессы, которые никак не окупили бы любые выборные победы.

Впрочем, что было еще и чего не ожидали те, кто все это затевал, так это противоположные гражданские волны, не имевшие никакого отношения к власти. Ответная волна стала нарастать со стороны части интеллектуального сообщества, а также простой, но неравнодушной молодежи в интернете. Т. е. людей, вообще не связанных с властью. Если бы все они были связаны с нею, им пришлось бы ничего не делать, а ждать приказа – от властных штабов, от административной вертикали (именно таково поведение людей, которые связаны с властью). Но такого приказа не поступало. То же касается и созданной мною после парламентских выборов интернет-передачи «Смысл игры», и родившегося год назад общественного движения «Суть времени». Если бы все это имело какое-то отношение к власти, оно озиралось бы на власть и было бы точно так же парализовано.

Так вот, те, кто начал действовать, делали это по зову сердца. В ответ на «оранжевую» атаку русский интернет внезапно взорвался, пошли ролики, сыгравшие огромную роль в массовом сознании, – например, о походах нашей оппозиции в американское посольство. Ну это известная скандальная история, когда оппозиционеров, застигнутых врасплох прямо у входа в резиденцию посла США Майкла Макфола, спрашивали: а зачем вы туда идете? И потом это все и многое другое разошлось в виде роликов, демотиваторов, довольно талантливых. Это делали простые граждане в возрасте 30–35 лет. Попытка внедрить в России «цветной сценарий» для них оказалась неприемлемой, и они оказали ей сопротивление в сети.

– Вы как ведущий в РФ политолог и специалист по стратегиям разобрались, кто парализовал власть?

– Отчасти да. Сквозь зубы теперь об этом заговорили. Но пока могу сказать публично одно – либеральное крыло Кремля, т. е. фигуры, которые решили, что могут сыграть свою игру. Вообще весь этот площадной спектакль игрался во многом под Медведева. Весь этот «олигархоз», как говорила Божена Рынска, никогда бы на Болотной не собрался, если бы он не получил отмашку от высоких фигур либерального лагеря. Телеканал «Дождь» финансировало либеральное крыло власти. Все импульсы, парализующие систему, делало тоже оно. Но в чем разница между тем, что было у нас, и вашим Майданом? У вас был Ющенко. Было ясно, кого двигали. А кого двигали здесь?

Либо их целью было создание тотальной дестабилизации в стране и ситуации безвластия (т. е. создание эффекта покруче вашего Майдана), чтобы затем перехватить власть в пользу т. н. «круглого стола» из неких «уважаемых» общественных деятелей (это то, что они вдруг начали требовать уже в ходе выступлений). Либо запасной план, который озвучил г-н Удальцов на встрече с Медведевым: дополнительный срок его президентских полномочий, на два года. Т. е. расчет на раскол в «тандеме». Они работали на этот раскол.

Да, во власти понимали, что либеральные силы готовятся к атаке. Понимали, что им нужен или Медведев, который выдвинется сам и подпишет отставку Путина, или что-то еще, что могло бы раскрутить спираль дальше и начать раскачивать систему.

– А как именно это либеральное крыло смогло парализовать ее, включая провластные структуры, штабы?

– Очевидно, в кабинетах кем-то стало навязываться убеждение, что, мол, не стоит власти как-то реагировать. Что якобы мудрая стратегия – это не вмешиваться. Что оппозиционеры сами устанут, а если начнем отвечать, то те еще больше разозлятся.

Тогда я и начал свои интернет-передачи «Смысл игры». На одной из них я сжег перед телекамерой символ протестующих на Болотной – белую ленту. Это был очень важный символический шаг. Другие люди в интернете, в сообществе блогеров, также начали контригру. Хотя соотношение сил было 1 к 50, и мы наблюдали уже, по сути, триумфальное шествие фашистской армии, входящей в страну как нож в масло. Было видно, что вот-вот начнутся перебежки из «преступной власти» к «народу». Дело шло по всем канонам «цветного сценария».

Когда 24 декабря они собрали митинг на Сахарова, мы в тот же день провели альтер-митинг на Воробьевых горах. Я организовывал митинг впервые в жизни. Нас было уже несколько тысяч. Но важно то, что там, на сцене, я снова демонстративно сжег белую ленту. C этого момента возникла точка гражданского собирания.

Cуть контригры

– Украине, где однажды победила «оранжевая революция», крайне интересен ваш опыт «контрреволюции». В какой момент был перехват инициативы, как и кем это все готовилось?

– После Нового года возобновилась передача «Исторический процесс» на канале «Россия 1», где мне довелось вступить в полемику с символами нашей «борьбы за свободу и все хорошее» – Ксенией Собчак и Владимиром Рыжковым. Дискуссию смотрела вся страна. Задача была в том, чтобы не парировать вежливо их манипулятивные аргументы, а жестко указать им их место. Я хочу это особо подчеркнуть, т. к. это очень важно в любых контратаках на «цветные сценарии». Так вот, когда Рыжков и Собчак уходили с той передачи, то уходили уже не как триумфаторы, а с чувством глубочайшего поражения. Они пожалели, что пришли на прямой публичный диспут. Им впервые открыто был дан информационный бой, и они потерпели сокрушительное фиаско на телевидении.

Надо понимать, что сегодня интернет радикально меняет всю картину политической войны. Никто не рассчитывал, что русские будут использовать его не по американской модели, а по своей, что возникнет альтернативная интернет-армия. Моя организация сыграла здесь большую роль, в т. ч. по численности. У нас есть несколько тысяч людей, умеющих работать автономно и по всем передовым правилам интернет-войн. Они «упаковали» интернет контентом и смыслами так, что нашим «оранжевым» в сетевой среде оставалось либо опускаться в дискуссии «ниже уровня плинтуса», либо просто помалкивать.

Точка гражданского собирания раскручивалась дальше. К нам начали стекаться самые разные бизнесмены, чиновники из провинций, из оборонных ведомств. Они уверяли, что готовы идти до конца, но не пустить «оранжевых». И постепенно удалось собрать широкую оппозицию против т. н. «оппозиции». Мне пришлось наступить на горло собственной песне и призвать: пусть на Поклонной соберутся все противники «оранжевого», в т. ч. и мои идеологические противники. Таких оказалось большинство. Тот же Александр Дугин, с которым мы давно ведем жесткую идеологическую полемику, но я считаю его одним из самых умных людей в стране.

С этого момента – с митинга на Поклонной – «цветным» был сломан хребет. Мы показали, что у нас дух, а не у них, было продемонстрировано, что там реально собралась сила, отражающая настроения страны.

– Наблюдая извне, мы видели, что во всем этом противодействии «цветному» в России вы почему-то оказались центральный фигурой. Интересно, а из Кремля с вами какой-то диалог велся все это время? Со стороны, скажем, «нелиберального крыла»?

– Я – ключевая, но, что очень важно, оппозиционная Кремлю политическая фигура. Не потому, что я титан, а потому, что все остальные в этот момент внезапно замолчали. Это же касается совершенно странной позиции нашей КПРФ, которая, по идее, должна была стать первой в бою с «оранжизмом». На крупнейшем «антиоранжевом» митинге на Поклонной выступали уважаемые интеллектуалы – Максим Шевченко, Михаил Леонтьев, Александр Дугин, Николай Стариков, Александр Проханов.

Прекрасный набор людей, которые владеют языком, у кого есть содержание, позиция. Многие из них заявляли о своей глубокой вере в «путинизм» (по причине каких-то надежд или просто веря в режим). Но я, выступая, заметил, что в «антиоранжевой» коалиции собрались как те, кто за Путина, так и те, кто против. Я – против, потому что Путин и многое из того, что делает он в современной России, – это лишь некоторое замедление регресса, но не перелом курса, ведущего на дно истории.

Кроме меня, на Поклонной этого никто не сказал. Это позволило противникам Поклонной называть наш митинг «путингом». Но так я оказался ключевой патриотической фигурой. Это очень важно, потому что одно дело широкая «антиоранжевая» коалиция, а другое – власть и ее адепты. Вся игра американцев строилась на том, что тут все будет развиваться по классической схеме. С одной стороны тупая власть с ее дубинками и танками, с другой – «непокорный народ», выступивший против «преступной власти». Как только оказалось, что народ против тех, кто против власти, – схема полетела.

В подобных вопросах очень важно разрушить игровую парадигму. Люди делятся на тех, кто создает правила игры, тех, кто играет по правилам, и, наконец, тех, кто является просто фигурой. Вот мы и выступили в качестве тех, кто сломал правила. У них возникли сложности. Наши американские «благожелатели» вычислили, что если они станут и дальше раскручивать спираль «оранжизма», то и другая спираль – гражданского протеста – тоже будет раскручиваться. Причем сильнее.

Т. е. заокеанские «друзья» поняли – мы готовы крутить до конца. Делаете Майдан? Получите анти-Майдан. Да, мы законопослушные граждане, нам отвратительны конфликты. Но если вы начнете вооружать людей, мы будем делать то же. Когда стало ясно, что спиралей будет две, сердце афроамериканца не выдержало…

Пчелы против мух

– Сергей Ервандович, а все-таки был ли у вас в течение этого времени какой-то диалог с представителями Путина? Может, с ним лично?

– Часть людей, которые сегодня находятся во власти, сидели у меня на клубе с 1992 г. Молодые тогда еще мальчики – просто смотрели, как я занимаюсь анализом, учились. Приходили на клуб как на уроки, раз в две недели. Со временем часть этих бывших мальчиков заняла определенное положение во власти. Потом их потеснили. Потом снова ситуация изменилась, появился еще кто-то. У этих людей есть определенный пиетет ко мне. Да, сегодня меня пытаются упрекать, будто бы я бегу к ним и спрашиваю, что делать. Это, мягко говоря, не совсем так.

Да, у меня есть друзья в элите (и еще много где есть) – в конце концов, мы живем в одном обществе. Скажем, Валерий Зорькин – глава Конституционного суда, который когда-то написал предисловие к моей книге «Качели». Мы с ним дружим 19 лет. Он был главой КС, потом перестал им быть, потом снова им стал. Таких друзей у меня человек 10–12. И что с того? Да, они представляют собой некий клуб, однако эта группа достаточно диффузная.

Когда готовилась Поклонная, именно простые бизнесмены стали во все это вкладываться. Естественно, они начали рваться к начальникам, к кому могли. Поскольку бизнесменов было уже много, и «антиоранжевое» движение было уже покруче, чем 10 декабря, они, естественно, пробили все преграды. И мы не смогли бы собрать широкую коалицию, в т. ч. без «антиоранжевых» путинистов, без какого-то внутреннего консенсуса со всеми.

Что такое широкая коалиция? У нас сейчас на митинг ни одна политическая организация не соберет больше 5 тыс. человек. Включая «Единую Россию». А таких, как она, – немного. Я собираю не более 3–4 тыс. Другие собирают не более 1 тыс. А значит, для проведения действительно массового мероприятия нужно около 100 организаций, каждая из которых в состоянии привести хотя бы по 1 тыс. человек.

Именно так собирались и Болотная, и Сахарова. Неважно, платили ли они. Факт тот, что им мобилизовать пришлось всех, кого могли в принципе свести на одну площадь. И для Болотной они вынуждены были включать даже экзотические варианты, смесь ежа с ужом: от общественных организаций геев до неонацистов.

Мы также собирали всех, кто мог быть с нами, – от ветеранов-афганцев до Союза православных граждан. Да, могу признать, власть нам не мешала. Но она нам и не помогла. И что поразило в результате: никто не ожидал, что к нам придет такая масса – 140 тыс. человек. Оказалось больше, чем было у наших гордых «революционеров».

Вы спросите, почему в «цветных сценариях» все время работают на численность? Есть некое правило, по которому митинг в 250 тыс. способен создать критическую ситуацию, когда правоохранительные органы и все системы безопасности уже неработоспособны. Даже для Москвы это полный паралич жизнедеятельности. Силы переворота стремятся набрать около 250–300 тыс. и тут же заявить, что их миллионы. Вспомните легендарный «миллион» Удальцова! Или ваш Майдан. И что далее? Хозяином становится парализатор, который выдвигает активное ядро. Но если рядом кто-то начинает создавать контр-ядро, что тогда? Да, все это очень неприятно. Это то, чего нельзя допускать… но что делать – сдаваться узурпаторам улицы?

– И все же, почему на Украине эти сценарии были легко реализуемы, а у вас нет? Это консенсус элит, качественная подготовка противостояния внешнему влиянию? Может, просто российские элиты, скажем, более суверенны, умны, хитры и консолидированны, а наши нет?

– Да, наши были более готовы. Это понятно. Но есть и еще одно отличие. У вас есть много граждан, которых я бы назвал «малый народ». Как их окончательно определить, не знаю – «западенцы», греко-католики, «бандеровцы». Это ваше дело. Мне кажется, вся эта публика у вас по-прежнему управляет процессом, может, и больше президента. Хотя не берусь утверждать. Главное – ваш «малый народ», по моей личной оценке, пусть и имеет совершенно отвратительную мечту о будущем Украины, но важно, что такая мечта у них есть. А также есть у них своя – с моей точки зрения, абсолютно демоническая – страсть.

Я внимательно читаю не только открытые, но и закрытые документы по Украине. И сказал бы, что некоторые из этих товарищей являются прямыми последователями одного из старых идеологов украинского национализма Павла Штепы, который утверждал: как только удастся ослабить москалей, можно будет окончательно решить и вопрос на востоке Украины. Да, пусть обойдется это в 1 млн. жизней. Пусть даже треть украинского народа, по мнению данного деятеля, будет принесена в жертву. Но все это, на их взгляд, нормальная плата, чтобы остальные две трети консолидировались в некой новой, создаваемой националистами и в наши дни идентичности.

Конечно, все это отвратительно. Но представители вашего «малого народа» за это шли воевать, сидели в лагерях, убивали. Значит, все-таки есть мечта, есть страсть и консолидация вокруг своего набора ценностей. Пусть и совершенно демонического, нелепого набора. Что, кстати, они будут теперь делать со своей мечтой в нынешнем европейском рыхлом мире – я не знаю. Но мечтать пока продолжают.

В России же «малый народ» (я не вкладываю в это никакого этнического смысла) имеет лишь отрицающее саму Россию содержание. У него по отношению к родине вообще нет ничего. Нет мечты о русскости, нет русской страсти в принципе. Просто ненавидят и держатся вместе на этой ненависти.

В последний раз оформление самих себя в «малый народ», противостоящий остальному народу, они снова произвели на Болотной и Сахарова. Не мы назвали их меньшинством, они сами это сказали. Да, мол, в телевизионных боях они с треском проигрывают Кургиняну. Но это потому, что они, мол, – благородное меньшинство. Кто-то из них называл себя пчелами, и, дескать, поэтому меньшинство. Ну а все остальные, понятное дело, мухи. Было и другое противопоставление: благородные дельфины против анчоусов, т. е. этакого неполноценного большинства. Такое вот разжигание даже непонятно какой розни. Расчеловечивание оппонента. Причем на фоне самовосхваления.

Мои родители – ученые. Я родом из московской профессорской семьи. Но в этой среде никогда не считалось допустимым что-либо подобное – презрение к своему же народу, столь неописуемое высокомерие и самовосхваление.

– Но это же стандартная «оранжевая» технология. Мы, мол, крутые, модные. А они – серые рабы режима и т. д. Примыкайте – будете, как мы! Стандартный рекламно-маркетинговый трюк.

– Да, само собой. Но я смотрю глубже. Они оформили себя как автономный макросубъект. А самое главное – они таким субъектом и являются. Не вопрос, за сколько денег они толпу собирают. Есть объединяющая страсть ненависти, внутренняя солидарность, классовая опора. И американцы сделали ставку на этот класс – ставить им сегодня больше не на что.

– Но это ведь заведомо проигрышная карта.

– Им было небезопасно делать ставку на что-то иное. Все потоки денег и позиции в агентуре влияния начали работать исключительно на Немцова, Каспарова и родственную им публику потому, что было ясно – это хоть как-то подконтрольные марионетки. Делать ставку на кого-то еще – означало выпускать джина из бутылки. Не могли они включать в игру все антивластные силы, например широкое националистическое движение. Очень сложно в России все это соединить с персонажами типа Шендеровича или Навального. А ведь есть и радикальный ислам. Есть и другие силы, которые можно включать. И осуществлять, скажем, не «норковую революцию» (по выражению, придуманному Собчак), а «синтепоновую».

Американцы вполне резонно опасаются включать тут что-то, кроме сил деструкции. Если на Украине они хотят нечто типа проамериканского националистического государства (и потому желательно жестко консолидированного), то здесь лишь деструкции. Включить какую-то сильную национальную энергетику и ее оформить – просто боятся. И потом, в России эта энергетика не включается, скажем, без антиамериканизма. А они ведь привыкли, чтобы силы, которые они включают, к ним в посольство бегали с докладом.

Так что не сделали они тут ошибки. Просто Россия – крупнейшая ядерная страна, единственная, кто способен противостоять им. Да, Обама – неслыханный авантюрист, но даже он не мог рискнуть на провокацию гражданской войны в такой стране. Мягкий сценарий, где есть тупые войска, которым «восставший народ» сует гвоздичку в дуло автомата, отработать можно. Но не более.

Единственное, чего они не ждали, это реального гражданского сопротивления, оформления «антиоранжевых» патриотических сил, способных на автономное поведение. Как только увидели, что в игру вступил новый фактор, начали отыгрывать назад. Потому что работать дальше означало менять сценарий. А американцы никогда так не поступают, сколько бы ни говорили об их теориях хаоса и прочем. В этом деле они консервативны.

Мне рассказывали, что когда Обаме демонстрировали видеоряд новостей из России тех дней, он никак не мог понять, что это за движение какого-то Кургиняна «Суть времени». Что еще за Essence of time? Он спросил: что это, баптисты или сектанты какие-то? Нет, это никакие не сектанты.

Наше будущее

– На ваш взгляд, насколько будет меняться внешняя политика Кремля при Путине, прежде всего в отношении Украины? Насколько окружение Путина вообще готово заниматься Евразийским союзом и что это будет за объединение?

– Мне кажется, в России наконец-то сняли розовые очки, и среди вменяемых интеллектуалов возобладало разочарование в возможности строить амурные взаимоотношения с Европой, тем более со всем Западом. Хотя Збигнев Бжезинский и постоянно убеждает: дескать, Россию надо срочно брать в НАТО и Евросоюз. Все, кто рано или поздно начинают что-то соображать, неизбежно приходят к одному выводу: будущее самой Европы, не говоря уже о нашем (и вашем) взаимоотношении с ней, под большим вопросом.

Россия и все постсоветские страны оказываются рыхлым пространством между НАТО, формирующимся радикально исламским (суннитским) миром, которому помогают состояться американцы, и, наконец, Китаем. В этой конфигурации у нас, к счастью, снова начинаются размышления по поводу того, а что же такое сверхдержава, зачем ее столетиями создавали наши предки, что есть самостоятельный полюс силы в мире и вообще глобальный суверенитет.

На эту тему в России думают люди, как имеющие какое-то отношение к власти, так и окруженные друзьями, которые имеют отношение к ней. В общем, размышляют все. Однако я не думаю, что сама российская власть в ближайшем времени будет занята чем-то еще, кроме прагматики. Власть в нынешней России действует только от безысходности или под давлением обстоятельств.

Но дело в том, что именно в ближайшие годы обстоятельства могут развиваться и меняться очень стремительно. Причем эти процессы зависят от массы факторов, далеких от России и стран СНГ. Скажем, будут или не будут бомбить Иран? Если да, то с каким результатом? Активизируются эксцессы и на социальной почве. Удастся ли «оранжевым» замкнуть на себя еще какие-то социальные слои?

В России возможен еще один «оранжевый» демарш, который наступит где-то после «медового месяца» Путина. А точнее – недолгого спектакля на тему «возвращение блудного сына». Под «блудным сыном» я имею в виду изменивших ему либералов. Все это вместе, конечно, создаст ситуацию, когда власти придется определяться и действовать. В зависимости от того, в каком ключе будут эти действия – в либеральном или условно неосоветском, – и будут выдвигаться разные тезисы, разные представления о благе, разные принципы диалога с соседями. В конечном итоге – разные проекты, без которых диалог бессмысленен.

– Судя по всему, Таможенный и Евразийский союзы и есть тот самый проект.

– В прошлом мы были едины, в т. ч. с Украиной, чтобы вместе на каком-то этапе строить «православную симфонию». А потом – чтобы строить коммунизм. Теперь вопрос об объединении. Оно не может быть только прагматикой, к которой пытаются его сводить. Вопрос в проекте. Что должно произойти в истории? Разродится ли Россия этим проектом? Или будет и далее ставить исключительно на прагматику?

Лично я считаю, пусть и самые мягкие, самые деликатные средства, обеспечивающие любое сближение между нами, являются желательными. Пусть это будет не переплавка стекла в новый сосуд, а склейка расколотого. Хотя такая перспектива непродуктивна – не даст она окончательных исторических результатов. Но если даже на йоту осколки сблизятся, Таможенный союз или что-то еще начнет нас взаимопритягивать, это все равно огромное благо для обоих народов. Но к этому благу нужно идти с предельной деликатностью.

Да, в нынешних мировых константах никакое радикальное сближение между нами невозможно. Но константы меняются и будут меняться. Пройдет еще два года. Мир уже будет совсем не таким, как сейчас. В этих условиях очень много придется менять, делать разного рода выборы. Поэтому проект пора проговаривать. И делать это спокойно, без нервов, в климате доверительности и, если хотите, некоторой безответственности. Последнее не могут себе позволить действующие политики первого ранга – они не связаны достаточным доверием друг к другу, но связаны ответственностью, налагаемой на них официальной повесткой. Все слышно, о чем они говорят.

А значит, все должно происходить на уровне интеллектуальных элит. Это должен быть диалог не бюрократии, бизнеса, спецслужб или политиков, а элит.

– Некоторые на Украине сегодня утверждают, что наши элиты давно и упрямо деградируют. Есть мнение, что они не только окончательно оторвались от интересов народа, но утратили адекватность даже в понимании собственных интересов. Да, есть еще и контр-элиты, есть народ. Может, с ними и пора договариваться?

– Видите ли, я не настолько неделикатен, чтобы призывать ваш народ к воссозданию нового Союза. Это нынче называется призывом к антиконституционной деятельности. Все, что могу и буду делать, это «разминать» соответствующие темы, предъявлять коллегам у вас соответствующие сценарии и показывать вызовы. Европа может сейчас начать расщепляться, что тогда будет с Украиной? Какую роль она хочет на себя взять, какие будут издержки? Каким образом она представляет дальнейшее развитие?

Разговаривал я недавно с одним украинским радикалом. И спросил у него простое: если при одном сценарии ваша дочь должна быть кухаркой или посудомойкой, а при другом – доктором наук с государственной премией, то какой сценарий вам ближе? Понятно, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Но вот если сценарий не только перед украинским народом, но и перед его элитами вот так асимметрично раскладывается, чего тогда желают они?

Это ведь вопрос о вашем будущем, о живых людях, их позициях, качестве жизни. Пока мне кажется, что Таможенный и Евразийский союзы – это такая прагматика, медленная и вязкая, проекты, в которых пока больше разговаривают, но не делают. Но вот если бы в мире и далее ситуация оставалась такой, как есть, во всем этом болоте мы бы с вами и продолжали дальше медленно тонуть.

Однако ситуация уже не будет такой, а будет сползать вниз. Это глобальный процесс. И в этой сползающей ситуации очень скоро и неизбежно будут меняться и мировоззрения, и институты лидерства, и формы коммуникации, и идеологемы. Сегодня нечто кажется немыслимым, но завтра братский, добровольный, глубокий, взаимовыгодный политический союз России с Украиной вполне может встать на повестку дня.

Взгляните, даже Европа с какими неимоверными усилиями объединилась, причем достаточно глубоко. А там даже не было единого языка или нескольких лидирующих языков, на которые они бы опирались, как и общих ценностей – что бы нам сегодня про эти ценности ни рассказывали. Да, теперь ЕС может саморасщепиться – на богатый север и остальной коктейль отстающих стран. Но даже такое причудливое объединение однажды стало возможно, т. к. была воля. У нас же с вами – уникальный опыт совместного братского существования. А теперь – столь колоссальный объем разочарований разделением.

Конечно, есть и удовлетворенные этой деструкцией: кому-то она греет национальные чувства, довольна и часть элит, которая вкусила сладость самочинного властвования на подконтрольных территориях. Наше разделение греет и чувства наших врагов, для которых главное, чтобы все оставалось как есть.

Но есть и другая волна, и она никуда не делась. Если мир и порядок вещей в нем еще недавно менялись так радикально, то кто сказал, что все будет оставаться как есть и далее?

Украина едет в ад по той же колее, что и остальные

– А как, по-вашему, возможна ли на Украине «оранжевая революция» № 2, поводом для которой могут, например, стать ближайшие парламентские выборы?

– «Оранжевая группа» в вашей стране очень сильна, и она никогда не исчезнет. Другое дело, что у нее нет исторического шанса. Ее проект потерпел фиаско. Она уже не затянет Украину в ту сторону, куда ей хотелось. Но данная группа будет существовать всегда. Возможно, потому что у нее есть свой проект (с моей точки зрения, абсолютно бредовый), а у ее оппонентов нет. Они живут, как птички поют, и идеология у них отсутствует. Хотя здесь многое связано с тем, что у самих русских нет внятного историософского проекта: если Россия сама долго рвалась на Запад, о чем тут еще говорить!

Но у «оранжевой группы» присутствует и колоссальная слабина – нельзя затянуть Украину на Запад, если этого не хочет сам Запад. И потому в современном мировом процессе шансы на реализацию этого замысла равны нулю. А проекта автономной государственной жизни у «оранжевых» нет.

Точнее он есть, но только у крайней «западенской» группы. Она очень яростна и в то же время малочисленна, а ее человеконенавистнический замысел «самостийной» жизни не реализуем при условии существования России, даже если ею будет управлять Чубайс. Мы просто не сможем принять миллион беженцев. «Западенцы» это понимают, но, видимо, все еще веруют в наш развал.

В целом же на Украине в ближайшие годы можно будет наблюдать политические качели: верх будет брать то одна сторона, то другая. Борьба будет длительной и затяжной. Крайние радикалы будут все больше понимать, что развалить Россию нет шанса. Возникнет вязкая, хитрая украинская политическая жизнь, в которой страна будет деградировать, как это, увы, сейчас и происходит.

– А у вас не складывается ощущение, что наша партия власти сегодня действует в ущерб собственным же электоральным и политическим интересам? Например, «забыв» о своем главном обещании – интегрироваться с Россией. За счет чего она и получала до сих пор поддержку избирателей. А теперь ее быстро теряет.

– А в чем, собственно, ее задача? Строится капитализм. Ускоренно, на криминальной базе – так почему он должен быть здоровым? И дальше что: это периферийный капитализм или Украина станет таким же участником мирового разделения труда, как Франция? Но так не будет, этого сделать не дадут, а для роли периферии не нужен мощный индустриальный комплекс, который пока у вас есть. Что тогда? Остается только подчиняться и троекратно понижать уровень жизни. Драйва на латиноамериканскую диктатуру ни у кого нет – XXI век на дворе.

И что делать? Ползти: стратегические вопросы не решаются, граждане Украины получают почетное право быть нянечками и посудомойками в той же России или на Западе. Украина едет в ад по той же колее, что и все остальные. Чтобы выбраться из нее, нужен гений или диктатор. Нужна невероятная воля народа к изменению парадигмы своей жизни. Но всего этого пока, увы, нет.

Тогда возникает вопрос о восстановлении сверхдержавы. Но это в значительной степени зависит от Кремля. Поэтому вашему пророссийскому электорату нужно понять, что пока он может ждать только прагматических шагов по сближению: можно добиться государственного статуса русского языка, вступления в Таможенный союз… а воссоединения, воссоздания сверхдержавы – увы. Ее идеологии у российской власти пока нет, и она тоже по-прежнему тянет свою страну в преисподнюю. Понемножку. Путин ведет туда по пологому склону. Если бы его скинули, было бы быстрее – за год бы довезли. А то и раньше.

– Федерализация способна разрешить большинство украинских проблем – так думают многие. Вы с этим согласны?

– Это будет выгодно России, но федерализация всегда будет натыкаться на яростное сопротивление «малого народа», который понимает, что он может потерять право управлять «большим народом». Значит, федерализация будет происходить в условиях острейшей политической борьбы. Но кто ее будет оформлять? Янукович?

Верните дух!

– По вашему мнению, как дальше будут развиваться российско-американские отношения? Если посмотреть на ситуацию с той же ПРО, они сейчас вообще зашли в стратегический тупик. Или, может, Москва и Вашингтон находятся в каком-то временном клинче?

– Пока действует путинская концепция локального суверенитета, даже в клинче мы долго не выстоим. Чем она отличается, скажем, от моей? Для избранного президента суверенитет – квартира в доме под названием «мировой порядок». И сколько угодно можно ссориться с домоуправом – Соединенными Штатами – по поводу того, какую нам квартирку выделят. Но хозяин этого дома США и больше никто. Я же считаю, что России и всем нам нужен другой дом, я сторонник другого мирового проекта, где квартиры распределяются совершенно по иному принципу.

Так, между прочим, было в Советском Союзе. СССР строил коммунизм. Не важно, что под этим имелось в виду, но это был альтернативный глобальный проект, где Россия строила свои квартиры и распоряжалась ими по своему разумению. Если бы проект продолжал работать, всем сегодня однозначно было бы на порядок комфортнее, чем в том, что мы получили в итоге.

Я убежден, что в чужом доме нам места не было и нет. Украине и многим другим там тоже места не найдется. И уж точно нет места Казахстану. Или Армении, которой придется выбирать – быть ей рабой Турции или Ирана. Мир беспощаден, и поэма под названием «Суверенитет» сегодня – не для средних и малых стран.

Таково мое видение мира. И я всегда говорил, что Россия обречена снова стать сверхдержавой, и что «СССР 2.0» – это неизбежность. Другое дело, что для его создания нужно иметь историческую страсть, исторический драйв.

– А откуда этой страсти взяться?

– Это проблема духа. Бывает момент, когда людей ломают, и затем они живут как свиньи, радуясь этому. А бывает, когда люди возгораются и хотят какой-то другой жизни. Вот и все. В общем, девиз такой: «Верните дух!»

– Но то, о чем вы говорили, иррационально…

– Во-первых, рациональный дискурс закончился еще лет 30 назад вместе с проектом модерна. Поэтому постоянные апелляции к рациональности запоздали. Во-вторых, в России рациональным образом не происходит ничего. В-третьих, проблема духа существует не только у нас. Вот вам Польша. В 50-х гг. XVII в. она была раздавлена шведами и гнила, но внезапно ударил колокол в Ченстохове, о чем писал Сенкевич, польский дух проснулся, и все завоеватели убрались восвояси, хотя и на время.

Или Греция в XIX ст. Байрон на стороне восставших греков:

Встревожен мертвых сон, – могу ли спать?

Тираны давят мир, – я ль уступлю?

Созрела жатва, – мне ли медлить жать?

На ложе – колкий терн; я не дремлю;

В моих ушах, что день, поет труба,

Ей вторит сердце…

Подобных историй много. Как, например, проснулся дух во время Великой Отечественной войны? Перед этим все шло ни шатко ни валко, а потом раз – и проснулся. Человек – существо не до конца рациональное.

– Во время перестройки, видимо, тоже удалось разбудить некий дух, он явно был. Но направили его на деструкцию, распад. И распад пока продолжается. Выходит, имеем дело с процессом, поддающимся управлению?

– Да. Государство – это средство, с помощью которого народ развивает свое историческое предназначение. Если это понимание убивают и объясняют народу, что государство, условно говоря, – комфорт, вкусная и сытная еда, и он начинает рычать: «Мы хотим норррмальной жизни!» – то, конечно, эти люди теряют все. «Норррмальной» ли жизни хотел Тарас Бульба? За нее ли он горел на костре? Об этом ли мечтали молодогвардейцы?

Что вообще значит человек, «когда его желанья – еда да сон? Животное, не боле». Нынешняя попытка раздавить человека потребительским обществом – это еще один шаг к колоссальному неравенству. В двери мира сего стучится идея просто сумасшедшего неравенства, как мы считаем, по сути гностического. В том смысле, что дух принадлежит якобы только высшей касте, у всех остальных его как бы и нет. Эта идея будет воздвигнута, как только потребительское общество погасит дух окончательно. Главная задача адептов этой идеи именно в том, чтобы подавить дух… Взгляните, как ходят эти мертвые толпы вокруг нас.

Но что я вдруг вижу сейчас посреди таких толп? Тысячи и десятки тысяч молодых людей, кому по 25–35 лет, они уже имеют своих детей, и они приходят ко мне и говорят: да, мы выжили, выстояли, но мы не хотим жить только для себя.

Это – Россия! В этом смысле она есть. Через асфальт вдруг пробивается такая вот странная трава. И это не отдельные экземпляры, а процесс. Дальше кто-то его должен просто оформлять.

– В 1990 г. вы баллотировались в Верховный Совет РСФСР, и в вашей предвыборной листовке (мы обнаружили ее на сайте Государственной исторической публичной библиотеки РФ) было сказано, что финансовые средства между республиками распределяются несправедливо, и Россия из-за этого теряет миллиарды рублей. А вот на Украине многие убеждены, что они всю жизнь кормили россиян. Что скажете на это?

– Сейчас об этом говорить бессмысленно: если спокон веков кормили, а теперь перестали, значит, все хорошо и незачем возражать. Второе. Эта листовка – фальшивка, которая уже давно блуждает по интернету. На ней нет моей подписи и нет никаких реквизитов. То, что вы видели, – все, что могли «нарыть» на нас наши враги за гигантское количество времени. Какие-то люди то ли с провокационными целями, то ли в порыве страсти выпустили вот эту листовку. Ничего подобного я никогда не говорил.

Теперь о моей позиции, которую я занимал в то время: если кто-то поднимает вопрос об отделении от Советского Союза, то, конечно, можно его пугать тюрьмой и другими репрессиями, но если пошел сильный импульс, то главной темой обсуждения должны стать условия выхода из СССР. Мы говорим: вы решили отделяться – значит, мы вам ставим ряд условий. Экономических – и не только. К примеру, в Канаде несколько раз поднимался вопрос о разделении государства. Но было сказано: «Если делима Канада, то делим и Квебек».

Так и здесь, если делим Советский Союз (вопреки, между прочим, Хельсинкским соглашениям 1975 г., определившим нерушимость границ), то делимы и его составные части. А в них живут люди, у них ведь есть свое видение ситуации, и они не крепостные. Есть граждане, которые хотят одного сценария, есть и те, кто хочет противоположного. Есть молдаване, которые хотят присоединиться к Румынии, но есть и приднестровцы, которые против. И они такие же граждане, имеющие такие же демократические права, что и остальные.

Поэтому если какая-то часть страны начала требовать отделения, это не нужно подавлять, этому необходимо противопоставить другую гражданскую энергию. И тогда, возможно, процесс свернется полностью.

Не просто тоска, а внутренний бунт

– Позвольте процитировать известного театрального режиссера Марка Розовского: «Это бенгальский огонь, который скоро прогорит. Кургинян – абсолютно достоевский типаж: даже не бес, а мракобес с политическими амбициями, который понадобился сначала КГБ, а потом и новой кремлевской администрации» («Собеседник», 2.03.2012)…

– Я не понимаю, что здесь сказано: содержания – ноль. В свое время этот Розовский, влюбленно глядя на меня, пел «Когда твой друг в крови…» Теперь он, как и вся либеральная интеллигенция, преисполнился ненависти ко мне. Но что он сказал?! Друзья Розовского уже давно обвинили меня в том, что я имел отношение к «особым папкам ЦК», высшей политической разведке партии, к которой – чтоб вы знали – Комитет госбезопасности боялся подойти на километр (и это правда). А вообще: то меня обвиняют, что я резидент «Моссада», то говорят, что я главный посредник на переговорах с иранскими муллами. Но надо выбирать: или КГБ, или «особые папки ЦК», или «Моссад», или с муллами.

Что там дальше? «Бенгальский огонь»? Он горит уже 25 лет, и все это время они его обсуждают.

Для меня Розовский – нервный актерский типаж. Его пугают чем-то, он возбуждается, пытается что-то говорить, но сказать-то ничего не может. Характерное свойство людей, нападающих на меня: нечего им сказать. Поэтому или вытягивают какую-то фальшивую листовку, или произносят какие-то слова, но когда начинаешь разбирать слова, оказывается, что они лишены смысла.

Могу привести еще один пример: мои противники постоянно заявляют, что я все проваливаю, за что берусь. Хотя ни в одной кампании, которая заканчивалась поражением, я не участвовал. Сейчас обвинили меня в том, что я обеспечил победу Путина. Так проваливаю – или обеспечил победу?

– Сергей Ервандович, вы окончили Московский геологоразведочный институт, потом театральное училище им. Б. Щукина, были режиссером, затем занялись политикой. Почему вы оставили театр – тесно стало в режиссерском амплуа?

– Все было иначе. Мой отец – крупный историк, мать – филолог. Я родился в семье, которая является классическим советским «миксом»: отец родом из глухого армянского села, а прабабушка по матери – княжна Мещерская. Все смешала советская власть. Я вырос в гуманитарном климате московской профессорской семьи. Когда пришло время выбирать, то я понял, что поступление в вуз того же профиля, что был у родителей, предопределит мою судьбу раз и навсегда.

К тому же мой ближайший друг не хотел идти ни в гуманитарный, ни в технический вуз. И мы с ним решили двинуть в геологоразведочный, считая, что это сродни экстремальному туризму (это нас привлекало).

Вдобавок я какое-то время учился в специализированной матшколе, где приобрел аллергию к атмосфере элитарности. В общем, на мехмат я идти не хотел, геологический вуз мне казался более притягательным. Когда я осознал, что там нужно чертить и ковыряться в камнях, было уже поздно. Но меня схватила кафедра математики. Защищался я уже как кандидат физико-математических наук. Потом во время работы над докторской я поступил в Театральное училище им. Б. Щукина. Театром я начинал заниматься еще в школе, и с той поры не было года, чтобы не поставил спектакль. Щукинское училище окончил с красным дипломом. У меня к этому времени уже был, по сути, создан свой театр. Нужно было выбирать между ним и наукой. Я выбрал театр.

В общем, получается, что гуманитарными науками, в т. ч. философией, я занимался всегда. Но в советское время изучать их на соответствующих факультетах значило оказаться в очень зашоренных догмах. Ничего тогда не было опаснее, чем развивать коммунистическую идеологию. На это во власти обижались даже больше, чем на диссидентство.

Ну а театр мой всегда был связан с философией, он был в каком-то смысле лабораторией, и когда началась перестройка, мы тут же сформировали научный центр (единство культуры и науки, кстати, это моя давняя тема). Но чего никогда не хотел – это быть политиком и заседать в парламенте. Свою политическую деятельность в условиях начинающегося распада СССР я воспринимал как некую миссию, поскольку считал такой распад мировой катастрофой. Себя же видел некоего рода сдерживателем этого процесса. Мы довольно много сделали, и мне не в чем себя упрекнуть, кроме одного: если бы я не надеялся на КПСС, в ряды которой вступил, когда из партии начинали бежать, а собирал бы такие митинги, как на Воробьевых горах, – то, может быть, противодействие развалу Советского Союза было бы более активным и результативным.

Всем, чем я занимался в те годы, занимаюсь и сейчас. У меня театр – называется «Театр «на досках». Идут пьеса за пьесой, я драматург – говорят, что даже совсем не графоман. Вот так. А то, что будто бы я мечусь из стороны в сторону – из геологии в театр, из театра в политику, – это выдумка злопыхателей.

В конце концов, жизнь г-на Гавела не полна ли самыми неожиданными переворотами? А какая реальная профессия у Немцова? Не говорю уж об Удальцове, у которого вообще ее нет. Тогда какие ко мне вопросы?

– У вас есть политические амбиции?

– Мысль, что я сяду в какой-нибудь кабинет в парламенте или еще где-то, вызывает у меня не просто тоску, а глубокий внутренний бунт. Год назад ко мне пришли молодые люди, которые в духовном плане чудом выжили в страшные 90-е. Их много. Мне кажется важным оформить их организационно и политически. Будет новая левопатриотическая структура. Возможно, она приобретет вес (во всяком случае, нас уже на несколько порядков больше, чем активистов «Левого фронта»). Моя задача, чтобы они стали силой и, возможно, еще до катастрофы сумели повернуть Россию. А ее перспективы, если продолжать сидеть на месте, мне представляются мрачными – все страны, связанные с изменой советскому единству в конце 80-х, кончат плохо.

– Сергей Ервандович, вы в разговоре довольно часто употребляли слова «ад», «преисподняя», «катастрофа», «мрачные» – и все это о нынешней РФ. Даже немного непонятно: как вы относитесь к Родине, не будущей, не прошлой, а той, что существует сегодня?

– Последнее время я часто слышу: «В этой стране больше нет людей, которые могли бы учить вас, как надо любить Россию».

Аналитика судьбы

(Впервые опубликовано в газете «Завтра», № 34, 2012)

Всем ясно, что мир катится к Третьей мировой войне. Всем ясно, что Россия накрывается «медным тазом». Что должен делать аналитик? И нужен ли в этой ситуации аналитик? Что именно неясно? Что в Сирии руками американцев сотворяется страшная пакость? Что они втащили в Сирию 6 тысяч головорезов из Аль-Каиды? Может быть, неясно и теперь, что американцы не могут без войны? Что, изуродовав Ливию, они готовятся теперь изуродовать всю Африку, а потом и весь мир? Что у них там творятся свои разборки – вот уже Конгресс решил разбираться с Федеральной резервной системой! С хорошей жизни подобного не решишь! Что еще неясно? Что духовный лидер Ирана Хаменеи призвал Иран готовиться к концу света? И одновременно провел совещание с представителями всех родов войск? Неясно, чьи корабли входят в Средиземное море? Как втягиваются в ближневосточную воронку одна страна за другой? Как рушится Европа?

Стоп. Когда это все начиналось, нужны были тонкие аналитические инструменты. Но сейчас-то это все на поверхности. И что нужно? Направить тонкие инструменты внутрь этой реальности? Выявить ее тонкие неочевидные черты?

Зачем? Для того чтобы кого-то развлечь? Тонкие черты реальности нужно выявлять для того, чтобы политический герой мог встретиться с реальностью и воздействовать на нее, спасая мир от гибели. Это настоящая задача – аналитика. Отказ от нее в пользу любой другой задачи – это превращение самого себя в развлекателя, аналитического шута. Не буду я этим заниматься! Я лучше скажу правду в лицо политическим героям. Поставлю перед их лицом настоящее зеркало.

Таковым является не analytics с детализациями. Теперь разговаривать можно только на языке аналитики судьбы. А раз так, на этом языке и будем разговаривать.

И жестко оговорим, что главная проблема состоит не в том, что нельзя выявить тонкую структуру реальности. И даже не в том, что нельзя на эту реальность воздействовать, нащупав ее особые точки. Все это можно. Но в одном случае: если политические герои не уклоняются от встречи с реальностью. А они от этой встречи тщательно уклоняются, как по всему миру, так и у нас в России. Они с этой реальностью даже соприкоснуться боятся. И в этом суть. Беседую с крупнейшими экспертами в Израиле. Во время беседы все уклоняются от признания очевидного – американцы видят в радикальном исламизме стратегического партнера, меняют тип глобальной власти и так далее. За чашкой кофе эксперты добавляют к тому, что я говорю, такие детали, что пот прошибает. Спрашиваю: «А что ж вы дурака валяете?» Отвечают: «Очень страшно это признать». Но ведь то же самое и в Иране, и в Индии, и в Европе, а уж у нас…

Страх правит бал – страх соприкоснуться с реальностью.

А ведь надо не просто соприкоснуться. «Соприкоснуться» – это когда реальность проходит мимо тебя и чуть-чуть тебя задевает, так сказать, по касательной. Такой тип взаимодействия с реальностью характерен для эпох расслабленного полусна. Или – инерционного существования, при котором есть гарантии того, что следующий день будет напоминать предыдущий.

Сейчас же таких гарантий нет. Или точнее, есть гарантия того, что так не будет. Реальность достаточно отчетливо – не шепотом уже, но пока еще без надрывного крика – говорит нам всем: «Соприкоснуться со мной вам не удастся. Я на вас, родненькие мои, вскоре по-настоящему навалюсь. Так сказать, по полной программе». Мы все это слышим и в каком-то смысле даже понимаем. Что, Путин этого не слышит? Еще как слышит. Или совсем не понимает послания, исходящего от реальности? Да все он понимает. По-своему, конечно, но понимает.

Кстати, об этом самом «по-своему». Я всегда мечтал, что образуется каким-то таким волшебным образом пауза месяца этак на четыре, а лучше бы на полгода. И что ниспослана мне эта пауза будет раньше, чем я окажусь в маразме. И вот, коль скоро возникнет такая пауза, а я еще буду ничего себе, то мне удастся написать «Историю менталитетов». Не очерки, не эссе, а настоящую историю. Зачем написать? Для того, чтобы убедительно доказать, что люди делятся не на глупых и умных, а на разных. Что люди думают совсем по-разному. А то ведь мы негодуем: «Да как же он не понимает, что если уже случились сначала событие А, а потом событие Б, то вскоре, согласно закону такому-то, последует событие В?». Извините – это для вас есть некое А и некое Б, некий закон и В как следствие этого закона. Но для того, на кого вы негодуете, А – это вовсе не А, Б – это вовсе не Б. А законы ваши есть ничто иное как «клеветнические измышления». И даже когда случится В – тот, на кого вы негодуете, не заахает: «Вот ведь как справедливо говорил такой-то…»

Нет, тот, на кого вы негодуете, скажет совершенно иначе. Сообразно своему способу думать. Вы вот считаете, что он дурак и вообще не думает, а вы – умный. Но если вы умный, то вы должны понять, что он очень даже думает. И подобно тому, как вы, думая, используете определенные алгоритмы, определенный язык, так и он тоже думает, но использует другие алгоритмы, другой язык.

И это не расхождение в нюансах, это разные ментальные миры, понимаете? У вас и у того, на кого вы негодуете, эти миры разнятся не количественно, а качественно. Это абсолютно разные миры.

Непонимание этого обстоятельства проистекает из материалистической посылки, согласно которой бытие определяет сознание. А поскольку бытие у нас, в каком-то смысле, общее (все мы живем в мире с такой-то гравитацией, таким-то составом атмосферы и так далее), то и сознание у нас, в каком-то смысле, тоже общее. И эта наша общность сознания гарантирует нашу способность понимать друг друга в ходе общения.

Спросят: «А вы считаете, что способность понимать друг друга вообще отсутствует?»

Отвечаю: ничего подобного я не считаю. Считаю же я, что мы в принципе можем понимать друг друга, но по-настоящему воспользуемся этой возможностью только тогда, когда воспримем другого как совершенно своеобразную мыслящую систему и начнем постигать эту систему, уважать ее и так далее.

Вот тогда человечество получит шанс на некатастрофическое развитие в XXI столетии. А иначе Хаменеи будет говорить о пришествии Махди, а его противники – о плюрализме, правах человека et cetera. И в этом случае не будет ни развития, ни человечества.

Кстати, все, кто говорят, что человечество сумеет сохраниться, если прекратит развиваться – мягко говоря, лукавят. Человечество – как велосипедист. Может не упасть только до тех пор, пока крутит педали. В настоящий момент оно педали крутить перестает. И потому падает. Вот, в сущности, и весь смысл того, что происходит у нас на глазах. Потому-то для одних Махди, для других – ювенальная юстиция. Общий знаменатель исчезает у нас на глазах.

Порой мы вспоминаем, что он совсем исчезнуть не может. Это как толчок, который будит спящего. Мы вдруг каким-то чудом начинаем воспринимать другого, как именно другого. И думаем: «Надо же, каким же сложным должен быть этот самый общий знаменатель для того, чтобы мы, такие разные, могли вместе что-то зачем-то делать».

Тут мы начинаем понимать – повторяю, вдруг, случайно и ненадолго, – что общий знаменатель должен быть очень сложным. И потому он пока не найден вполне закономерным образом. Но раз он должен быть, хоть и очень сложным, то его в принципе можно найти. Все это мы понимаем на короткий миг пробуждения. Потом мы опять засыпаем. И во сне забываем о том, что общий знаменатель может быть только очень сложным.

Во сне мы видим себя одинаковыми и делаем из этого серию сокрушительных выводов: раз мы такие одинаковые, то общий знаменатель должен быть простым, раз он должен быть простым, то нахождение его – дело плевое и быстрое, раз дело плевое и быстрое, а мы общий знаменатель не нашли, то его просто нет. Мы ищем черного кота в темной комнате и не находим его потому, что его просто нет!

Сделав сокрушительный вывод о том, что общего знаменателя просто нет, мы перестаем хотеть жить. Чем в большей степени мы перестаем хотеть жить, тем в большей степени мы хотим уничтожить себя и все вокруг. Убедившись, что позитивного консенсуса нет («раз мы одинаковые, он должен быть простой, раз он должен быть простым, то нет труда его найти, а раз мы его при этом не находим, то его нет»), мы быстро находим негативный консенсус, консенсус взаимной ликвидации. И с ликованием начинаем сосуществовать в рамках этого консенсуса, то бишь уничтожать друг друга.

Это нам только кажется, что мы – иранцы, израильтяне, русские, американцы, индийцы, китайцы и так далее – боремся за жизнь, за место под солнцем. И потому конфликтуем. А на самом деле мы не конфликтуем вовсе, мы радостно в едином порыве уничтожаем себя и все человечество. Мы ликуем оттого, что обрели, наконец, то, что искали больше всего – общий знаменатель в виде воли к смерти.

Обо всем этом я думаю ночами, когда вдруг просыпаюсь от какого-нибудь скверного предчувствия. Которое потому и скверное, что через короткий промежуток времени превращается в скверную же реальность.

«Да ниспослана мне будет пауза, – думаю я тогда, – да напишу я историю менталитетов, да прочтут ее люди, да научатся… и так далее». Но обо всем этом я думаю ночью, и то не всегда. А только в моменты, когда я просыпаюсь от острого понимания той или иной надвигающейся пакости.

А потом приходит утро. И реальность наваливается на меня всей своей многопудовой тушей. Именно наваливается, а не прикасается с тем, чтобы пройти мимо. И я начинаю с ней бороться. Иногда – даже небезуспешно. Но, чем успешнее очередной раунд этой борьбы, тем яснее понимание, что паузы не будет, что назавтра она опять навалится на меня с утроенной силой, и так далее.

Понимая все это, я понимаю и другое. Что эта самая реальность пока что подобным многопудовым образом наваливается отнюдь не на каждого, что многим удается от этого ускользнуть. И я начинаю видеть, как они ускальзывают. Я просто вижу это. Причем не в коротких ночных «инсайтах», а почти постоянно.

Я начинаю различать стили ускользания от реальности. Вот этот от нее отпрыгивает, а этот уворачивается, как гениальный матадор. А этот – бежит в укрытие, а этот – работает в стиле самых изящных восточных единоборств, не карате даже, а какого-нибудь ушу.

И я вдруг понимаю, что ускользание от реальности – это тоже своего рода консенсус. Что ускользание от реальности продиктовано остаточным желанием жить.

Я вижу этот остаток в глазах Путина и Обамы, Нетаньяху и Ахмадинежада. Я вижу, как с каждым виртуозным ускользанием от реальности уровень желания жить чуть-чуть понижается в каждом из ускользающих виртуозов. Я вижу, что этот уровень понижается почти синхронно. И что когда он понизится до нуля сразу у всех, то триумф воли к смерти, наконец, свершится.

И я понимаю, что это произойдет достаточно скоро. Потому что со смертью может бороться только полноценная жизнь. И не просто полноценная, а совсем полноценная. В этом смысле ускользание есть то, о чем говорил, герой Достоевского: «Это уже не жизнь, господа, а начало смерти».

Мы находимся уже не в начале смерти, а в ее третьей четверти.

Завершив же четвертую четверть, человеческие особи, так старательно делающие вид, что они наслаждаются потреблением, перестанут врать самим себе по поводу того, что хотят жить, и начнут делать то, чего им, наконец, захочется больше всего на свете. Начнут умирать. Коллективно и радостно. Посылая ракеты, кидая глубинные бомбы, взрывая ядерные, химические и бактериологические заряды.

Когда уходит дух жизни и дух истории, приходит дух смерти, дух небытия. Называть это пришествие вторым пришествием духа жизни – значит делать глубочайшую метафизическую ошибку.

То, что Хаменеи кажется пришествием Махди, является действительно пришествием, но иным. Это пришествие не духа жизни, а его антагониста. Дух жизни так не приходит.

Откуда же это исчерпание духа жизни? Оно связано с исчерпанием определенной модели развития и всего того, что эту модель питало. Вместе с нарастанием исчерпания нарастает и нежелание жить. Оно уже нарастало сходным, но не таким страшным образом в начале XX века. И обернулось Первой мировой войной, особо ужасной по причине своего вопиющего бессмыслия.

Убежден, что это бы и кончилось полным уничтожением человечества, если бы не коммунизм. Полноценный коммунизм и впрямь является другой моделью развития. То есть историческим проектом – живым словом, творящим живую жизнь.

Не доосуществившись в этом качестве (Эрих Фромм назвал такое недоосуществление «гуляш-коммунизмом»), коммунизм начал умирать. В чем ему ликующе помогал западный либерализм, утверждавший, что обладает своей уникальной и единственно верной моделью развития («модерном»). Затем стал умирать модерн. Оказалось, что новой модели развития нет вообще, а старая загибается на глазах.

Начались бегства от реальности (ускользания эти самые), дополняемые танатическими судорогами. Увлекшись этим, человечество изредка оглядывалось на Россию. Которая и впрямь является единственным держателем альтернативных моделей глобального развития.

Но видя, с какой страстью нынешние герои русского политического романа «Преступление и наказание» прячутся от своего Я («вы и убили-с») и распухающего внутри него суицидального комплекса – мир стал догадываться, что Россия не собирается ни зачинать, ни рожать новое слово, в чем, в сущности, и есть ее историческое предназначение. Догадка эта крепнет с годами. И чем больше она крепнет, тем больше мир ненавидит Россию. Да, Россию вообще, но в особенности героев указанного мною выше политического романа, пытающихся сочетать несочетаемое. То бишь сохранить Россию как державу, дающую им статус, и отказаться от того, что является неотменяемым участием России в мировом разделении особого труда, труда по предъявлению смыслов.

Такое сочетание несочетаемого делает героев русского политического романа особыми виртуозами в том ремесле, которое сейчас так востребовано на элитных – политических и иных – рынках. Ремеслом этим является ускользание от реальности. Герои обижаются: «Они ускользают, а нам нельзя?» Им отвечают: «Но мы-то ускользаем сообразно своей историософии, а вы куда лезете?»

Так и живем. Герои ускользают от реальности, превращаясь уже в супервиртуозов. Чем виртуознее они это делают, тем больше мир их ненавидит. А герои недоумевают: «За что?»

Но Бог с ними, с «героями». Поговорим о судьбе России. И признаем, что у сегодняшней России нет ничего, позволяющего ей продолжить историческое бытие в XXI веке, коль скоро это бытие будет продвижением от трех четвертей смерти к семи восьмым или восьми девятым.

Да Россия и не хочет жить, медленно переползая от семи восьмых к восьми девятым. Она уж лучше быстро пробежит дорогу к десяти десятым. И либо сама завалится в небытие, восторженно освобождаясь от остатков воли к жизни и радостно обретая полноту воли к смерти («программа-минимум»), либо завалит с собой в небытие все человечество («программа-максимум»).

Впрочем, без России мир просто будет вяло двигаться от семи восьмых смерти к восьми девятым. И даже если спасется в момент гибели России, что маловероятно, он чуть медленнее, но таки дотопает до десяти десятых.

Спросят: «Как это у России ничего нет? И ресурсы есть, и территория. И мало ли еще что».

Отвечаю: Россия выходила живой из сложнейших исторических переплетов только за счет альтернативной модели развития.

Если факты для вас еще имеют значение, то вы не можете не признать, что это именно так. Признав же это, признайте и другое. Что теряя потенциал альтернативности в том, что касается всемирно-исторического развития (да-да, именно всемирно-исторического развития, а не какого-то там особого пути:»весь взвод идет не в ногу, один господин прапорщик в ногу»), Россия теряла все.

Я мог бы привести даже математическую кривую. Вот волна роста способности России к развитию на собственных и всемирно-исторически значимых основаниях. Вот волна спада способности России к развитию на собственных и всемирно-исторически значимых основаниях. А вот явно порожденная этой волной волна территориального, промышленного, культурного и иного умаления России («цикл свертывания» России).

Существует беспощадная корреляция между одним и другим. В математике почти все корреляции носят характер размытый, статистический. В данном случае, речь идет о корреляции, при которой множество точек прямо ложится на одну линию.

И что?

Горбачев, декоммунизируя СССР, что делал? Он насильственно побуждал Россию отказаться от собственной – альтернативной и всемирно-исторически значимой – модели развития. То есть он по воле своих иноземных опекунов обеспечивал свертывание России. Говоря о том, что горбачевская декоммунизация, она же «перестройка», была насилием, я отвечаю за свои слова. Речь шла о неслыханном насилии – информационном, психологическом и метафизическом.

Одновременно и согласованно эти методы еще никогда не применялись в истории. Россия начала сворачиваться и умирать. Остыли заводы, перестала рожать земля, началось массовое вымирание населения. Почему? Потому что исчезла необходимая России живая вода, она же воля к альтернативному всемирно-исторически значимому развитию.

А вне этой воли искусственно Россию побудить к жизни нельзя. Что значит сотворить чудо? Это значит начать новую волну, волну роста новой и исторически преемственной альтернативности. И не абы какой, а всемирно-исторически значимой, дающей шанс на новый тип развития всему человечеству.

Без этой волны Россия не начнет разворачиваться. Она умеет разворачиваться только так. А не разворачиваясь, она продолжит сворачиваться.

В чем была политика Ельцина? В том, чтобы свести к нулю способность России к самостоятельному альтернативному всемирно-исторически значимому развитию. К чему привела эта политика? К еще большему сворачиванию России.

Что сделал Путин? Он начал механически препятствовать сворачиванию – в Чечне и не только. Ему удалось побудить Россию сворачиваться медленнее, но разворачиваться она не стала все по той же причине. Россия не будет разворачиваться иначе как в условиях обретения нового и одновременно ей знакомого бытия – бытия подлинно мессианского.

В чем же содержание мессианства, если вычесть из этого содержания всю исторически обусловленную конкретику? Ясно в чем. В том, о чем я говорю. Мессианство – это способность вести за собой человечество вперед, то есть предлагать человечеству свою всемирно-исторически значимую альтернативную модель развития.

Масштаб и скорость развертывания России легко измерить количественно. Для этого есть как простейшие показатели (территория, население, промышленный потенциал), так и показатели чуть более сложные (геополитические позиции, авторитет в мире, духовный подъем народа, степень консолидации общества и т. д.). Так же легко измерить и показатели, характеризующие свертывание России. Ибо это те же показатели, но со знаком минус.

Гораздо труднее измерить то, от чего зависит и свертывание, и развертывание России. Так вот, можно показать, что чем интенсивнее мессианский накал, тем быстрее и мощнее идет развертывание. А чем интенсивнее антимессианский накал (что это такое, можете понять, посмотрев хотя бы выступления Сванидзе и Пивоварова), тем быстрее идет свертывание России. По степени антимессианского накала можете судить о том, насколько врагу надо нас свернуть до конца. Уверяю вас, когда Ципко начинает проклинать мессианство – это заказ. И чем надрывнее – тем заказ серьезнее. Да что там Ципко!

Совокупный антимессианский накал можно измерить количественно. В определенных интегральных единицах. Чем истошнее, дружнее, чаще и повсеместнее орут о «европейском выборе России» (сын Ходорковского, сам Ходорковский, Белковский и прочая, прочая) – тем серьезнее и строже заказ на сворачивание России. Я не шучу. Это действительно можно измерять количественно.

Градус мессианского накала предлагаю называть «Темес» (температура мессианства). Градус антимессианского накала – «Атемес» (температура антимессианства). Чем выше Темес, тем быстрее развертывание России, чем выше Атемес, тем быстрее свертывание России. Корреляция между указанными величинами фактически линейная и достаточно жесткая. А значит, любой политический курс в России следует измерять в Темесах и Атемесах. В этом, а не в словах о благосостоянии и «программах 2020».

Мне справедливо возразят, что если завтра кремлевским пропагандистам прикажут «темесить», то есть повышать температуру мессианской риторики, то всех стошнит.

Но Темес это же накал реального мессианства, а не симулякров, пиара и суррогатов. Где есть Павловский, там нет Темеса, а где есть Темес, там нет Павловского.

Мне столь же справедливо укажут, что одним «темесом» сыт не будешь. Нужна программа ГОЭЛРО, и ее воплощение. Согласен. Но никакие ГОЭЛРО в России не реализуются механически. Утром Темес – вечером ГОЭЛРО. Это, во-первых. И, во-вторых, там, где «Атемес», там никакого ГОЭЛРО не будет никогда. Там будет только новый горбачевизм.

Механически в России развертывание обеспечить нельзя. В непонимании этого – трагедия нынешнего патриотического прагматизма. Механически в России можно только сдержать свертывание. Да и то… Сколь бы механическим ни было сдерживание свертывания для самих прагматиков, оно в народе сразу же порождает и некую позитивную органику, она же – воспоминание о своем всемирно-историческом величии. А в чем такое величие измеряется? В градусе мессианского накала, в чем еще!

Начал Путин в 2000 году сдерживать свертывание самым что ни на есть механическим образом, и начались воспоминания о былом накале. Подчеркиваю, о былом! Нового накала не произошло. Но воспоминание о былом накале возникло. А где воспоминание о былом накале, там и…

Пиар на тему о советском гимне? Согласен. Но для кого-то пиар, а для кого-то… воспоминание… Со всеми вытекающими последствиями.

Медведев начал душить это воспоминание? Начал! Чем занялся печально знаменитый Совет Федотова? Лихорадочной эскалацией десоветизации: «Душить, душить скорее воспоминание! А ну как оно проснется!» Я не хочу сказать, что мы из этого выбрались. Но впадали мы в это тогда по чисто перестроечному лекалу («десоветизация» как аналог «денацификации» – и понеслось). Так ведь?

А что такое модернизация «по Юргенсу», о которой при Медведеве стали говорить столь же бессмысленно и яростно, как и в эпоху первой перестройки?

С одной стороны, это как бы развитие, а с другой стороны – сведение к нулю всего, что связано с Темесом, то есть с выдвигаемой нами альтернативной всемирно-исторической моделью развития. А значит это коварное наращивание Атемеса. Коварное, потому что осуществляется под желанным для всех соусом развития. Развитие? КАКОЕ развитие?

Ежу понятно, что модернизация – отказ от самой возможности каких-либо альтернативных моделей развития. Мол, не бывает каких-либо альтернатив. Модель одна, одна, одна! И стоило три раза прокричать «одна», как она навернулась под фанфары.

Все стали ускользать от понимания, что она навернулась, и вопить, что сие есть всего лишь кризис. Кризис? Кризис – это когда у вас температура повышается, и вы выздоравливаете. А при онкологии температура не повышается, да и при СПИДе тоже.

Кризис? Что сделали за 4 года? Больной пухнет от водянки под названием «дензнаки». Западная сладкая жизнь не только теряет сладость! Ведь вряд ли можно назвать сладкой, например, испанскую ситуацию! Как-никак 50-процентная безработица среди молодежи. Но и это бы еще полбеды! Намного хуже то, что западная жизнь начинает приобретать черты антижизни, расчеловечивания. Чего стоит одна только ювенальная юстиция. А ведь к ней все дело не сводится.

Нет, не кризис все это, господа, а также товарищи. Ох, не кризис – это агония модерна. А вы что делаете? Вы ускользаете, вы не хотите видеть корчи больного, не хотите слышать его предсмертные крики и восклицаете: «Модернизация!»

А еще, вдобавок, и действуете-то вы вопреки всему мировому опыту модернизации. Что сие показывает? Что вы не модернизируете страну, а ускользаете – каждый на свой манер – от несомненного факта сворачивания России. И вы не хотите понять, что источником этого сворачивания является сама ваша модернизация. Нежелание понять очевидное – это и есть ускользание, так ведь?

К 2011 году доускользались, докувыркались со своим Атемесом до перестройки-2 с ее карнавальными действами на Болотной и Сахарова. Ведь сами устроители назвали это карнавалом!

А что такое карнавал? Это дозволенные антисистемные оргиастические выплески, жестко регулируемые церковью как системой – по сигналу системы начинаются, по сигналу кончаются. И только если оргия регулируется – она не разрушает систему сразу же. Но если система перестает регулировать «это», тогда о-го-го. Ведь корни-то «этого» каковы? Откуда все тянется? Из глубокой древности, глубочайшей. Где карнавал, там и сатурналии, где сатурналии – там Баал. Дорожка эта тянется известно куда – к последним безднам, к древнейшим культам сладостного поклонения смерти и тьме.

Этот темный характер новых политических карнавалов очевиден каждому, кто не хочет ускользать от понимания очевидного. Но ведь все ускользают. Закройте глаза и вы увидите этот танец коллективного ускользания. Вы увидите даже то, в какой пластике ускользают от понимания разные герои нашего политического романа.

Итак, и модернизация, и стабилизация – это формы ускользания от того единственного, что может обеспечить развертывание России, а все, что не обеспечивает развертывание, обеспечивает ее свертывание, в том или ином темпе.

Сейчас наращивание Атемеса произошло в связи с вхождением в ВТО. Еще большее наращивание произойдет с принятием ювенальной юстиции. Любое принуждение России заниматься чем-либо, кроме как альтернативным всемирно-исторически значимым развитием, – обеспечивает ее свертывание. Понимаете? Так было всегда. Но теперь, в условиях агонии классической западной модели развития, это все приобретает очевидный и абсолютно терминальный характер.

Воистину, классики были правы, говоря о слабом звене в мировой цепи. А что такое слабое звено? Это звено, в котором негативные процессы приобретают колоссальное ускорение. Свертывание России, связанное с отсутствием миссии, дополняется свертыванием, связанным с коллапсом Запада, то есть того, что этой миссии противостояло и считало этой миссией себя.

Семь восьмых дороги к смерти пройдено. Будем и дальше идти тем же путем? Или одумаемся?

Хочу быть правильно понят. От того, что Россия уйдет из ВТО или откажется от ювенальной юстиции, она не начнет развертываться, она просто не будет так быстро свертываться. Развертываться она начнет только когда обретет миссию. Человечество будет жить в XXI веке только в случае, если Россия ее обретет, то есть заявит миру свой новый альтернативный проект всемирно-исторического развития. И покажет, что этот проект реализуем. Чем быстрее Россия начнет это делать, тем больше шансов на жизнь есть и у нее, и у человечества.

Спросят: «А это вообще возможно?»

Клятвенно заверяю, что возможно это и только это. Мы можем и должны поднять реальную мессианскую температуру (Темес) и подавить Атемес. Тому есть реальные прецеденты.

Потеряв Землю Обетованную, еврейский народ, униженный и рассеянный, тысячелетиями повторял: «До встречи в Иерусалиме». Встреча произошла. Кому-то это нравится, кому-то нет, но она ведь произошла. Не будем обсуждать качество этой встречи, обстоятельства, ее обеспечившие, и так далее. И только признаем, что она произошла. Тем самым признаем, что воля творит чудеса, и что новые исторические проекты, то есть воплощенные в жизнь тексты, возможны. Признав это, вспомним самих себя другими – гордыми людьми, обладавшими своей всемирно-исторически значимой моделью развития. Вспомнив же это, скажем: «До встречи в СССР!»

Сергей Кургинян

Стругацкие Лебеди

(Интервью с Сергеем Кургиняно впервые опубликовано в газете «Завтра», 14.01.2012)

– Уважаемый Сергей Ервандович! Темой нашего разговора будут братья Стругацкие. Вернее, их творчество – весьма заметный феномен отечественной культуры, охватывающий период с 60-х по 90-е годы прошлого века. Его пик популярности, похоже, пришелся на середину 80-х годов. Но и до того книги Стругацких выходили миллионными тиражами, по ним ставились спектакли, снимались и шли в широком прокате фильмы. У Стругацких сформировалась не просто настоящая армия поклонников – воспитанные на их творчестве люди во многом стали движущей силой тех изменений, которые произошли в нашем обществе. В кругах отечественных «реформаторов» Стругацкие обладали и обладают гигантским авторитетом. Достаточно упомянуть, например, известную цитату из Чубайса: «Егор Гайдар как-то позвонил мне и говорит: «Ты думал, что из себя представляет мир Стругацких? Ты вспомни их роман „Трудно быть богом“. А ведь это и есть либеральная империя, когда приходишь куда-то с миссией и несешь с собой нечто, основанное на свободе, на правах человека, на частной собственности и предприимчивости, на ответственности. Бремя правого человека». Или такой знаковый факт, как женитьба самого Егора Гайдара на дочери Аркадия Стругацкого Марии. Или название нашумевшего в свое время доклада ИНСОР «Россия. Полдень. XXI век»… Таких «фактиков» очень много, и есть ощущение, что они где-то, на каком-то уровне очень жестко соединены между собой.

Вы тоже обращались к их творчеству – в качестве театрального режиссера. Как вам видится феномен Стругацких, его возникновение, развитие и та роль, которую он сыграл в отечественной истории последних десятилетий?

– Прежде чем отвечать на ваш вопрос, я считаю необходимым зафиксировать один очень важный момент.

Есть люди, для которых научная фантастика значит очень многое. Есть поклонники научной фантастики, которые детально знают ее, интерпретируют и даже развивают, есть целые клубы любителей фантастики. Я их очень ценю и уважаю. Но как бы много их ни было, и как бы далеко они ни заходили в своих изысках и поисках, отправной точкой того, что они делают и думают, их ключевыми словами, будут цитаты: «и тогда дон Румата…», «дон Рэба, орел наш…» и так далее. Им это нравится, они это любят, для них все это очень вкусно.

Я не могу любить такой функционал. Я не очень хорошо знаю нашу научно-фантастическую литературу, но в эстетическом смысле она для меня делится на очень плохую и просто плохую. Очень плохо писал Ефремов и просто плохо писали Стругацкие. Я не могу восхищаться тем, как это сделано. Это – не мое. Я воспитан на другой литературе. Я воспитан на Томасе Манне, Уильяме Фолкнере, высокой русской и западной классике. Я – не из технократической семьи. Все мои корни, все мои личные коды – все связано с гуманитарными науками: с филологией и литературой, поскольку это мать; и с историей, поскольку это отец. Я в этом гуманитарном котле варился и варюсь до сих пор. Мое формальное образование здесь не играет главной роли, оно вторично. Я могу от этой точки двигаться к Борхесу, или – уже с трудом – к Честертону. Но я не могу от нее двигаться в сторону братьев Стругацких. Такой путь для меня попросту закрыт. Это так и никогда не будет иначе. Можно считать это достоинством или изъяном, но к подобного рода литературе я отношусь с некоторым высокомерием. Это не значит, что я с таким же высокомерием отношусь к тем, кто ее любит, кто не мыслит своей жизни, своего существования без нее. В этом смысле, как говорила моя дочь, когда была совсем маленькой, моей маме, своей бабушке, в ответ на уговоры любить собак: «Давай ты будешь любить собаков, а я кошков».

– Иными словами, «сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь!» – это не ваша позиция?

– Конечно, нет. Просто отсутствие литературных достоинств у братьев Стругацких для меня – неотъемлемая часть характеристики их творчества. Вот полупроводник. В нем есть электроны, а есть «дырки». «Дырки» – тоже нечто, и нечто, весьма важное с функциональной точки зрения. Поэтому факт наличия литературной «дырки» у Стругацких я должен был зафиксировать, чтобы двигаться дальше. Заранее прошу прощения у тех, кто считает иначе – я не собираюсь с ними дискутировать или их переубеждать.

Итак, для меня творчество братьев Стругацких – это не литературное, а социальное явление. И социальное явление огромное, совершенно не соответствующее мизерной литературной составляющей его. Моя оценка этого явления исходит из представлений о том, где было наше спасение, и где – наша погибель. Говоря «наше», я говорю, конечно, о советской цивилизации.

Внутри Советского Союза сформировались очень дорогие для меня внутренне ценности и группы, которые я называю постиндустриальными или Сверх-Модерном. В основном, конечно, это технократические, научные и другие социальные пласты, в силу абсолютизации марксизма очень отчужденные от мирового гуманитарного контекста, но очень продвинутые и состоятельные в тех проблемах, решением которых они занимались. Для меня это был несомненный актив, «золотой фонд» советского общества по состоянию, скажем, на 1985 год. Я себя к этому активу относил и его рупором в некотором отношении являлся, поскольку мой театр тогда был суперпопулярен именно в этих слоях, которые мы поднимали на революцию.

– Вы тогда были революционером?

– Да, мы хотели революции в СССР. Мы понимали, что только она может спасти советскую цивилизацию, которая должна перейти в постиндустриальный этап. Для этого нужно было очень мощное доразвитие коммунистической идеологии. И если бы мы в этом преуспели и повели за собой советский технократический актив – я уверен, мы бы жили сегодня в стране «номер один» по всем показателям: экономическим, социальным, культурным. Америка и Китай, как сейчас говорят, курили бы в сторонке.

Но для этого нужен был прорыв, возможный только в условиях революции. Революция могла быть «сверху» или «снизу» – это неважно. Либо этот актив должен был возглавлять массы и вести их на прорыв, либо его должна была подержать некая часть властной советской элиты, на что мы и рассчитывали.

– А что вы хотели уничтожить, устранить в ходе этого прорыва, этой революции?

– Здесь у меня есть несогласие с теми, кто говорит о Советском Союзе исключительно в ностальгическом ключе. Речь шла о ликвидации тех застойных явлений, которые стали нетерпимыми уже к середине 80-х годов, но под «демократической» вывеской приобрели просто катастрофический характер. Всей этой системы полусонных управленцев, не способных решать и даже ставить задачи постиндустриального развития, паразитирующих на «сырьевой игле»…

– Сергей Ервандович, можно ли сказать, что речь идет о социальном слое, который монополизировал производство такого идеального продукта, как управление?

– Нет, речь идет о том, что они могли управлять только той страной, которую имели. Они понимали, что в новом постиндустриальном формате лишатся всего. Что у них нет ни мозгов, ни желания ни для чего другого. Они не понимали, зачем это делать, и – главное! – бессознательно чувствовали, что этот постиндустриальный формат уничтожит их как класс. Что могут делать извозчики в стране автомобилей? Класс извозчиков-бюрократов исторически был заинтересован в том, чтобы автомобилей у нас не появилось. Нет, против собачьих или оленьих упряжек они в принципе ничего против не имели. Но выпускать из рук привычные вожжи: во имя развития, во имя любви к Родине или по какой-то иной причине, – они категорически не хотели и не могли. Каждый конкретный человек готов был сто раз освободить свое место и уйти на пенсию или куда угодно еще, чтобы только Родина жила и развивалась, а вот класс в целом – нет, никогда.

Поэтому и нужна была революция. Мы говорили об этом, мы ощущали себя пусть недооформленной, но все-таки партией, так сказать, революционного когнитариата – это тоффлеровский термин, который я готов применять, – и для номенклатуры были к 1985 году, наверное, опаснее, чем все остальные вместе взятые. Номенклатура сформировала несколько колонн. Она, во-первых, отрывала тех, кто говорил о революции, от самого актива, а, во-вторых, перемещала актив с революционной повестки дня на какую-то соседнюю, то есть переформатировала его.

Одними из участников такого переформатирования были Стругацкие.

Два главных политических субъекта, которые выполняли такое переформатирование, – это академик Андрей Сахаров, который переформатировал все на либеральную повестку дня, и писатель Александр Солженицын, который переформатировал все на консервативную повестку дня. И то, и другое уже не было революционной повесткой дня – их задача заключалась не в том, чтобы вывести нашу социальную систему на качественно новый уровень, а в том, чтобы ее разрушить. Спрашивается: что дальше? Ответ: а вот как разрушим – так все и станет хорошо.

Было ясно, что ничего хорошего не будет, новая система не создается, страна развалится, будут обломки, но, тем не менее, наш актив тянули именно туда.

Стругацкие же в этом процессе выполняли пусть относительно второстепенную, но очень сложную и необходимую функцию, поскольку речь шла о технократах – а основное ядро нашего потенциально революционного актива, этого советского когнитариата, было технократическим.

Советская коммунистическая номенклатура боялась гуманитарных наук, потому что развивать их, не развивая обществоведение, было невозможно. А технические науки развивать надо было. Поэтому технократам давали больше участия во власти, денег, социальных благ, чем гуманитарным пластам, которые находились в очень убогом состоянии. Гуманитарный «мэйнстрим» занимали ортодоксы самого худшего разлива или диссидентствующие группы, которые мимикрировали под ортодоксию. Все, что могло и должно было развиваться, отправлялось куда-то далеко на отшиб. А те, кто делал ракеты, компьютеры и все, необходимое для защиты от Америки, – все-таки получали свою дозу кислорода. В результате, с одной стороны, советская технократия была живой и энергичной, а с другой – безумно оторванной от серьезной гуманитарной культуры. Но – это уже в-третьих – страстно охочей до оной. И, наконец, в – четвертых, – лишенной серьезного гуманитарного вкуса в силу своей технократической односторонности.

Сочетание всего этого приводило к тому, что от Стругацких они балдели на счет «раз».

– По-вашему, Стругацкие были культурным продуктом, специально оформленным для данного социального слоя?

– Да, несомненно. И вот я, в принципе, знаю, что на Западе существовали большие интеллектуальные фабрики, которые создавали литературную продукцию, в том числе «фэнтэзи», по аналитическим запискам. Я не говорю, что все «фэнтэзи» так писали, или что Станислав Лем так писал, но массовая, популярная «фэнтэзи» на Западе писалась, как правило, по заказу.

– То есть в этот стог вкусного сена была напихана целая куча иголок?

– Очень много, и они все, повторюсь, в принципе, известны. Известно, кто писал аналитические записки, и кто их потом творчески перерабатывал: на литературу, предназначенную для широкой массы, или для определенного контингента – это называлось «адресатом пропаганды»; что именно туда закладывалось и как это срабатывало.

Я не могу сказать, что способен реконструировать аналитические записки, по которым писали Стругацкие. Но и называть их людьми, чуждыми этой игре, я не берусь – мне так не кажется. У меня даже есть определенные основания считать, что это не так. Например, когда нужно разбирать конфликт между КОМКОН-2 и КОМКОН-5, то сразу видно, что эти номера связаны с соответствующими номерами управлений КГБ. Они не хотели от этого очень далеко уходить, и сами вполне купались в «спецаспектах» своего творчества. В этом была своя поэзия, и кайф от этого был: «Мы с ЭТИМ – играем». Они не были чужды этой спецтеме, как не был чужд ей, например, Редъярд Киплинг, Сомерсет Моэм и многие другие. Я не хочу сказать, что это априори плохо, но есть люди, которые бегут от такой тематики, а Стругацкие от нее не бежали и даже шли ей навстречу.

– Ну, так этот момент даже описан у них в повести «Гадкие лебеди», в ходе разговора бургомистра с писателем Виктором Баневым: «Материалы все мы вам представим, можем предоставить этакую схемку, планчик, по которому было бы желательно. А вы коснетесь опытной рукой – и все заиграет…»

– Поэтому и по ряду других причин я не могу считать их свободными от такой игры, что не является для меня ни плюсом, ни минусом. Я отношусь к этому просто как к индикатору, как к факту жизни. Но мало ли из какого сора «растут стихи, не ведая стыда», – поди ж ты, сделай из аналитической записки роман. Это надо иметь гигантский талант – пусть не художественный, но масс-культурный – сделать так, чтобы сотни тысяч людей твой продукт «заглотнули», чтобы, говоря нынешним языком, «пипл схавал». У них получилось своеобразное явление масс-культуры, претендующее на «высоколобость» и даже не чуждое этой «высоколобости» до конца. Вот с этой точки зрения творчество Стругацких было, можно сказать, гениальным, абсолютно адекватным поставленным задачам.

Все, что они делали, нашими технократами воспринималось не только как явно и безусловно «свое», но это «свое» было вдобавок пропитано какой-то гуманитарной новизной – а сопоставить эту новизну с гуманитарными революциями на Западе и понять, что осетрина уже не первой свежести, наш когнитариат не мог. И с радостью это усваивал. Они вобрали в свое сознание предложенную Стругацкими или, вернее, через Стругацких, матрицу, и она там стала работать.

– Что это за матрица?

– Она очень сложная. Как только уходишь от литературной формы к социальному феномену – сразу обнаруживается этот гигантский разрыв. Начали они просто с коммунизма. Их сила заключалась в простом принципе: вся новая метафизика будет сформирована из физики, из науки. Она не будет существовать отдельно, на каких-то собственных, метафизических принципах. Им неинтересно «дао в физике» – им интересно то, что есть в самой физике? «Квантованной протоматерии» достаточно – не надо никакого «дао». Расширяющейся Вселенной Зельдовича, «темной материи» – самих по себе уже достаточно для расшифровки всех загадок человеческого бытия…

– То есть они сначала банально льстили вашему когнитариату, ориентируя его оставаться там, где он находился, все глубже закапываясь в землю естественно-научных дисциплин? Но ведь наука – это тоже своего рода мифология и магия?

– Я всегда спрашивал своих оппонентов, зачем они используют термин «расширяющаяся Вселенная»? Они отвечали, что это метафора. Тогда я спрашивал, зачем они говорят, на сколько световых лет(?!) она ежегодно расширяется. Они отвечали, что это тем более метафора. А почему цифры – это тоже метафора? И что такое «край Вселенной»? Оказывается, нет никакого края… Ну-ну-ну… Тем не менее, теория «Большого Взрыва» считается серьезной наукой, ее признал Второй Ватиканский Собор, православные богословы активно занимаются ее наложением на традиционный креационизм, – все включаются. То есть современные ученые утратили или же потеряли ту способность, которую имели раньше, – «не измышлять гипотез» и на этой основе порождать полноценную культуру, которую я для себя называю Сверх-Модерном. Я очень надеялся на то, что коммунизм умрет, породив этот Сверх-Модерн. Но нет, все произошло не так.

Так вот, начали Стругацкие с коммунизма, а кончили, к моему прискорбию, тем, что «дешевая колбаса делается из человечины», и ничего лучшего, чем либеральное устройство общества, нет и быть не может.

– То есть «сыграли на понижение»?

– Да, и повели за собой всех на это понижение. Но это был первый этап, «коммунистический». Потом у них началась прогрессорская тема. Эта тема, в принципе, не нова. Она имеет богатую традицию, и для нее совершенно не обязательно изобретать инопланетян. Прогрессорская тема началась, когда появились колонии, в которых жили дикари. Дикари – это, по сути, человечество, находящееся на другой, более низкой, по сравнению с европейской, ступени развития. Что имеет право делать человечество, находящееся выше, с человечеством, находящимся ниже? Абстрагируемся от задачи властвования – как оно вообще должно с ним работать?

Относиться, как к равному, – невозможно. Относиться, как к ребенку, который еще вырастет? У Клиффорда Саймака есть такое произведение «Почти как люди» – в нем описано примерно то, что произошло сейчас с нами. Вот это вот – люди или не люди? Куда эту тему ни переноси, хоть в космос, хоть в будущее, – она от этого свои качества не изменит. Это гностическая тема. Она подразумевает, что никакого единого человечества нет. Прогрессор, который прилетает на другую планету, – почему он должен считать себя единым с тем человечеством, которое там находится? С одной стороны, он будет находиться вместе со всеми, а с другой – будет очень даже от них оторван…

Здесь наносится первый удар по гуманизму. А что такое гуманизм? Для меня он характеризуется фразой: «Гуманизм был скелетом нашей натуры». У нас в театре по этому поводу говорят: «Гуманизм был. Был скелетом. Скелетом натуры. Натуры нашей. Кто сожрал мясо?» Каждый раз, когда вы поднимаете проблему фундаментального антропологического диагноза: хоть в планетарном изводе, хоть в изводе Робинзона Крузо, – вы по гуманизму наносите довольно сильный удар.

Возникает теория эксперимента по отношению к человечеству. Можно ли экспериментировать с ним вплоть до уничтожения? Готовы ли мы к таким потерям на пути к будущему единству человечества? Ведь к каким-то потерям мы готовы? Где тут научная истина, а где – гуманизм? Наука ведь имеет запреты, пусть даже очень относительные. С одной стороны, доктор Менгеле – садист. А с другой – он человек, который внес безусловный вклад в науку, ученый. На кроликах вы же испытываете ваши препараты, а на низших расах – нельзя? Почему? Как только мы часть людей приравняли к кроликам – все. Вы же не обсуждаете проблемы кроликов, вам они не интересны. Пошив шапок, рецепты приготовления кроличьего рагу – вы же не применяете к этим необходимым делам принципы гуманизма? Как только вы поделили человечество, у вас возникают все эти вопросы – с дегуманизацией субъектности, дегуманизацией этоса как системы поведения и так далее.

А далее появляется уже полномасштабная гностическая концепция – в «Отягощенных злом». Пытающаяся – правда, очень неудачно, – скопировать и трансформировать «Мастера и Маргариту». Ведь если второе начало термодинамики верно, если Вселенную ждет «тепловая смерть», то это подтверждает давнюю гностическую мысль о том, что наше бытие повреждено и потому распадается. Но тут же появляется мысль о возможности существования какого-то принципиально иного, неповрежденного, нетленного бытия, на достижение которого была сориентирована вся алхимия, все гностики… И если христианина молитва «Отче наш» ведет к бессмертию, то для гностика это иллюзия: инобытие или есть в человеке изначально, или его нет.

А еще далее выяснилось, что это – такая поэзия спецслужбистского высокомерия. И даже более того. Потому что для меня как только люди переходят на позиции фундаментального неравенства людей – они переходят, я прошу прощения, грань между коммунизмом и фашизмом. Или между хилиазмом и гностикой, если угодно. Нельзя строить рай на земле и одновременно считать, что Сотворитель жизни – ничтожество и дурак. Тут очень сложный вопрос. «И последние станут первыми…» Если последние – звери, как они могут стать первыми?

То есть начали с коммунизма, потом повернули в сторону теории цивилизаций Тойнби, антропологов в штатском, довели это до космической спецухи, а в конце концов космическую спецуху вывернули в гностическую сторону. Это очень сложная эволюция…

– Знаете, Сергей Ервандович, все, что вы сейчас сказали, очень легко проецируется на «постсоветскую Россию» с ее уникальным социально-политическим строем, который все чаще определяется термином «рыночный фашизм». Так даже аббревиатуру РФ расшифровывают.

– Так вот, возникает вопрос, была ли эта сложная эволюция развитием творчества самих Стругацких, или она была задана извне, и по этой специальной «червоточине» следом за ними массово пошли наши современники? В 1993 году все эти социальные, когнитивные, метафизические особенности творчества Стругацких для меня вдруг связались в один узел. Некто Ихлов написал статью, которая была «рекомендована для медленного чтения», и там говорилось: «Поколению молодых реформаторов повезло: у них были книги братьев Стругацких… переделывать косный мир, им трудно быть богом, но приходится… Гайдар, как Румата Эсторский, вывел танки, они ударили по Белому Дому», – то есть весь мир Стругацких начал приспосабливаться под политическую ситуацию, которую надо понять.

Нельзя себе представить расстрел Вестминстера в конце ХХ века в Лондоне, или расстрел здания кнессета в Иерусалиме – чтобы приехали свои танки и начали стрелять по собственному парламенту. Расстреляли – а дальше свобода и демократия, да? Это невозможно себе представить! А у нас, когда это произошло, и народ в ответ не восстал, – он очень на многое себя обрек.

Ведь если наш народ решил сменить коммунизм на свободу, то свобода – это высокий идеал! В коммунизме была несвобода, и это была смена идеала на идеал. Это не Исав – это Иаков. Но тогда нельзя расстреливать свой парламент посреди своей столицы.

А вот после этого расстрела стало понятно, что не идеал на идеал меняли, а идеал на чечевичную похлебку. Потом, разумеется, отобрали и похлебку.

Но вот эта адресация к книгам братьев Стругацких при описании данной катастрофы в маленькой, вроде бы незначащей газетной статье меня тогда почему-то потрясла. Не знаю, почему – иногда я просто доверяю своим ощущениям. Она меня потрясла так, что изменила мою творческую судьбу как режиссера.

Я понял, что теперь, с 1994 года, мы переходим в формат спецполитики. Все. Эпоха политики кончилась. Теперь начинается другая цивилизация, другая жизнь, другая реальность. И я очень долго не понимал, почему другие не понимают этого. Но тогда эта статья стала своеобразной «точкой кристаллизации» перенасыщенного раствора моих впечатлений.

– И тогда вы решили поставить «Обитаемый остров»?

– Все, что я видел и представлял о контактах фантастики вообще и научной фантастики в частности со спецтематикой, оказалось уже спецреальностью, и мне захотелось поставить уже не Стругацких, а выявить в них аналитические записки, по которым это писалось. Или придумать эти записки – я ничего не утверждаю, я пытаюсь воссоздать смысловой скелет и поставить его на сцене. «Играем Стринберга» – была такая пьеса Дюрренматта. Так вот мы «Играем Стругацких».

Сидит человек за столом, передает аналитическую записку, говорит: «Напишите по ней текст». Другой человек садится и начинает писать текст, который потом начинает жить собственной жизнью. Это была попытка создания такой деконструктивной документалистики, там много открытий произошло, интересные образы создавались… Но поставили мы этот спектакль всего несколько раз – мои актеры просто отказывались играть.

А дальше случилось так, что в одну ночь я встал и написал драму в стихах, потом прочитал ее в театре, народ страшно оживился, и мы за год поставили спектакль «…Izнь…», который уже сыграли несколько десятков раз.

– Вот до чего доводит деконструкция Стругацких…

– Возможно. Но давайте все-таки подводить итоги и формулировать, что же это все такое, в конечном итоге. Только ли спецпроект, или нечто большее? Потому что когда мы добираемся до слов с приставкой «спец-», из них можно много чего сформулировать…

– Можно ли как-то сопоставить творчество братьев Стругацких, скажем, с творчеством Станислава Лема?

– Нет. Станислав Лем – очень жестокий человек, напрямую включенный в глобальную элиту, и очень точно знающий, что он делает: изменить формат существования человека. Он – художник достаточного уровня, чтобы его произведения были литературой.

Я понимаю, кто такой Клиффорд Саймак. Это – Ложа Плюща, довольно левая часть американской элиты. С такой степенью точности Лема я определить не могу. Но я четко вижу, что это управление по тенденциям, и такая же «народная демократия», как я – Галина Уланова.

А Стругацкие – это доморощенное явление, созданное исключительно для внутреннего потребления, очень вторичное и вдобавок далеко ушедшее от своих первоначальных задач.

– А с творчеством Ивана Ефремова? Это тоже «спецлитература»?

– Стругацкие и Ефремов находились в сложных отношениях, которые я не могу назвать лобовым конфликтом, но все-таки… А что порождало эту сложность? Может быть, разногласия двух спецслужбистских кланов, двух элитных групп? А что это за группы? Это противоречия двух философий, двух структур, способных к контрастному метафизическому существованию? Но это уже не уровень спецпроектов – это уровень параполитики, уровень субъектов, способных к миропоэтному целеполаганию.

– Можно ли сказать, что наши демократы, наши «молодые реформаторы», по большому счету, сыграли написанный или, вернее, транслированный Стругацкими сценарий преобразования реальности – и выиграли его?

– Повторюсь, мы уже перешли со спецуровня выше и глубже, на уровень метафизики, где сущности обретают имя. Так вот, в литературном отношении творчество Ивана Ефремова еще хуже, чем творчество братьев Стругацких, и лично для меня это прискорбно. Он – очень крупная личность, выдающийся ученый, мыслитель. Но не писатель, нет.

Тем не менее, сегодня всему человечеству предстоит выбор между, условно, «путем Ефремова» и, условно, «путем Стругацких». Между преодолением абсолюта Великой Тьмы и принятием этого абсолюта. Мне кажется, что вокруг этого будут строиться многие конфликты XXI века: и цивилизационные, и геополитические, и какие угодно еще.

Беседовал Владимир ВИННИКОВ

Часть II

Нет перестройке-2!

(Впервые опубликовано в газете «Завтра», 13. 06. 2012)

В 1991 году в результате катастрофы, именуемой «перестройка», рухнул СССР. И утвердилась новая – антисоветская, антикоммунистическая – Система, нам глубочайшим образом чуждая.

Но наше неприятие Системы никогда не переходило – и никогда не перейдет – в неприятие Российской Федерации, государства крайне несовершенного, и почти намертво припаянного к Системе.

Осознавая остроту нынешнего момента, мы вновь заявляем, что никакие дефекты данного государства не оправдывают перестройки-2, с ее призывами к расчленению Российской Федерации, провокационно именуемой «путинярней», «эрэфией» и так далее.

Мы заявляем, что сколь бы несовершенно, а порою и двусмысленно, ни было данное государство, долг каждого ответственного гражданина – недопущение новой перестройки, очередных ампутаций территории «во имя выздоровления». Недопущение нового ограбления распавшейся страны местными ворами и их западными покровителями.

Народ не должен потерять государство, сколь бы несовершенно оно ни было. Ибо, потеряв государство, народ потеряет все.

Исходя из этой политической аксиомы, мы будем формировать широкую оппозиционную патриотическую коалицию.

Что же касается нас самих, то мы рассматриваем это несовершенное государство как плацдарм, с которого только и может начаться наступление в том или ином направлении. «В каком бы направлении ни развивалось это наступление: советском (СССР 2.0) или общеимперском – оно возможно только при наличии такого плацдарма, – говорили мы всегда и повторяем теперь. – Исчезнет этот плацдарм – не будет ничего, кроме совокупности суррогатных идеологических гетто: псевдонационалистических, псевдокоммунистических, псевдодемократических и так далее».

Оговорив свое отношение к государству, мы переходим к анализу Системы, ценности которой никогда не разделяли, нравы которой никогда не приветствовали, частью которой никогда не были.

В ее основе – неизбежный конфликт между внутрисистемными либералами и внутрисистемными консерваторами. Каково наше отношение к такому конфликту?

Прежде всего, мы исходим из того, что именно антисоветские, антинациональные либералы рвали на части страну и смыслы, дорогие нашему сердцу, что они воспевали и реализовывали перестройку и ельцинские реформы.

Конечно, этих либералов кто-то взрастил и спустил с цепи.

Конечно, подобный элитный «кто-то» имеет отнюдь не только западную прописку.

Но понимание данных тонких и прискорбных реалий никогда не снижало и не может снизить в дальнейшем градус нашего отношения к антисоветским, антинациональным либералам.

Чубайс говорит, что он ненавидит СССР, как ничто другое? А мы любим СССР. И почему при такой внятности идеологического антагонизма мы должны приравнивать либерального Чубайса к его консервативным внутрисистемным противникам? Если эти консервативные противники Чубайса преисполнены меньшей, чем у Чубайса, ненависти к тому, что нам дорого, – они для нас лучше Чубайса в идеологическом смысле. Таков непреложный закон элементарной политической арифметики. Но кроме арифметики есть еще и алгебра.

Ценность идеологии – безусловна. Но ценность государственности – еще выше. Ибо в чем смысл идеологии, коли нет государственности?

Мы всегда действовали, руководствуясь подобным соображением.

И в 1994 году, когда антигосударственные леваки говорили, что Чубайс хуже Басаева, а мы с негодованием отвергали их идеологический бред.

И в начале 1996 года, когда псевдоконсервативные конвульсии поставили страну на грань краха, и надо было этим конвульсиям противостоять во имя спасения государства.

И на Поклонной горе.

И – в будущем.

Мы всегда спасали и будем спасать драгоценный для нас плацдарм под названием Российская Федерация. Этот плацдарм принадлежит не элитам, а народу. Не консерваторам или либералам, а всем нам. Он – последний шанс наш на историческую судьбу.

Если разрушением государства будут заниматься либералы – они получат отпор.

Если власть, как во времена Горбачева, начнет сама посягать на государство, сдавая его, расчленяя на части, подрывая его целостность, – она получит отпор.

Если надо будет воевать на два фронта, будем воевать на два фронта.

Открывая митинг на Поклонной горе, мы заявили, что являемся противниками политики Путина и готовы объединяться с его сторонниками только против перестройки-2. Дав отпор перестройке-2, мы не вошли в Систему, а заявили на следующих митингах о себе как последовательных патриотических оппозиционерах, противниках нынешней Системы, нынешнего устройства жизни и так далее.

Консервативные сторонники Путина убеждали нас, что после выборов Путин избавится от своего либерального окружения. Мы возражали им.

Мы предвидели, что победивший Путин начнет выстраивать компромисс с либеральными силами. Таков закон Системы, выстроенной на обломках СССР. Рано или поздно конфликтующие стороны договорятся. А договорившись, стороны выведут из игры собственных радикалов.

Разве не этим ознаменовано начало путинского периода, когда конфликт Путина с Примаковым был завершен сразу после победы Путина на президентских выборах? А конфликтующие стороны, освободившись от крайних элементов, заключили компромисс, сформировав «Единую Россию»?

Для выстроенной системы это нормально. Она всегда будет по завершению конфликта заключать пакт между политическими «бандерлогами» и теми, против кого оные восстают.

Так что же нас беспокоит теперь настолько, что мы обращаемся к обществу с этим политическим манифестом?

Почему же сейчас мы впервые заявляем о том, что компромисс между внутрисистемными консерваторами и внутрисистемными либералами не укрепит Систему, а разрушит ее, породив этим разрушением новую перестройку.

Почему вообще мы вдруг – не находясь в Системе и отвергая вхождение в нее – вмешиваемся в отношения между слагаемыми этой Системы?

ПОТОМУ ЧТО НЫНЕШНЯЯ СИТУАЦИЯ ГЛУБОКО АНОМАЛЬНА. И ЭТА АНОМАЛЬНОСТЬ НОСИТ ДОЛГОВРЕМЕННЫЙ ХАРАКТЕР.

Имя этой аномальности – ТУРБУЛЕНТНОСТЬ.

Мы вошли в эпоху турбулентности вместе с остальным миром.

Мы живем уже сейчас по правилам турбулентности. По этим страшным и беспощадным правилам.

Каждый, кто в эпоху турбулентности будет руководствоваться законом внутрисистемного компромисса, обрушит и Систему, и государство.

Никогда не стремясь выяснять отношения с Системой, никогда не считая необходимым беспокоиться о ее благополучии, мы сейчас предупреждаем всех, кто находится внутри Системы, всех, кто этой Системой руководит и всех, кто может оказаться заложниками ее катастрофы, что турбулентность нарастает. И что в условиях ее нарастания внутрисистемный компромисс превращается из нормы политической жизни в источник полномасштабной политической катастрофы.

Что же свидетельствует о нарастании турбулентности? Назовем лишь несколько основных факторов.

Фактор № 1 – американские бесчинства в Сирии и по всему миру. Неужели кто-то думает, что, так бесчинствуя на Ближнем Востоке, американцы по-другому будут вести себя на нашей территории? Американцы приговорили Путина – так же, как Каддафи, Мубарака и Асада. На повестке дня теперь уже не «оранжевая» революция в России, а нечто гораздо более серьезное и кровавое.

Фактор № 2 – стилистика либеральной улицы. Вроде бы она проиграла, не сумев воспрепятствовать избранию Путина президентом. Но ведет она себя гораздо более агрессивно, чем в выборный период. Неужели непонятно, что знаменует собой такое поведение? Неужели непонятно, как связаны между собой фактор № 1 и фактор № 2? Что никакие компромиссы, которые Система тщится сочинить, ориентируясь на свое прошлое, не нужны теперь ни нашим либералам, ни их западным хозяевам?

Фактор № 3 – переход протестующих от подчеркнуто мирных действий к действиям совсем другого характера. Радикальная часть протестующих настроена очень решительно. Активисты уличного протеста проходят подготовку в разных тренировочных лагерях. Эти лагеря находятся и на территории России, и за ее пределами – в Латвии, Литве, Польше, Западной Украине, Хорватии и так далее. Зачем готовят этих активистов? Для конкретной борьбы – причем борьбы далеко не мирного характера! И о каком компромиссе можно говорить в подобных условиях?

Фактор № 4 – угрозы физической ликвидации. Скоро радикальная часть протестующих начнет вывешивать такие списки в интернете. Но уже сейчас они обсуждаются – причем отнюдь не только в маргинальной среде. Предположим, что о необходимости физической ликвидации высочайших лиц и членов их семей говорится лишь ради того, чтобы осуществить психологический шантаж. Но почему ранее никому не приходило в голову осуществлять подобный шантаж? И о каком компромиссе можно говорить в таких условиях?

Фактор № 5 – осмелевшие спонсоры. У Навального, видите ли, появились элитные спонсоры, желающие открыто оказывать поддержку данному политическому герою. А почему так осмелели ранее суперосторожные спонсоры? Опомнитесь, господа архитекторы внутрисистемного компромисса! И поймите, что если этот компромисс не будет немедленно демонтирован – катастрофа неминуема. И она коснется в том числе и вас! Причем не только «в том числе», но и «в первую очередь».

Фактор № 6 – стремительное обострение сепаратистских тенденций в разных частях страны. Это обострение носит откровенно рукотворный характер.

Фактор № 7 – атаки на РПЦ, поразительно напоминающие атаки на КПСС в ходе первой перестройки. Речь явным образом идет о сознательном демонтаже немногих крупных идеологических державных структур. И как можно выстраивать компромиссы в подобной ситуации? Компромиссы между кем и кем? Между защитниками разного рода бесчинств и их яростными противниками?

Фактор № 8 – законодательные инициативы, призванные разорвать связь между внутрисистемными консерваторами и широкими консервативно настроенными общественными кругами.

Законодательные инициативы, направленные на протаскивание ювенальной юстиции, чудовищно разрушительны сами по себе. Но что знаменуют собой эти инициативы в нынешних турбулентных условиях? Это ли не свидетельство умопомрачения Системы, ее склонности к суициду? Но ведь ранее Система не проявляла подобной склонности! Почему теперь она ее проявляет? Почему именно в столь острый момент ей понадобилось рушить мосты между собой и самыми разными общественными группами, включая религиозных людей, склонных к поддержке стабильности?

А что такое в нынешней ситуации вступление в ВТО? Это подстегивание социального протеста в условиях, когда он нужен радикальным либералам и их западным хозяевам, а у консерваторов нет той избыточной поддержки, которая позволяет им проводить даже необходимые непопулярные меры. А вступление в ВТО не только не является необходимым! Оно и непопулярно, и абсолютно губительно.

Однако либеральные партнеры путинских консерваторов, заключив с консерваторами псевдокомпромисс, начинают навязывать им непопулярные меры! А это не только чудовищное по сокрушительности вхождение в ВТО! Это и ценовая политика, и политика в сфере ЖКХ, и политика в сфере образования и здравоохранения. Что знаменует все это в нынешней ситуации? Только ли либеральный фанатизм? Или же речь и впрямь идет о перестройке-2, то есть о проведении губительных реформ лишь для того, чтобы подорвать остатки стабильности?

Мы убеждены, что речь идет именно о перестройке-2, и призываем дать этому отпор. Мы призываем всех, у кого есть разум. И тех, кто вращается внутри Системы. И тех, кто будет жертвой ее безумия. У нас одна страна, и мы не можем допустить ее очередного распада по классическому перестроечному лекалу.

Да-да, классическому! Ибо власть, которая сама подливает масло непопулярных реформ в огонь уличного протеста, – это классика перестройки.

Система, осуществляющая перестройку, ведет себя как самоубийца.

С одной стороны, она осуществляет ужесточение законодательства в сфере регулирования митинговой активности. Якобы за счет такого ужесточения на митинги выйдет меньшее число белоленточников. Ой ли? А даже если так – выйдут (если не сейчас, то вскоре) наиболее оголтелые. И освобожденные от необходимости считаться с нравами умеренных «хомячков».

Итак, белоленточное протестное ядро неизбежно радикализуется. При этом его масса уменьшится несущественно. А его накал весьма существенно возрастет. Оформится новая идеология, новая стратегия действий. Все бы это полбеды.

Но – осуществляя все это, так сказать, с одной стороны, Система, с другой стороны, осуществляет нечто с этим несовместимое. Она толкает в объятия ею радикализированных антигосударственных белоленточников ею же созданных «новых обездоленных», порожденных вхождением в ВТО, либеральными социальными реформами и так далее.

А с третьей, так сказать, стороны, Система в поразительной синхронности с тем, что она осуществляет с двух других, так сказать, сторон, ликвидирует связь между собой и широкими консервативно настроенными слоями, не получая взамен никакой либеральной поддержки.

Подобные трехсторонние действия – характернейшая черта перестройки.

Самое страшное – что в результате вышеописанных злоключений массы, недовольные только властью, но никоим образом не стремящиеся обрушить здание государственности, передаются под опеку либерального антинационального, антигосударственного актива. Который неминуемо направит их протест в антигосударственное, сугубо деструктивное русло. Разве не это происходило в ходе первой перестройки? И разве не это сооружается у нас на глазах Системой – то ли обезумевшей, то ли идущей на поводу у либералов, то ли переведенной саботажниками на рельсы самоликвидации?

Последствия? Они будут намного хуже последствий первой перестройки. Беспомощная страна, занятые взаимными разборками политики, неизбежный международный патронаж, ограбление страны, ничуть не меньшее, чем при Гайдаре и Ельцине (а иначе ради чего Западу огород городить?)… Краски столь мрачны, что сгущать их нет ни малейшей необходимости. Вот чем чреват кажущийся многим нормальным компромисс между внутрисистемными либералами и консерваторами. Конечно же, нормальным такой компромисс считают только апологеты Системы. Но примем на минуту их точку зрения. И что? Нормальный по их критериям компромисс в условиях турбулентности теряет, как мы видим, даже эту свою гнилую нормальность и превращается в источник большой беды. Она же – перестройка-2.

Вот почему мы начинаем борьбу за демонтаж этого, как никогда опасного, компромисса. Слагаемые этой борьбы:

– недопущение разрушительной ювенальной юстиции, чреватой крахом семьи и школы,

– недопущение вхождения в ВТО, чреватого чудовищным обрушением жизни, разрушением остатков недобитой нашей промышленности и остатков нашего сельского хозяйства,

– недопущение очередной кампании десоветизации, которая на самом деле является лишь прологом к дерусификации, к наделению народа комплексом исторической неполноценности,

– недопущение ущемления социальных прав граждан в жизненно важных для них сферах, каковыми являются здравоохранение, образование, ЖКХ, ценообразование и так далее.

Такова наша повестка дня. На ее основе – путем переговоров между различными патриотическими силами, путем внесения дополнений и корректив – нужно сформировать широкое протестное патриотическое движение. Только оно может сорвать планы новых перестройщиков, столь же подлых, как их предшественники.

За работу!

Митинг, который мы собираем 17 июня на площади Революции, – лишь первый шаг на этом пути. Свернуть с этого пути нам не позволяют совесть и чувство ответственности за Россию, которая принадлежит не либералам и консерваторам, не Системе и ее элитному либеральному альтер эго, а единству живых и мертвых.

Сергей Кургинян

После капитализма. Манифест движения «Суть времени»

Введение. Концептуальная и экзистенциальная рамка

Любое движение объединяет людей с разными взглядами и убеждениями. Это естественно и в каком-то смысле необходимо. Но это не имеет никакого отношения к всеядности: должно быть нечто, объединяющее людей, решивших вместе делать общее дело.

И это нечто даже не какой-то общий принцип, а некая рамка, очерчивающая общую для всех участников политическую, нравственную и экзистенциальную территорию.

Какова эта рамка для движения «Суть времени»?

Она слагается всего лишь четырьмя принципами.

Принцип № 1. Все мы относимся к краху СССР как к личной трагедии. Ответственные за этот крах силы лишили нас нашей Родины. Это особенно ясно теперь, когда все те же силы стремятся добить до конца Россию, используя буквально те же приемы, которые позволили им организовать крах СССР.

Итак, потеря СССР для нас – это утрата. Боль этой утраты с годами не ослабевает. Даже наоборот. Ибо по прошествии времени лишь нарастает трагическое осознание того, как много мы тогда потеряли.

«Пепел Клааса стучит в мое сердце», – говорил великий фламандец Тиль Уленшпигель.

Пепел СССР стучит в наши сердца. Именно это нас объединяет.

Те, в чьи сердца не стучит этот пепел, не могут быть вместе с нами.

Разрушенный Советский Союз живет в наших сердцах. И поскольку он в них живет – СССР может быть восстановлен.

Способность хранить в сердце то, что исчезло в реальности, – главная предпосылка реванша. Да, именно реванша – мы говорим о нем и только о нем.

Реванш – это осознание горечи поражения и готовность к победе. Только это и ничего больше.

Мы переживаем крах СССР как поражение своего народа и свое личное поражение. Но мы не капитулировали. Мы готовы продолжить борьбу и победить.

Принцип № 2. Мы хотим знать, почему распался Советский Союз и кто виновен в этой трагедии. Мы понимаем, что ответ на этот вопрос крайне сложен. Что враг применил против нас сложное и коварное оружие. Что враг и теперь создает разного рода ложные цели и дымовые завесы. Мы не хотим простых ответов. Ибо понимаем, что простота тут – хуже воровства.

Мы не пощадим сил ума и души для того, чтобы добраться до истины. Мы готовы учиться, брать новые и новые барьеры сложности в поисках окончательного ответа.

Не готовые дать окончательный ответ сегодня, мы дадим его завтра. В русских сказках говорится о семи парах стоптанных железных сапог. Если будет надо, мы стопчем семьдесят семь пар таких железных сапог. Ибо мы хотим окончательного ответа на свой вопрос. И мы этот ответ получим.

Принцип № 3. Мы хотим понять не только то, кто виновен в распаде СССР и в чем подлинный замысел сил, сумевших обеспечить его распад.

Мы хотим понять еще и то, как можно вернуть утраченное. Только ради этого мы и прорываемся к истине. Возвращение утраченного – еще на порядок сложнее, чем получение ответа на вопрос о том, кто, как и почему отнял у нас любимое.

Мы не боимся и этой сложности. Мы хотим обрести настоящий, полноценный ответ на вопрос о том, как вернуть утраченное. И мы этот ответ обретем.

Принцип № 4. Без любви разум бессилен. Без разума любовь слепа.

Но и разума, и любви недостаточно. Мы хотим понимания природы своего поражения, понимания путей к победе – не просто для того, чтобы потешить свой ум и успокоить сердечную боль. Мы хотим не только понять, как вернуть утраченное. Мы хотим это утраченное вернуть.

Сердце и разум, даже объединившись, бессильны, если нет воли. У нас эта воля есть. Мы хотим бороться за то, чтобы вернуть утраченное. Мы не хотим экстаза, мы не будем биться в конвульсиях. Мы сможем остудить чувство, не потеряв при этом его. Наш разум может и будет брать один барьер сложности за другим.

Но все это для нас – не упражнения души и разума. Нам нужно любить и знать для того, чтобы действовать.

Вслед за Марксом мы говорим: ученые слишком долго объясняли мир, тогда как дело в том, чтобы его изменить.

Вот и все, что нас объединяет. Только эти четыре принципа – и ничего другого. Они задают концептуальную, моральную, экзистенциальную, политическую рамку. Внутри нее – мы чувствуем и мыслим по-разному. Мы лишь отправляемся в общий путь. Мы верим, что странствие в поисках утраченного сблизит нас. И при этом мы всегда будем оставаться разными. Это, повторяем, нормально и даже необходимо. По-разному мы переживаем утрату и понимаем природу этой утраты.

Но мы хотим вернуть утраченное. И мы его вернем.

Те же, кто не разделяет объединяющие нас четыре принципа, – пусть отойдут в сторону. Нам одинаково чужды и сектантская нетерпимость, и безволие всеядности.

Оговорив все то, что нас объединяет, мы переходим к тому, что, по нашему мнению, делает возможным реализацию нашей основной и единственной стратегической цели.

Часть 1. О содержании современной эпохи

Глава 1. Двадцать лет спустя

Двадцать лет назад распался Советский Союз.

Двадцать лет назад было спущено развевавшееся над Кремлем Красное знамя.

Двадцать лет назад антикоммунизм и антисоветизм стали официальной идеологией новой постсоветской России.

Двадцать лет назад было заявлено, что распад СССР является не катастрофой, а освобождением России от чудовищных оков советизма. И возвращением в лоно мировой цивилизации. То есть в капитализм.

Во имя этого возвращения в капитализм отреклись от очень и очень многого. От созданного гигантскими усилиями и гигантскими жертвами великого государства. От советского образа жизни. И – от своего исторического пути.

Ведь проект под названием «капитализм» оказался, мягко говоря, очень трудно совместим с Россией как историко-культурной личностью.

Об этом достаточно убедительно говорил Ленин в своей ранней работе «Развитие капитализма в России». Но об этом же говорили противники Ленина из лагеря почвенников. И тоже достаточно убедительно.

Впрочем, дело не в том, кто именно и что говорил по данному поводу. Дело в исторической практике. Буржуазия Российской империи складывалась веками. И выдвинула из своих рядов выдающихся политиков и общественных деятелей. Но в решающий момент, после Февральской революции, эта буржуазия проявила потрясающие безволие и бездарность. За полгода она проиграла все. Ее поведение коренным образом отличалось от поведения буржуазии французской, английской и даже немецкой или итальянской.

Отличия были столь разительны, что неизбежно встал вопрос о причинах такой несостоятельности класса, которому история предоставила все мыслимые и немыслимые возможности.

Крах российской буржуазии после Февральской революции обернулся крахом страны, которую большевики с огромным трудом спасли от окончательной гибели. И ведь как спасли? Проводя радикально антибуржуазную политику. То есть, отказавшись от сращивания исторической России с буржуазностью. Обнаружив какой-то непреодолимый тканевый барьер между этой самой буржуазностью и Отечеством.

Большевикам было некогда. Они не имели возможности ломать перья, объясняя, почему либо капитализм, либо Россия. И классический марксистский аппарат не позволял им философски осмыслить подобное «либо-либо». Ведь, согласно этому аппарату, любая страна должна пройти период капиталистического развития.

Большевики как раз и заявили, что Россия этот период уже прошла – худо-бедно, но как-то. В каком смысле прошла? Почему прошла?

Большевики не давали по этому поводу вразумительного ответа и не могли его дать.

Этим занимались их противники из почвеннического лагеря. Но и они не указывали дороги вперед. Фактически они просто воспевали феодализм, противопоставляя его духовности буржуазную бездуховность.

Большевики указали дорогу вперед. И повели Россию этой дорогой – радикально антибуржуазной и антифеодальной одновременно.

Но в чем же тайна несовместимости капитализма и России как историко-культурной личности? Идет ли речь только о несовместимости любой многонациональной империи с буржуазностью, всегда оборачивающейся «парадом буржуазных национализмов»? Или речь о чем-то более глубоком?

Ответ на этот вопрос особо нужен сейчас.

Наши противники из радикального либерального лагеря уже дали свой ответ. Они сказали: «Да, русский дух, русская культурная матрица несовместимы с капитализмом. Мы, может быть, и не понимаем, почему. Но мы это признаем. Да мы и не хотим особо разбираться, почему. Потому что нам ясно, что либо капитализм, либо смерть. А значит, во имя жизни (то есть построения капитализма) мы будем разбираться с Россией, как повар с картошкой. Побуждать русский дух к мутации, менять ядро русской культуры, радикально трансформировать русскую культурную матрицу. А что еще можно сделать?» Так говорят либералы.

Но нам, хотя бы сейчас – в самый катастрофический для России период, период невероятной безысходности, – чтобы выйти из тупика, необходим внятный ответ на вопрос, ПОЧЕМУ Россия несовместима с капитализмом. В чем именно тайна этой несовместимости?

Признаем очевидное.

Двадцать лет назад Россия снова закрутила роман с капитализмом. На этот раз с еще более катастрофическими последствиями, нежели в феврале 1917 года. При этом катастрофа Февраля, она же катастрофа несостоятельности тогдашней буржуазии как господствующего политического класса, длилась чуть более полугода. Теперешний роман новой постсоветской России с новым капитализмом длится двадцать лет. За эти двадцать лет капитализм не создал ничего, а разрушил все.

Наши противники обвиняют в этом Россию, которая лишь имитирует согласие на брак с капитализмом. А на самом деле по-прежнему культивирует в себе сосредоточенную и упрямую антибуржуазность.

А раз так, говорят наши противники, то нужны любые, самые радикальные средства побуждения России к капитализму. Да-да, еще более радикальные, чем ранее. Десоветизация на манер денацификации, внешнее управление. Если надо, то и расчленение. Все это – для вящей славы капитализма.

Ведь если он не состоится, причем по-настоящему, без дураков, то последствия будут еще более ужасными, чем десоветизация, внешнее управление, расчленение и так далее.

Ведь только в капитализме спасение, только в нем выход, только он хоть что-то может как-то удержать на плаву.

Еще до того, как наша борьба с нашими противниками вступит в решающую фазу, нам нужно для самих себя получить четкий ответ на вопрос – так ли это. А может быть, наши противники правы? Может быть, действительно, только в капитализме спасение? Может быть, в этом случае и впрямь надо подавлять любыми средствами то отторжение, которое веками мешает обуржуазить Россию?

Для того чтобы получить честный и глубокий ответ на этот вопрос, нужна новая аналитика капитализма, которая существенным образом переосмыслит все, что связано с его прошлым, и даст возможность заглянуть в его будущее.

При этом нам нужна не антикапиталистическая пропаганда и агитация. Нам нужен теоретический аппарат, позволяющий ответить честно на вопрос о сути и перспективах капитализма. А значит и о том, в чем состоит вывод России из нынешнего ее кошмарного состояния? В том, чтобы любой ценой капитализировать страну, – или в чем-то другом?

Не будем предвосхищать ответ на этот вопрос.

Не будем работать под идею.

Исследуем капитализм с предельной научной честностью, опираясь на тот аппарат, который учтет все: и объективные достижения западного капитализма, и крах антикапиталистического СССР, и унизительный кошмар последнего капиталистического двадцатилетия.

Глава 2. Отречение и отреченцы

Двадцать лет назад под лозунгом возврата в мировую цивилизацию (то бишь, в капитализм), под лозунгом ускоренного обретения «нормальной жизни» (то бишь, капитализма) произошло фундаментальное отречение от собственного исторического пути во имя ускоренного построения «светлого капиталистического будущего».

Особый цинизм состоял в том, что это отречение было оформлено как возвращение к исконным национальным традициям, которые растоптали «гады-большевики».

Отреченцы дозировано использовали досоветскую символику и семантику. Расчленяя империю и растаптывая все ценности, которые ее создали, отреченцы предъявляли народу антисоветский псевдоимперский суррогат. Они фактически не скрывали при этом, что речь идет именно о суррогате, который должен примирить с их новой политикой широкие слои российского общества.

При этом отреченцы не скрывали своего презрения к этим самым широким слоям. Воодушевленные тем, что «слои» уже поддержали их, выбрав Ельцина в июне 1991 года президентом РСФСР, отреченцы относились к поддержавшему их населению как к быдлу, «пиплу», который «схавает» любой суррогат.

Можно и нужно обсуждать причины, по которым вот уже двадцать лет в России длится страшный сон отреченчества. И нельзя не признать очевидное: этот сон не мог бы длиться так долго, если бы Россия не получила страшные повреждения.

Сон отреченчества беспрецедентно долог. Его последствия – кошмарны и унизительны. Это касается всего: образования и здравоохранения, промышленности и сельского хозяйства, обороны и безопасности, правопорядка и демографии.

Все это не позволяет отмахнуться от вопроса о том, жива ли страна вообще. Оставим дежурных оптимистов наедине с теми, кто дежурно внимает их дежурным восклицаниям по поводу того, что Россия «встала с колен». И честно спросим себя: идет ли речь о невероятно долгом и кошмарном сне – или же о смерти страны?

Задавшись этим вопросом, не будем играть в поддавки. А будем тщательно измерять параметры, которые позволяют получить правдивый ответ на этот страшный вопрос. И признаем, что Россия, встав на капиталистический путь уродливым как никогда образом, получила страшную травму. Но, тем не менее, она жива. И понемногу выходит из своего двадцатилетнего сна, весьма похожего на коматозное состояние.

Не надо сладких иллюзий. Россия еще не проснулась полностью. Она по-прежнему колеблется между жизнью и смертью. Весьма велика возможность, что силы, которым нужна именно смерть России, добьются искомого. Но как бы велика ни была эта возможность, шанс на жизнь у России есть. И этот шанс необходимо использовать полностью. Непростительны здесь любое безволие, любая апатия, любые ссылки на бесконечную слабость друзей России и бесконечную силу ее врагов.

Но что должно быть предложено России, которую капиталистический соблазн уже довел до коматозного состояния? Тот же капитализм, но в неизмеримо большей дозе плюс подавление всего антикапиталистического? А если антикапиталистична вся традиция? Тогда ее надо подавлять всю целиком? Но что тогда останется от России?

Глава 3. На подступах к методу

Нам нужен метод, способный в полной мере раскрыть содержание современной эпохи. Ведь именно от ответа на вопрос об этом содержании зависит все остальное.

Дает ли эта эпоха шанс чему-либо, кроме капитализма? И если да, то чему?

Понятно, что если такого шанса нет, то крах России фактически неизбежен. А если что-то и сохранится в результате мутации духа, смены ядра, ломки культурной матрицы, то сохранившееся уже не будет Россией. Но если такой шанс есть, то может ли Россия им воспользоваться?

Уже на подступах к ответу, который носит буквально судьбоносный характер, надо договориться о методологии, позволяющей получить искомый ответ, не поддаваясь ни соблазну пропагандистского упрощенчества, ни соблазну бесконечных академических умствований.

Политическая методология имеет три базовых элемента – честность, ум и волю. Именно от честности, ума и воли тех, кто ищет выход из тупика, зависит, удастся ли из этого тупика действительно выйти.

Начнем с честности. Весь мир говорит о том, что Россия проиграла «холодную войну». И что державы-победительницы ведут себя теперь с Россией так, как и подобает себя вести победителям с побежденным. Неужели у нас до сих пор не хватает честности на то, чтобы признать: «Да, налицо именно факт унизительного, чудовищного разгрома»?

Чего мы боимся, прячась от очевидности? Того, что эта очевидность раздавит так называемые здоровые силы? Здоровые силы – это стойкие силы. Поэтому бояться тут нечего. Тот, кого подобное признание может раздавить, и так будет раздавлен при первых же серьезных испытаниях.

Итак, издержки минимальны, а приобретения огромны. Признание факта унизительного, чудовищного поражения мобилизует стойких, мужественных людей. Пережив этот факт по-настоящему, такие люди не сломаются, а, напротив, обретут особые силы. Воистину – тяжкий млат, дробя стекло, кует булат.

Признание своего поражения, переживание поражения как величайшей трагедии станет этим тяжким млатом. В огне особого переживания, которое с эпохи Древней Греции и поныне называют «катарсис», родится булат – новый человеческий материал, который один лишь может спасти Россию от почти что неминуемой смерти.

Обсудив то, что касается честности, перейдем к уму.

Проиграла ли Россия в 80-е годы ХХ века «холодную войну»? То, что она проиграла какую-то войну, безусловно. Но была ли эта война той канонической «холодной войной», о которой говорили классики антисоветизма?

Есть известная книга Ричарда Никсона «Победа без войны». Само название указывает, что состязание, проигранное Россией, носило более сложный характер, чем классическая война, пусть даже и холодная. Нам абсолютно необходимо понять, какое именно состязание мы проиграли. Тут недопустима никакая неточность. Потому что враг намерен повторить все те же приемы и добить Россию окончательно. Нам нужна поэтому полная – глубокая и беспощадная – аналитика явления, именуемого перестройкой. Тем более, что все уже понимают: России теперь, двадцать лет спустя, навязывается новая перестройка, «Перестройка-2». И именно эта перестройка, коль скоро ей не удастся дать отпор, станет окончательной русской смертью.

При всей важности таких понятий, как «интеллектуальная война», «диффузная война» и так далее, наиболее глубоким и адекватным сути дела понятием является Игра.

В конце 80-х годов Россию не победили – ее обыграли. Осознание этого обстоятельства немедленно приводит к обнаружению ключевого противоречия нашей эпохи – противоречия между Игрой и Историей. Никогда в предшествующие тысячелетия подобное противоречие не достигало такого накала и такой беспощадности.

Конечно же, знаменитая статья «Конец истории», написанная двадцать лет назад американским политологом Френсисом Фукуямой, – бессодержательна, как все модные тексты. Но почему эта статья стала столь знаменитой? Почему она фактически превратилась в идеологию глобализма и даже чего-то большего?

Потому что проблема конца истории бесконечно более глубока и трагична, чем статья с одноименным названием, написанная по гарвардским банальным клише. Конец Истории – это начало всевластия Игры как манипулятивных комбинаций, создаваемых элитой в условиях отсутствия народной воли, отсутствия народа как такового. Ведь именно народ творит историю, и именно история создает народ как творца истории.

Те, кто разрушал двадцать лет назад Советский Союз, воевали не только с СССР как геополитическим противником и с коммунизмом как идеологическим противником. Они воевали с историей как таковой. Для борьбы с историей были опробованы совершенно новые технологии, созданные в лоне политического постмодернизма, ненавидящего и историю, и большие идеологические проекты, с помощью которых осуществляется историческое движение. Все это – и даже проект «Человек».

Война с СССР и коммунизмом была войной с историей и человеком. А значит, войной с гуманизмом и развитием.

СССР и коммунизм оказались ключевыми и одновременно слабыми звеньями в исторической цепи. Демонтаж СССР и коммунизма – всего лишь пролог к демонтажу истории и человечества.

Признаем же унизительность поражения.

Поймем могущество и коварность своего врага, масштабность его злых помыслов, окончательность его антигуманных проектов.

Признав унизительность поражения и поняв масштаб того зла, которому мы проиграли, осознаем и масштаб утраты. Ведь одним из решающих слагаемых в победе врага было созданное врагом состояние умов и сердец, в котором исчезло само понятие «утраченное».

Ибо утрачивалось советское. А советское было представлено как позорная, кровавая патология, лишенная какого-либо позитивного содержания вообще. Ну может ли такая патология переживаться в качестве утраты? Да нет! Если прошлое – это ужас, то разрыв с прошлым – это счастье. «…Те, кто говорили, что прошлое – это не ужас, они нам лгали, лгали, лгали! Они скрывали правду от нас!.. А теперь наконец-то мы эту правду обрели! Мы прозрели! Мы отрекаемся от прошлого, каемся за него!» – вот что, по сути, звучало рефреном в головах многих наших соотечественников.

Такое отречение от прошлого дополнялось крайне специфическим образом счастливого будущего. С каждым новым витком катастрофы, порожденной отреченчеством, становилось все яснее, что образ будущего носит беспрецедентно материалистический, по сути, глубоко антидуховный характер. Что в этом будущем вместо «рая на земле» должны появиться райки и раечки – джинсовые, колбасные и иные.

Итак, отречение от прошлого вообще, от свойственной прошлому идеалистичности – и подмена идеальности как таковой чечевичной похлебкой райков и раечков. Вот в чем был замысел врага. Вот за счет чего он хотел добиться окончательной цели. Враг преуспел в этом замысле. Но окончательной победы над Россией и историей как таковой он пока еще не добился. И потому злобствует. Потому рвется к новым десталинизациям, десоветизациям, новым перестройкам и перестроечкам.

Пережив поражение и поняв его масштаб, мы должны спросить себя, смиряемся ли мы с поражением.

Тем самым проблемы чувства и ума дополняются третьей проблемой – проблемой воли.

Сегодня эта проблема является ключевой. Перед теми, кто всерьез готов продолжить борьбу, стоят задачи неслыханной сложности. И им отведено совсем немного времени для того, чтобы эти задачи решить.

Если готовые бороться воспримут себя как данность, как то, что есть, и только, если они не будут преобразовывать самих себя, ставя на место унылой данности процесс собственного восхождения, собственного самопреобразования, – новая схватка будет неминуемо проиграна. Причем проиграна окончательно.

И тут к трем рассмотренным нами методологическим факторам – честности, уму и воле – добавляется основной и решающий суперфактор. Имя ему любовь.

Есть ли у тех, кто хочет бороться за Россию, эта любовь? Не любовь вообще, а любовь предельная и окончательная, творящая чудеса? Чему (или, точнее, кому) адресовано это чувство? Одеждам, в которые облачается историко-культурная личность? Или самой этой личности? И что есть эта личность? Как не расчленить ее, умертвляя научной понятийностью? И как не впасть в другую крайность – в нестойкий и бесплодный мистический экстаз?

Тайна не раскрывается в манифестах. Тайна требует таинства. Поэтому, оговорив всю важность преобразующей любви – любви предельной и окончательной, будем исходить из того, что эта любовь уже есть. И спросим себя: если она есть – что дальше?

Дальше речь идет именно о ее возвышающей преобразующей силе.

Честность говорит, что любимое гибнет.

Любовь требует, чтобы ты спас гибнущее.

Честность говорит, что ты – такой, как ты есть – ничего не можешь.

Любовь говорит, что ты должен.

Конфликт между «должен» и «не могу» все более накаляется и кажется все более безысходным. Наконец, ум подсказывает выход: «Это ты такой, как ты есть, не можешь спасти любимое. Но поскольку ты обязан это сделать, то ты просто должен стать другим. И этот «ты-другой» решит задачу, которую «ты-наличествующий» решить не можешь».

Реванш – это признание поражения и готовность победить в будущем. Не болтать о победе, а победить. Поскольку Россию обыграли в сложнейшей игре, поскольку ей вновь навязывают сложнейшую игру, то реванш заключается в том, чтобы выиграть. Но поскольку игра сложнейшая, то выиграть можно, только в полной мере поняв игровые правила, принципы ведения игры и многое другое.

Понять все это надо не только умственно, но и тотально. То есть так, как понимают люди, которым самим предстоит вести игру и побеждать.

Игра не просто сложна и коварна. Она отвратительна. Все твое существо отторгает подобное тотальное понимание. Тем более что степень сложности требует тут высочайшего и явно у тебя отсутствующего профессионализма. А большинство из тех, у кого профессионализм есть, уже предали и перебежали на сторону противника.

Но поскольку спасти любимое можно, только выиграв эту игру, ты постигаешь все, что тебе нужно для этого выигрыша. Ты становишься специалистом так, как становится медиком мать, желающая спасти своего ребенка. При этом ты реально становишься другим. Честность, ум, воля и любовь преобразуют тебя. И в этом преобразованном состоянии ты уже можешь решить поставленную задачу.

Это не магия и не мистика. Наиболее очевидная для всех форма самоизменения – это образование. Как образование вообще, так и самообразование. Задача политического образования и самообразования приобретает в нынешней ситуации крайне актуальный характер.

Для спасения страны нужны тысячи и даже десятки тысяч по-новому политически образованных людей, связанных узами глубокого взаимопонимания – как нравственного, так и теоретического. Людей, прошедших одну большую политическую школу. В чем-то подобную знаменитому ленинскому Лонжюмо, но неизмеримо более глубокую, подробную и массовую.

Разговоры о спасении нужны лишь постольку, поскольку на их основе сформируются отряды спасателей. Маркс был прав: ученые слишком долго объясняли мир, тогда как дело в том, чтобы его изменить.

Но ведь констатируя это, Маркс не отказался от объяснений, не правда ли?

Глава 4. Мы и наши предшественники

Создавая «Коммунистический манифест», Маркс анализировал буржуазию своего времени.

Настало время для анализа совсем другой буржуазии. Буржуазии нашего времени.

Для анализа буржуазии своего времени Маркс использовал созданный им понятийный аппарат. Этот аппарат не потерял значения и поныне. Но считать этот аппарат универсальным, одинаково применимым во все времена и с одинаковой полнотой описывающим все стороны интересующего нас явления, безусловно, нельзя. «Капитал» Маркса, другие работы самого Маркса и его последователей фокусируют внимание на важнейшем факторе – факторе материального производства. Или, иначе говоря, законах той искусственной материальной среды, которую способен создать и развивать только человек. И которая, будучи отчасти подвластна человеку, одновременно властвует над ним.

Макс Вебер спорил с Марксом не как с коварным злодеем, а как с величайшим ученым, сумевшим блестяще проанализировать ключевой фактор – материальное производство. Признавая колоссальную важность самой этой искусственной материальной среды и действующих в этой среде закономерностей, Вебер убеждал сторонников Маркса рассмотреть в качестве другого независимого фактора – общество. То есть не материальную, а социальную среду – столь же искусственную, как и материальная среда, создаваемая человеком. И имеющую свои законы, как создаваемые человеком, так и властвующие над человеком.

Человек создает общество как систему регуляторов, утверждал Вебер. Эта система регуляторов носит исторически преходящий характер. История есть смена типа регуляторов. А значит, и типа общества. Искусственную материальную среду создает и контролирует не отдельный человек. Ее создает и контролирует организованное в сообщества (то есть общества) человечество.

Но разве Маркс не говорил о социальности человека?

Безусловно, говорил. Причем с предельной определенностью.

Все дело в том, что Маркс не хотел признавать систему общественных регуляторов (в его терминологии – надстройку) отдельным фактором, хоть отчасти автономным от искусственной материальной среды (в его терминологии – базиса).

Для Маркса, как и для Эйнштейна или Фрейда, наличие ряда равнозначимых факторов было неприемлемо, если можно так сказать, эстетически. Этим трем великим ученым обязательно нужно было вывести все законы из одного источника. Неважно, какого именно: эйнштейновской кривизны пространства-времени, марксовской теории труда или фрейдовского Эроса. В конце жизни и Эйнштейн, и Фрейд отказались от принципа выведения мира из одного фактора. Эйнштейн признал темную материю, Фрейд – Танатос. Но Маркс не дожил до ХХ века с его далеко идущими и очень мрачными коррективами. Стал ли он сам что-то под конец пересматривать и что именно – это вопрос открытый.

Стремление Маркса вывести все из одного принципа, создав именно монистическую, а не какую-то другую теорию, предопределило крайне сложное отношение Маркса к современной ему имперской России. Решив заниматься Россией отдельно, Маркс тем самым уже встал на путь отказа от методологического и теоретического монизма. И никто не знает, как далеко продвинулся бы он на этом пути.

Но именно неокончательность движения Маркса по этому пути не позволяет полностью опереться на его теоретические положения ни в вопросе о содержании современной эпохи, ни тем более в вопросе о шансах России в XXIстолетии.

Насущно необходим синтез Маркса и Вебера. Аналитика искусственной среды, создаваемой и развиваемой человеком, должна быть не отменена, а дополнена аналитикой социальной среды, определяемой системой регуляторов.

Только на такой основе возможна и аналитика современного капитализма, и прогностика, то есть определение перспектив этого капитализма. А значит, и ответ на вопрос о содержании современной эпохи. Маркс многое раскрыл и поразительно многое предугадал. Но ведь не все же он раскрыл и не все предугадал.

Марксизм сыграл сложнейшую роль в жизни советского общества. Он создал это общество. Он помог этому обществу решить очень многие задачи. Но он и затормозил это общество в своем развитии.

Советские идеологи боялись развития марксизма. Они всячески блокировали это развитие, считая, что устойчивость советского общества определяется каноничностью идеологии, в которой Марксу уготована роль мудреца на все времена. Но марксизм был предельно не пригоден для создания канона и каноничной идеологии.

Канонизация Маркса стала одной из черт советского общества. Другой чертой стал оголтелый антимарксизм – как почвенный, так и либеральный (попперовский). Третьей чертой – произвольные трактовки марксизма, подчиненные политической борьбе советских элитных кланов. Все это не позволяло нам дать адекватный ответ на новые вызовы.

В советскую эпоху синтез Маркса и Вебера не произошел по причинам сугубо политическим. Он был идеологически не нужен. И потому волевым образом отменен. Вопреки научной необходимости. Вопреки тому, что все предпосылки для этого синтеза уже были созданы.

В неменьшей, а возможно, и большей степени были созданы и другие предпосылки. Ибо помимо искусственной среды (которую человек создает и развивает и которая влияет на самого человека), помимо социальной среды (которую человек, опять-таки, создает и развивает, и которая, опять-таки, влияет на самого человека), есть еще и сам человек. Как автономный фактор, ничуть не меньший по значению, чем техносфера и социум.

Человек, развивая материальную среду и социум, развивает и самого себя.

Человек, подчиненный законам материальной среды и социальным законам, подчинен еще и закономерностям культурно-антропологического характера.

Эти закономерности достаточно подробно рассмотрел один из величайших психоаналитиков и философов ХХ века Эрих Фромм. При этом Фромм восхищался Марксом, а не опровергал его. Он называл Маркса одним из величайших умов человечества. Он хотел дополнить марксизм автономным человекознанием. И он знал, как именно осуществить подобное дополнение.

Новый аппарат, включающий эти дополнения, а также многое другое (скрытую метафизическую полемику Маркса и Гегеля, теологическую аналитику исторического материализма Вальтера Беньямина, «Тектологию» Богданова и так далее), позволяет по-новому оценить содержание современной эпохи. В теоретическом плане предстоит еще сделать очень и очень многое. Но о содержании эпохи уже сейчас можно говорить с достаточной определенностью. И тут, конечно, решающее значение имеет синтез Маркса и Вебера.

Глава 5. Капитализм реальный и иллюзорный

Крах капиталистических иллюзий – вот в чем принципиальная новизна современной эпохи.

А ведь именно на этих иллюзиях строился проект ускоренного построения капитализма в России. А значит, и демонтаж СССР, советской системы, мировой коммунистической системы, мирового идеологического и политического баланса сил. Все это решено было демонтировать ради того, чтобы скорее запрыгнуть пусть даже в самый ублюдочный, но все же капитализм.

Когда-то Илья Эренбург написал роман «Трест ДЕ», имея в виду некий политический трест, провозгласивший лозунг «Даешь Европу!».

СССР, советский образ жизни, весь альтернативный капитализму мировой проект раскурочили создатели «Треста ДК» («Даешь капитализм!»).

Создатели этого Треста утверждали, что только в капитализме спасение. Они говорили: «Плевать на то, насколько капитализм совместим с Россией. Нечего с этой самой Россией цацкаться. Если капитализм с нею несовместим, тем хуже для нее. Ибо только в капитализме спасение».

Аргументы создателей «Треста ДК» оказались очень убедительны и соблазнительны для наивного советского общества. Но то, что общество приняло за горькую правду, к 2008 году окончательно обнаружило свою иллюзорность.

Капитализм как безальтернативный уклад, как окончательный итог человеческой истории – это иллюзия. Пропаганде этой иллюзии послужила достаточно элементарная на первый взгляд, но имеющая далеко идущий подтекст статья Френсиса Фукуямы «Конец истории».

Теперь мы видим, что нет никакого конца истории в том смысле, в каком его понимают Фукуяма, неогегельянцы, у которых Фукуяма учился, и авантюристы, превратившие опус Фукуямы в политический флаг так называемого глобализма.

Что нет ни этого конца истории, ни конфликта цивилизаций, провозглашенного Хантингтоном – консервативным собратом Фукуямы, который взялся концептуально окормлять Демпартию США.

Но что же есть?

Мы уже констатировали, что налицо крах капиталистических иллюзий. Тех самых иллюзий, которые породили самый горький и унизительный период нашей истории.

Период перестройки и постперестройки: «Долой «совок» во имя капитализма!»

Период самоизмены: «Упирались рогом, не хотели капитализма, доигрались, пора опомниться!»

Период отказа от собственного исторического пути: «Зачем нам этот самый путь, если есть одна-единственная капиталистическая историческая магистраль?»

Период низменных и надрывных капиталистических упований: «Раз оплошали, не на ту карту поставили, то выбросим фантазии на свалку и хоть наедимся досыта да развлечемся по-настоящему».

То, что казалось реальностью, оказалось иллюзией.

То, что казалось иллюзиями, оказалось реальностью, отброшенной с катастрофическими результатами во имя рухнувших, рассыпавшихся иллюзий.

Зафиксировав это, зафиксируем и другое.

Что об этом крахе иллюзий предупреждалось еще в концептуально-аналитическом манифесте «Постперестройка». Ровно двадцать лет назад предупреждалось: «Не принимайте иллюзии за реальность!».

Ровно двадцать лет назад говорилось и об иллюзорности победы мирового капитализма, и о страшных последствиях затеи, планируемой в России «Трестом ДК».

Увы, вопреки этим предостережениям общество поддалось упоительному пению капиталистических сирен, поднанятых для грязной пиар-работы этим самым «Трестом ДК».

Теперь хозяева Треста невероятно обогатились, а все остальные кусают локти. Но ведь иначе и не могло быть. Ибо оказался построен тот самый мафиозный псевдокапитализм, о котором говорилось в «Постперестройке». Ибо рухнули те самые глобальные капиталистические иллюзии, которые обсуждались в этой книге. И обрушение произошло именно по тому сценарию, который был в ней описан.

И если хотя бы сейчас не опомниться, то все будет развиваться именно по этому абсолютно губительному для России, да и для мира, сценарию. А значит, надо опомниться хотя бы сейчас.

Сейчас или никогда. Такова цена обсуждаемого вопроса.

Если и сейчас, в условиях колоссальной разочарованности историческими результатами последнего двадцатилетия, страна не найдет в себе силы для преодоления навязанной ей стратегии отречения от собственного исторического пути – крах неизбежен. И он не заставит себя долго ждать. Если Россия не сумеет опомниться сейчас – она исчезнет с карты мира до 2020 года.

Глава 6. Будущее «Треста ДК»

В противоположность тому, что здесь утверждается, «Трест ДК» упорствует, настаивая на том, что альтернативы капитализму нет. А значит, этот капитализм надо достраивать, наплевав на все издержки, сколь бы велики они ни были.

Верит ли сам «Трест ДК» в свою историческую правоту?

Прочитайте внимательно все его псевдоконцептуальные документы. Ознакомьтесь с идеями авторов «Стратегии-2020» (и дополнениями к «Стратегии-2020»), «Стратегии-2030» (и дополнениями к стратегии «Стратегии-2030»), стратегии демократической модернизации, стратегии интеллектуализации экономики (4И, 5И – кто больше?)…

У вас все это не вызывает чувства предельного разочарования и крайней неловкости?

Разумеется, вызывает. Но ведь речь идет не о большей или меньшей глубине мысли отдельных сочинителей. Речь идет о фиаско «Треста ДК».

Вот почему в заказанных им документах нет ни слова правды.

Вот почему в них нет ни желания признать катастрофичность наличествующего, ни воли к преодолению тех тенденций, которые усугубляют катастрофичность уже не год от года, а день ото дня.

«Трест ДК» по-прежнему не верит в то, что некапиталистичность России – это не уродство, а нечто совсем другое. Вот почему его сирены в лучшем случае могут сменить интонацию своего пения. Но и не более того.

Неверие в историческую, глобальную значимость всего того, что сделало Россию непохожей на своего западного исторического оппонента (а также тех, кто оппоненту этому подражает), не позволяет выработать стратегию выхода из нынешнего губительного состояния. Ибо само это состояние как раз и порождено подобным неверием.

Нет веры – нет любви, нет надежды. Но тогда, конечно, нет и полноты ответственности. А без нее – откуда возьмутся силы для преодоления макросоциальных тенденций, не совместимых с жизнью страны?

Откуда возьмется элементарное желание всерьез говорить о серьезном?

Концептуальные документы Треста – несерьезны, и это фундаментальная их особенность. Связанная с тем, что никто из творцов этих документов ни на минуту не сомневается в том, что документы – сами по себе, а процессы – сами по себе. Не пряча даже на людях саркастические улыбки, творцы этих документов совсем уж не стесняются, когда ведут так называемые «интеллектуальные дискуссии». Тут все говорится напрямую. Мол, пульса нет. А на нет и суда нет. Раз пульса нет, то надо болтать и готовить «свал».

Итак, официоз не хочет и не может преодолеть губительные тенденции. Ибо они порождены тем, от чего официоз никогда не откажется и что ему гораздо дороже жизни страны. А коль скоро официоз не хочет и не может преодолеть губительные тенденции, крах неминуем.

Официозу на этот крах наплевать. Нам – нет.

Официоз не хочет обустроить Россию. Он хочет обустроиться в своих зарубежных поместьях и оттуда наблюдать крах России так, как зритель наблюдает увлекательное театральное представление.

Официоз сильно ошибается во всем, что касается собственного обустройства на Западе. Но тем хуже для него. Мы же обустраиваться на Западе не собираемся. Мы хотим победить вместе со страной или погибнуть вместе с нею. И мы верим в победу. Мы не ищем себе отдельной уютной гавани. Россия – тот корабль, с которого мы не побежим.

Да, этот корабль находится в плачевном состоянии. Да, впереди ужасные испытания. Ну и что?

Мы принимаем вызов. И потому обращаемся к обществу с этим манифестом, взыскующим исторической, глобальной ответственности.

Мы адресуем свой манифест тем, кто прозрел. Кто уже понял всю постыдность и губительность «импульсов», благодаря которым Россия сбилась со своего исторического пути. Кто хочет вернуть Россию к самой себе – к собственной правде и подлинности.

Остальные тоже прозреют – но слишком поздно. Вот почему так важно, чтобы прозревшие сейчас нашли в себе силы для стратегического ответа на страшные вызовы. Чтобы уже сейчас были полностью осмыслены гримасы последнего двадцатилетия. Чтобы были извлечены фундаментальные уроки. Чтобы произошедшее не повторилось более никогда. И чтобы в этом «никогда» было искупление позора последнего двадцатилетия.

На основе извлеченных уроков нужно незамедлительно вырабатывать новый концептуальный и стратегический курс. Он же – новый исторический проект, спасительный и для России, и для всего человечества.

Но проекта мало. Нужен субъект, который способен этот проект осуществить.

Проект – сейчас или никогда.

Субъект – сейчас или никогда.

Сейчас или никогда – главный лозунг нашей эпохи. Потому что потом уже будет поздно. Потому что потом уже не будет никакого «потом» для тех, кто любит Россию.

Тем, кто осознал все это или готов к подобному осознанию, – наш новый и последний манифест.

Мы обосновали уже, почему «последний».

Почему «новый», мы обоснуем сейчас.

Глава 7. Только ли крах иллюзий?

Продолжая обсуждать содержание современной эпохи, мы категорически отказываемся сводить ее к констатации краха капиталистических иллюзий. Нужна аналитика, позволяющая выявить генезис этого краха, его структурно-функциональные особенности, его последствия и возможные пути выхода из него.

Именно для этого нужна методология, основанная на синтезе Маркса и Вебера. Результаты ее применения к анализу современной ситуации таковы.

Буржуазия как класс сформировалась в недрах феодального общества.

Феодализм допускал и даже поощрял создание подобного класса.

Феодалам нужны были кредитующие их торговцы. Но еще больше им нужны были зачатки будущего промышленного производства.

Рыцарь не мог обойтись без кующего ему доспехи оружейника. Королю для победы в войнах нужны были не только пики и мечи, но и мушкеты, пушки, корабли. А также многое другое.

Задолго до победы капитализма сформировался неизбежный исторический компромисс между феодалами и буржуа. Успехи науки и техники, порожденный этим рост промышленности – постепенно склоняли чашу весов в сторону буржуа.

Политическим оформлением этой тенденции стали великие буржуазные революции. Но они – при всей их беспощадности и радикальности – лишь дооформили то, что уже имело место. Буржуазия к этому моменту уже полностью состоялась. Буржуазные семьи восходили по лестнице успеха, исповедуя дух скромности, трудолюбия и законопослушания. Этому способствовало оформление в недрах христианства новой религии – протестантизма.

Нельзя никоим образом приукрашивать триумфальное шествие к власти класса капиталистов. Этот класс никогда не чурался грабежа. Многие буржуазные состояния формировались на основе торговли рабами, пиратства, чудовищного ограбления колоний. И все же тот фундамент, на котором было возведено величественное здание западного, а впоследствии и восточного капитализма, не был криминальным.

«Мы трудимся, а вы занимаетесь кутежами», – говорили буржуа феодалам.

«Мы живем скромно, а вы утопаете в роскоши», – говорили они, демонстрируя свои скромные коричневые сюртуки, свой экономный образ жизни, свою культуру, свои жилища.

Какие бы криминальные черти ни населяли тихий омут восходящей буржуазии, суть этой буржуазии была антикриминальной.

«Это феодал добывает деньги разбоем или дворцовым угодничеством, а мы трудимся, копим деньги, передаем свои скромные накопления детям, которые накапливают больше таким же честным трудом – и так из поколения в поколение», – вот что говорили буржуа всем другим слоям феодального общества. Сказанное не было ложью. Общество имело конкретные социальные доказательства того, что честный труд, цепкость, ум, расчетливость, способность к продуманному риску являются основополагающими чертами нового восходящего класса.

Сравним все это с проектом нашего «Треста «Даешь капитализм».

В советском обществе, в отличие от общества феодального, буржуазия не могла формироваться в виде нового законопослушного класса, имеющего свои нормы, свои ценности, свои принципы, свои идеалы и, наконец, свой Проект.

Сколько денег мог накопить за свою жизнь законопослушный советский высокооплачиваемый специалист? Мог ли такой, сколь угодно высокооплачиваемый, но законопослушный специалист накопить хотя бы миллион рублей? Даже если академик откладывал по тысяче рублей в месяц (а это почти фантастический вариант) и осуществлял свою деятельность, находясь в статусе академика, 30 лет (а это тоже почти фантастический вариант), он мог накопить 360 тысяч рублей.

Представители творческой интеллигенции – писатели, кинорежиссеры, киносценаристы, художники и так далее, – проявив все качества пушкинского скупого рыцаря, могли, наверное, накопить несколько больше. Но в истории СССР нет представителей этих профессий, проявлявших подобные качества и тяготевших к подобным накоплениям.

Внимательный анализ перечня всех высокооплачиваемых профессий показывает, что законопослушный слой советских граждан, обладавших высокой и сверхвысокой способностью накапливать средства, вряд ли превышал тысячу человек. А совокупный потенциал накопления, безусловно, не превышал 1 миллиард рублей.

Между тем, для осуществления проекта «Треста ДК» нужно было ускоренно скупить основные фонды, стоившие гораздо больше триллиона рублей.

Тем самым Трест должен был либо отказаться от своего проекта ускоренного построения капитализма в России, либо допустить скупку основных фондов далеко не законопослушными гражданами, принадлежащими к трем категориям.

Первая – так называемые цеховики. Это советские граждане, работавшие на грани или за гранью нарушения закона. Чаще всего за гранью. И все же это была самая законопослушная из тех групп, на которые «Трест ДК» мог опираться в своем проекте. Потому что представители этой группы хоть что-то производили. Пусть левым способом, пусть из незаконно добываемых товаров. Кроме того, представители этой группы, все время находясь в зоне крайнего риска, обязаны были в какой-то степени дистанцироваться и от местного коррумпированного аппарата, и от стопроцентного криминала, теснейшим образом связанного с отечественными спецслужбами. В противном случае цеховик погибал или сгнивал в тюрьме.

Расшаркиваясь и перед криминалом, и перед коррумпированными чиновниками, цеховик не мог себе позволить оказаться в предельной зависимости от данных категорий своих коллег. Много ли цеховиков преуспело за годы реализации проекта «Треста ДК»? В лучшем случае речь идет о десятках по-настоящему преуспевших представителей этой категории.

Вторая категория – ничего не производящие спекулянты. В советском обществе существовала жесткая социальная регуляция цен. Поэтому любой советский торговец, решивший продавать свои товары хотя бы на рынке, имел огромную прибыль, ничего не создавая. Если первую категорию можно назвать темно-серой, то вторая уже относится к черной.

Третья категория – совсем уж черная – это воровские общаки.

Выводя за скобки более сложно построенные начальные капиталы (спецслужбистские в том числе), мы приходим к выводу, что приватизация, осуществленная «Трестом ДК», была по определению криминальной. Но и выведенные нами за скобки более сложно построенные начальные капиталы тоже были криминальными.

Итак, буржуазия, которая медленно взрастала в недрах феодализма, – вне зависимости от того, идет ли речь о буржуазии западной или восточной, – была по существу некриминальной. А буржуазия, которую взращивал «Трест ДК», была криминальной. И не могла быть другой.

Продажа предприятий за бесценок или даже раздача их даром, конечно, имела место. Но и этот тип приватизации ничего не менял по существу в «цвете» ускоренно создаваемого российского капитализма.

Уже одно это радикальнейшим образом отличало создаваемый в России капитализм от капитализма сколь-нибудь нормального. Хотя и этот, так сказать, нормальный капитализм тоже был по сути своей грабительским. И зачастую предпринимались самые радикальные усилия для того, чтобы сдержать крайние и абсолютно разрушительные проявления его грабительской сути.

Хозяева «Треста ДК» взращивали не нормальный, несовершенный, как все другие уклады, капитализм. Они взращивали криминального монстра. Взращивали псевдокласс-пожиратель. Они его взрастили. Класс стал пожирать все и вся. И занимается этим все двадцать лет, причем по принципу «аппетит приходит во время еды».

Могли этого не понимать создатели «Треста ДК»? Безусловно, не могли. Но они создали именно то, что и хотели создать – смерть России. Пусть они не лгут, что хотели спасти Россию, приобщая ее к капитализму. Не этим они занимались, осуществляя свой, по сути, ликвидационный проект.

Сопоставив тип накоплений, сопоставим и остальное.

Ведь существует так называемый этап первоначального накопления капитала. В классических случаях медленного формирования капитала в недрах феодализма в первоначальном накоплении может преобладать «белое» слагаемое. Хотя всегда присутствуют и другие. Но если капитал формируется быстро, то доли «серого» и «черного» слагаемых естественным образом увеличиваются на первой фазе – фазе первоначального накопления. А потом возникает острейшая необходимость выйти из этой фазы. Оторвать накопившийся капитал от криминальной пуповины. Если этого не сделать быстро и беспощадно, государство, в котором господствующим является капитал, не вышедший из первоначального накопления, становится не криминализованным, а криминальным.

Криминальное государство не может быть устойчивым по определению. Оно не может сосуществовать с нормальными, пусть и криминализованными, но не криминальными государствами.

Грань между криминальным и криминализованным государством – это грань между жизнью и смертью. Криминальные государства уничтожаются беспощадно. Пример – уничтожение пресловутых пиратских королевств. Даже если этого не происходит, криминальные государства уничтожают сами себя. Но обычно их как разносчиков смертельного заболевания уничтожают те, кто с ними соприкасается.

Могли ли не понимать этих азов создатели «Треста ДК»? Нет, они не могли всего этого не понимать. Но они делали все, чтобы российский капитализм не вышел из стадии первоначального накопления. Они всячески поощряли все виды его криминализации. И они добились своей цели. Класс мутировал окончательно, пустив метастазы во все институциональные оболочки.

Налицо опять же не воля к построению капитализма, а воля к уничтожению России криминальным псевдокапитализмом. Через передачу этому криминальному псевдокапитализму всех функций господствующего субъекта. И – превращение государства в криминального монстра.

Предупреждал ли манифест «Постперестройка» о том, что так произойдет? Безусловно.

Произошло ли это? Конечно.

Произошло ли это случайно или по глупости? Никоим образом.

Является ли ситуация обратимой? При том, повторяем, что исторической России присуще мощное отторжение любого, даже некриминального капитализма.

С прискорбием должны констатировать, что никаких реальных поползновений к тому, чтобы исправить ситуацию, у нынешней власти нет. На повестку дня даже не ставятся очевидные задачи, вытекающие из всего вышеизложенного. Например, задача выхода из смертельно затянувшейся фазы первоначального накопления капитала. Или задача декриминализации капитала. Место этих конкретных задач все в большей степени занимает подозрительное прекраснодушие. Неизжитая за двадцать лет наивность? Или маска, надетая субъектом, который понимает, что страну вот-вот дожрут до конца, и не желает сопротивляться этому?

Отторжение исторической Россией любого капитализма…

Сознательное формирование в течение этого двадцатилетия капитализма криминального и несовместимого с жизнью России…

Что еще жизненно важно обсудить в связи с судьбой капитализма у нас и в мире, в связи с ответом на жгучий вопрос о содержании современной эпохи?

Глава 8. Буржуазия и общественные задачи

Наиважнейшей чертой нормального класса буржуазии была способность этого класса выступать в качестве общественного лидера. То есть локомотива истории. Нормальная буржуазия той созидательной эпохи и впрямь была историческим классом. Классом-лидером. Классом, осуществлявшим то, что необходимо было широчайшим слоям тогдашнего общества.

Провозгласив лозунг «свобода, равенство, братство», буржуазия, конечно же, создала общество, весьма далекое от этого великого идеала. Но она не была при этом исторически бесплодна.

Она сломала унизительные сословные перегородки.

Она дала крестьянам помещичью землю.

Она создала новый тип общности – буржуазную нацию.

Она сумела предложить новое понимание человеческого удела, новые ценности, новые идеалы.

Да, вскоре выяснилось, что у буржуазной медали есть обратная сторона. Что великие свершения покупаются ценой невероятных страданий эксплуатируемых масс вообще и рабочего класса в первую очередь. Что под сурдинку разговоров о ценностях на пьедестал потихоньку возводят Золотого тельца.

И все же для той восходящей, исторически состоятельной буржуазии ни гуманизм, ни прогресс не были пустыми словами.

У той восходящей, исторически состоятельной буржуазии была своя миссия, свой образ будущего, своя великая историческая мечта.

Это нашло отражение в искусстве и культуре.

То восходящее, исторически состоятельное буржуазное общество не было культурно бесплодным. Оно создало великую литературу, великую музыку, великую живопись. А значит, сумело придать новое качество гуманистическим устремлениям человечества.

Поэтому нельзя отрицать культурную, а значит и гуманистическую, миссию буржуазии. Да, созданная ею культура была беспощадна по отношению к своему создателю. Но это не аномалия, не патология, а норма исторической жизни. Отдадим же должное величию той буржуазии, которая начала формироваться на Западе в лоне феодализма с середины XVвека. И к началу XIXвека стала господствующим классом и классом-лидером.

Глава 9. Буржуазия как класс, создавший и осуществивший колоссальный исторический и социокультурный Проект

Свойственные России раздумья по поводу того, «что делать» и «кто виноват», необходимы, но недостаточны. Ибо нельзя ответить на вопрос «ЧТО делать», не поняв, КТО именно будет осуществлять данное ЧТО.

Отвечая на вопрос, ЧТО именно надо делать, мы занимаемся аналитикой ПРОЕКТА, призванного осуществить необходимые исторические преобразования.

Отвечая на вопрос, КТО именно должен осуществлять это ЧТО (то есть реализовывать исторический необходимый ПРОЕКТ), мы занимаемся аналитикой субъекта.

Нет проекта без субъекта. И нет субъекта без проекта.

Ибо субъект, не имеющий проекта, вершит произвол и очень быстро покидает историческую сцену. А проект, который лишен субъектности, является абстрактной утопией.

Без субъекта проект повисает в воздухе. И превращается в унизительную маниловщину.

Восходящая буржуазия имела проект «Модерн» и одновременно брала на себя роль субъекта. То есть класса, способного этот проект осуществить.

Восходящая буржуазия сформировала социальный заказ на свой великий проект.

Этот заказ осуществили великие мыслители.

Их имена вошли в историю. И не изымаемы из нее.

Великая когорта просветителей смогла открыть для человечества новые социальные и духовные горизонты. Но эта когорта была лишь частью интеллектуального воинства, призванного буржуазией под свои исторические знамена.

Ибо, предлагая одной части общества светский, узко просветительский вариант проекта «Модерн», буржуазия предлагала другим слоям общества накаленно-религиозный вариант того же самого проекта «Модерн».

Таким образом, заявленный буржуазией великий проект намного шире классического просветительства. Притом, что классическим чаще всего именуют просветительство европейское, противопоставляя его американскому или, шире, англо-саксонскому.

Но и такое противопоставление не исчерпывает даже самых важных нюансировок, вне которых проект «Модерн» просто не существует. А значит, религиозные модификации проекта «Модерн» (так называемый христианский модернизм, шире – религиозный модернизм вообще) очень тонко сопрягаются со светскими модификациями того же самого великого проекта.

Проект «Модерн» – это великое здание, в котором нашлось место для очень и очень многого.

Именно дополнение данной характеристикой всего того, что называется марксистской аналитикой капитала, и является простейшей формой осуществления синтеза теорий Маркса и Вебера.

Буржуазия – это класс, создавший новый тип искусственной материальной среды, в которой обитает человечество. Иначе – новый тип производительных сил.

И буржуазия – это класс, создавший новую социальную среду с принципиально новыми регуляторами. То есть не только производственные отношения как нечто, определяемое производительными силами, но и нечто намного большее: новый тип легитимности.

Глава 10. Классовое господство и легитимность

Легитимность – это принимаемое обществом объяснение причин, по которым один класс осуществляет господство по отношению к другим классам. Для того, чтобы общество приняло факт господства того или иного класса, данный класс должен выступать в качестве безусловного и безальтернативного носителя очень нужных обществу благ. Тогда и только тогда формируются устойчивые уклады и устойчивые политические системы.

История учит нас, что господство без легитимности – крайне уродливо и крайне недолговечно. Господствующий класс, теряющий легитимность, должен заменять ее грубым доминированием. Теми штыками, которые не раз упоминал Ленин, подчеркивая, что усидеть на них невозможно.

Создав великий проект «Модерн», буржуазия обрела историческую легитимность. При этом крайне важно оговорить, что буржуазия, предъявив проект «Модерн» в качестве общего блага, а себя – в качестве субъекта, осуществляющего проект (то есть являющегося источником этого блага), фактически очертила границы собственной легитимности. А значит, поселилась на определенной проектной, идеологической, смысловой территории. Застолбив эту территорию как свою.

Соседние территории тем самым оказались чужими.

Именно проект «Модерн» легитимирует буржуазию в качестве субъекта, осуществляющего данный проект.

Именно на территории Модерна, территории собственной легитимности, буржуазия отчасти усмиряет свойственный ей разбойный дух. И частично превращается тем самым из «класса-для-себя» в «класс-для-других».

Именно на территории Модерна не происходит по данной причине исторической и экзистенциальной мутации класса буржуазии. Не происходит ее окончательного отчуждения от идеалов и целей.

Очевидно, что выход за территорию Модерна как территорию собственной легитимности чреват и для буржуазии, и для человечества в целом чудовищными, абсолютно губительными последствиями.

И вновь сравним этот классический тип оформления нормальной буржуазности с тем, что оформлялось в России. Создала ли наша криминальная буржуазия и ее создатели – «Трест ДК» – новый тип легитимности? Были ли предприняты хоть какие-то попытки что-либо сделать в этом направлении? Ничуть не бывало. Напротив, «Трест ДК» и его идеологическая обслуга подавляли любые попытки оформления чего-либо легитимного. Потому что легитимность всегда порождается той или иной моральной установкой, а также теми или иными ценностями и идеалами.

Никогда ни один класс, стремящийся к легитимности, не станет сам исповедовать религию Золотого тельца. И уж тем более не будет навязывать эту религию обществу. Последнее не только аморально, но и вопиющим образом контрпродуктивно.

Между тем, «Трест ДК» занялся именно уничтожением всех предпосылок к какой-либо легитимации чего бы то ни было. Невиданный по своей хищной паразитарности класс оказался вдобавок ко всему лишен моральной, идеальной узды. Нет никаких исторических прецедентов осуществления кем-либо когда-либо чего-либо подобного.

Но как бы ни была важна констатация сугубой патологичности и неслыханной бесперспективности всего, что связано с нынешним российским капитализмом, намного важнее обсудить другое. Судьбу любого современного капитализма. Да, именно любого. Пусть и лишенного тех монструозных черт, которые навязаны российскому капитализму и заводят его – да и все общество – в неслыханный, беспрецедентный тупик.

Глава 11. Буржуазия и Современность

Не происходит ли сегодня выхода всей буржуазии, всего мирового капиталистического уклада за пределы собственной легитимности?

Не покидает ли сегодня весь буржуазный класс ту проектную, ценностную, смысловую территорию, на которой он только и может существовать в качестве «класса-для-других»?

Не расплевывается ли сегодня весь буржуазный класс со всеми своими историческими обязательствами?

Не сбрасывает ли с себя сегодня весь буржуазный класс узду морали, целей, норм, общезначимых идеалов и ценностей?

А если он и впрямь сегодня занимается именно этим?

В зависимости от того, каков ответ на этот вопрос, по-разному будет определяться содержание современной эпохи.

Мы отвечаем утвердительно. Мы говорим: «Да, именно весь капитал, вне зависимости от степени его патологичности или нормальности, теряет всемирно-историческую легитимацию. Именно потеря этой легитимации – очевидная, коль скоро теория Маркса может быть дополнена хотя бы теорией Вебера – стократно усугубляет чудовищность нашей внутренней ситуации. И не дает нам никаких шансов на исправление нашего капитализма. Разве что кому-то захочется произвести методологическую и политическую инверсию и заняться построением в отдельно взятой стране особого капитализма, который не потеряет легитимности у нас – притом, что он потеряет ее везде».

Но проблема слишком тягостна и остра для того, чтобы упражняться в подобных сомнительных методологических и политических изысках.

Слишком ясными и зловещими становятся, увы, симптомы покидания современной буржуазией территории собственной легитимности.

А поскольку впервые буржуазия попыталась сделать это в Германии в 1933 году, то масштаб проблемы огромен. Речь идет о самом грозном из всех вызовов, которые когда-либо маячили на всечеловеческом горизонте.

Но – и это вытекает из всего, сказанного выше, – поскольку мы опять оказались слабым звеном в мировой цепи, то именно нам предстоит заняться всем сразу. И осознанием того, насколько реален подобный римейк, возвращающий нас в ситуацию смертного боя с фашистской силой темною. И поисками ответа на этот самый римейк. Коль скоро он и впрямь реален и даже неотвратим.

Вот чем объясняется наше особое политическое внимание к такой, казалось бы, абстрактной проблеме, как проблема проекта «Модерн», волновавшая и самого Вебера, и его последователей.

Ощущая все неблагополучие нынешней российской и общемировой ситуации, мы хотим получить точный ответ на самый проклятый вопрос современности – вопрос об окончательной потере капитализмом своей проектной (а значит и всяческой) легитимности.

Такой ответ нужен сегодня всем и везде. Но он особо нужен сегодня нам на нашей многострадальной земле.

Почему Россия в 1917 году отвергла капитализм? Была ли в этом историческая правота и историческая обусловленность?

Что именно она отвергла? Капитализм по Марксу или капитализм по Веберу – притом, что капитализм может быть понят как полная и замкнутая система, только если он является и капитализмом по Марксу, и капитализмом по Веберу, и капитализмом по Фромму. И все же для нас сейчас важнее всего те слагаемые капитализма, которые проанализировал Вебер. И которые задаются понятием «проект «Модерн».

Глава 12. Проект «Модерн» и судьба России

Судьба России вскоре будет решаться так называемыми лишними людьми. Каковыми в условиях дальнейшего распухания российского криминального капитализма скоро станет как минимум 100, а то и 120 миллионов наших сограждан.

Ибо криминальному капитализму нужно никак не более 40 миллионов для того, чтобы создать супермашину воровства и цинично отрекомендовать ее в качестве государства.

Без массированного давления извне российский криминальный капитализм будет двигаться к желанной для него цели создания именно подобного «государства» – как говорят, вразвалочку, не спеша.

Большинству наших сограждан, в том числе и прежде всего представителям ненужных уже интеллектуальных профессий, будут предоставлены на выбор две возможности: гибнуть здесь или спешно бежать за рубеж.

Проект «гибель» (с его модификациями «маргинализация», «люмпенизация» и так далее) и проект «бегство» – будут осуществляться одновременно. Одни будут сваливать. Другие гибнуть. Спиваться, сходить с ума, опускаться на маргинальное дно, деградировать, люмпенизироваться и так далее. Как мы видим, оба проекта уже правят бал в современной России. О чем теперь все наши социологи говорят даже без содрогания, а напротив, как о чем-то нормальном. И чуть ли не оптимальном.

Для достижения криминального анти-идеала нужно, чтобы в год мясорубка проекта «бегство» пропускала через себя хотя бы 5 миллионов людей. И мясорубка проекта «гибель» – столько же.

Вывод из социума 10 миллионов человек в год очень скоро превратит страну в суперструктуру, состоящую из мафиозного ядра и мафиозной же периферии. Структура будет становиться все более и более шаткой. Продержится ли она 6–8 лет или рухнет раньше, зависит от непредсказуемых обстоятельств.

В гниющем доме обрушение может начаться от чего угодно. От того, что вы сильно хлопнули дверью. От того, что вы дернули оконную раму. От того, что вы чихнули, наконец. А поскольку внешние силы побуждаются к активным действиям всей логикой мирового процесса, то… Представьте себе быстро гниющий дом, по которому бьют тараном.

Тут можно спорить только об одном: рухнет ли он с первого удара или с десятого. А также о силе и сосредоточенности этих ударов.

Пока еще так называемые лишние люди (они – реальный цвет и большинство нации, они же – наш народ, и так далее) не оказались окончательно превращены в нежизнеспособный фарш криминально-капиталистической мясорубкой, у них есть время опамятоваться. Наш моральный, экзистенциальный, исторический долг – всячески способствовать этому. Не щадя сил. Подчиняя себя этой цели полностью.

Упования на то, что наши братья, они же «лишние» (а мы при подобном ходе событий столь же лишние, как они), опамятуются, отреагировав на простейшие наши лозунги – от лукавого. В подобном случае все сразу хватаются за великие ленинские простейшие лозунги и декреты. Забывая, что лозунги были выдвинуты фактически на самой последней стадии процесса взятия власти. А до этого существовали совершенно другие стадии, на которых шла совсем другая, отнюдь не лозунговая, деятельность.

Большевики апеллировали не только к хлебу, миру и разделу помещичьей земли. В противном случае они никогда не смогли бы победить эсеров, у которых они эти апелляции, мягко говоря, позаимствовали. Большевики апеллировали к новому великому Красному антикапиталистическому проекту. В котором историческая Россия каким-то сложным образом сумела рассмотреть нечто, глубоко созвучное ее сокровенной сути.

Банальное нытье об антирусской сути большевизма вскоре перестанет убеждать даже самих нытиков. По прошествии двадцати страшных лет слишком многим уже понятно, что даже интеллигентский, очень западнический на первый взгляд большевизм каким-то способом оказался созвучен сокровенным и глубочайшим народным чаяниям. Чаяниям предельным, хилиастическим.

А ведь помимо интеллигентского большевизма существовал еще и глубочайший народный большевизм, чья тайна до сих пор не раскрыта. И без которого большевики никогда бы не смогли ни взять власть, ни тем более ее удержать.

Итак, не будем ни отрицать значение простейших лозунгов, ни увлекаться их соблазнительной простотой. Либо Россия в XXI столетии обретет себя после всего случившегося, воодушевившись новым большим проектом, либо она перестанет существовать.

Наша задача – предъявить России этот большой проект, который был бы преемником всего ее прошлого и одновременно был бы устремлен в будущее.

Сначала большой проект – сколь бы сложен и неочевиден он ни был. Потом – простейшие лозунги.

Наша задача – не только предъявить такой проект, но и создать полноценный субъект, способный реализовывать этот новый проект так же, как буржуазия прошлых веков реализовывала свой великий проект «Модерн».

Большевистская партия в 1917 году предъявила народу не только большой проект, но и себя в качестве субъекта, способного этот проект реализовать. А коль скоро это так, то большевистская партия не была партией в классическом смысле этого слова. Она была чем-то гораздо большим.

Нас не интересует проект как научная литература любого, даже самого высокого, качества.

Проект – это нечто большее. Это мощнейший смысловой магнит, способный втянуть в себя все, что хранит в себе тайную способность определенным образом намагничиваться.

Ситуация – вот что превращает в смысловые магниты самые холодные высоколобые тексты. Не будем разводить руками, говоря о невозможности решения подобной задачи. В конце концов, именно ситуация превратила в подобные магниты сверхсложные тексты Маркса. Именно ситуация создала целый слой людей, которые днями и ночами сосредоточено впитывали марксистскую сверхсложность. Не лишенную, конечно, политической страсти. Но и не тождественную оной. Страсть извлекали из Маркса те, кто его читал. Точнее, они эту страсть обнаруживали, скручивали в накаленный волевой жгут, усиливали, преобразовывали.

Сделать все это они смогли лишь потому, что в спину им дышала новая ситуация, она же История. Некоторые из них говорили, что слышат ее шаги. Другие – что она их выкликает по именам. Они не просто говорили об этом. Они подтверждали это подвижническим трудом и подвигом.

Так что не будем говорить о том, что сопряжение Маркса с Вебером, а также бог знает с кем еще, не даст того эффекта, который в начале прошлого столетия породил высоколобый труд под названием «DasCapital».

Обсудим лучше то, насколько мощно ворожит современность, превращая в сгусток политической и метафизической страсти синтез Маркса и Вебера.

Глава 13. Судьба Модерна и судьба капитала

Рассмотрение вопроса о судьбе капитализма через призму потери или сохранения легитимности требует выхода за рамки классического марксизма. Для которого вопрос о легитимности по определению не может носить основополагающего характера. Строго говоря, в понятийном языке марксизма вообще нет понятия «легитимность».

Для понимания судьбы капитализма необходимо введение подобного понятия в чуждый ему марксистский контекст. Это и проблема теории, и практическая политическая проблема. Ее решение возможно только в рамках синтеза Маркса и Вебера. В противном случае мы либо потеряем марксизм (что приведет к существенной аналитической, а значит и политической, дезориентации), либо не получим доступа к аналитике ключевой проблемы XXIвека.

Капиталистический класс оформился политически и исторически, создавая проект «Модерн».

Стремясь к господству и легитимности, этот класс предъявил обществу данный проект в качестве своего главного и ценнейшего нематериального актива.

Вне проекта «Модерн» капиталистический класс полностью лишен и исторического ореола, и вытекающей из него легитимности. Капиталистический класс минус проект «Модерн» – равно чему? Дворцам и яхтам, кутежам и биржевым спекуляциям, заводам и пароходам? Всего этого совершенно недостаточно для того, чтобы сделать правомочными свои притязания и привилегии.

Вне Модерна уродлив и криминален даже нормальный капиталистический класс. А уж наш российский мутант – тем более.

А значит, аналитика Модерна – это постижение судьбы капитала в XXI веке. Судьба капитала полностью предопределена судьбой Модерна. А вопрос о судьбе капитала – это ключевой конкретный политический вопрос XXI века. Сохранение капитализмом легитимности лишает некапиталистические и антикапиталистические политические движения стратегических перспектив. Потеря капитализмом легитимности – открывает для таких движений именно конкретные стратегические политические перспективы. Другой вопрос, сумеют ли эти движения воспользоваться подобными перспективами.

Но разве для практической политики вопрос о самом наличии перспектив не является ключевым?

Конечно, кроме легитимности есть еще и «господство в собственном соку». Теряя легитимность, капитализм сохраняет подобное господство. И может попытаться осуществлять его на основе голой силы. То есть бесконечно жестокого, зверского и полузвериного доминирования.

Но, во-первых, подобные формы господства никогда не были устойчивыми. Об этом говорит нам весь исторический опыт человечества.

А во-вторых, какой-то шанс подобные формы господства имеют только в условиях конца истории. То есть ускоренного формирования не каких-то там призрачных мировых правительств, а внятной и абсолютно антидемократической Железной пяты.

Противоречия между Китаем и США, между США и Европой, между всеми этими гигантами и Индией не позволяют капитализму сформировать всемирную Железную пяту в короткий исторический срок.

Таким образом, вопрос о легитимности капитализма, тождественный вопросу о судьбе Модерна, имеет очень существенное политическое значение. Ибо это, повторяем, вопрос о наличии или отсутствии у оппонентов капитализма шансов на стратегическую победу.

Итак, сначала надо разобраться с судьбой Модерна. То есть с проблемой, не имеющей никакой прописки в доме под названием «марксизм». Подчеркиваем – никакой. Ни концептуальной, ни понятийной, ни лингвистической. А потом уже нужно заняться аналитикой расстановки классовых сил в условиях делегитимации капитализма. Если, конечно, таковая действительно существует. То есть перейти на привычную для марксизма аналитическую и теоретическую платформу.

Так какова же судьба Модерна?

Нельзя ответить на этот вопрос, не разобравшись хотя бы вкратце, что же такое этот самый Модерн.

Глава 14. Проект «Модерн»

Рассуждая о Модерне, и сам Вебер, который Модерн еще проектом не называл, и его последователи противопоставляли Модерн (или, иначе, современность) – Премодерну, который они называли традиционным (или аграрным) обществом.

Модернизация – это переход из традиционного (или аграрного) общества в общество современное (или индустриальное).

Маркс сказал бы, что это переход из феодальной формации в капиталистическую. Но в каком-то смысле традиционное общество – это более широкое понятие, нежели феодализм. Хотя и достаточно к нему близкое.

Но дело тут не в игре понятий. А в том, как раскрывают содержание слова «общество» (или социум) сам Вебер, его последователи. Все те, кто видит в обществе особую реальность, существенно автономную по отношению к суперреальности, каковой является тип искусственной материальной среды, внутри которой сформировано общество.

Если бы Вебер и его последователи говорили только об аграрном обществе, то они были бы совсем близки к Марксу и другим сторонникам теории формаций. Но они говорят о традиционном обществе. И это не игра словами. Традиционное общество – это общество с определенными регуляторами. Эти регуляторы для ученых, принадлежащих к интересующей нас школе, являются ничуть не менее важными, чем доминирующий способ производства (конечно же, аграрный в случае традиционного общества).

Для интересующего нас научного направления, важность которого определяется именно ситуацией (или, точнее, близостью катастрофы), тип общества связан, прежде всего, с регуляторами, превращающими элементы (то есть отдельных людей) в систему (то есть в полноценное общество).

Традиция – вот что регулировало общественную жизнь на этапе Премодерна. Потому-то общество Премодерна и называется традиционным.

Традиция как душа традиционного общества (вспомним пушкинское «привычка – душа держав») рождает коллективизм, общинность. И наоборот. Разрушение общины – это демонтаж традиционного общества.

Итак, традиция как главный регулятор. Коллективизм как способ существования. Что дальше? Конечно, сословный принцип как принцип разграничения ролевых функций. Фамильная аристократия как господствующий класс. Монарх как выразитель ее интересов. Религия как легитимация монархии (монарх – помазанник Божий).

И народ как целостность, цементируемая религией. Той самой религией, которая обеспечивает легитимацию монарха. Французскому монарху было важно получить помазание в Реймском соборе. Это давало ему настоящую легитимность. И в этом один из краеугольных сюжетных камней истории Жанны д’Арк.

Созревание буржуазии в лоне феодального (или традиционного) общества… Формирование буржуазии как класса преимущественно городского (в отличие от феодалов как крупных земельных собственников)… Формирование буржуазии как хозяина индустриального сектора (в отличие от феодалов, являющихся хозяевами сектора аграрного)…

Все это сильнейшим образом воздействовало на общественную жизнь. Но ничуть не менее сильно на нее воздействовало и другое. На социально-метафизическую сцену по очереди вышли два новых действующих лица.

Сначала религиозные раскольники-протестанты. Они существенным образом проблематизировали легитимность тогдашней монархической власти. Французский монарх, помазанный католической церковью в Реймском соборе, был легитимен именно как король католиков. И он совершенно не был легитимен для протестантов, которые считали католическую церковь, осуществляющую помазание французского короля, церковью сатаны. Спасение от этого искали в особом типе абсолютизма. При котором легитимность религиозного помазания мягко трансформируется в нечто, определяемое формулой Людовика XIV» государство – это я».

Но такая трансформация не обеспечивает устойчивой легитимности. Кроме того, на сцене появляется еще одно новое действующее лицо – светский человек. А для него – что католический Рим, что Кальвин и Лютер… Одно слово – религиозные мракобесы. Пока светских людей было мало, их сжигали на кострах инквизиции. Но потом их стало много. А потом – не просто много, а очень много. Ну, и как регулировать общество в условиях, когда так меняется человек?

Новая материальная среда, пропитанная духом науки и техники, и новый человек, впитавший вместе с этим духом и крамольную светскость… И новая материальная реальность, и новая реальность духовная, культурная, антропологическая – одинаково давят на социум. И требуют, чтобы возникли новые регуляторы, новые правила социальной игры. В противном случае социума не будет вообще. Ведь даже относительно устойчивая искусственная материальная среда все равно не воспроизводится сама собой как среда природная. А уж социальная среда – тем более.

Капитализм заявил: «Я создам новые правила, новые регуляторы и спасу общество от распада и смуты».

Это было очень важное заявление, поскольку население еще помнило ужас смут. Религиозных войн – и не только. Капитализм пришел – и легитимировал себя великими социальными преобразованиями.

Капитализм отменил сословный принцип.

Капитализм атомизировал традиционное общество, вбросив в городскую пролетарско-индустриальную жизнь огромное количество сельского населения.

Капитализм сформировал новую общность – нацию. Теперь уже не религия, а язык, гражданство, культура, этос регулировали принадлежность индивидуума к подобной общности.

Капитализм действительно создал новый индустриальный мир.

Капитализм предоставил новые права огромной массе ранее бесправного населения.

Капитализм (и это, возможно, главное) сделал закон гиперрегулятором построенного им принципиально нового общества. Теперь уже все регулировала не традиция, не привычка, которая «душа держав», а писаный и строго исполняемый закон. Подкрепленный соответствующими юридическими институтами.

Капитализм построил новую политическую систему, назвав ее демократической.

Капитализм переустроил все подсистемы предыдущего традиционного общества. И тем самым капитализм сделал – что именно? Правильно. Он реализовал проект «Модерн», легитимировав тем самым себя в виде класса не только господствующего, но и исторически лидирующего.

Помимо вышеназванных обычных слагаемых рассматриваемого проекта «Модерн», у этого проекта есть еще и метафизика. Причем как религиозная, так и светская.

При всей важности религиозной метафизики Модерна, его содержание, конечно, определяется наличием светской метафизики. То есть наличием прогресса и гуманизма как сверхценностей.

Подчеркиваем – не как обычных ценностей, а именно как сверхценностей. Метафизика проекта «Модерн» существует только до тех пор, пока прогресс и гуманизм обладают именно сверхценностным содержанием.

Причем такое содержание должно носить всеобщий и одновременно абсолютный характер. То есть быть адресованным каждому народу, каждому представителю рода человеческого и человечеству в целом.

Что же касается религии, то Модерн лишь допускает ее, решительно отделяя церковь от государства. И – до предела рационализируя религию. То есть, подвергая ее весьма существенным трансформациям.

Баланс между разумом и верой в религиозном модернизме резко сдвигается в сторону приоритета разума. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Глава 15. Исчерпание Модерном своих возможностей

После того, как аналитика проекта «Модерн» произведена, прогностика фактически является делом техники.

Не составляет труда доказать, что исчерпание касается всех вышеописанных слагаемых проекта «Модерн». Но прежде всего, бросается в глаза то, насколько Модерн исчерпал свой метафизический ценностный потенциал.

Ключевой и грубейшей приметой подобного исчерпания является абсолютизация категории «демократия». Современная западная практика основана на абсолютном приоритете формальной демократии над чем угодно еще.

Между тем еще совсем недавно Модерн явным образом не был синонимом демократии. Очевидным свидетельством этого являлся позитивный смысл, вкладываемый западными политиками и политическими философами в понятие «авторитарная модернизация».

Теперь США и Запад в целом объявили авторитарную модернизацию своим главным врагом. Фактической «осью зла». Можно ли так поменять курс, не расплевавшись с метафизикой Модерна – то есть с прогрессом и гуманизмом? Конечно, нет.

Формальная демократия?

Если в какой-нибудь архаической стране есть два клана каннибалов… Один из которых считает, что лакомиться надо и женщинами, и мужчинами… А другой – что только женщинами…

Если эти два клана создают две партии. Проводят демократические выборы. Формируют парламент. Вырабатывают каннибальский консенсус. «Мы, мол, согласны в главном: что человечина – это нормальный пищевой продукт. Но у нас дискуссия по частным вопросам…»

Если соблюдены все процедуры проведения дискуссий, и правильно разделены ветви каннибальской власти – то формальная демократия налицо, не так ли? Но причем тут Модерн?

Приведенный пример может показаться чересчур экзотическим. Хотя на самом деле это отнюдь не так. И скоро при проведении в Центральной Африке той политики, которую Запад сейчас проводит в Северной Африке, все будет происходить буквально так, как описано в этом примере.

Но поддержка Соединенными Штатами и Западом в целом «Братьев-мусульман», движения «Талибан», других движений, вдруг ставших «демократическими», – это уже совсем не экзотика. Демократия у нас на глазах превращается из содержания в форму. Причем в форму не только безразличную к своему содержанию, но и агрессивно ему противостоящую. Что категорически ставит крест на прогрессе и гуманизме как сверхценностях проекта «Модерн». Да и на Модерне в целом.

Но дело вовсе не только в политическом отказе Запада, этого локомотива Модерна, от сверхценностей Модерна и от Модерна как такового. Налицо еще более глубокий отказ.

Экологическая проблематика, поставленная в повестку дня еще Римским клубом, тоже далеко не случайна. Ибо проект «Модерн» зиждется на праве – пусть формальном, но жестком – каждой страны мира на этот самый прогресс. А также на гуманизм. Даже в колониальный период такое право существовало. И это позволяло Киплингу как певцу британского колониализма рассуждать о «бремени белых». То есть о том, что западный локомотив, именуемый «белым», тянет за собой в сторону прогресса и гуманизма поезд с множеством вагонов. Как «белых», так и не «белых».

Философия и аналитика Римского клуба основаны на правомочности и даже необходимости открепления всех вагонов поезда от локомотива, ранее тянувшего эти вагоны в определенном направлении.

Ускоренное развитие всего человечества – пока утопия. Но ускоренное развитие огромных азиатских стран (таких, как Индия и Китай) – это уже реальность. Локомотив не может тянуть за собой такие вагоны. Он не может предоставить двум с лишним миллиардам пассажиров этих вагонов те же материальные блага, которые предоставлены команде локомотива.

Во-первых, для этого на планете нет необходимых ресурсов.

А во-вторых, это очень быстро превратит пассажиров в хозяев поезда. Для команды локомотива такая метаморфоза категорически неприемлема.

Рассмотрев политическую и политэкономическую подоплеку отказа Запада от сверхценностей проекта «Модерн» (а значит, и от проекта как такового), необходимо перейти к еще одной подоплеке – антропологической.

Проект «Модерн» проникнут волей к развитию. Но к развитию определенному. Тому самому, которое именуется прогрессом.

Этот тип развития предполагает, что используемый для развития антропологический материал (то бишь, вид «человек разумный») остается без изменения.

Что советский проект создания нового человека (а значит, и нового гуманизма) утопичен и контрпродуктивен одновременно.

Что надо не искоренять в человеке зло, а использовать это зло во благо.

Что правильно организованное зло будет способствовать этому благу так же, как звериная конкуренция за выживание способствует великому делу эволюции.

Модерну удалось правильно организовать антропологическое зло. В этом его огромное достижение. Правильно организованное зло стало генератором развития. Причем такого развития, которое, прежде всего и быстрее всего, касается производительных сил. Или иначе – искусственно созданной материальной среды.

Человек же стал обуславливаться этой средой все в большей и большей степени. Что означает в лучшем случае его крайне медленное развитие. А на самом деле чревато стагнацией, а то и деградацией человека.

В результате возник колоссальный разрыв между качествами искусственной среды обитания и тем, кто в этой искусственной среде обитает. Обитатель почти не развивается (или даже деградирует). А среда развивается стремительно. Подобный разрыв именуется «ножницами».

«Ножницы» с каждым годом раскрываются все шире и шире. Когда они раскроются до определенной степени, катастрофа неизбежна. Каким-то образом (неважно, собственно, каким именно) неразвивающийся элемент, он же антропос, извлечет из развивающейся среды (она же технос) нечто, позволяющее уничтожить и технос, и антропос.

Воспрепятствовать этому может или ускорение развития антропоса, или прекращение развития техноса. Но Модерн не предполагает ускорения развития антропоса. У него нет ключей к этой двери. Одновременно Модерн не может остановить (тем более свернуть) технос. Тем самым Модерн фактически капитулирует. Он признает, что не в состоянии избежать приближающейся катастрофы по очень многим причинам. Как общим, так и частным. Как материальным, так и нематериальным.

К числу фундаментальных нематериальных причин относится исчерпание заявленного Модерном метафизического принципа утешения. Человек – это единственное живое существо, знающее о своей смертности и тяготящееся этим знанием. Соответственно, это существо жаждет утешения. То есть каких-то версий собственного бессмертия. Основной версией утешения, которая известна человечеству, является религия.

С того момента, как эта версия перестает работать (а она перестает работать, как только человек становится нерелигиозным), нужна другая версия утешения. Модерн фактически заявил о том, что он способен обеспечить психическое и социальное здоровье мира, в котором нет утешения. Попытки той же Великой французской революции предложить в рамках Модерна альтернативные версии утешения (Богиня разума, Верховное существо Робеспьера) оказались пресечены.

Безутешительность Модерна была высокоэффективной на протяжении всего XIXвека. Но уже к началу ХХ-го века модернистский (прогрессистский, гуманистический) пафос безутешительности выдохся. Безутешительные проекты вообще быстро выдыхаются. А когда безутешительный пафос Модерна («на земле остаются наши дела») выдохся, проект стал сбоить.

К началу XXIвека стало ясно, что речь идет не об отдельных сбоях, а о неисправимых поломках самого проектного механизма.

Таково вкратце метафизическое исчерпание Модерна.

Описав его, перейдем к исчерпанию социальному.

В социальном плане Модерн держится на принципе раздробления традиционного общества. Дробя это традиционное коллективистское общество на атомы-индивидуумы, Модерн обретает высокую социальную динамику. Фактически речь идет о том, что традиционное общество бросается в топку локомотива под названием Модерн. До тех пор пока есть традиционное общество – топка раскалена. В нее можно бросать все новые и новые порции этого общества. Но когда ресурс традиционного общества обнуляется – топка остывает. А локомотив перестает двигаться.

Это хорошо видно на примере Запада и стран Азии, ставших на путь Модерна. В Азии – Индии, Китае, Вьетнаме – огромная часть населения все еще пребывает в состоянии Премодерна, то есть является почти неограниченным ресурсом для этой самой топки. Но ведь именно почти неограниченным. Раньше или позже ресурс для топки Модерна будет выработан полностью и в Азии, и во всем мире. Что делать дальше?

Те, кого не интересует подобная проблема будущего, могут повнимательнее присмотреться к настоящему. На Западе ресурс традиционного общества сведен к нулю. В топку Модерна бросать нечего. Разве что нелегальных мигрантов. В России ситуация та же самая. Что делает рассуждения о нашей модернизации особо трагикомическими. Разговора же о Модерне у нас вообще категорически избегают.

Соответственно, преимущество получают страны, где ресурс традиционного общества еще не выработан, но уже используется для топки проекта «Модерн». Такое социальное преимущество сразу же переходит в преимущество политэкономическое.

И тут обнаруживается, что Модерн исчерпал себя не только политически, метафизически и социально, но и политэкономически.

После краха СССР и возвращения мира в как бы гомогенный капитализм, в мир вместе с гомогенностью капитализма вернулся и закон неравномерности развития этого самого капитализма на его высшей – империалистической – стадии.

Старые капиталистические страны развиваются все медленнее. Молодые начинают их догонять. Старые пытаются сохранить лидирующие позиции с помощью войны. Классический тип такой войны – Первая мировая.

В этом смысле Третья мировая должна быть похожа на Первую, а не на Вторую. Ибо Вторая развернулась в мире, лишенном капиталистической гомогенности, и потому являлась войной идей и проектов, а не войной экономических интересов.

Освободившись от войн идей и проектов – как горячих, так и холодных, – мир вернулся к войнам экономических интересов. США должны остановить Китай, дабы сохранить лидирующие позиции. Отказаться от лидирующих позиций США не могут и не хотят.

Есть два способа остановить Китай. Мягкий, в котором удастся выстроить контрбаланс и подорвать внутреннюю стабильность Китая. И жесткий. Вряд ли мягкий сработает. Но тогда будет использован жесткий. И мир очень быстро втянется в ядерную войну.

Институциональное исчерпание Модерна – тоже достаточно очевидно. Модерн использует институт права в качестве своего гиперрегулятора. Что происходит в мире с международным правом? И что начинает происходить с правом, опирающимся на принцип национального суверенитета?

Далее исчерпание Модерна перекидывается на этот самый суверенитет. А значит, и на институт государства. Все говорят о кризисе национального государства. Но национальное государство – это одно из ключевых изобретений Модерна. Соответственно, кризис нации и государства ведет к окончательному исчерпанию макросоциальных оснований Модерна.

Но столь же правомочно обсуждение микросоциального исчерпания. Человек Модерна, семья Модерна, коммуникативные поля Модерна, культура Модерна – все это близко к окончательному исчерпанию.

Даже если Модерн и сохранится в Азии – толку-то? Сохранившись лишь в одном макрорегионе, Модерн потеряет свойства универсального, всечеловеческого проекта. И, как уже указывалось выше, Модерн в Азии всего лишь будет исчерпан чуть позже, чем в Европе. Поэтому ключевым на сегодняшний день является вопрос о том, что находится по ту сторону Модерна. Тем более что дышащий на ладан Модерн еще и подталкивается к окончательному обрушению своим создателем Западом. Знаменитая «Арабская весна» ясно и ярко свидетельствует об этом. И это всего лишь одно из свидетельств.

Видя, как Модерн исчерпывает себя, Запад лихорадочно пытается убить собственное дитя. Этим он лишает капитализм всяческой легитимности. Но может быть, Запад (да и капитализм в целом) делают это во имя обретения новой легитимности? Может быть, у Запада (да и капитализма в целом) есть в загашнике какие-то альтернативы в том, что касается легитимности?

Обсуждая судьбу капитализма и содержание эпохи, мы не можем обойти стороной столь важный и столь острый вопрос.

Глава 16. Модерн и другие

Модель конфликта цивилизаций, вытащенная американскими неоконсерваторами в 2001 году в качестве альтернативы концу истории, потерпела крах вместе с избранием Барака Обамы. Фактически она потерпела крах еще раньше. Когда сами же неоконсерваторы стали обсуждать проект нового Большого Ближнего Востока и прочно вмонтированные в этот проект «весны» – как арабские, так и иные.

На смену этой модели пришла, причем всерьез и надолго, модель стратегического союза исламизма и США, исламизма и Запада. Эта модель уже материализована в конкретных альянсах: Запада и «Братьев-мусульман», Запада и талибов.

Исламизм, который американские неоконсерваторы объявили главным врагом, теперь становится чуть ли не лучшим другом США. Якобы потому, что он отвечает волеизъявлению народов исламского мира.

Такое лукавое объяснение никого, конечно же, не удовлетворяет и не может удовлетворить. Но здесь нам важно не детальное рассмотрение заявленного сюжета, а выявление стратегического содержания, маркируемого этим сюжетом.

Для того чтобы это содержание выявить, надо понять, чем исламизм отличается от ислама – великой мировой религии, заслуживающей всяческого уважения.

Исламизм – это достаточно позднее изобретение. В этом смысле он принципиально отличается от фундаментализма. Притом, что и фундаментализм является на самом деле в существенной степени исламским новоделом, а не исламской архаикой.

Архаика, а точнее невзятие барьера современности – это Премодерн. Можно ли говорить об исламском Премодерне, пусть и с определенными оговорками? Конечно, можно. Часть исламского мира по разным причинам как объективного, так и волевого характера стережется Модерна и блюдет свою премодернистскую чистоту. Но это малая и не очень хорошо очерченная часть.

Гораздо шире распространено другое. Сознательный отказ элит мусульманских стран от Модерна, который уже стал обживать эти страны. Подобный отказ носит характер пресловутой консервативной революции. Сторонники такого отказа не чураются использования модернистских и даже постмодернистских политических технологий. Соединение таких технологий с отказом от Модерна и стремлением вернуть реальность к премодернистскому состоянию (конечно же, в подобной ситуации не органичному) – это Контрмодерн.

Контрмодерн – такой же проработанный проект, как и Модерн. Можно смело утверждать, что Контрмодерн с глубоким внутренним удовлетворением следит за исчерпанием Модерна и содействует этому исчерпанию.

И в этом смысл стратегического, а не ситуационного альянса исламизма с Западом. Потому что Запад разрабатывает для себя новый проект под названием «Постмодерн». То есть приспосабливается к очень специфической жизни на обломках рухнувшего Модерна.

Эта «жизнь после жизни» основана на глубочайшем презрении к сверхценностям Модерна, каковыми являются прогресс и гуманизм. Особо враждебен для постмодернизма гуманизм, воспевающий величие человека.

Постмодернизм, во-первых, ненавидит любое величие вообще. И, во-вторых, особо ненавидит человека. Для него человек – это «проект, который завершается».

Постмодернизм надеется поставить на место слишком для него жесткой конструкции под названием «человек» нечто предельно аморфное и текучее. То, что с полным правом можно назвать постчеловеком и постчеловечеством.

Постмодернизм презирает и ненавидит историю.

С особой силой постмодернизм ненавидит развитие. Идеалом постмодернизма (притом, что постмодернизм категорически отказывается от идеальности как таковой) можно считать управляемую деградацию, управляемое гниение.

Культура постмодернизма (а ведь именно культура формирует тип человека) пропитана духом смерти. Постмодернизм не скрывает это. Он открыто присягает Танатосу. А также духу всех и всяческих извращений.

Подробное описание постмодернизма как проекта (притом, что постмодернизм отрицает наряду с человеком и идеальностью любую проектность, любую подлинность, любую метафизичность) здесь явным образом неуместно.

Но аналитика капитала не может быть полноценной без выявления двух альтернатив проекту «Модерн» – проекта «Контрмодерн» и проекта «Постмодерн». А также связи между этими двумя альтернативными Модерну проектами.

Тут уместно указать на два типа связей.

Во-первых, на связь, создаваемую для ведения общей игры двумя очень разными игроками. Тут весьма показателен формирующийся союз США и исламизма. Ибо этот союз формируется для ведения общей игры.

И, во-вторых, на связь, создаваемую для построения новой архитектуры мира. Пусть неокончательной архитектуры. Пусть всего лишь переходной архитектуры. Но все же архитектуры.

Какова же эта архитектура?

В 50—60-е годы ХХ века китайский лидер Мао Цзедун выдвинул далеко не бессмысленную модель. Ядром которой был мировой город. А периферией – мировая деревня.

В сооружаемой сейчас наспех переходной архитектуре Постмодерн хочет стать архитектурным ядром. То есть чем-то вроде мирового города. Контрмодерн же претендует на роль мировой деревни. Разделение ролей и сфер влияния, конечно же, носит не окончательный характер. Но сам принцип этого разделения способен решить массу задач, которые в рамках проекта «Модерн» категорически не могут быть решены.

Например, можно отказаться от всеобщего развития. А в каком-то смысле и от развития вообще. Контрмодерну развитие враждебно. «И это замечательно!» – считает его постмодернистский партнер. Ведь в этом случае не надо будет развивать всю периферию, делиться с нею драгоценными ресурсами, волноваться по поводу того, что эта периферия может стать более эффективной, чем ядро. И даже должна стать более эффективной.

Да и Постмодерн никоим образом не претендует на развитие как сверхценность. Если в мировом городе что-то и останется от развития, то это что-то будет всецело подчинено задаче удержания под контролем контрмодернистской периферии.

Итак, Модерн близок к исчерпанию. Он вдобавок стал не нужен правящему классу. И его хотят добить как можно быстрее. У него есть альтернатива в виде союза Постмодерна и Контрмодерна.

Можно ли считать, что игра уже сыграна, и что вмешательство в игру фактически невозможно?

Нет. Поскольку, во-первых, силы Модерна хоть и близки к исчерпанию, но еще достаточно велики. И, во-вторых, этому зловещему переформатированию мира мешает существование России.

Часть 2. Россия и современность

Глава 1. Лишние люди

К чему на самом деле стремится «Трест «Даешь капитализм!», разрушивший двадцать лет назад СССР и сформировавший новую реальность?

Осознает ли этот Трест всю меру патологичности построенного им капитализма?

Готов ли он исправлять эту патологию, купируя хотя бы самые чудовищные процессы? Например, затянувшуюся оргию первоначального накопления капитала. То есть такого ограбления своего народа, при котором народ уже не может нести на своих плечах груз российской государственности.

Или же Трест сознательно наращивает эту патологичность, преследуя зловещие ликвидационные цели?

А может быть, наращивание патологичности происходит само собой? В силу того, что Трест потерял управление, изжил окончательно за эти двадцать лет свои амбиции по построению в России нормального капитализма и полноценному вхождению страны в европейскую (или, как говорилось раньше, мировую) цивилизацию?

Не желая дополнительно сгущать и без того весьма прискорбные краски, рассмотрим предположение, что Трест (или наименее деструктивная часть его) все еще питает иллюзии по поводу превращения России в так называемую «нормальную капиталистическую страну, способную и в НАТО войти, и в ЕС»… И так далее.

Мы не утверждаем, что имеет место именно этот случай. Мы рассматриваем его в качестве наиболее благоприятного. Так вот, даже в этом случае – налицо тупик. Как тактический, так и стратегический. Тактический тупик порожден суммой нерешаемых или почти нерешаемых проблем, обнаруживаемых с помощью классического марксистского анализа.

Проблема № 1.Выход из оргии первоначального накопления капитала.

Вглядываясь в происходящее предельно вдумчиво и благожелательно, отрицая пропагандистский подход и опираясь только на аналитические данные, мы с прискорбием вынуждены констатировать отсутствие каких-либо, даже мельчайших телодвижений, говорящих о том, что «Трест ДК» действительно намерен решить хотя бы эту проблему.

Да, с прискорбием. Потому что превращение нашего капитализма в нечто нормальное (то есть совместимое с жизнью страны) спасло бы Россию. А для нас Россия дороже, чем наши идеи и проекты.

Проблема № 2, столь же принадлежащая сфере марксистской классики, как и проблема № 1, – так называемое разделение труда.

Мировой рынок фантастически зарегулирован. Россия не сверхдержава, не СССР. Она по определению должна не диктовать правила, а выполнять их. Существующие правила – а они будут только ужесточаться – предписывают России очевиднейшую роль сырьевого придатка. А как иначе?

Россия не может вывести на мировой рынок гигантское количество дешевой и дисциплинированной рабочей силы. Это могут сделать Китай, Индия, другие азиатские страны.

Россия не может стать одной из ключевых аграрных держав мира. Она может и должна снабжать себя продовольствием. Она может и должна продавать зерно и другие сельхозтовары, поелику это возможно. Но она не может быть стратегическим конкурентом специализирующихся на аграрном производстве стран первого мира, превративших сельскохозяйственное производство в производство высокотехнологическое. И – дотирущих его в огромных масштабах.

Не может она стать стратегическим конкурентом и ключевых сельскохозяйственных стран третьего мира. В которых существуют огромные армии очень дешевых и очень трудоспособных работников. И в которых можно снимать не один, а три урожая в год.

«Трест ДК» разрушил систему российской индустрии. Он угробил за эти двадцать лет не только нужных этой индустрии ученых и инженеров, но и рабочий класс. Созданный в Советском Союзе с огромным трудом и лишенный сейчас даже элементарного самовоспроизводства.

Постиндустриальные сценарии?

В условиях, когда ученые и инженеры получают меньше низкоквалифицированного рабочего? В условиях фантастического недофинансирования всей российской интеллосферы? Эта сфера разгромлена «Трестом ДК» еще более беспощадно, чем сфера индустрии. А также аграрная сфера, потерявшая за счет проекта «Треста ДК» 30 миллионов гектаров посевных площадей. Больше, чем в Великую Отечественную войну.

Итак, остается только роль сырьевого придатка. Постыдная и бесперспективная даже в условиях высоких цен на сырье. А если цены начнут падать? А ведь это более чем вероятно.

Но даже в условиях высоких цен на сырье – на что обрекает Россию данный сырьевой, периферийный сценарий?

Признаем очевидное: производство сырья на экспорт требует не более 10 миллионов человек. Еще 20–30 миллионам будет отведена «почетная» роль разнообразного сервиса. Как административного и финансового, так и другого. А как же остальные? Ведь в России живет не 40, а 140 миллионов человек.

Экономисты высочайшей квалификации издают одно исследование за другим. И в один голос говорят о том, что сырьевой, периферийный сценарий, который мы сейчас рассматриваем, предписывает оставшимся 100 миллионам роль так называемых лишних людей.

Возможно, этих людей будут подкармливать при высоких доходах от экспорта сырья. А возможно – и нет. В последнем случае от них будут освобождаться как мягкими, так и иными способами. Их будут спаивать, накачивать наркотиками, ввергать в полузвериное состояние, проворачивать через мясорубки так называемых локальных конфликтов. И так далее.

Лишними в этом случае станут не только простые люди, но и так называемая интеллигенция. Она окажется не нужна в таком количестве даже для обслуживания периферийного капитализма. А иная роль для нее в этом сценарии не предусмотрена.

Но и проблема № 1, и проблема № 2, и другие проблемы сходного типа, прекрасно выявляемые классическим марксистским анализом, не являются самыми существенными, коль скоро и впрямь «Трест ДК» хочет и может привести наш патологический псевдокапитализм в сколь-нибудь удобоваримое состояние.

В этом случае суперпроблема – легитимация.

Пусть даже «Трест ДК» занят не ликвидацией России, не ее пожиранием и расчленением, а чем-то менее зловещим.

Пусть даже этот Трест предполагает какое-то сколь угодно скромное «онормаливание» отечественного капитализма. Чем и как Трест намерен легитимировать свое бесконечно уродливое дитя? Вряд ли Трест предполагает какие-то сверхоригинальные способы подобной легитимации. Ведь он планирует не только построить капитализм, но и вписать Россию в так называемое мировое сообщество. Пусть даже и в качестве периферии оного.

Так вот, и периферия мирового сообщества, и его ядро всегда используют один и только один способ легитимации капитала – проект «Модерн». А значит, «Трест ДК» должен насаждать в России именно этот проект, не так ли?

Крайне робкие и крайне неуклюжие телодвижения нашего Треста, вдруг заговорившего о какой-то модернизации, не имеют ничего общего с реализацией в России сколь-нибудь полноценного проекта «Модерн».

Во-первых, никто, нигде и никогда не реализовывал проект «Модерн» теми методами, которые рекомендуют идеологи нашей модернизации.

Во-вторых, проект «Модерн» исчерпан.

В-третьих, в России, в отличие от могучих азиатских стран, нет традиционного общества, которое можно бросить в топку Модерна.

А в-четвертых… И вот тут мы переходим к самому главному.

Глава 2. Модерн – и историческая Россия

Политический процесс не приобретет искомого характера, если мы не скажем правду самим себе и другим. В том числе и тем, кто является нашими самыми непримиримыми противниками. Мы должны сказать ухмыляющимся десталинизаторам, десоветизаторам, антиимперцам и русофобам:

«Да, вы правы! Историческая Россия не совместима с Модерном.

Да, для того чтобы преодолеть эту фундаментальную несовместимость, нужно отказаться от всего: от русскости, от имперскости, от советскости. При этом нужно отказаться от всего сразу. Потому что и русскость, и имперскость, и советскость – это звенья одной цепи».

Признав эту правду – а это-то и боятся делать многие искренние российские патриоты – нужно сделать следующий шаг. И ответить себе на вопрос, почему Россия немодернизируема. И почему она веками сопротивлялась модернизации – ей и только ей.

Ведь в итоге на модернизацию согласилась даже глубокая Азия, гораздо более далекая от западного центра модернизации, нежели Россия. Чья культура, конечно же, являясь христианской, является одновременно и западной.

Так почему же Россия немодернизируема? В отличие не только от Европы и США, но и от Китая и Индии?

Потому что у Европы и США есть органичная для них и разработанная до деталей парадигма развития – Модерн.

Европа и США поставили в мировой историософской игре именно на эту карту. Они невероятно много выиграли. И заплатили за этот выигрыш весьма высокую цену.

Европа и США выиграли потому, что в течение пяти последних веков (начиная примерно с 1500 года нашей эры и вплоть до конца ХХ века) Модерн был той парадигмой, в рамках которой развитие осуществлялось наиболее мощно и системно. Европа и США и развивались потому быстрее других и сумели лучше других легитимировать капитализм. Ибо только проект «Модерн», как много раз уже говорилось, позволяет осуществить такую легитимацию.

Азия, в отличие от Европы и США, не обладает фундаментальным ноу-хау в вопросе о развитии. В этом вопросе Азия не претендует на свою собственную парадигмальность. В других вопросах у Азии есть такие претензии. Причем и глубокие, и убедительные. В вопросе же о парадигме развития Азия таких претензий лишена полностью. Поэтому она относительно легко заимствует Модерн как чужую парадигмальность. Она приспосабливает Модерн к своей культуре, своему миропониманию. Приспосабливает – но не впускает внутрь себя. Приспосабливает – и добивается огромных успехов. Вначале тактических – в виде повышения качества жизни, роста экономической (а значит, и любой другой) мощи. Но это лишь первый шаг.

Наращивая свои успехи, Азия, конечно же, стремится вывести из игры вековечного западного конкурента. Сделав это, Азия будет по инерции развиваться до тех пор, пока в топку Модерна можно будет бросать остатки ее традиционного общества. А потом она застынет. Развитие прекратится. Лишенное его человечество в каком-то смысле перестанет быть человечеством. Этот сценарий был бы единственным, если бы не Россия.

Ведь даже если Запад осмелится бросить вызов Азии и уничтожить ее до такой степени, чтобы она не могла соединить свои восточные возможности с западной парадигмой модернизации, это ничего, по сути, не изменит.

Осуществить что-то подобное можно только с помощью массированной ядерной войны. Но предположим, что это удалось осуществить. Что дальше?

Запад не может длить Модерн по очень многим причинам. Модерн действительно близок к исчерпанию. Что же касается Запада, то, в отличие от Китая и Индии, он не может бросать в топку Модерна свое традиционное общество. Потому что это общество Запад уже давно использовал с подобной целью. И теперь ему бросать в топку нечего.

Итак, заимствование Азией западной парадигмы Модерна…

Огромные успехи Азии, достигнутые за счет такого заимствования…

Крах Запада как конкурента Азии…

Инерционное движение Азии в рамках позаимствованного ею западного Модерна…

И – остановка развития.

Повторяем, это было бы единственным сценарием, если бы не Россия. И это станет единственным сценарием, если Россия будет уничтожена.

Но почему Россия вообще, а в ее нынешнем состоянии тем более, может воспрепятствовать рассмотренному нами губительному сценарию? Или сценариям, если в качестве второго сценария рассматривать беспощадное уничтожение Азии Западом?

Потому что у России, в отличие от Азии, есть своя парадигма развития, качественно отличная от той парадигмы, которая именуется проектом «Модерн».

Дело не в том, что у России есть особый путь. О котором так любят говорить наши почвенники, избегая особых уточнений в вопросе о том, что стоит за словом «особый».

Дело в том, что Россия являлась и является – даже в ее нынешнем, крайне прискорбном состоянии – монопольным обладателем такого нематериального актива, как альтернативная Модерну парадигма развития.

Россия веками не хотела интегрироваться в Модерн. Но она веками же развивалась. Из этого логически проистекает не ее инаковость вообще, а ее способность сформулировать, а главное – реализовать немодернистский способ развития. Не отказаться от развития, подобно премодернистской Азии. Не скопировать развитие, подобно Азии, расплевавшейся с премодернизмом. А развиваться иначе. Причем фундаментально иначе.

До тех пор, пока Запад мог демонстрировать фантастические успехи Модерна, побуждая Азию скопировать Модерн, наш способ развития был своего рода пятиколесным велосипедом. И можно было нас спросить: «Изобрести-то вам подобное чудище удалось… Только вот зачем?»

Порою «пятиколесный велосипед» оказывался очень эффективным средством передвижения. Это, безусловно, было так в советский период. Но и в досоветский удавалось, оставаясь в рамках своей парадигмы развития, достигнуть достаточно впечатляющих результатов.

Россия срослась со своей парадигмой развития не в меньшей степени, чем Запад со своим проектом «Модерн». Отодрать Россию от своей парадигмы можно, только сменив ее культурное ядро, демонтировав ее культурную матрицу. То есть, полностью изгнав из России русский дух, фундаментальную русскость.

Но если бы Модерн был окончательным историософским триумфатором, а наша парадигма развития окончательным же образом потеряла бы всю и всяческую эффективность, Россия оказалась бы перед трагической дилеммой: отказываться от развития, обрекая себя на уничтожение, – или расплевываться со всем, что казалось ценным и важным.

Но нет и в помине никакого историософского триумфа Модерна. Модерн агонизирует. Спасать его можно отчасти только для того, чтобы продлить эту агонию и успеть привести человечество на иные рельсы истории. Альтернатива – отказ от истории вообще, грозящий чудовищными последствиями.

Если Модерн агонизирует, то ноу-хау России в том, что касается развития, является бесценным для каждого, кому дорого человечество. И кто не хочет, чтобы оно бесславно закончило свой путь, согласившись на неразвитие. Хоть в азиатском его варианте, хоть в западном.

Да, Россию соблазнили на отказ от этого ноу-хау, внушив ей, что это никому не нужный «пятиколесный велосипед».

Да, оказавшись в ловушке этого соблазна, Россия обрекла себя на саморазрушение. Но ее отказ не является окончательным и бесповоротным. Она еще не разрушила себя до конца.

Ей всего лишь нужно опять начать двигаться вперед, используя изобретенное ею средство передвижения.

Нужно научиться опять использовать это средство.

Нужно научиться любить это средство, понимать, сколь оно важно с точки зрения исторической судьбы человечества.

Нужно научиться вновь любить и уважать себя как создателя подобного средства.

Отрекшись от отречения, Россия спасет себя и мир. Она спасет человечество как сущность, неотделимую от развития.

Упорствуя в отречении, осуществленном двадцатилетием ранее, Россия окончательно погубит себя. Она окажется не только страной, в которой 100 миллионов граждан являются лишними людьми. Она окажется фундаментально лишней страной. Страной, которой нет места в новой миропроектной конфигурации. Той конфигурации, которая неминуемо возникнет, если России не отречется от отречения.

Глава 3. Новая конфигурация – и Россия

Азия не хочет отказываться от Модерна. Она понимает, что использование этого чуждого ей, но очень удобного для нее средства передвижения породит всемирно-историческую победу Азии. После которой можно будет и отказаться от чужого средства передвижения.

Запад вообще и США прежде всего – не могут согласиться на что-либо подобное. Запад понимает, что избежать азиатского триумфа можно двумя способами.

Простой способ предполагает буквальное уничтожение Азии. Коль скоро Запад решится на это, ему придется не только разрушить производительные силы крупнейших восходящих государств Азии. Ему придется еще и истребить большую часть населения таких государств. То есть никак не менее миллиарда человек. А на самом деле гораздо больше.

Нельзя сказать, что Запад к этому не готов. Запад готов любыми средствами бороться против триумфа Азии. И все же простой способ сопряжен с серьезнейшими издержками.

Запад понимает, что уничтожить Азию, не уничтожив самого себя, очень трудно. И потому делает ставку на сложный способ избегания азиатского триумфа. Приберегая простой способ на крайний случай. Каков же этот сложный способ?

Сложный способ предполагает изменение миропроектной конфигурации.

Проект «Модерн» перестает быть магистральным для человечества. В игру вводится, прежде всего, проект «Контрмодерн». Для начала запускается его так называемая исламистская версия (еще раз настоятельно просим не путать ее с исламом). Одновременно в игру вводится и проект «Постмодерн».

Сутью Контрмодерна является сознательный отказ от развития вообще. Даже от функционального технического развития. Идеалом объявляется Новое Средневековье. Возвращение к Премодерну? Никоим образом.

В Премодерне существовало все то, что здесь должно быть отменено. Все то, что позволило создать Модерн. Прежде всего, своя (небуржуазная, но очень накаленная) воля к прогрессу и гуманизму. Эта воля взращивалась премодернистским Западом в лоне определенных и определенным образом эволюционирующих религиозных идей. Именно логика подобной эволюции и привела к светской метафизике Модерна. Метафизике прогресса и гуманизма.

Контрмодерн все это отрицает. Он изымает из Средневековья его потенциал развития и человеколюбия. Утвердить нечто подобное можно только одним способом – побудив определенные сообщества к регрессу.

Советская «перестройка», а также начавшаяся сейчас российская «перестройка-2» – это и есть такие побуждения к регрессу. Хотел ли «Трест ДК» строить в России капитализм или же он имел гораздо более далеко идущие мрачные планы… В любом случае то, что «Трест ДК» совершил, породило регресс и не могло не породить его.

Изменение миропроектной конфигурации предполагает осуществление подобной же побудительной регрессивности в гораздо большем объеме. Недаром президент США Барак Обама назвал «Арабскую весну» (то есть побуждение исламского мира к регрессу и архаизации) вторым падением Берлинской стены. Первое падение Берлинской стены знаменовало собой регресс на территории Северной Евразии. Второе падение Берлинской стены знаменует собой регресс на территории огромного, сопряженного с нами региона, где протекают опаснейшие процессы.

Потом «берлинские стены» начнут падать одна за другой. Открывая тем или иным регионам дорогу в регресс.

Этот регресс не обязательно должен носить исламистский характер. Но именно исламизм обладает влиянием на огромные массы и носит достаточно накаленно-регрессивный характер. Поэтому ему отведена роль своеобразного локомотива регресса, локомотива архаизации со всеми вытекающими отсюда последствиями для России.

Продолжение процессов регресса и архаизации на нашей территории – плюс стратегическое партнерство США и исламизма на ниве нового контрмодернистского Средневековья… Неужели непонятно, что одно это не оставляет для России вообще никаких шансов? Россия не может быть конкурентом исламизму во всем, что касается контрмодернистских действий. Она теряет себя как носителя спасительной парадигмы развития. Она уже оказалась нежизнеспособной в Модерне. Еще быстрее обнаружится ее нежизнеспособность в Контрмодерне. Нежизнеспособность – да и ненужность.

Образуется ли в этом случае на месте России исламистский халифат или мозаика архаизированных государств… Будет ли исламистский контрмодернистский халифат воевать с Китаем, или модернистский Китай начнет выхватывать нужные ему кусочки архаизированной мозаики… Так ли это важно, если в любом случае Россия перестанет существовать?

Но России нет места и в Постмодерне. Это чужой и чуждый проект. Разрешение на присоединение к которому находится в чужих и чуждых руках. Это проект, конкурирующий с Контрмодерном по степени мерзостности. Причем мерзостности, никак не совместимой с тем, что составляет суть России как исторической личности.

И наконец, это проект, совершенно несовместимый с территориальной целостностью России.

Модерн в России? Но Модерн, как мы убедились, близок к исчерпанию. Кроме того, у России нет возможности использовать для модернизации ресурс под названием «традиционное общество». Нет у России, в отличие от Азии, этого ресурса. А на нет и суда нет.

И наконец, Россия гораздо сильнее, чем Азия, сопротивляется классическому Модерну как чему-то чуждому и опасному. Она сопротивляется ему каждой клеточкой своего историко-культурного тела.

Россия понимает, если не умом, то сердцем, сколь важна для нее и для мира парадигма развития, резко отличающаяся от той, которую предлагает Модерн. Навязать ей Модерн можно, только осуществив неслыханное насилие – духовное, культурное, политическое. Раньше, чем это насилие породит Модерн, оно убьет Россию. А вместе с ней и хранимую Россией парадигму развития, бесконечно важную именно сейчас, когда Модерн исчерпал себя.

Итак, Модерн уничтожает Россию.

Но и новая миропроектная конфигурация, предлагаемая капиталом, неспособным далее предъявлять Модерн в качестве источника своей легитимности, тоже уничтожает Россию.

В чем же выход?

В том, чтобы Россия в полной мере осознала себя в качестве единственного носителя парадигмы развития, которая качественно отличается от парадигмы, предлагаемой Модерном. Парадигмы, которой исчерпание Модерна придает особое всемирно-историческое значение. Что же это за парадигма?

Глава 4. Альтернативный Запад

Что препятствует четкому рельефному осознанию природы и содержания того трагического парадигмального дара, которым историческая судьба наделила Россию?

Дара, от которого она отреклась двадцать лет назад. Дара, который сейчас имеет неслыханное значение для человечества.

Осознанию природы и содержанию этого дара мешает затянувшийся конфликт западников и почвенников. Конфликт историософский и политический. Конфликт, тянущийся через столетия. Конфликт, сформировавший стереотипы понимания нашей исторической судьбы.

Эти стереотипы всегда мешали нашему окончательному историософскому самопониманию и самоопределению. Но сейчас они опасны и вредны более чем когда бы то ни было.

Западники убеждены в том, что есть один-единственный Запад, являющийся абсолютным благом, которому Россия никак не может причаститься.

Почвенники убеждены, что Запад – это абсолютное зло, от которого Россия должна держаться как можно дальше.

При этом никогда не давалось позитивного ответа на вопрос о том, чем именно является Россия, коль скоро она не является Западом.

Почвенническая мысль в целом сводилась к тому, что Россия не Запад. Но что же она такое? У почвенников ответа на этот вопрос не было. И ясно, почему. Будучи людьми бесконечно тонкими и умными, почвенники не могли не понимать, что Россия никак не может быть Востоком, Азией. Разница между Россией и Китаем и Индией была слишком разительна.

В конце концов, речь шла об общей у России и Запада христианской самоидентификации. Непримиримая война двух ветвей христианства: католицизма и православия – не могла помешать осознанию того факта, что речь идет всего лишь о непримиримой войне двух ветвей одного и того же христианства.

Итак, для почвенников Россия не Запад, но и не Восток. Что же тогда?

Историософия не может удовлетвориться той эклектикой, которую предлагает ей столь уважаемая наука, как геополитика. Геополитику все ясно. Раз Россия не Запад (то есть не Европа) и не Восток (то есть не Азия), то она гибрид – то есть Евразия. С геополитической точки зрения, Россия, конечно, именно такова. Ну и что? Даже с политической точки зрения подобный разговор ущербен, поскольку есть и «либеральная Евразия» Андрея Сахарова, и несколько «консервативных Евразий». Что уж говорить об историософии?

Евразийцы остро переживали свою историософскую недостаточность. И не знали, чем и как ее компенсировать.

Может быть, назвать Россию мостом между Востоком и Западом? Но если подобные определения и имели определенное содержание в XVIII и XIX веках, то уже к концу ХХ это содержание полностью испарилось. Что уж говорить о втором десятилетии XXIвека? Тут стало окончательно ясно, что Востоку (например, Китаю) не нужен никакой особенный мост для того, чтобы строить отношения с Западом. И каково тогда место России в мире?

Размышляя по этому поводу, Владимир Соловьев написал следующее:

Каким же хочешь быть Востоком:

Востоком Ксеркса иль Христа?

Как мы видим, необходимость определения историософской сущности своего Отечества порождает расщепление понятий, с помощью которых можно дать такое определение. Понятие «Восток» расщепляется. Появляются два очень разных Востока. Но жизнь понятий, как ее ни назови: диалектикой или как-то иначе, – имеет свои законы. Согласно этим законам, коль скоро понятие «Восток» расщепилось, породив два Востока, должно расщепиться и понятие «Запад», породив два Запада.

Существование двух Западов вытекает не только из подобной диалектики понятий, которая, в конце концов, абстрактна и умозрительна. О существовании двух Западов говорит нам и история. Два Запада существуют с древнейших пор.

Они воспеты еще Гомером в «Илиаде». Ибо война между Троей и ахейцами – это и есть война одного Запада с другим. Причем война непримиримая. В каком-то смысле метафизическая. Иначе и не воспел бы ее Гомер. А если бы даже и воспел, то не оставил бы столь глубокого следа на тысячелетия.

Другой, уже не греческий, а римский поэт, Вергилий, оставивший столь же глубокий исторический, философский и художественный след, возводит род Энея, то есть Рим, к Криту. Соответственно, война между ахейцами и Троей предстает войной между крито-минойской и крито-микенской цивилизациями.

Мы говорим здесь даже не об исторических фактах, которые по-разному трактуются в разные эпохи, а о длящихся во времени идентификациях. О культурных нитях, тянущихся в лабиринте историософии.

Нить, сотканная Вергилием в его «Энеиде», тянется через эпохи, как и нить, сотканная Гомером. На этих поэмах формируются идентичности. Поэмы эти учат наизусть в лицеях и гимназиях. И потому задаваемые ими социокультурные модели намного важнее археологических раскопок и исторических манускриптов.

Древний Рим очень много взял из Греции. Но он всегда ощущал ее в качестве своей враждебной альтернативы. Срывая непокорные греческие города, римские воины писали на табличках «месть за Трою».

Империя Цезаря и империя Александра Македонского – это два разных Запада.

Константин Великий, покидая Рим, стремился построить новую восточную столицу в Трое. И лишь потом выбрал Константинополь.

Византийцы называли себя ромеями и при этом прекрасно понимали, что они являются альтернативой Риму, а не его повторением.

Эту тянущуюся из глубины веков альтернативность Византия передала Москве.

Дело тут вовсе не в Третьем Риме. А в том, что, приняв дар этой альтернативности, Россия окончательно оформила себя в качестве второго Запада. Альтернативного тому классическому, который связал свою судьбу не с Грецией, а с Римом.

А теперь всмотримся внимательно в контуры той альтернативной парадигмы развития, которая одна лишь и противостоит Модерну, оставаясь именно парадигмой развития.

Модерн, дробя традиционное общество, бросает его в топку и движется вперед, формируя общество индивидуумов. Общество атомизированное и лишь потому регулируемое созданными Модерном институтами. Институтом права, который является для Модерна социальным суперрегулятором. Политическими институтами и так далее.

Россия после Петра уже не может использовать регуляторы Премодерна, эффективные лишь в случае, когда общество остается традиционным. Петр слишком сильно разорвал с традицией. Но Россия не признает право в виде суперрегулятора, а значит, не переходит на территорию Модерна. И при этом Россия развивается, причем стремительно.

Что же является суперрегулятором, позволяющим России сформировать быстро развивающееся немодернистское общество?

Анализ показывает, что таким регулятором является культура. Которая в России играет совсем иную роль, чем на Западе. На Западе никто не будет говорить, что театр – это кафедра. Никто не будет воспринимать даже самых гениальных писателей как пророков. И моральных (а в чем-то даже религиозных) учителей.

Между тем, так Россия отнеслась и к Толстому, и к Достоевскому.

Итак, Россия сохраняет коллективизм, обеспечивая развитие. А Модерн как западный вариант развития опирается на разрушение коллективизма.

Россия создает в советский период уникальный индустриальный и даже постиндустриальный коллективизм.

Одного этого достаточно, чтобы подтвердить принципиальную несхожесть Модерна и российского варианта развития.

Но ведь есть и многое другое. Россия не принимает той концепции светской безутешительности, на которой основан Модерн. Она все время ищет именно светскую или квазисветскую утешительность (то есть внерелигиозный шанс обретения бессмертия). Об этом говорит и «Общее дело» Федорова, и философия космизма, и большевистское богостроительство. Тут важны не исторически преходящие частности, а воля России к нахождению светской утешительности.

И вновь альтернативная парадигма развития.

Жанр документа не позволяет нам подробно описать все уровни подобной альтернативности. Приведенных доказательств достаточно для того, чтобы признать факт ее наличия. А нам здесь достаточно только этого признания. Ибо пора переходить к анализу политических и именно политических последствий, вытекающих из данного фундаментального факта.

Россия приняла большевизм. С одной стороны, как западное марксистское учение. А с другой, – как нечто свое, глубоко народное. Но, приняв западное марксистское учение, Россия приняла не капитализм, не Модерн как способ легитимации капитализма, а нечто альтернативное. Мы вновь видим верность России фундаментальному принципу альтернативного Запада.

Может быть, поэтому Запад ненавидит Россию гораздо более яростно, чем он ненавидит Восток. Так ненавидят близкое и иное. Так ненавидят историософского конкурента. Ибо полноценная историософская конкуренция может иметь место только в случае, если у конкурентов есть альтернативные парадигмы развития.

А теперь вдумаемся в полученный нами политический результат.

Если Модерн был способом легитимации капитализма, и если Россия веками (и до большевиков, и при них) была носительницей альтернативной Модерну идеи развития, то как Россия могла легитимировать свой капитализм? Ведь это потребовало бы для нее перехода на территорию Модерна, не правда ли?

Россия, оставаясь собой, храня свое великое предназначение, свой дар судьбы, не могла не отвергнуть капитализм. Маркс был западником и антикапиталистом. Ревнителем развития – и противником Модерна. Потому он и оказался яростно принят именно Россией. Яростно принят – и глубочайше переосмыслен. Из того, что предлагала ей историческая судьба, Россия могла принять только марксизм. Она его и приняла, переиначив на собственный лад. Есть органическое для России двуединство большевизмов: западнического, марксистского – и своего, народного. Без этого двуединства большевики не могли бы даже выиграть Гражданскую войну. А уж тем более построить новое великое государство.

Вот что мы потеряли в 1991 году. Не одну из возможных форм государственности мы потеряли тогда. А свою историческую судьбу.

Вот что мы утратили. И вот что должны обрести. Как мы можем это не обрести, если наш капитализм оказался ходячей патологией? Если мы не можем принять Модерн, не расплевавшись с исторической судьбой и собственной идентичностью? Если Модерн исчерпан и сдан в утиль капиталистическим Западом, который взрастил для себя подобную легитимность? Если у нас нет основополагающих азиатских условий продления агонии Модерна? Если мы не хотим продлевать агонию, а хотим обрести новую жизнь?

Капитализм полностью потерял легитимность. Он либо ускоренно превратится в фашизм, либо покорно сойдет с исторической сцены. Скорее всего, он с нее покорно не сойдет. Капитализм сооружает новые миропроектные комбинации уже за пределами собственной легитимности. И за пределами капитализма как такового. Но эти комбинации так же несовместимы с жизнью России, как и переход на территорию агонизирующего Модерна.

Так как же можно спасти Россию, а вместе с нею и идею развития, а значит – все на свете? Гуманизм… Человека как такого…

Заключение: отречение от отречения

Приняв капитализм, а значит, и Модерн, Россия отреклась от себя. Теперь ей надо отречься от своего отречения. То есть от Модерна и капитализма. Соответственно, она должна обрести новую жизнь уже по ту сторону капитализма.

Это не вкусовщина, не волюнтаризм, не маниловщина, не утопические мечтания. Это – единственный шанс России и человечества. Если, конечно, человечество не хочет погрузиться в пучину контр– и постмодернистских игр.

Первый проект – агонизирующий Модерн…

Второй и третий проекты – Постмодерн и Контрмодерн, зловещая суть которых усиливается созданием пост– и контрмодернистской миропроектной конфигурации.

Если Россия не может и не должна найти себя во всем этом, ей нужен Четвертый проект.

В основе этого проекта – альтернативная парадигма развития, которая пронесена Россией через века и которая в условиях агонии Модерна одна лишь только и может спасти идею развития. А значит, человека и человечество.

Прямые повторы малопродуктивны с исторической точки зрения. И все же не составляет труда увидеть, что коммунизм – осмеянный и оболганный – не случайная глупость, занесенная чужаками на попранную российскую почву. Он-то как раз глубоко созвучен русской судьбе. Он отвечает высшему принципу этой судьбы, каковым, конечно же, является именно альтернативная парадигма развития.

Россия отреклась от коммунизма очень не вовремя.

Россия присягнула капитализму очень не вовремя.

Что ж, даже в самых страшных ошибках есть какой-то нам иногда до конца не видимый исторический смысл. Зачем-то это произошло.

Зачем же?

Не затем ли, чтобы Россия, испив горькую чашу и оказавшись над бездной, осознала глубину всего того, от чего отреклась когда-то? И смогла найти в себе силы… нет, не для прямого возврата в прошлое. А для глубочайшего переосмысления этого прошлого.

Нам и миру нужен сейчас не римейк на красную тему. Нам нужен Четвертый проект, который вобрал бы в себя все лучшее из растоптанного советского прошлого. Который одновременно с этим учел бы некую, лишь сейчас проявленную произошедшей трагедией, великую и загадочную традицию. Не для того ли произошла трагедия, чтобы традиция была проявлена до конца?

Четвертый проект, вобрав в себя все лучшее от коммунизма, который Россия исторически пережила, воскресит все то, что исторический коммунизм не доделал, не доосмыслил, отбросил.

Исторический коммунизм отбросил метафизику, высший принцип светского утешения. Мы восстановим этот принцип в своих правах.

Исторический коммунизм отбросил необходимость бороться за нового человека и новый гуманизм. Мы вернем это в новый проект и новую жизнь.

Исторический коммунизм совершил онтологическую и одновременно психологическую ошибку. Он не сумел победно, радикально противопоставить принцип жизненной полноценности (того, что Эрих Фромм назвал словом «быть») – принципу отчужденности (названному Фроммом словом «иметь»). Мы исправим эту ошибку.

Исторический коммунизм вообще не сумел построить мост между частным принципом эксплуатации и общим принципом отчуждения. Мы построим этот мост.

Исторический коммунизм остановился, решив индустриальные задачи, у того барьера, за которым наука становится полноценной производительной силой. Со всеми вытекающими из этого политэкономическими и политическими последствиями. Мы возьмем этот барьер.

Мы признаем, что место интеллигенции как прослойки занимает когнитариат как класс, обладающий в XXI веке всеми правами, вытекающими из того, что наука стала полноценной производительной силой.

Мы понимаем, что этот класс разгромлен в последнее двадцатилетие. Что ж, тем самым именно он в России стал наиболее гонимым, наиболее эксплуатируемым. Мы соберем осколки разгромленного класса. Мы достроим этот класс и обопремся на него.

Четвертый проект не только историческая необходимость. Не только единственный способ спасения человечества от гибели. Он еще и способ легитимации власти.

Модерн легитимировал власть капитала. Четвертый проект легитимирует власть российского когнитариата. Разгромленного и униженного, но не уничтоженного.

Мы понимаем, сколь чудовищно сложна поставленная перед нами задача.

Мы понимаем, сколь труден путь, ведущий к ее решению.

Но мы понимаем и другое. Что никаких других вариантов спасти Россию нет. Что гибель России станет еще и гибелью человечества.

Внутри абсолютной безвыходности, порожденной чудовищным поражением нашей страны, мы нашли маленький просвет. Мы увидели, что из тупика выйти можно. А значит, и нужно.

Мы лишь нащупываем пути этого выхода. Но там, где раньше мы видели лишь абсолютную безысходность, – луч света, бьющий сквозь узкую щель. Свет этот – из нашего посткапиталистического будущего. Построив которое, мы искупим случившееся двадцать лет назад. Мы вернем утраченное и обретем большее.

Мы еще не прозрели до конца. Но мы уже не слепы. И не беспомощны. Мы хотим прозреть сами – и помочь прозреть другим. Мы собираем всех, кто стремится к тому же самому. Мы преодолеваем дух поражения в себе и других.

У нас есть шанс на победу. И мы должны его использовать до конца. Это наш долг перед живыми и мертвыми.

Хвалынск. 14 августа 2011 года

Революция как любовь

(Интервью с Сергеем Кургиняном впервые опубликовано на сайте Lenta.ru 23.03.2012)

Сергей Кургинян собирается создавать партию и занимать оставленный Зюгановым левопатриотический фланг российской политики. В интервью «Ленте. ру» политолог рассказал, что политический плюрализм и независимые суды – это полный бред, покритиковал Путина за преклонение колен в Катыни, высказался в поддержку Сталина и предложил себя застрелить.

«Лента. ру»: Как вы относитесь к победе Путина, положительно или отрицательно?

Сергей Кургинян: Я отношусь сдержанно.

– Это что значит?

– Это значит, что я стратегически не согласен со всем, что осуществляется в России на протяжении последних 20 лет. Я верю, что Путин пытается спасти некий курс, который был начат после распада Советского Союза. Поскольку я считаю, что этот курс спасти нельзя, что эпоха кончилась, что все упования и все вопросы о капиталистическом проекте в России закрыты, то попытка Путина спасти этот проект вызывает у меня глубочайший скептицизм.

Одновременно с этим у Путина есть некая концепция суверенитета – локального, национально-буржуазного. Она состоит в следующем: есть здоровенный дом, называемый мировое сообщество. В нем есть квартиры, и Россия должна занять какую-нибудь хорошую квартиру и целиком туда заселиться. Но я считаю, что это невозможно, так как этот дом напоминает даже не тюрьму, а нечто похуже. А Путин считает, что можно.

– Это все ваши разногласия?

– Возникает колоссальное количество разногласий. Например, что сейчас творится вокруг Ульяновска: будет там логистический центр НАТО или не будет. Путина сейчас за это критикуют те же самые люди, которые воспевали слияние России и Запада.

Вся стратегия Путина заключается в том, что он колеблется между уступками и огрызаниями, уступками и огрызаниями. Если он прекратит огрызаться – его съедят, если он прекратит уступать – его тоже съедят. Когда ты входишь в некий дом, ты должен, с одной стороны, отстаивать свое право на хорошую квартиру, с другой – принимать правила этого дома. В рамках своей концепции, он делает то единственное, что может делать.

А я считаю, что России в этом доме места нет, что ее все равно уничтожат. Концепция Путина неправильная, и у России никакой возможности уцелеть в ее пределах нет.

– И что же делать?

– Менять концепцию – с суверенитета национально-буржуазного на глобальный альтернативный суверенитет, который был при СССР. Мы же не залезали в чей-то дом, а строили свой сверхдержавный дом на основе альтернативных представлений о развитии, о ценностях – обо всем. Подверстали туда мировую соцсистему, потом часть Азии, национально-освободительное движение. И вот в пределах этого дома Россия могла найти себе очень неплохое место. Если Россия не вернется в эту очень болезненную и издержечную парадигму, то она просто исчезнет лет через пять.

– Ого, уже через пять? Во время третьего путинского срока?

– К 2017 году. Все, что происходит, я называл и называю ликвидкомом. И сказал я это не сейчас, а тогда, когда все нынешние критики Путина восторгались им немерено. Но то, что у нас с Путиным разные концепции суверенитета, не означает, что у нас не может быть никаких точек схода.

У меня с Ельциным, непримиримым врагом которого я являлся, была точка схода – Басаев. Здесь мы сошлись. Я сказал, что Басаев – мерзавец, который должен быть уничтожен, и он с ним боролся. Но это же не значит, что я в этот момент стал главой администрации Ельцина или его дворцовым политологом. Я был автором газеты «Завтра» и говорил, что он должен сесть на скамейку нюрнбергского трибунала. И ничего, он это подчеркивал карандашом и что-то по этому поводу рычал.

Национальный консенсус – это и есть главный принцип, который отсутствует сейчас в России. Во время Великой французской революции были жирондисты и якобинцы. И воевали они друг с другом так, как не дай бог. Гильотины и так далее. Но каждый раз, когда вторгались пруссаки или англичане, поднимали голову сепаратисты, они действовали сообща. Потому что был консенсус: преклонение перед величием Франции. У нас в эти 50 дней консенсуса не возникло. Если бы он был, то противостояние необязательно завершилось бы победой Путина.

– Как же вы заключаете консенсус с Путиным?

– Суверенитет нужен. В любом случае мы не сдаем ядерное оружие, не разрушаем страну на части и так далее. Возникает повестка дня, в рамках которой есть некая общая точка зрения и есть расхождения. Это и называется внутриполитическая борьба.

– Да, но как можно сотрудничать с человеком, который, по вашим словам, через пять лет развалит страну?

– Почему нельзя? Он ее через пять лет развалит, а те силы, которые торчали на Болотной и Сахарова, сделали бы это за два месяца. Кроме того, то, что Путин развалит Россию за пять лет, – это моя субъективная точка зрения. А я ведь являюсь одним из действующих лиц современной политики, причем не самым крупным.

Вот смотрите, как это все было. (Кургинян ставит на стол передо мной продолговатый клей-карандаш с красной крышечкой и канцелярскую замазку. У него на столе очень много ручек, карандашей, фломастеров и бумаги) Мне всегда интересно было, как современно мыслящие люди могут этого не понять. Выборы президента маркировались конфликтом Путина и Зюганова. Вот это Путин (показывает на клей), а это Зюганов (стучит замазкой по столу).

В рамках этого конфликта выстраивалась повестка дня, политический язык, лозунги и все остальное. Неожиданно посреди этого самого дела Зюганов исчез неизвестно куда (убирает замазку в сторону), и сюда (кладет на место замазки электронный ключ от автомобиля) положили Немцова, Каспарова и других. Произошла такая мошенническая операция. Возникла совершенно другая повестка дня. Где Зюганов? Его кто-нибудь обсуждал за 50 дней? Обсуждали вот это (стучит ключом по столу).

– Так он ведь самоликвидировался.

– С этого момента повестка дня, в которой есть Зюганов, и у кого на митинге я бы поставил свою колонну, исчезает. Теперь Зюганов что-то лепечет по поводу «оранжевой проказы» и одновременно присылает на «оранжевый митинг» своего представителя Смолина (депутат Госдумы от КПРФ). Я очень уважаю людей с физическими недостатками, которые их преодолевают и живут активной жизнью. А вся Болотная, кстати, шипела: «Слепой приводит слепых».

У меня есть идеал, вот он (кладет на стол карандаш, который в данном случае означает возрождение Советского Союза), где-то здесь. Победа Зюганова приближает меня к тому, что я считаю идеалом, а победа Немцова, Каспарова и других – удаляет. Соответственно, в этот момент я говорю, что эта сила является антинациональной и деструктивной. И уже по отношению к этой силе может возникнуть консенсус.

– С Путиным?

– Конечно. В первой же фразе на Поклонной я сказал, что являюсь противником политики Путина. Я противник политики Путина, противник. Потом я создал отдельный митинг на ВДНХ, а не пошел в Лужники (там прошел многотысячный митинг в поддержку премьера). И снова сказал, что у нас другая повестка дня.

Все видят, что на моем митинге четыре с лишним тысячи человек, но кто-то говорит, что их 500. Потому что если 500 – значит, страшная власть сгоношила что-то, а Кургинян сам ничего не может. Так исчезает реальность, исчезают модели, исчезает видение происходящего процесса, а теперь в передаче НТВ им скажут, что и они никого не собирали, а были одни сборщики массовки.

Вместо того, чтобы вместе осваивать реальность и искать в ней каждый свои пути, мы ее просто, как говорят в науке, элиминируем, то есть испаряем, и начинаем каждый говорить те слова, которые нравятся. Но таким способом не побеждают, не спасают страну, не борются. Так кайфуют: нюхнули и лежат в кайфе. Вот так и было эти 50 дней.

– А почему с Зюгановым-то не объединились?

– Как я могу объединиться с Зюгановым, если он пообещал мне прийти на Поклонную и не пришел. Сказал, что у него горло болит. Зюганов мне много чего пообещал: что он подпишет антиоранжевый пакт, что мы будем вести пересчет, – и не выполнил ни одного пункта. Я ему сказал: пожалуйста, мы приглашаем вас на свой митинг.

– Ну, у него свои митинги были.

– Тогда должно быть соответствующее соглашение. Он отказывается от движения в сторону Болотной, и тогда мы вместе с ним объединяемся на антиоранжевой почве.

– Вы считаете себя равным Зюганову игроком?

– На митинги я собираю больше, чем он, и это все понимают. Нет человека, который этого не понимает. Зайдите в интернет и посмотрите, сколько на митингах людей. Интернет же снимает эту всю брехню. Зюганову в этот момент нужен был митинг, тем более что люди, которые собрались вокруг меня, гораздо моложе.

Может быть, он не пришел к вам на митинг, потому что в общественном мнении сложилось впечатление, что митинг не против Кремля, а за Кремль?

А представьте себе, если бы Зюганов на него вышел. Если бы в общественном мнении было ощущение, что он возглавляет крупнейший антиоранжевый митинг, ему было бы это выгодно. Он мог, конечно, прийти к оранжевым, встать рядом с ними и начать своим очень хорошим, низким, поставленным голосом кричать свои лозунги. Он и так, и так попал бы в топ. Он же оказался вне топа вообще, он не пришел никуда и отлетел.

Неужели какому-то среднему сознанию, занимающемуся общественной деятельностью, политическими процессами, неясно, что в ходе игры под названием «Выборы-2012» произошла крупная мошенническая рокировка?

– Кто же ее провел?

– Провела ее, конечно, оранжевая оппозиция, но ее обвинять нельзя. Она заняла топ, а Зюганов его отдал. По факту это сделал Зюганов. Можно, конечно, считать, что все это делал Кремль, дойти до такой конспирологии. Но как-то смешно.

– Так кто же главный враг-то, получается? Кремль, Болотная или Зюганов?

– Главный враг – это всегда те, кто говорит о том, что стране не нужен суверенитет…

– Никто из них этого не говорит.

– Давайте разберемся, что было реально сказано. Прежде всего, давайте договоримся о том, что мы не в Кащенко и что нельзя говорить, что вожди сами по себе, а митинг сам по себе. Митинг – это системное явление, и, конечно, каждый элемент в системе обладает своим развитием. Но митинг – это вожди, то есть те, кто стоит на трибуне, повестка дня, лозунги, оргъядро, инфраструктура и все остальное. Митинг – это его лозунги, повестка дня, лингвистика и все прочее. Они сами ее выбрали.

Собчак сказала, что это все – норковая революция? Сказала. Немцов и другие сказали, что это креативный класс? Сказали. Было сказано потом Пионтковским и другими, что креативный класс должен договариваться с либеральным крылом Кремля? Было. Сказал Удальцов на закуску, что главная его мечта как настоящего Че Гевары, чтобы президент Медведев на два года продлил свой срок? Сказал.

Значит, произошла мутация. Вдруг выяснилось, что речь идет не о социалистической революции, не о переходе к социализму, национализации отраслей, а речь о политическом плюрализме и о каких-то независимых судах. Это полный бред, с моей точки зрения.

– Что именно?

– В существующей социальной структуре общества любой политический плюрализм, сколько бы партий ни было, ничего не изменит. Это будет сто банд. Суды, не зависимые от власти, станут зависимыми от местных мафий, потому что у нас криминально-буржуазный класс у власти и криминально-буржуазное общество. Это общество с помощью демократических примочек не исправишь, и все это понимают. Поэтому эти лозунги кажутся безумно убедительными, но они абсолютно идиотские, беспомощные, лишенные какой-либо политической воли.

Но это не все. Значит, Партия жуликов и воров в парламенте и он нелегитимен, президент, ее лидер, нелегитимен, и премьер, выдвинутый от нее, нелегитимен. Кто же тогда легитимен? Толпа, вышедшая на улицу, численностью меньше, чем собирают на крупный рок-фестиваль или на футбольный матч? Она легитимна?

– Людей больше было, чем на футбольном матче.

– Не было, не было. Считали по квадратам, есть компьютерные программы, все считали – не было.

Когда человек численность обсуждает, он должен сказать правду. Потому что его сторонники понимают, сколько там собралось, и если он лжет, они его перестают уважать. Человек, который перестает говорить правду, теряет контакт с реальностью и способность брать власть. Поэтому все эти вопли про 200 тысяч, 100 тысяч озвучиваются по принципу «у нас миллион или миллиард, а у противника ноль».

Я собрал несколько тысяч людей в первый раз на Воробьевых горах, а Навальный проорал, что двести, пятьсот. Им не нужна реальность, они не готовятся к борьбе. Они себя удовлетворяют искусственным способом. Это такая виртуализация, глюк. Вся политика находится в сфере глюков. Теперь он говорит про миллион. А как он его соберет?

– А вы сколько можете собрать?

– Если говорить правду о численности, то реально мы собираем четыре-пять тысяч, и ни одна политическая организация, включая «Единую Россию», больше сама не соберет.

А если они камлают, сотрясают воздух, то это значит, что ничего они не хотят. Так за власть не борются, это стало ясно. Как только Собчак сказала, что эта революция «норковая», стало ясно, что никакой революции не будет. Как только они сказали про креативный класс, стало ясно, что ничего не будет. Они же не анализируют эти ошибки! Ленин мучился над этими ошибками. Потому что человек власти хотел! А они не хотят.

Второе – они ненавидят народ. Как они оскорбляли это большинство? Латынина написала: «Это анчоусы, а мы дельфины». Я избалованный единственный сын в профессорской московской семье. Когда в интеллигентном обществе про себя говорили: «Я – хороший, а другие плохие»? Вообще в порядочном обществе так говорят? Минкин сказал: «Мы пчелы, нас мало, а это все мухи». Значит, они уже оформили народофобийную идеологию.

– Да кто они? Зачем вы выискиваете какие-то отдельные фразы у неоднозначных авторов?

– А кого я должен читать? Вопрос не в том, что я выдергиваю какие-то элементы, вопрос в том, что прекрасно понятно, что именно это и оформляется. Убивать надо не ментов, орут экстремисты, а теток с фиолетовым хайром, которые проголосовали за Путина. Народофобия.

– Выборы-то честные или нечестные были?

– Выборы признаются честными или нечестными в одном простом случае. Берется 95 тысяч оппозиционных протоколов. Их просчитывают, говорят цифру снизу, а потом смотрят: эта цифра снизу и цифра Чурова – совпадают или нет? Если они не совпадают, имеет место подлог, тогда Чурова сажают в тюрьму. Если она совпадает, Чурову приносят извинения. Но никакого другого документа, кроме протокола участковой избирательной комиссии с подписями из него «оппозиционных» членов избирательной комиссии, нет. Мир его не изобрел.

– А «карусели», вбросы и разнообразные нарушения до протоколов?

– А при чем тут Чуров, если «карусель» была? Он же стал главной фигурой митинга или я галлюцинирую?

– Вполне логично. Он главный в этой системе, значит, он отвечает за нее.

– Их что, Чуров устраивает? На месте братки устраивают, местные руководители устраивают, кто угодно устраивает! Чуров может осуществить одно: посмотреть на протокол, который ему из субъекта федерации приносят с цифрами…

– Вы хотите сказать, что все протоколы сошлись?

– Нет, не все протоколы сошлись. Но были ли 95 тысяч оппозиционных протоколов? Было ли 95 тысяч оппозиционных членов участковых избирательных комиссий?

– Не думаю.

– А если их не было, это значит, что просто оппозиция – дерьмо, и все. А тогда ни о какой политической борьбе разговаривать нельзя. Либо 95 тысяч людей на участке, либо проигрыш.

– Так у вас тоже нет никаких людей на участках. Ваша странная инициатива с наблюдателями собрала 2 тысячи протоколов

– У меня нет, я не являюсь парламентской фракцией. За эти 50 дней нужно было набрать 95 тысяч железных бойцов, а не таскаться по площадям неизвестно с чем. (Берет чистый лист бумаги и начинает черкать. На протяжении всей беседы он рисует графики и записывает ключевые фразы на бумагу.) Это первое. Второе: нужно было выдвинуть повестку дня, за которую можно было бы бороться с Путиным. А они выдвинули повестку дня так, как будто ее писали провокаторы для того, чтобы они проиграли, они лишились всего, это же понятно теперь. Они поступили, как больные дети, которые теперь еще на всех плюются. Это не политики, это барахло.

– А чем вам их повестка не подходит-то?

– Тем, что в любом случае нельзя было говорить о том, что «наша революция – норковая». А «креативный класс» – это можно говорить? Это называется язык социального высокомерия. А надо было говорить на языке глубочайшего уважения к народным массам и к их социальным проблемам.

– В вашем языке тоже нет уважения к людям, которые выходят на Болотную и Сахарова.

– В моем языке нет уважения к людям, которые назвали себя меньшинством. Если где-нибудь я простого человека из народа назвал негодяем, быдлом, анчоусом, мухой – возьмите пистолет и застрелите меня. Я скажу, что вы это сделали по моей просьбе.

– Вы этого не успеете сказать уже.

– Ну почему, я напишу. Но я так и не говорю. Язык был меньшинства, которое диктует большинству.

– Это на сцене говорили, а люди-то там были другие, стояли в толпе.

– На сцене Гитлер, а внизу стоят и аплодируют все члены Ротфронта, Коминтерна. Так же не бывает. Это же митинг, он системное явление.

– Вот вы говорите, что они проиграли. А вы выиграли?

– Конечно. Они же орали, что каждый раз, когда кто-нибудь связывается с Кургиняном, он проигрывает. Болотная со мной связалась, что ли? Кто проиграл, можно сказать?

Я победил в тот момент, когда сказал, что гражданскому протесту, который на Болотной, будет отвечать такой же гражданский протест. Что мы будем раскручивать другую спираль гражданского протеста, и там будет оппозиционный элемент и элементы, которые симпатизируют Путину. Я от оппозиционности не отказываюсь и не пошел ни на какие кремлевские тусовки, а просто четко заявил о своей стратегической оппозиционности.

– Как можно быть стратегическим оппозиционером и объединяться с силами, которые…

– Конечно, можно, всегда можно. Это и есть рамка национального консенсуса, и пока ее не будет, не будет страны, и не будет политической нации, и государства не будет, ничего не будет.

– Вы могли объединиться против Путина.

– Какое это имеет значение, если Зюганов объединяется с Немцовым. А для меня Немцов представляет явление гораздо более темное, чем Путин. Это не значит, что Путин представляет для меня светоч. Но Немцов для меня намного хуже. Если я воюю с Басаевым, значит, я за Ельцина? Что за бред? Что за нездоровость сознания вроде бы интеллигентных людей? Это специально, чтобы сознательно играть в пропагандистско-клеветнические игры, или это состояние ума? Потому что совершенно ясно, что мы сделали. Мы создали широкую коалицию.

– Кто входит в вашу коалицию?

– Пожалуйста, все знают. И люди-то посильнее, чем те, кто стоял на Болотной. Проханов, Дугин. Человек, который абсолютно не в восторге от того, что происходит. И дальше пошли подряд люди. Все, кого могли собрать – Нарочницкая и так далее, всех собрали.

– За ними же нет никаких людей вообще.

– Как? За Дугиным тысячи полторы стоит. За «Православными гражданами России» стоят две с половиной. За Поповских стоит тысячи полторы.

– Православные хоругвеносцы вообще бьют гомосексуалистов на улицах, это нормально, по-вашему?

– Хорошо, а гомосексуалисты и лесбиянки с Зюгановым – это нормально?

– Они же никого не бьют.

– А нацики? А Тор – нормально? Ну вот, но там-то свои, поэтому им все прощается. А тут чужие.

– Националистов, уверен, своими не считает никто.

– Ну конечно. Но они там стоят, и счет никому не выставляется, а как хоругвеносцы – выставляется. Естественно, когда собирают широкую коалицию, то по краям люди для того, кто находится в роли собирателя, естественно, неприемлемы. И что? Это принцип массы, другого принципа нет. Либо «массовки. ру», либо широкая коалиция.

– То есть на Поклонную с «массовок. ру» не собирали людей?

– Нет, нет. На Поклонной «массовки. ру» сто процентов не было. Да, конечно, каждый из предпринимателей, входивший в рыхлое сообщество людей, которые начали все это двигать, (а я создал это сообщество еще в конце декабря примерно), нажимает коммутатор и говорит: «а ну давай, собирайся».

А что, с той стороны этого не было? Мне вам назвать предприятия, на которых говорили, что если даже ваши родственники пойдут на Поклонную, то это нежелательно для вашей карьеры у нас?

– Какие это предприятия?

– Предприятия, которые у нас существуют с американской долей участия. Это крупнейшие цементные заводы области.

– У вас доказательства есть какие-то?

– Есть, есть. Ну какие доказательства? У меня есть люди, которые там работают и с которыми так обращались. И у всех одинаковые доказательства, что у тех, что у других. Я, кстати, их особенно не собираю, потому что я-то этой теме такого значения не придаю. Ее акцентируют противники.

Шло две спирали гражданского протеста: одна – народно-патриотическая, другая – оранжевая. Когда граждане с гражданами начали выяснять отношения, вот тут-то весь процесс и повернулся. И я считаю это своей победой.

– Вы считаете, что вы остановили революцию?

– Я остановил оранжевую революцию, да. Ответной волной гражданского протеста.

– А как, по-вашему, развивалась бы сейчас оранжевая революция?

– Оранжевая революция развивалась бы так, как она развивалась на Украине. Там же ведь тоже нельзя было иметь только Ющенко и Тимошенко, там для запаха нужны были коммунист Симоненко и социалист Мороз. То есть Зюганов и Миронов. Дальше это происходит следующим способом: когда народ как источник легитимности по одну сторону, а по другую бронетранспортеры и «Черемухи», то оказывается, что власть действительно нелегитимна.

А вот когда с одной стороны и с другой стоит гражданское общество, это уже совершенно другая картина.

– Так если вы народ, почему же вы не пошли с другим народом против власти? Возглавили бы объединенные народные толпы.

– Мы возглавили то, что могли. Мы не могли создать широкую коалицию, выкинув из нее пропутинский элемент. Не могли. Потому что это не была бы широкая коалиция, было бы совсем другое. Создать антиоранжевое движение можно было только на основе пропутинских и антипутинских элементов.

– Зачем вы вообще занялись политикой?

– Если курс, который существует сейчас, продлится еще пять-шесть лет, то это все равно конец. И я не хочу за этим пассивно наблюдать, я хочу участвовать в борьбе за то, чтобы Россия сохранилась. Я даже не за свое благо, а буквально за спасение страны.

– Тут есть несоответствие: вы говорите, что была реальная угроза стране, и при этом называете протесты «революцией норковых шуб», а ведь «норковые шубы» не способны на какие-то серьезные действия.

– Если бы гражданский альтернативный протест не возник, была бы реальная угроза. И самое страшное в этой угрозе было совсем не то, что скинули бы Путина. А именно то, что это были февралисты, то есть люди, не способные ничего создать. Они способны только разрушать. Они уже выдвинули идею парламентской республики и бог знает чего еще.

– А что плохого в парламентской республике?

– Что плохого в парламентской республике в России? То, что это даже не бардак, это просто такая каша, при которой России не будет очень долго. Парламентская республика, выборы губернаторов и все прочее – дай это сделать, и через полгода будет полный хаос.

Нет у них внутреннего чувства национальной осторожности. Уже один раз потеряли страну, и готовы все что угодно выдвигать снова. Нет чувства любви к народу, нет основополагающих пяти-шести чувств, без которых не может быть победоносной революции, которая была бы благом для страны.

Я не человек, который говорит, что любая революция – зло. Это Бисмарк говорил: «Революция мне ненавистна, как грех». Я повторю за Роменом Ролланом: «Революция как любовь: горе тому, кто этого не понимает». Но любви не было.

– У оранжевых?

– Да.

– А у вас?

– У меня, я считаю, есть. Но другим виднее. Наверное, оранжевые считают, что у меня ее нет. Один сплошной путинистский карьеризм. Но что мне Путин дал? Я член «Единой России», министр? Наверное, я тайный член Общественной палаты? Все, что я сделал в жизни, я сделал своими руками, своим мозгом.

Вот вы все время про власть народа говорите, а я видел, что вы считаете, что вся власть должна принадлежать когнитариату. А это, как вы сформулировали, работники умственного труда. Это разве не креативный класс?

Это называется «принцип авангарда»: авангардом народных масс является класс. Если креативный класс говорит: «Мы креативный класс, который служит народу и беспокоится о его интересах», – хоть четыре пункта сказали бы, хоть один социальный пункт там был, хоть что-нибудь про простых людей.

– Социальный пункт – это что, повысить им пенсию или что?

– Ну например. Но ведь было сказано, что пенсионеров надо лишить права голоса.

– Да нигде это не было сказано.

– Ладно вам!

– Ну на Болотной и на Сахарова такого точно не говорили.

– Другого не было сказано. Хотя бы какие-то социальные меры. Зачем я буду говорить людям, которые мне глубоко антагонистичны, что они должны были делать? Как в одесском анекдоте: «Если бы у моей тети были бы колеса, была бы не тетя, а дилижанс».

Да, я смотрю, мне безумно интересно все это. Вот вчера я просто со своим другом долго спорил на политические темы, холодно было, мы зашли в кафе «Шоколадница» на Курской. Я вот смотрю, сидит много милых лиц, культурных на первый взгляд, молодых. Я думаю: это все контингент Болотной? Это в конечном итоге будет безумно важно. Можно ли еще достучаться до идеального в этих людях. Понятно, что они закрылись от этого идеального, но можно это проколоть?

– И кто будет прокалывать? Вы?

– Не знаю, не знаю. Я не герой этого романа, но я бы очень хотел, чтобы кто-то этим занялся.

– Мне кажется, эти люди не станут вас слушать, вы не пользуетесь у них популярностью. Например, они откровенно смеются над известной вашей фотографией с митинга.

– Это было умно, тонко, тактично. Это как психиатрический больной, которому рассказывают что-нибудь о стране, а он в ответ: «О, о, о, а тут вот это, ноготок-то, а!” Не говоря о том, что если я захочу снять вас крупным планом, кричащего, это всегда будет выглядеть соответствующим образом. Это все были защитные реакции людей, которые не хотели слушать, а хотели привязаться к любым внешним признакам, чтобы с помощью этих внешних признаков уничтожить опасное для них содержание. А дальше что? Им же жить. Им же здесь жить, наблюдать, как будут разворачиваться процессы, у них тут дети.

От того, плююсь я или нет, никоим образом не зависит то, что будет с их детьми.

– Вы ушли из передачи «Исторический процесс» со Сванидзе. Сами? Или как раз-таки после Поклонной уволили?

– В каждой шизофрении должна быть своя логика, хотя бы безумная. Как бы я сейчас на передачу пошел и беседовал бы со Сванидзе? Страна изменилась, повестка дня другая, людей волнуют совершенно другие вопросы, и мы со Сванидзе будем уже как два клоуна. Зачем мне это?

– А если вы такой оппозиционер, то почему вас тогда держали на телевидении такое длительное время?

– Если Зюганов – такой оппозиционер, то почему он партию имел? Такой вопрос ведь можно задать всем.

– Зюганов как раз вполне себе системный.

– Если Немцов – такой оппозиционер, почему его не убили? Это же такой вопрос.

– Но его не показывали по телевизору, а Навального и не показывают.

– Навального не показывают, а гигантское количество людей показывают. Первая причина – это рейтинг. Кто-то считает, что эти люди – ничто. А я что-то могу, и когда просто следят за моими цифрами, то ахают и охают (в народном голосовании в «Историческом процессе» Кургинян крупно побеждал Сванидзе). Во-вторых, конечно, эти передачи могли бы запретить, но, видимо, либеральное крыло Кремля посмотрело на передачи и решило, что нормалек.

Ну а третье – конечно, в том, что я не занимал по отношению к происходящему позиции Навального. Я не дрался, не сидел 15 суток и так далее, не входил в группу категорических противников, которых, может быть, кто-то и вычеркивал из каких-то списков. Списки были очень широкие.

– Хорошо. Сколько у вас сейчас членов вашего движения?

– В движении тысяч 20.

– Это, как я понял, все зрители вашей передачи?

– Люди, которые смотрели эти программы, затем сделали неслыханный по численности соцопрос, опросили 30 тысяч людей по неким вопросам, собрали митинги и готовы дальше работать.

– Над свержением путинского режима?

– Над борьбой за изменение курса страны.

– А как вы его измените, кроме как революционным путем? Выборы еще через семь лет, через шесть.

– Я не думаю, что у нас будут шесть или семь лет. Я думаю, что все эти сказки про шесть-семь лет – их не будет. Я думаю, что ближайший кризис будет либо месяцев через восемь, либо через полтора года. Скорее вот так.

– А что за кризис-то? Что случится?

– Предстоят четыре вещи. (Кургинян достает новый листок и рисует на нем варианты мрачного будущего России) Первое: будут наступления на права простых людей, которые надо будет защищать. Второе: будет внешнее давление, гражданское общество, оранжевая тема. Возможно, на Кавказе что-нибудь начнется. А главное, что произойдет – это все большее и большее ощущение исчерпанности от этого 20-летия, такое отчаяние, с которым надо будет бороться, потому что вроде как коммунистический проект отвергли, этот тоже не получился, и такое ощущение, что у нас ничего не получается. С этим ощущением отчаяния тоже надо бороться. Это очень важный вопрос.

Я не хочу, чтобы страна превращалась в такую очевидно третьемирскую и так далее. Нужна борьба с регрессом, который порожден всем, что сейчас происходит.

– Вы в своих выступлениях называете эту борьбу более важной, чем борьба с коррупцией. Почему?

– Нет коррупции! Я был первым в Советском Союзе, кто стал говорить о мафии как политической категории, посмотрите мои ранние работы. И я теперь говорю: у нас нет мафии, у нас есть новая форма политической организации общества. Это не мафия и не коррупция. Криминально-буржуазный класс как базис, власть как надстройка.

90 процентов бизнеса в нашей стране так или иначе связано с властью. Для того чтобы чиновнику давали взятку, нужно, чтобы это было рентабельно. Бизнес у нас заключается не в том, чтобы организовать производство, а в том, чтобы правильно проплатить нечто. И те, кто проплачивает, – это не чиновники, это наши бизнесмены, действующие на одном поле.

У меня есть собака. Я могу ее кормить самым хорошим кормом, но если она увидит ежа или крота, она его задерет. Криминальный инстинкт не истребляется. Люди становятся хозяевами заводов и прочего и думают, где окно в таможне, как избежать налогов и что-нибудь еще. Вот этот класс постепенно стал своего рода опухолью. Мы можем либо вывести это из так называемого первоначального накопления капитала и спасать капитализм, но на это мало времени. Либо уже считать этот капитализм окончательно дискредитированным и бесперспективным.

– И строить заново Советский Союз, плановую экономику?

– Да, плановую в ядре. Нужно национализировать базовые отрасли, связанные с экономическими приобретениями от экспорта сырья, нужно построить государственную жизнь вокруг этих отраслей, связанных с образованием, культурой, здравоохранением и всем прочим, и нужно отпустить налоги для всех остальных, достаточно жестко приведя их в режим, когда это созидательный бизнес.

Если мы начнем затягивать периферию, мы обеспечим взрыв, но не будет людей, чтобы расстреливать эти миллионы. А кроме всего прочего, это кому-то кажется, что мне так хочется расстреливать, но желания нет, клянусь всем, что мне дорого.

– СССР тоже развалился.

– Советская система развалилась по-другому. Так или иначе, она развалилась, поэтому мы говорим об СССР 2.0. Мы не говорим об СССР 1.0, как Зюганов. Глубокий апгрейд, полный анализ всех ошибок.

– Так через восемь месяцев вы собираетесь к власти прийти, правильно я понимаю?

– Нет. Я собираюсь через восемь месяцев противодействовать более сильным ударам по государственности и противостоять наступлению на нужды трудящихся.

– Со стороны?

– Со стороны тех, кто будет наступать, Путин – это власть. Я уже противостоял Путину по очень многим вопросам. По вопросам оборонной доктрины или чего угодно. Я говорил в прямом эфире, что считаю грубейшей политической ошибкой резолюцию по Ливии.

– Медведевскую.

– Путин и Медведев разные? Конечно, мы с либералами боремся жестче, чем с консерваторами. Потому что мы консервативны. У них свой консерватизм, у нас свой. И либералы нам чужды. Если я отстаиваю советские ценности, а Медведев говорит, что нужна комиссия Федотова и Караганова! Десталинизация, десоветизация, денацификация – естественно, я против этой комиссии! Если Путин ее поддержит – я буду против Путина. По Катыни я критиковал поведение Путина.

– То есть не НКВДшники там поляков расстреляли?

– Я считаю, что поляки уничтожили в двадцатые годы 20 тысяч русских людей. И если уж Путин встал на колени, то одновременно поляк должен встать на колени перед погибшими нашими. Кроме того, перед тем как вставать на колени, нужна национальная дискуссия.

– Необязательно быть сталинистом, чтобы защищать Советский Союз.

– Необязательно быть сталинистом, чтобы защищать Советский Союз, но уж какой я есть. Не знаю, как у вас, но у меня дед погиб от рук Сталина.

– Так зачем же вы его защищаете тогда?

– А потому что есть историческая правда, которую я защищаю, а не Сталина. Когда говорят, например, что самые мощные депортации были осуществлены с крымскими татарами – это чушь собачья. Самая мощная депортация – депортация немцев в 1945 году, когда погибло не менее двух миллионов.

Когда мне говорят, что мы подписали преступный пакт Молотова – Риббентропа – это чушь собачья, потому что такие пакты подписали все. И так далее. Я защищаю историческую правду, а не Сталина. А поскольку, надо сказать, вокруг десталинизации было осуществлено много исторической лжи, то когда я разоблачаю ложь, получается, что я за Сталина. Я не за Сталина, я за историческую правду.

Content

Евгений Сергеевич Веденеев
Суть времени Сергея Кургиняна

Введение

Часть I

Что такое Суть Времени?

Наука побеждать

Они и мы

На войне как на войне

Россия обречена снова стать сверхдержавой

Аналитика судьбы

Стругацкие Лебеди

Часть II

Нет перестройке-2!

После капитализма. Манифест движения «Суть времени»

Введение. Концептуальная и экзистенциальная рамка

Часть 1. О содержании современной эпохи

Глава 1. Двадцать лет спустя

Глава 2. Отречение и отреченцы

Глава 3. На подступах к методу

Глава 4. Мы и наши предшественники

Глава 5. Капитализм реальный и иллюзорный

Глава 8. Буржуазия и общественные задачи

Глава 9. Буржуазия как класс, создавший и осуществивший колоссальный исторический и социокультурный Проект

Глава 10. Классовое господство и легитимность

Глава 11. Буржуазия и Современность

Глава 12. Проект «Модерн» и судьба России

Глава 13. Судьба Модерна и судьба капитала

Глава 15. Исчерпание Модерном своих возможностей

Глава 16. Модерн и другие

Часть 2. Россия и современность

Глава 1. Лишние люди

Глава 2. Модерн – и историческая Россия

Глава 3. Новая конфигурация – и Россия

Глава 4. Альтернативный Запад

Заключение: отречение от отречения

Революция как любовь