Ирвин Уэлш

Клей

Эта книга посвящается Косарю, Скрапу, Джимми, Дино, Микки, Тэму, Саймону, Майлзу, Скотту и Кроуфу за умение держаться вместе, даже когда земля уходит из-под ног

Glue: клей, сущ. – неочищенное желе, получается путем варки костей животных, используется как связывающее вещество.

Чемберсовский словарь ХХ века

Irvine Welsh

GLUE

Copyright © 2001 by Irvine Welsh

© Д. Симановский, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Уэлш неизменно доказывает, что литература – лучший наркотик.

Spin

Уэлш – редкой злокозненности тварь, одна из самых талантливых в мировом масштабе. Его тексты – хорошая, по всем правилам сделанная беллетристика, типичная британская социальная сатира. Только вот с читателем здесь не церемонятся – спички между век вставляют и заставляют смотреть, как автор выскребает души своих героев. Смотреть, сука, сидеть, я сказал! – такая вот ироническая беллетристика.

Лев Данилкин (Афиша)

Ирвин Уэлш – ключевая фигура английской «антилитературы». Проза Уэлша – один из тех редких случаев в серьезной прозе, когда разговоры о жанре, направлении, идеологии и подтекстах почти никак не влияют на прочтение. Это пример чисто экзистенциального письма, прямая трансляция происходящего. Недаром сам Уэлш как-то сказал, что его книги рассчитаны на эмоциональное, а не на интеллектуальное восприятие. Место действия здесь – неуютное пространство между смертью от передозировки, этическим экстремизмом и измененными состояниями сознания. Персонажи говорят на аутентичном эдинбургском диалекте с обильной примесью мата и экзотического сленга. Естественная интонация не оставляет места никаким литературным условностям. В сумме все это производит впечатление стилистического открытия.

Gazeta.ru

Самое прекрасное во вдохновении – то, что никто, кроме тебя, не знает его настоящего источника. Иногда не знаешь и сам. Бывает, пытаешься провести четкую линию между явлениями, которые легли в основу книги, и не можешь. Так что лично я оставляю эту работу подсознанию. <…> Время прямолинейных героев ушло безвозвратно; может, и прежде их не существовало? Ведь сегодня даже в комиксах супергерои ужас какие сложные личности. С комплексами, внутренними конфликтами. Как будто настоящие люди.

Ирвин Уэлш

1

В районе 70-х: за старшего

Windows ’70

Солнце, вышедшее из-за бетонной коробки блочного дома напротив, ударило им прямо в лицо. Яркие лучи ослепили Дейва Гэллоуэя так неожиданно и коварно, что он чуть не выронил стол, который с трудом тащил. В новой квартире было уже довольно жарко, и Дейви чувствовал себя как неведомое экзотическое растение, сохнущее в перегретой оранжерее. Это все окна, они такие здоровые, оттого и столько солнца, думал он. Поставив стол, он выглянул вниз, оглядел квартал.

Дейви чувствовал себя только что коронованным императором, осматривающим свои владения. Новые дома впечатляли: освещенные солнцем, они приятно поблескивали, искрились камешками, вставленными в швы между бетонными блоками. Светло, чисто, просторно, тепло, что еще надо. Он вспомнил сырую темную квартиру, стены, покрытые сажей и въевшейся грязью, не смываемой целыми поколениями с тех пор, как город получил прозвище Старый Вонючка. За окном мрачные узкие улицы, по которым, сжимаясь и покачиваясь от пронизывающей до костей зимней стужи, бредут люди. И этот гнусный пивной смрад, что заполнял комнату, как только откроешь окно, всегда вызывал в нем приступ тошноты, если он перебрал накануне в пабе. Все это в прошлом, настали новые времена. Вот как надо жить!

Большие окна олицетворяли для Дейва Гэллоуэя все то хорошее, что принесла программа сноса ветхих зданий. Он обернулся к жене, которая натирала плинтусы. Зачем натирать плинтусы в новой квартире? Однако Сьюзен стояла на коленях, облаченная в комбез, и ее густая черная копна покачивалась, свидетельствуя о безумной активности.

– Что мне больше всего в этих домах нравится, – рискнул Дейви, – так это большие окна. Пусть солнце светит, – добавил он и взглянул на чудную коробочку, вбитую в стену над ее головой. – Центральное отопление на зиму, тут уж ничего не скажешь. Щелкнул выключателем – и готово.

Сьюзен встала медленно, из-за начинавшей сводить ногу судороги. Она вспотела и затекшей до бесчувствия ногой принялась топать, чтобы восстановить кровообращение. На лбу собрались капельки влаги.

– Какая жара, – посетовала она.

– Ладно тебе, – оживленно замотал головой Дейви, – бери, пока дают. Это же Шотландия, тепло здесь не задерживается.

Глубоко вздохнув, он взялся за стол и возобновил свою жаркую схватку, стараясь переместиться в кухню. Стол был новый, хитроумной работы, с покрытой пластиком поверхностью и все норовил переместить центр тяжести и рассыпаться на части. Будто с гребаным крокодилом бьюсь, подумал он, и зверюга, конечно, тут же цапнула его за пальцы. Он быстро отдернул руку, засунул пальцы в рот, а стол грохнулся об пол.

– Сс… суп, – сдержался Дейви.

Он никогда не произносил бранных слов в присутствии женщины. В пабе, пожалуйста, выражайся, но при женщинах – ни-ни. Он прошел на цыпочках мимо детской кроватки. Ребенок еще крепко спал.

– А я тебе говорила, дай помогу, Дейви, так ты и стол сломаешь, и без пальцев останешься, – запричитала Сьюзен. Она медленно покачала головой, взглянув на люльку. – Странно, что ты ее не разбудил.

Дейви почувствовал раздражение в ее голосе.

– Тебе вообще этот стол не приглянулся, верно?

Сьюзен Галлоуэй снова покачала головой. Она окинула взглядом новый кухонный стол, новый гарнитур, новый кофейный столик, новые ковры. Все это таинственным образом привезли вчера, пока она вкалывала на винокурне, виски купажировала.

– Ты чего? – Дейви взмахнул пораненной рукой. Он почувствовал, как не по-доброму сверкали на все это ее большие глаза.

– Где ты все это взял, Дейви?

Он не любил, когда она задавала такие вопросы. Этим она все портила, забивала между ними клин. Все, что он делал, было ради них, ради Сьюзен, малышки, пацана.

– Не задавай вопросов, и мне не придется врать.

Он улыбнулся, но взглянуть на нее не смог. Этот ответ удовлетворил его не больше, чем ее. Вместо этого он наклонился и поцеловал свою дочурку в щеку.

Подняв глаза, он спросил вслух:

– А где Эндрю? – Он мельком взглянул на Сьюзен.

Та обиженно отвернулась. Он опять прятался, прятался за детишками.

Дейви вышел в коридор, стараясь остаться незамеченным, с осторожностью траншейного солдата, опасающегося снайперов.

– Эндрю, – выкрикнул он. Его сын прогремел вниз по лестнице. Крепкая, плотно сбитая боевая единица с такой же копной темных волос, как у Сьюзен, только остриженных до минимума, проследовала за Дейви в гостиную. – Вот он, – радостно отрапортовал он Сьюзен. Заметив, что она намеренно его игнорирует, он повернулся к мальчику и спросил: – Ну что, нравится тебе там, наверху, в твоей новой комнате?

Эндрю посмотрел на него, потом на Сьюзен.

– Я нашел книгу, у меня такой раньше не было, – честно признался он.

– Вот и хорошо, – сказала Сьюзен; она подошла и сняла нитку с полосатой футболки Эндрю.

Взглянув на отца, Эндрю спросил:

– Пап, а когда у меня будет велик?

– Скоро, сынок, – улыбнулся Дейви.

– Ты говорил, что когда пойду в школу, – сказал Эндрю по-детски искренне, и во взгляде больших карих глаз почувствовался упрек, но помягче, чем у Сьюзен.

– Так и есть, дружок, – признал Дейви, – и осталось совсем недолго.

«Велосипед? Откуда это у него деньги на чертов велосипед?» – думала Сьюзен Гэллоуэй и подрагивала, как от холода, стоя под ослепительным жарким летним солнцем, безжалостно бьющим в широкое окно.

Терри Лоусон

Первый день в школе

Маленькие Терри и Ивон Лоусон сидели за деревянным столом в «Лощине», на огражденном бетонными стенами пространстве, которое называлось пивным садиком, пили сок и хрумкали картофель. Они смотрели за ограду, где возле крутого берега искусственного водоема Воды Лейта копошились утки. Через несколько секунд трепет и восхищение сменила скука; сколько можно смотреть на уток, а Терри было о чем подумать. Сегодня у него был первый день в школе, и ему там не понравилось. Ивон пойдет в школу на следующий год. Терри сказал ей, что ничего хорошего там нет и что он даже напугался, но теперь они были с мамой, и папа тоже был с ними, теперь все было в порядке.

Мама с папой разговаривали, и дети понимали, что мама сердится. Они слышали, как она спросила:

– И что это ты должен мне сказать?

Терри посмотрел на папу, тот улыбнулся, подмигнул ему и только потом повернулся к матери и спокойным тоном произнес:

– Не при детях.

– Не притворяйся, будто тебе не все равно, – усмехнулась Элис Лоусон. Голос ее неуклонно и неумолимо звучал все громче, как мотор самолета на взлете. – Тебе б избавиться от них поскорее! Нечего притворяться!

Генри Лоусон огляделся, не слышал ли кто. Парочка старых, не в меру любопытных пердунов уставилась, да он так зыркнул, что те потупились. Назойливые уроды, суют свой нос, куда не следует. Он снова заговорил напряженным шепотом, сквозь зубы:

– Я тебе уже говорил, без опеки они не останутся. Сколько, бля, тебе повторять. Мои, блядь, дети, – рявкнул он, и на его шее проступили жилы.

Генри знал, что Элис всегда хотелось верить в лучшее в людях. Он прикинул, что, подпустив толику сдерживаемого возмущения, толику оскорбленной добродетели, он сможет придать своему голосу тон, который даст понять, что помыслить, будто он (несмотря на все промахи, которые и сам готов признать) готов оставить своих детей без опеки, – это уже наглость, переходящая все границы, даже принимая во внимание эмоциональный накал, сопровождающий разрыв их отношений. На самом деле именно подобные обвинения и заставили его пасть в объятия Полы Маккей, незамужней женщины из Лейта.

Пола, милая девушка, чьи неоспоримые достоинства и высокая добродетель многократно ставились под сомнение озлобленной Элис. Не была ли Пола единственной сиделкой своему отцу Джорджу, владельцу таверны «Порт-Саншайн» в Лейте, пораженному раковой опухолью? Пройдет немного времени, и Поле, чтобы пережить все эти трудности, понадобится всемерная поддержка. Генри станет для нее каменной стеной.

Да и его имя постоянно поливалось грязью, но великодушный Генри был готов признать, что в моменты, когда эмоции бьют через край, люди часто говорят необдуманно. А разве ему не больно от разрыва их отношений? Ему ли не тяжелей пережить все это – ведь он вынужден оставить своих детей. Потупив взор, Генри блеснул влажными глазами и подпустил комок к горлу. Он рассчитывал, что Элис заметит это и что этого будет достаточно.

Похоже, сработало. Послышались булькающие звуки – похожие на ручей перед ними, подумал он, – и он растрогался настолько, что положил свою руку на сотрясающиеся плечи.

– Пожалуйста, Генри, останься.

Элис дрожала, прижимаясь головой к его груди. Ноздри наполнил аромат «Олд-спайса», исходящий от его наждачного подбородка. Черные тени ложились на лицо Генри даже не к вечеру – к полудню он уже покрывался щетиной, и бриться ему приходилось по крайней мере дважды в день.

– Будет тебе, – заворковал Генри. – Нечего тебе беспокоиться. У нас дети – наши с тобой дети.

Он улыбнулся и, протянув руку, взъерошил кудрявую копну малыша Терри. Надо сказать, чтоб почаще его в парикмахерскую водила, подумал он. А то ходит как чучело огородное. Еще, чего доброго, вырастет парень со странностями.

– Ты так и не спросил, как там у него в школе.

Элис выпрямилась. Она снова сконцентрировалась на происходящем, и горечь и обида опять подступили к ней.

– Да ты не даешь мне ничего спросить, – раздраженно отрезал Генри.

Его ждала Пола. Ждала его поцелуев, прикосновений его руки, которая теперь лежала на плечах Элис. Плачущей, опухшей, оплывшей Элис. Какой контраст с молодым телом Полы, крепким, гибким, нерожавшим. Да какое тут может быть сравнение.

Под воздействием его слов, запахов и сильных рук ей сложно было собраться с мыслями, но, когда она поняла, что, в сущности, происходит, в груди начала пульсировать незатихающая боль. Элис собралась с силами и выдала:

– Он ревел всю дорогу. Чуть глаза не выплакал.

Это рассердило Генри. Терри был на год старше своих одноклассников – прошлый год он пропустил из-за менингита. Кто-кто, а уж он-то не должен был плакать. Это все Элис виновата. Она его испортила. Из-за болезни до сих пор возится с ним, как с младенцем. Теперь-то парень уже в полном порядке. Генри хотел было и по прическе проехаться, мол, чего от него ждать, если он ходит как девчонка. Но Элис уставилась на него в упор, и в глазах ее горели сотни обвинений. Генри отвернулся. Она взглянула на его подбородок, на крепкую шею и почти машинально перевела взгляд на Терри.

Всего полтора года назад мальчик был так болен. Он едва выжил. И вот Генри кидает их всех, кидает ради нее: грязной, неразборчивой сучки.

Беспощадная реальность ударила ей в грудь, и Элис даже не попыталась съежиться, уйти от удара.

БАХ

Элис еще сидела с гордо поднятой головой, чувствуя на плечах его вялую руку. Следующий приступ мучительной боли будет, конечно же, полегче прежнего

БАХ

Когда же станет легче, когда же стихнет боль, когда она, они переживут это

БАХ

Он уходит от них – к ней

И тут якорь его руки отпустил Элис, и она поплыла в окружающем ее воздушном пространстве. Периферийным зрением она видела, как он подкинул Ивон в воздух, потом собрал детей в охапку, обнял обоих; прошептал на ушко важные наставления, как тренер школьной команды по футболу, подбадривающий игроков в перерыве.

– Папа устроился на новую работу, и теперь он часто будет в разъездах. Видите, как мама расстраивается? – Генри не видел, как Элис сначала вся вытянулась, напряглась, а потом обмякла, как подкошенная его словами. – Это значит, что вы оба должны будете ей помогать. И чтоб я больше не слышал, что ты ревешь в школе, Терри. Ревут только глупые девчонки, – сказал он сыну, подставив кулак под мальчишеский подбородок.

После чего Генри порылся в карманах брюк и выудил пару монет в два шиллинга. Одну он сунул в руку Ивон, сохранившей беспристрастное выражение, в то время как глаза Терри округлились и загорелись предвкушением.

– Запомни, что я тебе сказал, – улыбнулся Генри сыну, прежде чем выдать ему такой же презент.

– Папа, ты будешь к нам приходить? – спросил Терри, не отрывая глаз от серебряной монеты на ладошке.

– Ну конечно, сынок! Мы пойдем на футбол, смотреть «Джем-тартс»!

От этих слов Терри воспрял духом. Он улыбнулся папе и снова уставился на дареные два шиллинга.

Элис ведет себя очень странно, размышлял Генри, поправляя галстук и собираясь откланяться. Просто сидит вся скукоженная. Ну что, он свое слово сказал, дал ей все гарантии. Он будет рядом, будет присматривать за детьми, будет водить их в «Милк-бар» на молочный коктейль или в «Браттисанни» есть рыбу с картошкой. Они это дело любят. Продолжать разговор с Элис резона не было. Она только озлобится, детям это видеть не следует. Лучше всего просто потихоньку слиться.

Генри стал продираться меж столов. Он снова зыркнул на старческую парочку. Те глаз не отвели и вызывающе уставились на него. Он пробрался к их столику и, указывая на нос, сказал мертвецки спокойным тоном:

– Прибор этот держите подальше от окружающих, а не то сломается на хер.

Старики онемели от такой дерзости. Задержав на секунду тяжелый взгляд, Генри изобразил лучезарную улыбку и пошел к задним дверям паба, не взглянув ни на Элис, ни на детей.

На сцену лучше не нарываться.

– Ну ты кремень! – выкрикнул Дейви Гирван и встал, намереваясь пойти за Генри. Но тут его осадила жена, Несси:

– Да сядь ты, Дейви, не связывайся со всяким сбродом. То ж отребье, а ты…

Дейви неохотно сел на место. Этого парня ему нечего было бояться, просто он не хотел заваривать кашу при Несси.

В пабе, по пути к выходу, Генри обменялся несколькими кивками и «привет, как делами». Старина Дойл был с одним из своих пацанов, Герцогом, кажется, и еще с каким-то придурком. Вот, пожалуйста, клан гангстеров: папаня – лысый, жирный, скорченный, как припадочный Будда, Герцог Дойл с тонкими редеющими волосками, все еще собранными в кок а-ля «тедди-бой», чернеющими зубами и печатками на пальцах. Он кивнул медленно, осклабившись по-акульи. Да, подумал Генри, окраины – лучшее место для этой публики. Чем хуже здесь, тем лучше в центре. В воздухе тяжелой тучей висело почтение, которое остальные выпивохи испытывали к мужчинам, сидящим за столом, где за игрой в домино по рукам ходили суммы побольше, чем каждый из них получал за месяц на местной стройке или фабрике. В этот паб Генри ходил с тех пор, как они переехали. Были пабы и поближе к дому, но он предпочитал этот. Здесь наливали приличную пинту «Тартан-спешиал». Но сегодня он пришел сюда в последний раз, во всяком случае он еще долго здесь не появится. Ему здесь особо никогда не нравилось, подумал он, выходя на улицу; у черта на куличках. Нет, пожалуй, сюда он больше не вернется.

Во дворе Несси Гирван вспоминала передачу про голод в Биафре, которую она посмотрела накануне вечером. Бедняжки, посмотреть на такое – прямо сердце разрывается. А вот попадаются ж упыри, и таких – пруд пруди. Она не понимала, зачем некоторые заводят детей.

– Да он просто самец, животное, – сказала она Дейви.

Дейви клял свою нерасторопность. Надо было живее пойти за ним. Это ж записной мерзавец: весь смуглый, взгляд злой, нечистый. Дейви и не таких валил, но когда это было.

– Если б Фил с Алфи были здесь, он бы так не умничал, – сказал Дейви. – Когда я вижу такую сволочь, жалею, что сам уже немолод. Пять минут, и все дела… боже…

Дейви Гирван прервался, не веря своим глазам. Малыши пролезли в дырку в проволочной ограде и теперь катились вниз, к реке. Мелкая на этом участке, она была опасна ямами с водоворотами и крутым скошенным берегом.

– ДАМОЧКА! – закричал он женщине, неистово тыкая пальцем в сторону бреши в ограде, – ЗА ДЕТЬМИ БЫ СМОТРЕЛИ, РАДИ БОГА!

Ее дети

БАХ

В слепом ужасе Элис оглянулась, заметила дырку в ограде и побежала к ней. Дети стояли на полпути к крутому берегу.

– Ивон! Иди ко мне, – попросила она со всем хладнокровием, на которое была способна.

Ивон оглянулась и хихикнула.

– Не-а! – прокричала она.

БАХ

Терри держал в руке прут и бил по высокой траве, скашивая верхушки.

– Вам тогда не достанется конфет и сока, – взмолилась Элис. – А у нас еще здесь мороженое!

Детские глазки засветились пониманием. Сообразив, Ивон и Терри быстро вскарабкались к забору и пролезли сквозь дырку. Элис хотела отлупить их, выбить из них душу

она хотела выбить душу из него

Элис Лоусон разразилась сиплыми рыданиями, что есть сил прижала к себе детей, судорожно шаря по волосам, растирая им спины.

– А где же мороженое, ма? – спросил Терри.

– Вот сейчас пойдем и купим, сынок, – переведя дух, сказала Элис, – прямо сейчас.

Дейви и Несси Гирван смотрели, как сломленная женщина нетвердой походкой направилась к выходу. Дети схватили ее за руки, и было в них столько жизненной энергии, что она казалась совершенно, окончательно опустошенной.

Карл Юарт

Производство

Мельчайшая металлическая стружка висела в густом, как пыль, воздухе. Дункан Юарт чувствовал, как она заполняет его легкие, застревает в ноздрях. К запаху можно было привыкнуть, он чувствовался, только когда к нему примешивался другой аромат. Сейчас он соперничал с более приятным запахом бисквита с кремом, который доносился через машинный цех из столовой. Каждый раз, когда открывались шарнирные двери кухни, Дункан вспоминал, что скоро обед, да и выходные не за горами.

Он ловко управлялся с токарным станком, слегка жулил, приподнимая защитную крышку, чтоб получше обточить кромку обрабатываемой детали. Это нарушение, думал он, и как профсоюзный уполномоченный по цеху он наорал бы на всякого, кто попытался бы упростить процесс таким образом, пренебрегая правилами техники безопасности. Хочешь рискнуть своими пальцами в пользу богатых держателей акций, которые живут где-нибудь в Суррее? С-с-сука, как он разошелся. Но это его работа, он вовлечен в производственный процесс. В этом мире он вращается практически без остановки, каждый день с девяти до пяти тридцати. Он просто старается сделать его лучше, насколько это возможно.

На краю поля зрения появились неясные очертания, которые прояснились, когда мимо прошел Тони Рэдден уже без защитных очков и перчаток. Дункан взглянул на свои новые ультрасовременные электронные часы. 12.47. Что за херня? Уже почти без десяти. Пора собираться на обед. Дункан снова принялся рассуждать над сложившейся дилеммой, с которой он сталкивался уже не первое пятничное утро.

Сегодня выходил новый сингл Элвиса, «The Wonder of You».[1] На этой неделе его постоянно крутили по «Радио-один». О да, король снова на вершине славы. «In the Ghetto»[2] и «Suspicious Minds»[3] были еще лучше, но дальше второго места им не подняться. Этот сингл более коммерческий, баллада, которую легко напевать, и Дункан полагал, что она будет в топе. Он уже представлял себе, как люди подпевают ей пьяными голосами, танцуют под нее медленные танцы. Если ты смог заставить слушателей петь и плясать – значит ты выиграл. Обеденный перерыв – шестьдесят жалких минут, а автобус номер один до пластиночного магазина «Лейт-энд-Ардс» шел пятнадцать минут туда и столько же обратно. Достаточно, чтобы купить пластинку и перехватить булочку с начинкой и чашку чая в «Канасте». Нужно было четко выбрать между приобретением пластинки и приятным времяпрепровождением за пинтой с мясным пирогом в «Спиэрс-баре» – ближайшем к фабрике пабе. Но сейчас дразнящие запахи столовой возвещали приход пятницы, а значит, будет знатный обед. По пятницам они особенно старались, чтобы в паб рабочие шли не в обед, а после работы, иначе высокая производительность труда и последние рабочие часы недели никак не женились.

Дункан выключил станок. Элвис Аарон Пресли. Король. Вне конкуренции. Пластинке быть. Он опять посмотрел на часы и решил так и отправиться, прямо в комбинезоне. В нетерпении он ударил по часам и побежал, чтобы успеть на автобус, отходящий от проходной. Дункан добился от руководства установки шкафчиков, чтобы рабочие могли ездить «по гражданке» и здесь уже переодеваться в рабочую одежду. На самом деле пользовались этим новшеством не многие, да и сам Дункан не парился, если только в пятницу сразу после работы не собирался в город. Усевшись на втором этаже и отдышавшись, Дункан зажег сигарету «Регал» и подумал, что если ему удастся купить пластинку с «The Wonder of You», то сегодня же вечером он поставит ее в клубе «Тартан» с Марией. Урчание автобусного мотора будто эхом вторило его довольному мурлыканью на душном солнцепеке.

Да, выходные, похоже, складывались удачно. Завтра «Данфермлайн» играет с «Килли», и Томми Маклин уже оправился после травмы. Малыш будет крутить фентеля, на которых уже поднаторели Эдди Морисон и этот новичок – Мэти. Да, Мэти и другой, еще молодой пацан, Макшерри его звать, оба, похоже, были многообещающими игроками. Дункан любил ходить на «Данфермлайн», он считал эту команду чем-то вроде «Килмарнока» с Восточного побережья. Обе команды из шахтерских городков за последние десять лет добились настоящей славы и вступили в борьбу с лучшими клубами Европы.

– С этими автобусами каши не сваришь, – закричал на него старикан в фланелевой рубахе, попыхивая «Капстаном», чем и сбил его с мысли. – Двадцать пять минут прождал. Неча было убирать все трамваи.

– Это точно, – улыбнулся Дункан, снова мягко погружаясь в предвкушение выходных.

– Неча все трамваи было убирать, – повторил сам себе старик с трубкой.

Со времен эдинбургского изгнания Дункан в основном проводил субботние вечера между «Истер-роуд» и «Тайнкасл».[4] Последний ему всегда нравился больше и совсем не из-за удобств, просто это место напоминало ему тот великий день сезона 1964 года, когда в финале чемпионата, чтобы выиграть кубок, «Хартс» нужно было всего лишь сделать с «Килли» ничью. Они даже могли позволить себе проиграть один – ноль. «Килмарнок» же должен был выиграть с преимуществом в два мяча, чтобы впервые в истории поднять свой флаг над стадионом. Никто, кроме айширцев, в это не верил, но когда Бобби Фергюсон буквально спас ворота от Алана Гордона, Дункан знал, что это будет их день. И когда потом он три дня отмечал с друзьями победу, Мария даже слова не сказала.

Они тогда только обручились, и вести себя так было рискованно, но она все отлично поняла. И в этом было ее чудесное качество, она понимала, что для него значит эта победа, ему даже не пришлось объяснять. Она знала, что он не любитель всяких вольностей.

«The Wonder of You». Дункан подумал о Марии, как ему сказочно повезло, как посчастливилось встретить ее. Как он поставит ей вечером эту пластинку, ей и пацану. Выходя на Джанкшн-стрит, Дункан размышлял о том, что музыка всегда была стержнем его жизни, как он до сих пор трепещет от ребячьего восторга, когда покупает свежую пластинку. Рождественское утро – каждую неделю. Это чувство предвкушения: ты не знаешь, есть ли еще то, что тебе нужно, или все уже распродано. Ему даже иногда приходилось в субботу утром ехать в «Бэндпартс», чтоб уж достать наверняка. Когда он подходил к магазину «Ардс», в горле у него защемило, в груди забилось сердце. Он дернул за дверную ручку, вошел и сразу направился к прилавку. Там стояла Биг-Лиз: толстый слой косметики и шлем из твердых, залакированных волос. Глаза ее просветлели при виде знакомого. В руках она держала «The Wonder of You».

– Я подумала, что тебе пригодится, Дункан, – сказала она и зашептала: – Специально для тебя приберегла.

– Отлично, Лиз, ты гений, – улыбнулся Дункан, легко расставаясь с десяткой.

– С тебя выпивон, – сказала она, поднимая брови домиком и обрушивая на него всю мощь своего кокетства.

Дункан изобразил неопределенную улыбку.

– Если доберется до первого места, – ответил он, стараясь, чтоб овладевшее им смущение не чувствовалось в голосе.

Говорят, когда женишься, девки привечают даже больше; похоже на правду, подумал он. А может, просто замечаешь больше.

Лиз засмеялась слишком усердно над этой одноразовой шуткой, отчего Дункану захотелось поскорей уйти из магазина. Открывая дверь, он услышал:

– Я тебе еще напомню про наш разговор!

Еще несколько минут Дункан чувствовал себя как-то неуютно. Он подумал о Лиз, но даже здесь, у дверей магазина, он не мог вспомнить, как она выглядит. Перед глазами у него стояла Мария.

Однако пластинка у него. Это хороший знак. «Килли» выиграют наверняка, хотя с этими отключениями электричества неизвестно, до скольки продлится матч, ведь скоро уже станет рано темнеть. И все равно это небольшая плата за то, чтобы избавиться от этого упыря Хелса с его тори. Отлично, теперь эти уроды не будут ездить на рабочем человеке.

Его родители многим пожертвовали, решив, что он не пойдет по стопам отца – в шахту. Они настояли, чтоб он поступил в обучение, чтоб за спиной у него было свое ремесло. Поэтому Дункана отправили к тетушке в Глазго, где он поступил подмастерьем в машинный цех «Киннинг-парка».

Впечатлительному парню из провинции Глазго показался огромным, живым и жестоким городом, однако он легко сходился с людьми и быстро приобрел популярность среди заводских. Лучшим его дружком был парень по имени Мэтт Муир из Гована – записной фанат «Рейнджеров» и коммунист с партбилетом. На заводе все болели за «Рейнджеров», и, будучи социалистом, он со стыдом признавал, что место подмастерья, как и многие его сослуживцы, он получил через масонские связи его семьи. Его отец не видел никакого противоречия между франкмасонством и социализмом, и многие завсегдатаи ложи были активными социалистами и даже, как Мэтт, партийными коммунистами.

– Первые, кто получит, – это мудачье из Ватикана, – горячо объяснял он, – их сразу к стенке поставим.

Мэтт научил Дункана самому важному – как себя вести, как одеваться, куда ходить на танцы, показал парней, у которых всегда перо в кармане, а главное, кто их девчонки, с которыми, соответственно, лучше не танцевать. Потом как-то раз они поехали с друзьями в Эдинбург, где в танцзале Толлкросса он увидел девушку в голубом платье. Всякий раз, когда он на нее смотрел, ему казалось, что сердце выпрыгивает у него из груди.

Несмотря на то что Эдинбург казался расслабленней Глазго и Мэтт утверждал, что перья и лезвия здесь редкость, на танцах случилась потасовка. Дородный детина вдарил одному и хотел продолжить. Дункан и Мэтт вмешались, и им удалось уладить ситуацию. К счастью, их вмешательство спасло одного парня из той же компании, что и девушка, которую Дункан гипнотизировал весь вечер, но так и не решился пригласить на танец. И вот она перед ним, ее острые скулы и манера опускать глаза, что придавало ей надменный вид, однако впечатление это рассеивалось после первых же минут разговора.

И что лучше всего, парень, с которым он подружился, по имени Ленни, оказался братом Марии.

Номинально Мария была католичкой, хотя ее отец испытывал необъяснимую неприязнь к священникам и давно перестал ходить в церковь. В итоге жена и дети последовали его примеру. И тем не менее Дункан волновался, как отреагирует его семья, и решил съездить в Айшир, чтобы обсудить этот деликатный вопрос.

Отец Дункана был человек спокойный и рассудительный. Его стеснительность часто принимали за грубость, и впечатление это усиливалось его размерами (он был под два метра ростом), которые Дункан унаследовал вместе с соломенной шевелюрой. Отец молча выслушал его изложение, время от времени подбадривая кивком. Когда же он заговорил, у него был тон человека, которого поняли в корне неверно.

– Мне не за что ненавидеть католиков, сынок, – настаивал отец. – Я не имею ничего против религии, какой бы она ни была. Тут речь о свиньях из Ватикана, которые держат народ в невежестве, угнетают его, чтобы наполнять свои денежные сундуки, вот кого я ненавижу.

Успокоившись по этому поводу, Дункан решил скрыть свое членство в ложе от отца Марии, который масонов ненавидел, похоже, не меньше, чем священников. Они поженились в Эдинбурге, в загсе «Виктория-Билдингз», и устроили прием в пабе «Каугейт», этажом выше. Дункан боялся, что тост Мэтта Муира будет иметь розовый, если не красный оттенок, поэтому в свидетели позвал своего лучшего друга еще из школы в Айшире – Ронни Ламби. Ронни, к сожалению, надрался как следует и произнес откровенно антиэдинбургский тост, огорчивший гостей, после чего, поддав еще, затеял кулачный бой. Дункан и Мария сочли это сигналом к отходу и удалились в зарезервированный номер в гостинице «Портобелло».

Вернувшись на завод, к станку, Дункан напевал «The Wonder of You». Мелодия вертелась у него в голове, как стружка от металла, уступающего кромке резца. И вот свет за огромными окнами обернулся тенью. Кто-то подошел к нему. Он выключил станок и поднял глаза.

Знакомы они не были. Так, виделись в столовой, в автобусе. Он, очевидно, не курил – всегда сидел внизу. Дункан решил, что они живут в одном квартале, ведь парень этот сходил на остановку раньше него. Росту в нем было где-то метр семьдесят, брюнет, волосы короткие, глаза оживленные. Насколько Дункан помнил, манеры у него непринужденные, был он весел, даже грубоват, что не сочеталось с его внешностью: парень по всем меркам достаточно симпатичный, вполне мог страдать бытовым нарциссизмом. Однако теперь он стоял перед ним в крайней степени возбуждения. Явно чем-то расстроенный, он выпалил:

– Юарт? Дункан? Профсоюзный по цехам?

Оба заметили дурацкую рифму и улыбнулись друг другу.

– Да, Юарт Дункан, уполномоченный по цехам. А ты кто, – продолжил шутку Дункан. Он знал эту дразнилку, только наоборот.

Однако парню было уже не до смеха. Он перевел дыхание.

– Вулли Биррелл. Моя жена… Сандра… у нее начались схватки… Аберкромби… он не отпускает меня в роддом… нужен больничный… приказ Крофтона… он говорит, что если я уйду с работы, то могу уже больше не возвращаться…

В два удара негодование заклокотало в груди Дункана, как бронхиальная слизь. Он на секунду стиснул зубы и заговорил спокойно и авторитетно:

– Поезжай в больницу прямо сейчас, Вулли. Кто может не возвращаться, так это Аберкромби. Я все улажу, у тебя на это полное право!

– Так мне звонка дожидаться или как? – спросил Вулли Биррелл, и от подернувшегося века по лицу пошла судорога.

– Об этом не волнуйся, поезжай и все. Возьми такси и попроси чек, я возмещу через профсоюзную кассу.

Вулли Биррелл благодарно кивнул и поспешно удалился. Он уже был за проходной, когда Дункан выключил станок и не спеша направился к телефонному автомату в столовой. Там он сначала позвонил члену комиссии по созыву собраний, потом секретарю местной организации и поговорил с ними сквозь бряканье моечных котлов и столовых приборов. Затем он направился прямо к заведующему производством, мистеру Каттеру, чтобы выразить официальный протест.

Слушая его, Каттер сохранял спокойствие, но по ходу рассказа Дункана в нем росло возмущение. Выполнение приказа Крофтона – первоочередная задача, это факт. Ну и что, Юарт-то может поднять весь цех на забастовку в поддержку этого Биррелла. О чем, черт побери, думал этот клоун Аберкромби? Да, безусловно, сам Каттер говорил, что приказ Крофтона необходимо выполнить любыми средствами, и сам он пользовался теми же методами, но этот идиот, похоже, растерял последние мозги, утратил связь с действительностью.

Каттер рассматривал стоявшего перед ним высокого мужчину с открытым лицом и ясным взглядом. Каттер много раз сталкивался с крепкими парнями в роли профсоюзных уполномоченных с четкой программой в голове. Они ненавидели и презирали его, компанию и все, что за ними стояло. Юарт таким не был. В глазах его играл теплый огонек, такая спокойная уверенность в своей правоте, в которой при ближайшем рассмотрении угадывалось больше озорства и юмора, чем гнева и раздражения.

– Это очевидное недоразумение, мистер Юарт, – медленно произнес мистер Каттер, изображая заразительную, как он надеялся, улыбку. – Мне придется разъяснить мистеру Аберкромби нашу позицию.

– Отлично, – кивнул Дункан и добавил: – Весьма признателен.

Со своей стороны, у Дункана к Каттеру особых претензий не было. Он всегда показывал себя человеком, в сущности, порядочным и беспристрастным. Когда же ему приходилось осуществлять на местах идиотские распоряжения сверху, видно было, что делает он это без особого удовольствия. В любом случае, тянуть на себе таких мудаков, как Аберкромби, – то еще удовольствие.

Аберкромби. Вот псих.

По пути в цех Дункан Юарт не смог отказать себе в удовольствии заглянуть в отгороженный от станков загончик, который Аберкромби называл своим кабинетом.

– Спасибо, Тэм!

Аберкромби взглянул на него, оторвавшись от графиков на кальке, разбросанных по столу.

– За что? – спросил, пытаясь изобразить удивление на покрасневшем уже лице.

Он был на взводе, на него давили со всех сторон, он не думал, что Биррелл так себя поведет. Он сыграл на руку этой большевистской суке Юарту.

Дункан Юарт недобро улыбнулся.

– За то, что пытался задержать Вулли Биррелла на работе в пятницу в конце дня, тогда как у ребят прямо руки чешутся вырубить машины и выйти на забастовку. Отличный пример мудрого руководства. Не стану скрывать, я только что его отпустил, – добавил он заговорщицки.

В груди у Аберкромби разорвался заряд злобы, и волна быстро дошла до кончиков пальцев рук и ног. Он вспыхнул, весь затрясся. Сдержаться он не мог. Юарт, скотина, чего эта сука о себе думает?

– Я в этом цеху начальник, мать твою! И ты, бля, не забывай об этом!

На извержение Аберкромби Дункан ответил спокойной ухмылкой:

– Прости, Тэм, сейчас вступит кавалерия.

В ту же секунду Аберкромби сник, но не от слов Дункана. За ним, как в очереди, появился Каттер с каменным лицом. А что еще хуже, за Каттером в каморку втиснулся Бобби Афлек, отвечающий за созыв общего собрания. Афлек походил на приземистого быка и имел обыкновение принимать пугающе свирепый вид, даже когда бывал лишь слегка раздражен. Однако сейчас Аберкромби с ходу заметил, что Бобби от ярости накалился добела.

Дункан улыбнулся Аберкромби, подмигнул Афлеку, вышел и закрыл за собой дверь. Однако тонкая фанерная дверь не смогла сдержать волну гнева.

Каким-то чудом все токарные и сверлильные станки выключились один за другим, и по цеху пронесся хохот, разливаясь и вспыхивая, как весенние краски по серому бетонному полу завода.

Билли Биррелл

Два королевских кровососа

Карл, сынишка Дункана Юарта, стоял на серванте и выплясывал под Каунта Бейси. Элвис порядком запилился за эти выходные, и Дункан хорошо выпил под него, вернувшись из Файфа, где «Килли» и «Данфермлайн» сыграли вничью. Сейчас отец и сын были одного роста, и мальчуган копировал движения Дункана. В гостиную вошла Мария и присоединилась к ним. Она подхватила малыша с серванта и закрутила по комнате, напевая:

– Голубую кровь днем с огнем не сыщешь, а у меня сразу два королевских кровососа – Карл и Дункан…

Волосы у мальчика были светлые, как у отца. Дункан думал, приклеится ли к сыну его заводское прозвище Соломенная Шляпа, когда он пойдет в школу. Дункан надеялся, что малышу, которого Мария сейчас ставила на пол, очки не понадобятся. Он почувствовал, как Мария обвила его руками за талию, повернулся, и они, обнявшись, слились в долгом поцелуе. Карл не знал, что ему делать, и, чувствуя себя брошенным, хватался за ноги родителей.

В дверь позвонили, Мария пошла открывать, а Дункан воспользовался моментом, чтобы еще раз поставить Элвиса, на этот раз «In the Ghetto».

Перед Марией стоял мужчина с квадратной челюстью и слегка ошарашенным видом. Ей он был незнаком, в руках он сжимал бутылку виски и детский рисунок. Он был заметно навеселе, в приподнятом настроении и в то же время немного стеснялся.

– Простите, э, миссис Юарт, а муж ваш дома? – спросил он.

– Да… подождите минутку, – сказала Мария и позвала Дункана, который сразу пригласил Вулли Биррелла зайти и представил его Марии как своего друга с работы.

Биррелл был доволен, хоть и немного смущен свойским обращением Дункана.

– Мистер Юарт, э, Джонни Доусон дал мне ваш адрес… я так, заглянул сказать «спасибо» за давешнее. – Он нервно кашлянул. – Я слышал, над Аберкромби потешался весь цех.

Дункан улыбнулся, хотя, по правде говоря, ощущал уколы совести за унижение Аберкромби. Да, его надо было осадить, он заслужил, и Дункан предвкушал это с тайным злорадством. Но потом он видел, с каким искаженным от боли лицом тот шел через парковку после работы. Обычно Тэм Аберкромби уходил из цеха последним, но сейчас не мог дождаться пяти часов, чтобы выскочить за дверь. Отец Дункана всегда говорил, что не стоит выносить поспешные суждения о людях, даже если это враги. Никогда не знаешь, что за дерьмо может происходить в их жизни. У Аберкромби явно что-то стряслось, и это что-то много важнее, чем события злополучного дня.

Да и хер с ним. Жена Вулли Биррелла должна была вот-вот родить. Кто он такой, чтобы запрещать отцу быть рядом с роженицей?

– Он это вполне заслужил, Вулли, – ухмыльнулся Дункан, – пусть знает, с кем связываться. Да, старому пню не поздоровилось, но не стоит поминать его в этом доме. Однако как жена? Какие новости? – спросил он, оглядывая Вулли с ног до головы и уже зная ответ.

– Мальчик. Семь с половиной фунтов. У нас уже один парень есть. Этот брыкался и вопил с первых минут, так и продолжает в том же духе, – объяснял Вулли с нервной ухмылкой. – Не то что первый, тот тихий. Ровесник вашего молодца, – заметил он, улыбаясь Карлу, который изучал незнакомца, держась матери. – У вас еще дети есть?

Дункан громко рассмеялся, а Мария закатила глаза.

– Нам и этого больше чем достаточно, – сказал Дункан и, понизив голос, продолжил: – Мы думали собрать вещички, купить два билета до Америки, взять машину напрокат и пересечь материк. Посмотреть Нью-Йорк, Новый Орлеан, Мемфис, Нэшвилл, Вегас, всё-всё. Но тут у нас случилось небольшое происшествие. – Он потрепал молочно-белые волосы Карла.

– Не говори так, мальчик вырастет с чувством, будто он нежеланный ребенок, – зашептала Мария.

Дункан посмотрел на сына.

– Куда там, мы никому не отдадим нашего маленького мартовского зайца, правда, дружище?

– Поставь Элвиса, пап, – попросил Карл.

Дункан ухватился за подсказку сына.

– Отличная идея, сынок, я вот только возьму пару пива и стаканы, и мы обмоем рождение малыша. «Экспортное» пойдет, Вулли?

– Пойдет, Дункан, и прихвати еще стопки для виски.

– Ни слова против, – кивнул Дункан и отправился на кухню, подмигнув Марии. Карл потянулся за ним.

Вулли, как будто извиняясь, протянул Марии рисунок, который он держал в руках. На нем был цветной шар и карандашный портрет семейства. Мария поднесла листок к свету, чтобы изучить надписи. Здесь была целая история.

про нового малыша Вильям Биррелл пять лет начальная школа саутон рассказал Венди хайнс одиннадцать лет записал Бобби Шарп восемь лет

меня зовут Вильям, но вообще-то я Билли мой папа тоже Билли и у нас скоро будет новый малыш. я люблю футбол и Хибз самая лучшая команда папа берет меня с собой на стадион а маленького пока не будем брать все равно он еще в животике у мамы а ее зовут Сандра Биррелл

я живу в большом доме с окном у меня есть подружка ее зовут Салли ей семь лет и она в соседнем классе мистера колинза который старый а класс большой

– Просто здорово, – сказала Мария.

– В этой школе очень толковые учителя. Там дети всех возрастов помогают им присматривать за самыми маленькими, – объяснил Вулли.

– Отлично, наш пойдет в школу уже в конце лета. Ваш-то старшенький, похоже, умный ребенок, – заворковала она.

Гордость и алкоголь вступили в тайный сговор, и лицо Вулли наконец приобрело здоровый румянец.

– Да, он сделал это для меня, когда я вернулся из роддома. Да, я думаю, Билли будет мозговитый, а этот новый, мы его Робертом хотим назвать, он будет боец. Он так брыкался и кричал, порвал жену дальше некуда… – Вулли взглянул на Марию и густо покраснел. – Э, простите… я хотел сказать…

Мария лишь искренне засмеялась и махнула на него рукой. В этот момент вошел Дункан с напитками на подносе «Янгерз», который он однажды пьяной ночью притащил из клуба «Тартан».

Билли Биррелл пошел в школу в прошлом году. Вулли гордился своим сыном, хотя ему и приходилось постоянно следить, чтоб тот не хватал спички. Маленький огнепоклонник жег спички, где только мог, – в саду, на пустыре, а однажды ночью он чуть не спалил весь дом.

– Да и хорошо, что он любит огонь, Вулли, – сказал Дункан, когда виски стал действовать, накладываясь на уже принятое. – Аполлон, бог огня, он же бог света.

– Хорошо, вот если бы занавески вспыхнули, света бы было предостаточно…

– Это такой революционный порыв, Вулли, иногда нужно все разрушить, спалить все дотла, чтобы потом начать все сначала. – Дункан засмеялся и плеснул еще виски.

– Чушь, – усмехнулась Мария, кинув суровый взгляд на стакан, в который Дункан налил слишком много виски и теперь разбавлял его лимонадом.

Дункан передал Вулли стакан.

– Я вот что хочу сказать… Солнце – это огонь, но это и свет, исцеление.

Марии надоели эти разглагольствования.

– Исцеление понадобилось бы Вулли в первую очередь, проснись он однажды ночью с ожогами третьей степени.

Вулли чувствовал себя виноватым, что невольно представил своего сына в дурном свете перед едва знакомыми людьми.

– Да нет, он хороший мальчик, то есть мы стараемся учить их только хорошему… – пробормотал он и почувствовал себя уставшим и нетрезвым.

– Мир стал сложнее, чем тот, в котором мы выросли, – сказал Дункан. – Даже не знаешь, чему их учить-то. Есть, конечно, основные положения, типа всегда подставляй плечо другу, никогда не лезь в чужой карман…

– Не смей бить девчонок, – кивнул Вулли.

– Совершенно верно, – решительно согласился Дункан, а Мария посмотрела на него с вызовом: мол, только попробуй. – Никого не сдавай копам…

– Будь то друг или недруг, – добавил Вулли.

– Вот что я думаю сделать. Я заменю десять заповедей своими десятью правилами. Для детей это будет лучше, чем любой Спок. Покупай пластинку каждую неделю… нельзя прожить неделю без хорошей мелодии, которую хочется послушать…

– Если хотите составить для своих сыновей моральный кодекс, как насчет такого правила: не слишком усердствовать в набивании карманов держателей пивных и букмекеров? – засмеялась Мария.

– Есть вещи и поважнее, – рискнул Дункан, а Вулли глубокомысленно кивнул.

Они просидели почти до утра, вспоминая, рассказывая о своем прошлом до программы сноса ветхих домов и переезда в новый район. Все единодушно согласились, что эта программа – лучшее из того, что делалось для рабочего класса. Мария была из Толлкросса, а Вулли и его жена родом из Лейта и какое-то время жили в блочных домах в Вест-Грантоне. Им предлагали Муир-хаус, но они предпочли этот район, потому что так ближе к матери Сандры, которой нездоровилось, а живет она в Чессере.

– У нас квартира в доме постарше вашего, не такая роскошная, – сказал Вулли, как будто извиняясь.

Дункан старался не давать волю чувству собственного превосходства, однако в округе мнение было единодушным: квартиры последнего образца – лучшее жилье. Юартам, как и другим семьям, нравилась их просторная квартира. Соседи делились впечатлениями от отапливаемых полов, и всю квартиру можно было прогреть, щелкнув одним выключателем. Отец Марии недавно умер от туберкулеза, что не редкость в сырости домов Толлкросса. Но теперь все это уже в прошлом. Дункану очень нравился крупный теплый кафель, покрытый ковром. Засовываешь ноги под коврик – и полнейшая роскошь.

Потом, с наступлением зимы, когда по почте стали приходить первые счета, системы центрального отопления выключили во всех квартирах. И случилось это настолько синхронно, будто все они были подключены к общему, главному рубильнику.

Эндрю Гэллоуэй

За старшего

Так здорово было я сидел на коленках на полу и «Бино» лежал рядом на стуле и охранял меня, чтоб никто меня не трогал и на табуреточке у меня было шоколадное печенье и стакан молока, а папа мой сидел на другом стуле и читал газету а мама готовила ужин, а моя мама – она готовит лучше всех на свете, и папа мой – лучший папа на свете потому что может кого хочешь отлупить и однажды даже хотел отлупить Пола Маккартни потому что он нравился моей маме и он собирался на ней жениться но папа первый на ней женился а если б не женился то я б тогда был в «Битлз».

Шина в колыбельке… расшумелась, лицо все красное. Плачет плачет плачет… в этом она вся, бывает ревет целыми днями, будто рождество, так папа говорит, я – совсем другое дело потому что я уже большой, я уже школьник!

Я был на войне.

Терри плакал в первый день в школе а я нет, а Терри плакал, пла-кса-ва-кса Тер-ри… сидел на кафедре, где стоит стол мисс Манро, и все ревел и ревел.

Мисс Манро посадила его к себе на колени, везука же ему. Я женюсь на мисс Манро потому что от нее вкусно пахнет и она добрая и я обнял Терри потому что он мой друг и сказал ему чтоб он был большим мальчиком а Терри боялся что его мама за ним не придет но я-то знал что моя вернется потому что она говорила что мы пойдем съедим по стаканчику мороженого у мистера Уиппи.

У тетушки Мэй-рэй была канарейка…

Пола Маккартни отлупили! Мы с папой взяли его и отлупили! Ча! Бах!

Мисс Манро сказала Терри что все в порядке, Эндрю ведь с тобой. Я был как большой.

У нее на ногах чулки…

Дать ему в голову. Если я разойдусь могу всех «Битлз» отдубасить.

Папа зовет меня Деннис Грозный потому что я хочу такую же собаку как у него но мама говорит только когда подрастет Шина потому что некоторые собаки едят маленьких детишек. Вот наверно почему у них изо рта так неприятно пахнет, ведь детишки пахнут писями и каками. Собакам нужно есть овощи и картошку и хорошие бифштексы только не дешевые.

Придется ждать до следующего июня…

Я съел печенье все до конца потому что это было хорошее печенье со вкусом пшеницы и толстым слоем шоколада. Дешевое печенье таким вкусным не бывает. Кто-то постучал в дверь. Папа пошел открывать. Потом, когда он вернулся за ним вошло еще два дяди они были полицейские и один был противный такой а другой хороший потому что улыбнулся мне и погладил по головке. Папа сказал что ему надо пойти помочь полицейским, но скоро он вернется.

Пол Маккартни и моя мама не смогут теперь сделать ребеночка потому что есть Шина она лежит в своей кроватке.

Она села на газ и обожгла попу…

Мама заплакала, а папа сказал что все в порядке. Он сказал мне:

– Я должен пойти помочь этим полицейским. Заботься о маме и слушайся. Помни, ты теперь за старшего.

И там где ее чулки заканчиваются…

Когда он ушел, мама посадила меня на коленки, обняла и стала плакать, а я не плакал, потому что я уже большой и никогда не плачу! Сначала мне было немножко грустно потому что у меня был комикс и все должно было быть так здорово – лучшее время – между школой и ужином но я не плакал потому что знал что папа скоро вернется только поможет полицейским схватить плохих дядек и побить их и я тоже ему помогу потому что я побью Пола Маккартни если он будет приставать к моей маме и даже если папа задержится это ничего потому что тогда я буду дома за старшего.

2

80-е: последний (рыбный) ужин

Windows ’80

Казалось, будто весь многоквартирный дом шипел и сотрясался под приступами свистящего холодного ветра, каждый порыв которого заставлял его кричать, скрипеть и течь, как живого рака, брошенного в кипящую воду. Мутные сквозняки безжалостно дули сквозь щели в оконных рамах, вентиляционные отдушины, стыки бетонных плит под окнами и на полу.

И вдруг как хлыстом вытянул напоследок мусорный бачок и, раскатив пустые банки по асфальту, снизошел и сменил направление. Ветер дал Сандре передохнуть. И когда все фибры ее души и тела уже готовы были расслабиться, на улице материализовались алкаши. Они провалились в беззвучную пустоту и наполнили ее криками и песнями. Ветер стих, дождь прошел, и они могли теперь идти по домам. Но все эти горе-торговцы, казалось, останавливаются прямо возле ее двери. Среди них был один особо усердный парень, который, сам того не зная, за последние несколько месяцев заставил ее выучить наизусть все куплеты «Славных сердец».[5]

Раньше ей это никогда не мешало, весь этот шум. А вот теперь она, одна из всех, кто живет в этом доме, – Сандра Биррелл, мать, жена, не спит по ночам. Мальчишки спали как убитые. Иногда она заходила к ним в комнату, чтобы посмотреть, как мирно они сопят, и подивиться, как быстро растут.

Билли скоро уйдет из дома. Сейчас ему шестнадцать, и через пару лет у него уже будет свой дом. Он так был похож на своего отца в молодости, хоть и волосы у него были посветлее, как у нее. Билли – человек закрытый и свою частную жизнь охраняет ревностно. Она знала, что вокруг вьются какие-то девушки, однако не могла перебороть его нежелание выражать свои чувства, что расстраивало ее, даже когда она восхищалась его бескорыстной добротой не только по отношению к ней, но и к родственникам и соседям. Его можно было увидеть в саду Дома ветеранов, где он косил траву и твердым кивком коротко остриженной головы категорически отказывался от любой оплаты. А еще был ее Роберт: стройный мальчишка рос не по дням, а по часам. Мечтатель, в нем нет той целеустремленности, как у Билли, но делиться секретами, которые держит в своей голове, он тоже не желает. А когда уйдет и он, что станется с ней и ее мужем Вулли, что спит рядом? И что она будет делать? Будет ли жизнь после них такой же, как жизнь до них? Может, она снова будет как Сандра Локхарт до замужества?

С ума сойти, что стало с Сандрой Локхарт? Симпатичная блондинка, она и в школе хорошо училась и поступила в Академию Лейта, тогда как все ее родственники – Локхарты с Теннент-стрит, все учились в Д. К. – Дэвид-Килпатрикс-колледж, или «Дебил-колледж», как зло шутили местные. Сандра была самой младшей в этом клане обутых на приходские пожертвования разбойников, которые теперь, похоже, разлетелись по всему свету. Она была бойкой, живой, избалованной девчонкой, казалось, она уже переросла свое окружение. На всех обитателей домов возле старого порта, откуда было ее семейство, она смотрела свысока. На всех, кроме одного, и он лежит рядом с ней.

Пьяницы ушли, и отголоски их песен доносились уже из ночного далека. Однако их снова сменил бичующий ветер. Еще один яростный порыв врезался в окна, как таран. Он поманил ее мыслью о ночном переполохе, какой мог бы подняться из-за выбитого стекла. Только такое происшествие наверняка бы разбудило ее беспробудного мужа и заставило бы его действовать, сделать что-то. Хоть что-нибудь. Чтоб она увидела, что они еще вместе.

Сандра посмотрела на него, он спал так же крепко, как и мальчишки за стенкой. Он погрузнел, и волосы у него стали редеть, однако он не распустил себя, как некоторые, и все еще походил на Рока Хадсона в «Написано на ветру»,[6] а это был первый настоящий фильм, который она посмотрела еще девочкой. Она стала думать о том, как выглядит сама, и, пробежавшись руками по дряблостям и целлюлиту, утешилась и содрогнулась от отвращения одновременно. Едва ли теперь кто-нибудь скажет, что она похожа на Дороти Мэлоун. А ведь раньше ее так и называли, «голливудская блондинка».

Мэрилин Монро, Дорис Дэй, Вера Эллен; изменяя прическу, она уподоблялась каждой из них, однако больше других была похожа на Дороти Мэлоун из «Написано на ветру». Вот так шутка. Конечно, об этом прозвище она до поры до времени не знала, хотя на вечеринках за глаза ее называли именно так. А если б узнала, стала бы невыносима, призналась себе Сандра. И только Вулли спустя немного времени после того, как они стали встречаться, рассказал ей, что ходит на свидания с девчонкой, известной всем парням как «голливудская блондинка».

Внезапно капли дождя так жестоко застучали в окно, будто посыпался град камней, да с такой силой, что сердце Сандры разорвалось пополам и одна половинка подступила к горлу, а другая бухнулась на дно желудка. Было время, подумала она, когда все это не имело значения: ветер, дождь, пьяницы на улице. Если бы только Вулли проснулся, и обнял ее, и прижал к себе, и любил бы ее, как бывало, всю ночь. Если б она могла сократить расстояние между ними, растормошить его, попросить, чтоб он ее обнял. Но отчего-то таких слов от нее не ждут ни он, ни она.

Как получилось, что несколько сантиметров, их разделяющих, превратились в такую пропасть?

Она лежала, уставившись в белый потолок, и паника накатывала на нее волнами, а в сознании разверзлась ослепительная трещина. Через трещину выскальзывал в бездну ее здравый смысл, и ей оставалась только зомбифицированная скорлупка. Она уже была на грани того, чтобы принять подобную ситуацию и успокоиться, как ее муж Вулли, который все спит, и спит, и проспит так до утра, какая бы вокруг ни творилась катавасия.

Терри Лоусон

Соки

Стиви Баннерман иногда ведет себя как сука. Может спокойно просидеть весь день в кабине, пока я прыгаю в любую погоду с этими гребаными ящиками, тягаю их из кузова под дождем и растаскиваю по пабам и клубам, а потом по квартирам здесь на районе. Хотя и жаловаться мне не на что, заметьте; вокруг столько телочек, а ты тут на свежем воздухе, зацениваешь их, вот она – соль жизни. Точняк.

Меня хотели оставить в школе, говорили, что я могу вытянуть пару предметов на отлично, если займусь хорошенько. Но на хера оставаться в школе, если ты уже оттарабасил практически всех телок из тех, что интересуются вопросом? Пустая трата времени. Надо донести эту мысль до моего друга – Соломенной Головы.

С утра дрын прямо дымится. Впрочем, как всегда после вечера в «Классике» с порнухой. Я хотел пойти после этого к Люси, но ее старик не оставляет меня ночевать. Типа, только помолвились и все такое. Вот женишься – будет и время, и место, вот так отмочил старый пердун. Ага, будто они с Люсиной мамашей так и жарятся целыми днями.

Вот это был бы номер.

Мы приехали на район, и Стив притормозил на пустыре. К нам подрулила пара стариканов. Их беззубые рты похожи на пару сношенных ботинок, что валяются у меня в шкафу, такие – с оторвавшейся подметкой. С первой же зарплаты я купил новые шузы, но никак не соберусь выбросить старые на помойку.

– Две бутылки апельсинового сока, сынок, – попросила старушка.

Я вытащил пару банок из верхнего ящика, взял фунт и выдал сдачу. Простите, миссус, вижу я, какого вам сока – который закачивают вовнутрь, а не разливают в бутылки.

От меня вы его уж точно не получите, сорри.

Они пошли своей дорогой, а я приметил птичку, у которой есть все шансы меня подоить. Эту мордашку я знаю, ее зовут Мэгги Орр. Она идет со своей подружкой, тоже вариант, я ее видел, но лично не знаком. Ну, пока, во всяком случае.

– Бутылку лимонада и колу, – сказала малышка Мэгги.

Она училась на год младше в моей школе. Тоненькая, тростинкой перешибешь. Помню, приходилось кормить ее, когда я был дежурным по столовой. Мой дружбан Карл, Соломенная Голова, он к ней неровно дышит, еще как. Думаю, он там уже побывал, ведь она тусуется с этой типа рок-группой, которую они с Топси замутили, и с фанами «Хартс» тоже. Слыхал, что в прошлую субботу он перед ними немножко облажался. То-то он так вдруг захотел пойти с нами на «Хибз» в эту субботу. Вычислить, чего он там себе думает, – раз плюнуть. Тот еще перец.

– Ты, говорят, колу любишь пососать, – подкатываю я.

Она молчит, даже вроде шутки не поняла, но все равно немного раскраснелась. Подружка-то все просекла, но сделала вид, будто жмурится от солнца, и закрыла лицо руками. Длинные черные волосы, карие глаза и красные полные губы. Эх…

Плюс неплохие сиськи…

– Вы же в школе должны быть, – говорю, – ну погодите, вот узнает о вас Блэки.

При упоминании этого упыря Мэгги нахмурилась. Неудивительно.

– Да, знаете ли, мы с Блэки перезваниваемся, даже встречаемся иногда пропустить по кружечке. Теперь мы с ним отличные приятели, он работает, я тоже. Он все время просит меня присматривать, кто из его учеников ведет себя неподобающе. Про вас-то я ничего не скажу, так уж и быть, но вам это встанет кое во что.

Подружка рассмеялась, а бедняжка Мэгги посмотрела на меня, будто я все это всерьез.

– У меня справка, я болею, вот только за соком вышла, – понесла она, будто я и впрямь собираюсь сдать ее в детскую комнату.

– Все понятно, – смеюсь, а сам разглядываю подружку. Да, сиськи – что надо. – И ты тоже болеешь, у тебя справка и все такое.

– Да нет, она ушла из школы, она была в классе Огги, – выпалила Мэгги, прежде чем подружка успела открыть рот. Она заметно нервничала и все оглядывалась, не заметит ли ее кто на улице.

Подружка куда спокойнее. Большие глаза, длинные черные волосы – мне нравится.

– Работаешь, детка? – спрашиваю.

Эта, с большими сиськами, наконец-то заговорила.

– Да, в пекарне. Но сегодня у меня выходной.

Ах вот как, в пекарне? Уж я б помял тебе булки. Не вижу препятствий. Она ни фига не застенчивая, ничего подобного, просто прорабатывает меня.

– Замеча-а-тельно, – говорю. – Так, значит, вы такие остались одни? – спрашиваю обеих.

– Ну да, дядя Алек гуляет, а мама с папой поехали в Блэкпул, – говорит Мэгги.

Блэкпул, ох и круто там, на этой Золотой Миле, куча пабов, все такое. А уж по части ебли там все путем. Я там был с телочкой из Хаддерсфильда и еще с этой, из Линкольна. Та из Хаддерсфильда была просто супер. Так жарились, аж кровать сломали. Сука, этот мудак еще хотел с нас бабки за нее снять, старый мешок кала, разъебанный настолько, что уже и вставить никому не в состоянии. Я ему так и сказал – отсоси. Малки Карсон хотел ему уебать как следует. Завтрак был говно: мне подали сосиску – что малыша Голли причиндалы.

Зато Пляж Удовольствий был просто зашибись. Я залез там на башню. Это было третье по счету приключение! Холодно, сука, ветер с моря дует. А замшелые Орры отправились на юг и оставили малышку Мэгги гулять саму по себе.

– Тебя они, значит, с собой не взяли? – спрашиваю.

– Не-а.

– Вот как, а ведь за тобой глаз да глаз. Я-то всякое про тебя слыхал!

– Да иди ты, – смеется, и подружка тоже.

А я, значит, поворачиваюсь к этой, брюнетке:

– Это, значит, она за тобой присматривает, Мэгги?

– Ну да.

Я подмигнул подружке и повернулся к Мэгги:

– Что ж, надо будет заглянуть к вам, попозже вечерком, когда закончу. Типа, навестить больную. Принести мои специальные лекарства.

Мэгги пожала плечами:

– Как хочешь.

– Обязательно, – говорю, – беглый осмотр, альтернативный диагноз, – говорю и показываю на себя: – Доктор, – потом на чернявую, – сестра, – и на Мэгги, – пациент.

Чернявая вся разошлась, прямо подпрыгивает на месте, и при этом ее сиськи под лиловым топиком так и трясутся.

– Вау, Мэгги! Больничка! Твоя любимая игра!

Мэгги бросает на меня холодный взгляд, руки скрещены на груди, пыхает сигаретой и убирает с глаз слоеную каштановую челку.

– Да, ты только подумай хорошенько, прежде чем решиться, сынок, – сказала и отвернулась.

И они пошли, поначалу все такие надменные, но по тому, как они оборачивались и хихикали, пизденки были счастливы до жопы возможности потрахаться. Чуть позже обе свое получат, стопудово.

– Нет проблем, о вас, милые дамы, я подумаю с удовольствием, – говорю, а сам смеюсь. – Увидимся позже, выкурим по сигаретке, выпьем по чашечке чаю, идет? – кричу я.

– Пошло, – отбрехивается Мэгги, но уже и сама смеется.

– До скорого! – машу я им вслед.

Ох уж эта Мэгги. Если бы чувакам из Биафры показали ее фото в новостях, они бы подсуетились и сами закидали бы нас рисом выше крыши. А вот у подружки ее задница – загляденье. В ее беленьких трусиках будто два младенца борются под простыней.

Водокачка гребаная, а не задница.

Стив этот – тот еще мудила. Мимо букмекера пройти спокойно не может. Целыми днями только и делает, что листает газеты с результатами скачек. Парень он суровый, с усами подковой. Из тех, что на работе все из себя серьезные и разойтись могут только после работы, в пивнухе. Я этого не понимаю, как будто, чтобы как следует водить грузовик, обязательно нужно ебло кривить. Я вот чего: хочу сдать на права и взять себе тачку, так, за ебли ради. На чувака с тачкой телки всегда ведутся, не то чтоб без мотора мне и вставить было некому, как некоторым, не стану называть. Однако колеса – дело полезное.

И вот мы отстрелялись. Стив захотел заехать в «Улей» на пару пинт.

– Нет, – говорю, – у меня другие планы.

– Ну как знаешь, – говорит. И поехал свое, что, мол, денег ни фига не зарабатываем. Да мне похуй. Меня зарплата устраивает, за то, что гоняешь, телок высматриваешь. Куда важней иметь возможность заболтать разных девок, чтобы выяснить, кто готов, а кто – нет. Нужны шмотки – спиздишь у кого-нибудь с веревки или малолетнего какого подговоришь.

Для меня главное – телки. Малышке Люси я подарил кольцо, только чтоб она не возбухала. Она все время гонит, что я работаю развозчиком соков, типа для нее не слишком круто. Я-то знаю, откуда ноги растут, – это все ее папаша, сраный сноб. Водит автобус и думает, что он – средний класс. Как-то эта сука подвалила ко мне и говорит:

– Развозка соков в смысле денег – не слишком перспективное занятие, а?

Я просто сел и ничего не стал говорить. А про себя подумал: вот тут ты ошибаешься, старина, перспектив на этой работе хоть отбавляй. И твоя дочурка – одна из них. Я без этих перспектив и шагу не сделаю. Это ж соль жизни!

Мэгги – отличная перспектива, и сразу после работы я отправляюсь к ней на хаус. Она живет в одном подъезде с Бирреллами, на этаж выше. Так что от Билли я кое-что слышал о ее родаках. Бухают – пиздец. Я понюхал подмышки, не пахнут ли после работы, все-таки весь день ящики с соком таскал. Ну и постучал в дверь.

Она подошла, открыла и встала такая, ручки скрестила на груди и смотрит так, типа, чего надо.

Я-то отлично знаю, чего мне надо.

– Может, пустишь на чашечку чая, а? Окажешь посильную помощь рабочему парню?

– Ладно, заходи, – говорит, – но только на чашечку чая, и не дольше чем на пять минут.

И мы проходим в гостиную. Кроме нее, дома еще подружка.

– Ты знаком с Гейл, Терри? – спрашивает Мэгги, пока я стряхиваю пепел.

У той на лице выражение типа: я тебя точно где-то видела.

– Не имел еще удовольствия познакомиться, – говорю, а сам подмигиваю Гейл. – Во всяком случае, до сих пор, – добавляю.

Мэгги хихикает, а эта Гейл выдерживает мой долгий взгляд. Телки любят пацанов с чувством юмора, а у меня, видишь, юморок, как у чуваков из «Монти Пайтона». В школе, когда мы с Карлом и Голли начинали стебаться, вокруг никто не подрубался. Думали, у нас крыша сдвинулась, и так оно, наверное, и было. Только вот Карл кое-чего не догоняет, поэтому и с телками у него не клеится. Чувство юмора – это важно, но с девушками нужно давать взрослого, солидного, а не дергаться, как психованный мальчишка. Вон эти хера из «Монти Пайтона», они, может, и ебанутые, но не всю ж дорогу. Они все учились в Кембридже, а туда безмозглых не берут. Уж всяко они не корчили рожи и не бредили на экзаменах. Ну вот. Я как раз – взрослый-солидный. Помню, как-то учительница по художке мисс Ормонд говорит – вы, мол, самый незрелый молодой человек из всех, что я учила. Мне пришлось прямо так ей и сказать – я зрелый вполне, мисс, я уже не первый год в большой ебле и перетрахал больше телок, чем кто-либо в этой школе. Сучка очкастая – отослала меня к Блэки на ковер.

По телику идет дневной повтор «Святого». Чувак в этих сериях уже другой, смахивает на младшего брата натурального «Святого».[7] Я сажусь на кушетку, Мэгги в кресло, Гейл – на ручку другого кресла. Я наблюдаю за представлением бедер Мэгги, выглядывающих из-под ее мини-шотландки, и думаю, что дебют «Америкэн-экспресс» подойдет вполне.

– Ну, скажите мне, рисковые девчонки, – начинаю я и делаю длинную затяжку «эмби-регала», – какие ваши планы. А главное – с кем вы гуляете. Мне нужны все самые скандальные подробности.

– Она гуляла с Аланом Лейтоном, – говорит Мэгги, указывая на Гейл.

– Теперь – все. Он меня достал.

– Я его толком не знаю, – улыбаюсь, а сам думаю, что Лейтон – приятель этого Ларри Уилли, так что, если она тусовалась с этой бандой, всяко у нее все дыры разработаны.

– Да он мудак, – говорит Гейл, да так, что только тупой не поймет, что имелось в виду: я с ним больше не ебусь, но ужасно соскучилась по хорошему хую, приди ж ко мне, да побольше.

Это Теренс Генри Лоусон переводит с языка нуждающихся в хорошем факе.

Соль жизни.

И вот что забавно, я все пытаюсь вычислить эту Гейл. Думаю, может, она из Бэнксов. Точно, она ж подружка сестры Дойла. Да-да, она еще носила очки, такие красивые, в золотой оправе, и в них она смотрелась еще ебливей и сексуальней, чем теперь, если это вообще возможно. А может, это была ее подружка. В любом случае она впишется, без вопросов, это сразу видно. Я поворачиваюсь к Мэгги, которая уже чувствует себя не в теме.

– Странно, что вы ни слова не сказали о Мэгги, – говорю и смотрю, как она снова немножко покраснела. – То есть, наоборот, мне же лучше. Ты мне всегда очень нравилась!

Гейл откидывает голову и смеется, потом закатывает глаза:

– Йо-хоу!

Малышка Мэгги в это время сжала ручонки и потупила взгляд, вся такая скромная, и тихо-тихо сказала:

– Но ты же гуляешь с Люси Уилсон.

Ебать, как будто в церковь пришла. Меня на этом кале не проведешь. Она протестантка, а это значит, что в церковь она не ходит вовсе.

– Нет, теперь это все в прошлом. А что, если б я попросил тебя гулять со мной, ты бы согласилась?

Она вся зарделась. Повернулась к Гейл и засмеялась, не зная, верить мне или же я брешу.

– Терри задал тебе вопрос, Мэгги! – говорит Гейл в полный голос.

– Не знаю, – отвечает она раздраженно и в то же время робко.

Дело в том, что гулять можно по-разному. Бывает, когда ты говоришь, что гуляешь с кем-то, это означает, что ты просто с ними ебешься. С другими у тебя, типа, постоянные отношения. Бред, конечно, тебя как будто заарканили. Так вот, Люси – моя девушка, она всегда аккуратно одета и была еще девственницей, пока я до нее не добрался. Вот с такими ты гуляешь, а с такими, как Мэгги и эта Гейл, – просто трахаешься.

– Кому же знать, как не тебе, а, Терри? – говорит Гейл, а сама подмигивает мне.

Вот она – сытная тела. Мэгги теперь меня уже не так и беспокоит, на ловца и зверь, как говорится, и даже если мне удастся убить двух зайцев, эта Гейл – просто мега. Без вопросов.

Однако мы в гостях у Мэгги, и не хочется, чтоб нас выставили.

– Может, мне удастся тебя уговорить. Не хочешь присесть ко мне на коленки?

Она вся в сомнениях.

– Иди ко мне, давай же, – склоняю я голову.

Гейл смотрит на нее:

– Давай же, Мэгги, он тебя не укусит, – науськивает ее. Нравится мне эта девчонка, такая проказница. В моем вкусе. Хотя все они в моем вкусе.

– Че вы тут разыгрываете, – смеюсь. – Давай, Мэгги, – говорю уже с нетерпением.

Когда девчонка скромничает – это заебись, но потом становится скучно и хочется, чтоб она быстро разделась и начался экшн. А те, что дразнятся, да не дают, – кому они нужны. Она подходит, я притягиваю ее, сажаю на колени и начинаю двигать ногами, качать ее, тоненькую малышку, и целую ее быстро прямо в губы.

– Ну вот, видишь, не так уж страшно. Я хочу целовать тебя еще и еще, вот что я тебе скажу.

Да кого угодно. Корячусь целый день под ящиками, вместо того чтоб тарабасить телок. Мэгги вписалась. Она обняла меня за шею, запустила пальцы в волосы на затылке. Я смотрю на старый изразцовый газовый камин, такие стоят в этих убогих древних многоквартирниках, не то что у нас, у снобов из новых домов, – современные электрические.

– Мне нравится твоя прическа, – говорит она.

Я улыбаюсь (эту скромную улыбочку я тренирую каждый день перед зеркалом) и целую ее снова, и теперь это неторопливый, долгий поцелуй.

Тут слышится глубокий вздох, это встала Гейл. Мы на секунду прерываемся.

– Коль уж вы тут все из себя такие влюбленные, я пойду наверх, послушаю кассету, – говорит она презрительно, но это все притворство, потому что ей не хуже меня известно: ее очередь настанет стопудово, если не прямо сейчас, то чуть позже.

Дело в том, что я знаю все булочные в западном Эдинбурге. Еще одно преимущество работы развозчика соков.

Мэгги вполсилы пытается ее удержать.

– Поставь чайник, – просит она, но Гейл уже вышла из комнаты, ее крепкий зад в белых штанах исчез из поля зрения, а я только и думаю, как натяну его чуть позже.

Однако начинать нужно с начала. Этому правилу я выучился еще в начальной школе. Эти их дебильные присказки. За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. А вот как скажу: одного зайца натянешь – хорошо, а два – лучше.

– Я поставлю чайник, – говорю, – только за один маленький поцелуй.

– Отстань ты.

– Один поцелуй, – шепчу я.

Поцелуйчик, ну да, конечно. Мы сосались минут десять, и за это время я успел снять с нее этот уродский свитер, топ и лифчик, и ее маленькие сиськи уже прыгают в моих ладонях, а она смотрит на них, будто впервые видит.

Йо-хоу, вот ты какая сучка! Да, маза здесь реальная!

Я укладываю ее на кушетку и начинаю ее разрабатывать, моя рука скользит под юбку и в трусы. Мне нравится, как она стонет и подается вперед, навстречу моим твердым пальчикам. Я вспоминаю, что есть такая группа, Stiff Little Fingers,[8] и думаю, имел ли в виду тот уебан, что придумал название, какую-нибудь телу, которой надрачивал. А вот тебе Другой Ольстер, курочка! Соль жизни!

Время действовать. Я стягиваю ее трусы до колен и на лодыжки и прижимаю к себе. Она вся дрожит, когда я спускаю портки на бедра и вынимаю своего бэбика. Одной рукой я сжимаю ее маленький зад, другой – сиськи, ее руки покоятся у меня на плечах. Ей не нужно даже пытаться строить из себя целочку, ее уже имели, из компании Топси – все, кому не лень, я полагаю. Однако такого штыря она еще не видала, это уж точно. Она такая малютка, даже меньше Люси, я принимаюсь фачить ее спокойняком, но она стонет, мол, давай еще, и тут я набираю темп и уже засаживаю ей как надо.

– Ага, ну как, охуенно тебе, а? – спрашиваю, но она ничего не говорит, пока не вскрикивает тихонько, получив свое. Я сам начинаю попискивать, как пидорок, но это так, в пылу страсти и все такое.

Об этих моих стонах сучка б лучше не распространялась. Парни думают, что телки об этом между собой не разговаривают, что у них все о чуйствах, хоть бы хуй. Они такие же, как мы. Даже еще хуже, если по правде говорить.

Я потаранил ее еще немного, все равно через десять минут я снова буду готов, но она как будто в трансе. Нечего время терять.

– Пойду отолью, – говорю.

Я встаю, натягиваю трусали, джинсы, футболку, а она уставилась в никуда, собрала и закуталась в свои кишки.

Я поднимаюсь на второй этаж, перескакивая через ступени, покрытые истертым ковролином. В унитазе плавает неспущенный кал, и мне чего-то расхотелось в него писать, как будто говно поднимется по струе прямо мне в хуй, поэтому я поссал в раковину и подмыл свой прибор. Закончив, я засек паука, он полз по ванне. Я прихлопнул его затычкой, смыл гондона в канализацию и отправился в соседнюю спальню.

Гейл лежит на кровати лицом вниз. На ней наушники, длинный провод тянется из музыкального центра, спускаясь по спине до красивых ягодиц и дальше, она даже не слышит, как я вошел. Какая великолепная жопа у нее в этих белых штанах, шов, проходя меж булок, прячется в расщелине ништяка. Она читает книжку на подушке, длинные темные волосы закрывают лицо. Тело у нее что надо, поплотнее, чем у Мэгги, такая вся женственная сучка.

Над ней на стене висит большой постер Гэри Глиттера. Охуенный чувак. Мне нравится одна его тема, там такие слова: я завожу банды и развожу телок. Он такой и есть. Теперь-то я слушаю «Джем» и «Пистолз», но он и «Слейд» из тех старичков, что нравятся мне до сих пор.

Какое-то время я стою и просто наблюдаю да подмигиваю Гэри. Я покажу ему, как заводить телок. И вот мой опять напрягся, твердый, как кремень. Я подошел к центру и убрал громкость, она обернулась и сняла наушники. Она мне нисколько не удивлена. А вот я удивлен – на ней очки в золотой оправе.

Кого другого это могло и обломать, только вот меня разобрало пуще прежнего.

– Ну что, четыре глаза, – говорю.

– Я одеваю их, только когда читаю, – отвечает она и снимает очки.

– По мне, очки – это сексуально, – говорю, а сам направляюсь прямо к кровати и думаю, что если я ее прижму, а она взбрыкнет, то просто отпущу и скажу, что это была шутка. Но беспокоиться тут не о чем, она уже заглотила мой язык, и никакого сопротивления, так что я достаю свой перец, а она берет его в руку, резвая сучка.

– Только не здесь… сейчас нельзя… – говорит, но сама не торопится отпустить мою шишку.

– Да ладно, хуй с ним, Мэгги знает, во что вписалась, – говорю.

Она смотрит на меня секунду, но я уже стягиваю кишки, да и она не отстает. Мы уже под покрывалом. Мне заебись, круто, что шняга у меня дымится, несмотря на то что не так давно я выпустил здоровенный заряд молофьи в малютку Мэгги. Такие как Карл или малыш Голли отправились бы в отделение интенсивной терапии в Королевский госпиталь, только подрочив, не говоря уже о ебле, а мне по барабану, я сутками могу ебстись.

Такое отношение к вопросу меня приятно поразило, она не юлит, стащила сразу и лифчик, и трусы. Многие телы оставляют трусали, считая это залогом того, что их не лишат прелюдии, но только тупорылые придурки сразу стараются запихнуть девчонке промеж ног, тогда как и до этого можно отлично оттянуться.

Старина Гэри Глиттер смотрит на нас, а я уже вожу языком ей между ног. Сначала она пытается отпихнуть мою голову, но вот уже натирает мою черепушку, тянет за волосы, я начинаю работать языком, и она ослабляет хватку, и ей охуенно. Мои руки у нее под ягодицами, я прихватил ее как надо за батоны, и мой палец скользнул ей в пихву, и я принялся слегка ее надрачивать. Я пытаюсь перевернуться, чтоб она всосала мою шишку своими большими губами, но тут с нас соскальзывает покрывало. Фокус в том, чтобы продержать ее в точке кипения, заставив при этом взять в рот. Уговаривать ее, однако, не приходится, она не отпускает моего молодца, оттягивая крайнюю плоть.

– Круто, Терри. Просто безумие, мы сумасшедшие… – задыхаясь, лепечет она.

– Соль жизни, – фыркаю я в ответ, – я хочу проткнуть языком твои дырки, одну за другой, – говорю я, как тот чувак из порнухи, что была у Донни Несса. Я всегда стараюсь запоминать лучшие реплики и лучшие прихваты.

И вот я расставил ее в позицию «69», мой перец у нее во рту, и она насасывает его что есть мочи, и боже, как она сосет! Я раздвинул ее губки и сперва лизнул ее пихву, как почтовую марку, поработал пальчиками, потом принялся за сраку, которая пахнет сырой землей, и снова вернулся к клитору, он такой большой и напряженный, что сошел бы за мини-перец, а она вынула мой изо рта, и я было решил, что она задыхается, но нет, это она кончает, ее скрутило резкими неровными судорогами, когда мой палец заклинило на ее бутоне любви, как на кнопке громкости, когда по радио вдруг пускают клевую тему.

Она ловит воздух, и приступ ее стихает, но я-то с ней еще не закончил, и вот я выкручиваюсь и поднимаю ее, и у нее на лице шок и безумие, и вот я уже лежу на кровати, а ее голова в районе моего члена, и она сосет его, как сука, и смотрит снизу вверх своими большими глазами, источающими благодарность, потому что она знает: это было только начало и через секунду-другую она еще получит хорошего хуя. Я хватаю ее за волосы, сжимаю черные локоны и притягиваю к себе, потом от себя, настраиваю темп и амплитуду, чтоб она врубилась, чего как, но она-то знает, что делает, потому что голова сразу принимает нужный ритм, и мне даже не нужно самому дергать тазом, ничего подобного. Поработав головой, она отстраняется, и это даже к лучшему, потому что я уже подумывал, не кончить ли ей в рот и припасти фачилово до следующего раза, чтобы шлюшка вся изошлась покуда. Но я подумал: нет, отфачу ее как следует прямо сейчас. Я сверху, ввожу свой, и тут она говорит:

– Нет, Терри, мы не должны это делать, не сейчас…

Слыхал я эту песню.

– Так что, ты хочешь, чтоб я остановился, – выдыхаю я.

Не нужно быть Бамбером Гасконем из «Университетского вопроса»,[9] чтобы знать ответ. До меня доходит только – «О Терри», – и я принимаю это за сигнал к наступлению.

И вот я сверху и уже начинаю работать в полную силу, и тут Гейл смотрит в сторону и вся такая напрягается, потом издает тихий смешок и притягивает мою голову к себе, и лицо у нее какое-то странное. Я поднимаю голову и вижу, как в комнату входит Мэгги.

Мэгги складывает руки крестом на груди, как будто ее подстрелили. Какое-то время она стоит молча и кривит свой ротик.

– Вам придется уйти, пришел мой дядя Алек, – в итоге шепчет она нам. Вид у нее при этом очень напряженный.

Гейл снова отворачивается лицом к стене и говорит:

– О боже, как меня все заебало! – Она подхватила одеяло и натянула на себя, как гребаная кошка.

Однако у меня дрын еще горит, и ни одна сука не уйдет, пока я не выпущу заряд.

– Заткнись, Мэгги, – говорю я, а сам смотрю на Гейл, пихать не прекращая, – иди спустись к дяде Алеку… мы скоро…

Хлопнула дверь, и Гейл снова прижимается ко мне, я делаю несколько выпадов, и она уже начинает постанывать. Я хотел подержать ее в топе и потом, может, даже запихнуть ей в другую дырку, чтобы кончить, но с этим придется повременить, все из-за этой тупой коровы Мэгги, да и хуй с ним, пусть это будет повод для следующей встречи. И вот она кричит и воет, и я тяжело дышу, и она кончает, как артиллерийская батарея, и я тоже кончаю, и, слава яйцам, Мэгги выпучилась и выбежала из комнаты, потому что Гейл разошлась, как бутылка молока, оставленная в пустыне Сахара.

– О Терри… ты просто животное… – кричит она.

Ебыррррь…

Я хватаю воздух, вставляю ей по самые гланды и выжимаю из себя все до последней капли. Потом, восстанавливая дыхание, я представляю ее в булочной и как я трахаю ее на лотках со сдобой. Я целую ее в большие влажные губы, потом поднимаюсь на руках и смотрю ей прямо в глаза.

– У нас с тобой химическая реакция, детка. Ты не можешь закрыть на это глаза. Понимаешь, о чем я?

Она кивает.

Отличная реплика, это из фильма, который я смотрел в «Классике» на Никольсон-стрит. «Прогресс Перси», так, по-моему, он назывался. Там про белого парнишку, которому достался перец черномазого.

Я слезаю с нее, и мы начинаем одеваться.

Тут снова входит Мэгги.

– Вам придется уйти, – почти вопит она, глаза красные, вертит на палец завиток волос.

Гейл ищет свои трусы, но я нашел их первым и зажал, сунул себе в карман. Сувенир. То же самое было с той Филиппой из Хаддерсфильда, которую я фачил в мотеле. Сувенир из Блэкпула. А почему нет? Каждому свое. Лучше ездить на телках, чем на трамваях, и прикладываться лучше к пихвам, чем к каменным развалинам. Я так считаю, по крайней мере.

Однако Мэгги напряглась не на шутку.

– Да ладно тебе, Мэгги, че за проблемы? Твой дядя нам здесь нисколько не мешает, – говорю. – Не ревнуешь же ты меня к Гейл?

– На хуй, – сплевывает она, – пиздуй отсюда, сынок!

Я покачиваю головой, завязывая шнурок на новых ботинках. Какие все-таки тетки незрелые бывают, когда дело касается фачилова. Хочешь ебаться – ебись. Не хочешь – просто скажи «нет».

– Не охуевай так, Мэгги, мы с Гейл здесь просто немножко повеселились, – предупреждаю я опущенную корову.

У каждого есть право на удовольствие. В чем, бля, проблема-то? Нужно было выдать эту реплику из «Эммануэль», так там, по-моему, было, парень говорит: не стоит так нервничать и расстраиваться, детка.

– Повеселились, и все, Мэгги, – говорит Гейл, все еще в поисках своих трусов, – и не надо так напрягаться. Ты ведь даже еще не гуляешь с Терри.

Мэгги сжимает зубы и поворачивается ко мне.

– Так, значит, ты теперь с ней гуляешь? – спрашивает она, вся в обидках.

Не деритесь, девочки, не надо, на всех хватит! Зуб даю! Не стоит так нервничать и расстраиваться, детка!

Я поворачиваюсь к Гейл, подмигиваю ей.

– Нет… не будь дурой, Мэгги. Я ж сказал, мы просто почудили, повеселились. А, Гейл? Тебе уже пора рассмеяться, Мэгги. Иди сюда, обними меня, – говорю и похлопываю по кровати. – Ты, я и Гейл, все вместе, – шепчу я. – Дядя Алек не станет нас беспокоить.

Но она стоит на своем, буравит нас взглядом. Помню, когда мы с Карлом Юартом были дежурными по столовой, разносили тарелки, он всегда приносил ей порцию побольше, и второго тоже, потому что она ему нравилась, да, Соломенная Голова запал на нее как надо. Мы, может, спасли эту грязную овцу от голодной смерти, я и Карл, и вот вам благодарность.

Могу поспорить, наш мистер Юарт с превеликим удовольствием преподнес бы опущенной малышке угощение, которым я ее только что попотчевал! Зуб даю!

– Терри, ты не видел моих трусов? – спрашивает Гейл. – Не могу их, блядь, найти.

– Нет, не мой размер, – смеюсь. Положу их под подушку перед сном! Нюх-нюх-нюх!

– Попробуй снимать их пореже, может, тогда легче будет найти, – шипит на нее Мэгги.

– Кто бы говорил, – огрызается Гейл. – Не надо так охуевать только потому, что ты у себя дома!

У Мэгги опять глаза на мокром месте. И ежу понятно, что Гейл враз ее отхуячит один на один. Вот это было б шоу. Я натянул штаны, подошел к Мэгги и обнял ее. Она пытается меня оттолкнуть, но не слишком старается, знаете, как бывает.

– Да мы просто пошутили, – говорю. – Давайте теперь просто сядем и расслабимся.

– Я не могу расслабиться! Как я могу расслабиться! Мама с папой уехали в Блэкпул, а меня оставили с дядей Алеком! Он постоянно пьян, он уже устроил пожар у себя дома! Мне приходится все время за ним присматривать… так нечестно… – Она всхлипнула и разревелась вовсю.

Я пытаюсь ее успокоить, а сам смотрю на Гейл, которая натягивает свои штаны без трусов. Она, наверное, стянет потом пару у Мэгги, иначе ее здоровенный черный куст будет просвечивать сквозь тонкие хлопковые штанишки. Хотя я не думаю, что она прям-таки собралась уже домой.

– Да не обращай ты на него внимания, Мэгги, – качает головой Гейл.

Ее интересуют только трусы. Впрочем, меня тоже.

Мэгги побаивается дядю Алека. Она не хочет спускаться, даже чтобы налить чаю, лишь бы с ним не встречаться.

– Ты не знаешь его, Гейл, – хнычет она, – он всегда пьяный.

А может, это просто отговорка, может, она знает, что, как только она выйдет за дверь, я опять взнуздаю малышку Гейл.

– Ладно, я пойду вниз, поздороваюсь, налью и принесу сюда чай. И маленький бисквит, – говорю я, изображая этого парнишку из Глазго с рекламы Британских железных дорог. Бедный уродец решил, что получить бисквит в поезде – пиздец как круто. Может, в Глазго так оно и есть, для тамошних оборванцев это как золотой песок. Эх, глазговский говорок, ничто с ним не сравнится, во всяком случае, так они твердят всякому мудаку, который готов развесить уши.

И я отправился вниз, надеясь, что этот дядя не окажется одним из местных психов. Доброе слово и кошке приятно, вот в чем дело. Я давно понял, что если ты с людьми по-хорошему, то и они к тебе доябываться не станут.

Дядя Алек

Да, квартирка, прямо скажем, – блевать тянет. У моей мамы денег не много, но даже когда она была одна, до того как сошлась с этим немчурой, наш дом был дворцом по сравнению с этой дырой. Комната Мэгги – самая приличная, даже кажется, что попал в другую квартиру.

Когда я спустился по лестнице в гостиную, я обнаружил, что знаю этого чувака. Алек Конноли. Из местных законничков.

Этот Алек смотрит на меня, лицо у него, как говорит моя мама, насквозь пропитое, все в печеночных пятнах, сползающих за воротник. И все равно, лучше бы такой шатался по квартире, чем этот немецкий упырь, с которым она якшается. Сидит всю дорогу дома, никогда не выпивает и ворчит на меня, если я врываюсь домой на всех парах. Чем раньше мы с Люси получим свою хату, тем лучше.

– Так-так, – тянет Алек ледяным, типа, тоном.

Я просто подмигнул старику:

– Здорово, приятель. Как дела? Мы там с Мэгги и ее подружкой пластинки слушаем.

– Ах, вот как это теперь называется, – говорит он, но уже, типа, в шутку.

Нормальный чувак: на самом деле ему похуям. Такое впечатление, что комната стала еще засранней, чем когда я был здесь последний раз. Подошвы прилипают к потрескавшемуся линолеуму и даже к изодранному квадратному ковру посредине.

Алек сидит в разбитом кресле и пытается свернуть сигарету трясущимися руками. Перед ним на кофейном столике куча банок, полупустая бутылка виски и большая стеклянная пепельница. На нем поношенный синий костюм и галстук почти такого же цвета, что и глаза, вылезающие из орбит на красной роже. Я просто пожал плечами.

– Ты ведь Алек, так? Я – Терри.

– Я тебя знаю, видел на грузовиках с соками. Ты Генри Лоусона парнишка?

О-па. Да он знает старого засранца.

– Да. Ты с ним знаком?

– Я слыхал о нем, он меня на несколько лет старше. Он теперь в Лейте бухает. Ну и как у него делишки?

Да не похуй ли.

– Нормально, то есть… я толком не знаю. Вроде все в порядке. Мы особо не общаемся, – говорю я этому Алеку, но думаю, он и сам врубился, когда упомянул старого ублюдка.

Алек что-то прорычал, будто горло прочистил.

– Да, – сказал он, помолчав, – семья, понимаешь. Вот откуда все проблемы. Что тут поделаешь? Ты мне скажи. – Он разводит руками с зажатой в одной лапе свернутой сигаретой.

Мне нечего на это ответить, поэтому я просто киваю и говорю:

– Я хочу отнести вашей племяннице и ее подружке чашечку чая. Вы будете?

– На хуй чай, – говорит он и указывает на кучу банок на столе. – Выпей пивка. Давай. Не стесняйся.

– С удовольствием, только позже, выпьем пива, поболтаем, я просто не хочу обидеть своих друзей там, наверху, – объясняю.

Алек пожал плечами и отвернулся, как бы показывая, что ему нечего больше мне сказать. Что-то есть в этом старом упыре, он мне нравится, надо будет потрепаться с ним потом. Ну да, задобрить его, чтоб я и дальше мог обрабатывать здесь малышку Мэгги и Гейл. Да и в «Улье» все говорят, что он в курсе всех подводных течений в округе. С такими чуваками полезно иметь знакомство, быть, типа, приятелями, нужные контакты, все такое.

Я прохожу в кухню и чуть не ломаю себе шею, споткнувшись об отошедший кусок линолеума. Ставлю чайник. Он не электрический, его нужно подогревать на плите. И вот я поднимаюсь с чайником наверх, где меня ждут эти грязные овцы. Мэгги сидит с кассетной коробкой и списывает в карточку названия треков с пластинки, которую переписывает. Она как будто вся очень занятая – предлог, чтобы не разговаривать с Гейл.

– Вот и чаек, – говорю. Мэгги смотрит на меня, и я говорю: – Не знаю, чего ты там беспокоишься, Мэгги, этот Алек – отличный мужик.

– Ну да, ты-то не знаешь его, как я, – снова предупреждает она.

Гейл все нудит по поводу своих трусов.

– Я просто свихнусь, – говорит.

Если будет тусоваться со мной, трусы ей не понадобятся, это точняк, зуб даю.

Салли и Сид Джеймс

Я просыпаюсь в постели весь взмокший от пота и понимаю, что лежу один. Смотрю, а телки спят на полу. И тут я все вспоминаю: ночью мне удалось затесаться между ними. Я подумывал о шведской тройке, как в фильмах. Я попробовал понадрачивать их немножко, обеих сразу, но они чего-то закочевряжились. И после не дали ни та ни другая, застеснялись друг друга. Так что придется обрабатывать их по отдельности, в тройку они не впишутся. Точняк.

Я корячился всю ночь, но они ни в какую, потом даже попытались столкнуть меня с кровати, и, понятно, у них ни хера не вышло, так что они сдались и легли на полу. В общем, я вздрочнул как следует и провалился в сон. Ночка была, конечно, обломная, но хорошая койка мне как раз оказалась впору, потому что днем – футбол, а вечером – дискач. Соль жизни.

Утром непросто, однако, было встать с постели и пройти меж двух дрыхнувших на полу тел. Я опять слегка вздрочнул на них и спустил большей частью на ковер, но одна капля попала на рукав блузки Гейл. Потом я прокрался вниз, где встретил дядю Алека. Он сидел в том же кресле и смотрел сериал.

Там еще телка с клевыми сиськами.

– Эта Салли Джеймс – тела что надо, – говорю.

– Салли Джеймс, – пренебрежительно буркнул он.

Это спокойно мог оказаться Сид Джеймс, но откуда ему, старому херу, знать.

Бутылка виски пуста, и большая часть банок, похоже, тоже.

– Хочешь чаю? – спрашивает.

– Знаешь, Алек, я вот подумал, как твое предложение выпить – оно еще в силе?

– Теперь только в пабе, – говорит, указывая на кучу пустых банок на столе.

– Идет, – говорю.

И вот мы идем по улице к «Снопу пшеницы». День выдался ясный, и я весь в ожидании матча. Сколько было разговоров о том, чтоб сколотить в районе банду с Дойлом и его тусой. В нашем районе большинство парней болеют за «Хартс», их стадион ближе, однако и фанов «Хибз» то там, то здесь разбросано порядочно. Если собрать вместе всех «хибби», могла бы получиться вполне себе команда, потому что тут есть такие, как Дойл, и Джентльмен, и я, и Биррелл, и все мы «хибз». Об этом постоянно ведутся разговоры, однако дальше болтовни дело обычно не идет. Что бы там ни было, веселье будет. Вот что мне нравится в Дойле, он, конечно, охуевший безумец, но с ним всегда случаются истории, которые потом не стыдно рассказать. Как тогда, когда мы стырили медную проволоку, это ж был пиздец какой-то. Эта сука нам еще ни копейки не заплатила. Я поворачиваюсь к Алеку, когда мы проходим по парку и невдалеке уже вырисовывается паб.

– Значит, ты присматриваешь, чтобы Мэгги не занималась всякой чепухой, пока ее родители в Блэкпуле?

– Ну да, только не очень-то у меня получается, да? – смеется он язвительно.

– Я – джентльмен, Алек. Мы проболтали всю ночь, и я оставил их, когда они уже валились спать. Мэгги – хорошая девочка, она не такая.

– Ну да, – говорит он, не веря ни единому слову.

– Да нет, это верные сведения. Вот подружка у нее вроде как оторва на отдыхе, малышка Мэгги – другое дело, – объясняю. Лучше не давать чуваку повода думать, что я откровенно пизжу. Он задумался; пока мы шли до паба, он молчал. Я заказываю пару пива, и это вернуло на его фейс улыбку. Да, он, конечно, артист первостатейный. – Ну и надолго ты там? – спрашиваю.

Он уставился в пустоту.

– Не знаю. У меня дома был пожар. Там, в Дарли. Плохая проводка. Весь дом сгорел: моя жена попала в больницу, до кучи, – объясняет он. Тут он разошелся: – Суки газовщики, они во всем виноваты… найму адвоката и потяну сучар в суд.

– Это верно, Алек. Они должны выплатить тебе хоть какую-то компенсацию. У тебя на то все права, приятель, – говорю.

– Да уж, – сурово улыбается он, – надо только со страховым иском разобраться… и тогда пойдем по всем инстанциям.

Билли Биррелл

Секс вместо футбола

Я услышал дребезжание бутылок в ящиках, подошел к окну и отодвинул занавеску. Это Терри на своем грузовике с соками, и я слышу, как он выкрикивает цены. Только я собрался высунуться из окна или спуститься поболтать, как вижу, он уже говорит с Мэгги Орр и еще одной девушкой. Мрак; короче, я передумал. Не то чтоб я имел что-то против Мэгги, она нормальная, только вот на прошлой неделе я поцапался с ее папашей.

Этот чудила все время возвращается из пивнухи бухой со своей женушкой, и они еще орут друг на друга на всю улицу. Моя мама не может заснуть. Старик и пальцем не пошевелит, так что я пошел сказать им пару слов. Этот разошелся, типа, я молокосос безмозглый. А я ему говорю, что, мол, выходи, я покажу тебе, кто из нас безмозглый молокосос. Он уже собрался выйти, но жена остановила и потянула его назад. Тут я увидел Мэгги и ушел, потому что она расстроилась и я не хотел ее смущать. Она ж не виновата, она ж ничего плохого не сделала.

Терри разводит Мэгги и ее подружку на базар. Я знаю, ему не нравится, что я делал это с Ивон. Ему, значит, можно фачить все, что движется, притом что он в принципе помолвлен, но когда это делает его сестра, он ворчит, как старый хрен. Что ты хочешь: Терри Лоусон – беспредел.

Для сестры Терри Ивон даже ничего. Терри мой друг, но гулять с такой девчонкой, как он, никто б не захотел. Если б такая вообще могла существовать. Не то чтоб я гулял с Ивон. Я уже пытался ей об этом сказать.

Надо с ней завязывать. Было уже три раза, и только один – с гондоном. Мрак. Только представить: обрюхатить Ивон и на всю жизнь стать Терриным зятем. Мрачваген, какой и не снился.

Нет, связываться ни с кем не хочется. Во всяком случае, не с девчонкой, которая живет в двух кварталах от тебя. С какой-нибудь телочкой из Испании, или Калифорнии, или Бразилии – куда ни шло. Да хоть из гребаного Лейта, лишь бы не отсюда.

Первый раз на последнем этаже в моем подъезде. Коленки дрожат. Нет, тогда она залететь не могла, вся молофья вытекла. Однако шанс всегда остается, ведь когда идет выброс – ты внутри. Потом было в Лощине Колинтона, снова в пристенке, в тоннеле, а третий был в ее спальне, когда мы смотали после обеда из школы. Только тогда я натянул-таки резинового друга. Времени было до фига, целая упаковка гондонов, но я сделал только раз, потому что слыхал, будто от этого ноги на тренировках херово работают.

Круто дома побыть одному. Обожаю пятничные вечера, прихожу домой, и никого нет. Рэб на продленке, мама и отец – на работе. Можно спокойно посидеть, подумать.

Мэгги и ее подружка ушли, и грузовик Терри отъехал. По улице теперь идут девчонки-первоклашки.[10] Все такие тощие, только одна скорее смахивает на третьеклассницу: жопа, сиськи, всё при ней. Я смотрю на них, и мне становится жалко эту девицу. Она такая же, как ее подружки, по глазам видно: ребенок. Но из-за того, что она уже такая пухленькая, ее будут доставать всякие грязные уроды типа Терри, типа, давай перепихнемся, лапать ее будут и все такое. По мне так – просто мрак. Если б у меня была сестра и какой-нибудь урод доставал ее, я б дал ему в голову.

Может, Терри думает то же самое обо мне с Ивон, ведь она только во втором классе.

Вот это да! Вот она идет по улице. Волосы собраны на затылке в конский хвост, на ней та юбка, выше колена.

Она не переходит дорогу, что означает, что идет она ко мне. Она, должно быть, знает, что я дома, или, может, так зашла, на шару. Мрак.

Я мог бы отыметь ее прямо сейчас. В своей кровати. Пофачиться в собственной кровати.

Слышно, как она поднимается по лестнице. Я вспоминаю ее ноги и как мне нравилось, притворившись, что я завязываю шнурки, смотреть снизу, как она идет по лестнице.

Она звонит в дверь.

У меня матч завтра с утра. Не хочу, чтоб у меня ноги тряслись. Говорят, приедет человек из «Данди юнайтид» разведать, че-как.

Опять звонит.

Открывается почтовый ящик, и я слышу, как она приседает и вглядывается, нет ли в коридоре каких признаков жизни.

Хорошо б было пофачиться прямо здесь, скоротать вечерок. Но не хочется, чтоб она думала, что мы гуляем.

Да к тому же завтра футбол.

Я так и не подошел и смотрю, как она выходит из подъезда и идет по дороге.

Судью на мыло

Я побежал на середину поля за длинной подачей от Кенни, принял мяч, но не смог его как следует обработать. Мяч уходит, и на него выскакивает этот «фетовец». Мы сталкиваемся, я удерживаюсь на ногах, а он валится на газон. Судья дает свисток и назначает мне фол.

Вот урод.

– Ты сработал шипами, сынок, у меня на поле так не пойдет, – визжит он, – ты понял?

Я отхожу. Мы были на равных. Мрачваген.

– Ты меня понял? – повторяет он.

Я уже хотел сказать, что мы были в одинаковой позиции, но нет, даже не буду разговаривать с таким мудилой. Эти уроды думают, что они крутые, а на самом деле они просто старые пердуны, у которых и друзей-то нормальных нет, им нравится понукать молодыми парнями. Знаете таких. На них просто не стоит обращать внимания, не говорить с ними, и все. Им это ох как не нравится. Наш Блэки из школы – такой же. Этот мудак вчера совсем с катушек съехал, что он нам, мне, Карлу и Голли, устроил. Если б его поймал Макдональд или Форбз, досталось бы ему, а не нам. Если б они вели себя так со своими сверстниками, им бы тут же по зубам надавали. Они в курсе и поэтому упражняются на таких, как мы, чтобы почувствовать себя сильными и умными.

Знаете таких.

Короче, судья снова дает свисток, матч окончен, мы сделали их, шесть очков в плюс, потому что Салви не играл до середины недели. В раздевалке быстро собираюсь, сегодня ведь «Хибз» играют с «Рейнджерами» и атмосфера ожидается отличная. Мы будем биться, если, конечно, никто не наложит в штанишки.

На выходе я встречаю своего брата Рэба с друзьями, шатающихся вокруг поля после игры. Этот здоровый Алекс совсем не похож на мальчика из средних классов. Сеттерингтон. Он вроде как двоюродный брат Мартину Джентльмену или типа того, это, видать, у них семейное, все таких размеров невьебенных. Они сейчас в том возрасте, когда думаешь, что ты крутой, а на самом деле ты просто пацаненок, малой. Хорошо, что я закончил средние классы как раз перед тем, как в них перешел Рэб. Иметь в школе младшего брата под боком. Позориться перед друзьями и девчонками, сдохнуть можно. На холод мне все это нужно.

– Так-с, – говорю.

Мелкий напялил на себя мою старую куртку. Да я ее, наверное, отдал. Ему она все равно велика, прям висит.

– Идешь вечером на футбол? – спрашивает.

– Не знаю, – говорю, а сам треплю его за отворот куртки. Она еще вполне себе ничего. Видать, подарил я ее по пьяни. – Ты че здесь, ворон пугаешь?

Его друзья заржали. Мелкие эти – дикари.

– Смешно, – говорит и указывает на карман моей куртки. – А почему же у тебя шарф из кармана торчит?

– Ну да… мы еще не решили, пойдем или нет. Я взял его так, на всякий случай. Слушай, мне нужно ехать прямо в центр, я встречаюсь с Терри, Карлом и малышом Голли. Не отнесешь домой мой рюкзак?

Рэб щурится на солнце.

– Карл болеет за «Хартс», чего же он идет на «Хибз»?

Этот уродец просто мистер Вопрос. Всю дорогу «а почему» да «отчего».

– У него выходной. «Хартс» на выезде в Монтрозе или еще где-то играют в этой своей недолиге. Он не смог поехать, вот и идет с нами.

– Мы тоже пойдем, так-то, Рэб, – говорит Алекс Сеттерингтон и, повернувшись ко мне, спрашивает: – А вы будете махаться с чуваками из Глазго?

На это я сурово вперился в веснушчатое лицо молодого задиры. А этот щекастый стоит и лыбится на меня как ни в чем не бывало. Я взглянул на Рэба, потом опять на Сеттерингтона и увидел, как за ним по дороге идет Мэкки, а за ним увиваются Кейт Сайм и Доджи Уильсон, все только потому, что он забил тут парочку голов и числится среди претендентов на место в «Хибз». Я б никогда не стал лизать ему зад.

– А кто сказал, что мы собираемся биться на матче?

– Не знаю, так говорят, – отвечает Сеттерингтон, а сам улыбается, совсем забурел, молодой.

– Не стоит верить всему, что говорят.

– И где вы встречаетесь? – спрашивает Рэб.

– Тебе-то чего, – говорю и всучаю ему рюкзак, – просто отнеси это домой. Вы с отцом идете на матч?

Рэб покачивается на пятках, потом говорит:

– Может быть, точно не знаю.

Не пойдет ни с отцом, ни с кем другим, это стопудово. Так же точно ни отец, ни мама не знают, что он вообще ходит на футбол. Они не разрешили бы ему пойти ни на «Рейнджеров», ни на «Хартс», ни на «Селтик», ни на одну игру большого кубка. Я помню, как они и со мной такие же были, – вот был мрачваген. Но я не хочу позорить его перед друзьями и выдавать его не стану, но потом надо будет с ним переговорить.

Он смотрит на меня недовольный, что ему придется тащить мой рюкзак домой, поворачивается и уходит.

На автобусной остановке два пацана из команды «Фет». Смотрят на меня.

– Ну че, – говорю.

– Да ничего, – бросает один из них.

Другой просто кивает. Хорошо, что они не докапываются. Хорошо для них.

Медная проволока

Подошел автобус, и «фетовские» парни на него сели. «Фет» – странная команда, вроде должна быть хорошая, но играют мрачно. Тетушка на остановке говорит, что двадцать пятый только что прошел. Ничего, времени куча. Я стал думать о той ночи, о Дойле и его тусе. Надо, чтоб Терри напомнил ему о нашей доле за проволоку. Прошло уже больше двух недель. Мы все рисковали, и рисковали не по-детски, когда перли эту проволоку. Этот упырь нам должен, и надо ему сказать. Ему и Джентльмену. Мне плевать, кто они такие.

Ночка была, конечно, безумная, там, на проволочном заводе, полный беспредел.

Интересно, что именно Карл стал подбивать всех стырить эти мотки и его-то на дело и не взяли. Если узнает – разобидится. Сам виноват: нечего при Терри язык распускать, если не хочешь, конечно, чтоб об этом узнали все. Я-то выучился этому на собственной шкуре. Конечно, Терри рассказал Дойлу, а потом вписал и меня.

– Я и ты, Билли, – сказал он. – Карл и Голли – наши друзья, но для таких, как Дозо Дойл и Джент, – они просто сопляки. Они не захотят вписывать их в тему.

Однако Терри сам так считал. Я подумал, ладно, пусть так, но мне все равно было не по себе, что Карла слили. Он был там со старым бакалейщиком, на которого работает. Они поехали в крантонский «кэш-энд-кэрри» закупаться продуктами для магазинчика. И вот там, на погрузочной площадке за стенами фабрики, которая видна еще с Шор-роуд, Карл увидел огромные мотки медной проволоки, просто брошенные под открытым небом.

Вот Терри и обратился к Дозо, просто потому, что его папаша – известный бандит, или жулик, или хер его знает, кто он там такой. Все зовут его Герцог. Уж не знаю, чего он там герцог, может, Обоссанных подъездов. Такие, как он, любят вообразить бог весть что, тот еще народец. Короче, на «Юнайтид уайр» было уже много сокращений, так что остался только костяк. Выяснилось, что одним из ночных сторожей там был старый Джим Пендер, который выпивал в «Улье». Конечно же, Терри принялся его обрабатывать, втираться в доверие к старому лоху. Он сказал Дозо, что уверен в честности Пендера, как в сорокавосьмипенсовой монете, и что он готов вписаться с нами стырить эту проволоку. Это, конечно, был полный беспредел, потому что у бедного старикана и выбора-то не осталось, после того как Терри представил ему Дозо, Мартина Джентльмена и двоюродного брата Дозо громилу Брая. Старый лох пересрался, оказавшись промеж головорезов, а в случае Джентльмена еще и громил. Мрачваген полнейший, а что делать?

Вот тут-то Дойлы и стали всем заправлять; а мы с Терри – так, на подхвате. Дело в том, что вечерами на районе делать просто нечего, нужно ведь нам с чего-то прикалываться.

Итак, Дозо Дойл, криминальный авторитет нашего квартала (на которого так хочет походить обуревший Терри), разработал план.

Въезд на площадку был только один – с улицы, и один выезд – на завод. Через Сильверноуз и Крамонд проезда не было, дорогу перекрыли газовщики из Грантона. Это означало, что единственный путь до добра лежал через прибрежную дорогу. Дойл знал, что копы в поисках несунов постоянно курсируют по ночам по этой дороге в районе промзоны Грантон.

Дойл решил, что мы должны оставить микрик на разгрузочной площадке на день. Машина простоит там весь день, а Пендер из своей сторожки присмотрит, чтоб ее никто не трогал. С неделю мы ждали, пока Пендер перейдет с дневной смены на ночную, чтобы получилась двойная смена. Тогда он все время будет на месте приглядывать за всем.

Была только одна серьезная проблема. Пендер сказал нам, что каждую ночь охранник оставляет там сторожевых собак. В сторожку на погрузочной площадке они, конечно, не заходили, но по плану Дойла выходило, что мы как раз там с ними и пересекаемся. Если собаки поднимут лай, Пендер должен, по идее, вызвать полицию. И это далеко не самое страшное: псы были злобные и натасканные на воров.

Дойл, однако, не дергался. Когда кто-нибудь поднимал этот вопрос, он запускал пятерню в свою шевелюру, черные пряди спадали на лоб, и говорил:

– Этих сучар мы возьмем на себя. Большинство сторожевых собак – ссыкуны. Больше лают, чем кусают. Отсюда поговорка и пошла.

Терри такой ответ не убеждал:

– Не знаю я, что с этими собаками…

– Оставь их нам, – улыбался Дойл и поглядывал на здоровенного Марти Джентльмена.

Охуевший громила отвечал таким взглядом, что об участи овчарок можно было только пожалеть. Я никого не боюсь, но схлестнусь лучше с двумя Дойлами, чем с одним Джентльменом. Какой он здоровый, это ж монстр, уродец. Пятнадцать лет? Куда там. У нас на районе золотое правило: завелся к Дойлу, будешь иметь дело с Джентльменом. И конечно, мудило Дойл знает это не хуже других.

Брайан Дойл, двоюродный брат, поехал к Пендеру днем, чтобы оставить там белый «форд-транзит». Старикан провел их по местности, показал, где привязаны собаки и где навалены мотки медной проволоки.

Встретились мы в «Улье». Брайан Дойл вроде ничего чувак. Он был постарше нас, но даже он, казалось, был настороже со своим младшим братцем. Он предупредил нас, что проволочные мотки очень тяжелые и что хорошо, если мы сумеем оттащить до автобуса хотя бы пару.

Пендер, старый пень, оплывший, с нездоровым цветом лица, постоянно сосал свой ингалятор. Он ужасно нервничал, особенно из-за собак. Он никогда не выходил из сторожки и избегал всякого контакта с ними. Он ставил машину у крыльца и забегал в дверь. Но он слышал, как они бродят снаружи, а бывало, псы подпрыгивали и били лапами в окно, отчего несчастный, который сидел, вперившись в телик, обсирался чуть не до полусмерти.

– Великолепные особи, – говорил он Джентльмену и добавлял: – Но злобные, твари.

Еще в деле был один чувак по имени Маккарри, но все звали его Полмонт, потому что он ходил в тамошнюю исправительную школу. С этим чуваком была одна неприятная история. Когда он ходил в нашу школу, он пытался наехать на одного моего дружка – Артура Бреслина. Малыш Артур – хороший, безобидный пацан. Я осадил этого Полмонта, и он приссал. Это было сто лет назад, еще в первом классе, но такие вещи не забываются.

И вот я, Дозо, Дойл и этот Полмонт поехали ближе к ночи в Грантон, чтобы посмотреть на месте, как мы это обделаем. Мы потусовались возле местной забегаловки «Юбилей», потом встали на автобусную остановку и, жуя картошку, принялись рассматривать заводскую территорию.

Мне не понравилась большая табличка с силуэтом овчарки и надписью:

Внимание:

территория завода

охраняется сторожевыми собаками

– Забор пиздец какой высокий, – сказал Терри, – и дома напротив. Какой-нибудь шебутной пиздюк нас точно заметит, пенсионер какой-нибудь, которому не спится.

– Да, знаю, поэтому мы не будем через него перелезать, мы пройдем сквозь него, – сказал Дозо, пережевывая рыбу и провожая взглядом двух парней, которые зашли в ларек.

Мы с Терри навострили уши.

– У меня есть большие промышленные кусачки, такой возьмут, – он указал рукой на забор. – Здоровые, сука, висячие замки перекусывают, только двумя руками удержишь, – улыбнулся он, демонстрируя, как держать кусачки.

В этом упыре я совсем не был уверен, но хотя б посмеяться есть над чем. Хоть занятие какое от скуки.

– Ну, мы прокусим вот здесь, – он указал на секцию в ограде, – а эта херовина, – ткнул он в сторону большого серого навеса для автобуса, – прикроет нас и от домов, и от проезжающих тачек. Потом разберемся с собаками, ворвемся в офис и свяжем Пендера. Там даже может оказаться небольшой бонус в виде кассы. Знаю, он говорит, что там ничего нет, но я этому старому херу не верю. Затем погрузим проволоку в автобус. Мы перекусим цепь на нижних воротах и выедем прямо через них. Автобус могут увидеть другие охранники, но это может быть сторож, у которого кончилась смена и он поехал домой: мы не должны вызвать больше подозрений, чем въезжающий вэн. Делов-то, как два пальца обоссать.

– Но все мы в автобус не влезем, – сказал Терри.

Дойл посмотрел на Терри, как на дебила. Я, помню, еще подумал, что ни от кого другого Терри бы такого взгляда не потерпел.

– Марти и Брай оба водят, – сказал Дойл нетерпеливо, как будто объяснял малым детям очевидное. – Мы возьмем вторую машину, поменьше, и припаркуем вон там, – он кивнул в сторону парковки. – Потом все встретимся на пляже в Галлейне.

Я посмотрел на Терри, чего он скажет.

– А почему в Галлейне? – спросил он.

– Потому, тупорылый ты осел, – и черные глазенки Дойла при этом выпучились, – что нам нужно сжечь пластиковую изоляцию, чтобы можно было толкнуть металл. И лучшего места, чем пустынный пляж, для этого не найти.

Терри медленно кивнул, выпятив нижнюю губу. Дойл явно произвел на него впечатление. Терри нравилось изображать из себя законничка, но у таких, как Дойл, это в крови. Они обтяпывают делишки уже не первое поколение.

Все прошло по плану. Если не считать выходки Дойла. Он зверствовал сверх меры.

Той ночью я зашел к Терри. Мы выпили банку пива в его спальне и послушали первый альбом «Клэш». Про «Полицейских и воров» – как раз в тему. Его мама бросала подозрительные взгляды, как будто что-то знала. Когда мы вышли, было одиннадцать. Полицейские и воры, о йе-е-е…

Мы встретились с Дозо и Брайаном Дойлом в забегаловке на Кроссе и отправились к Лонгстоуну за Джентльменом и Полмонтом. Этот парень о себе особо не распространяется. И мне это, в общем-то, нравится, я не люблю таких, что мелют языком всю дорогу. Как говорят – пустопорожняя болтовня? Посмотрите на политиков по телику – вот кто умеет базарить как надо. Всегда так было и будет. Зато вопросы решать они как надо не могут. А может, они просто не торопятся решать вопросы таких, как мы.

Туса в кузове, и мы едем в Грантон. Кругом – ни души. Только кучка пацанов возле забегаловки, которая уже давно закрылась. Простые местные пацаны, такие же, как мы, выпивают, шатаются от скуки по району, домой идти неохота. Дойл злобно зыркнул на них из вэна.

– Вот суки… пойду сейчас скажу им, чтоб съябывали, – проворчал он и запустил пятерню в волосы. Когда он оттягивает челку, видно, что на лбу у него волосы растут треугольником, как у графа Дракулы.

– Они могут завестись, – сказал Брайан.

– Тогда мы их выебем, – сплюнул Дойл.

– Я приехал воровать, а не махаться с какими-то чуваками, – сказал Брайан. – Стоит только начать, и все повылезают: копы, мудачье из дома напротив, вся туса.

Дойл уже собирался что-то сказать, но тут встрял Терри:

– Они, похоже, сваливают.

И действительно, парни расходились, но два чувака все никак не могли расстаться.

– Съябывайте на хуй, на хуй, на хуй, – прошипел Дойл. – Так, – сказал он, после того как парни уже в сотый раз попрощались, – этим уродам хана, – и открыл переднюю дверь.

Брайан схватил его за плечо.

– Стоять, сука, мы приехали сюда дело делать.

Дозо Дойл взглянул на него, глаза искрят, желваки гуляют.

– Ты хочешь меня осадить, Брай? – спросил он, понизив голос.

– Нет… я просто сказал, что…

– Даже не пытайся меня осадить, – мягко сказал он и сплюнул сквозь зубы. – Ни одна сука меня не осадит! Понял?

Брайан молчит.

– Понял, что говорю! – прошипел Дозо.

– Я не пытаюсь тебя осадить, я просто хотел сказать, что мы сюда приехали дело делать.

– Отлично, – заулыбался Дозо и повернулся ко мне, как будто всю дорогу со мной разговаривал. – Ну, если ты не хотел меня осадить, – вроде как напел он.

– Всё, они съебали, – прорезался Терри, – давайте-ка уже покатимся, поваляться в вэне с кучей телочек я совсем не против, но не с вами, мудаками. Эта сука, – говорит, а сам смотрит на меня, – уже пустил шептуна. Ты грязный урод, Биррелл!

– Иди на хуй, – говорю, – собаки сперва свою сраку лижут. – Наглый, сука, этот Терри. Беспредел.

Дверь открылась, и мы выскочили из вэна уже с инструментом. У Дойла была длинная перчатка и такая штука из дорожного конуса, которую он надел на руку. Старую куртку он взял с собой. Пахнет она ужасно – тухлым мясом. И хоть на улице – никого, смотримся мы, должно быть, сильно. Шесть пацанов вылезают из вэна на Грантон-роуд посреди ночи. Полный беспредел: мы же, в сущности, не профессионалы – так, любители.

Хорошо еще, что мы так быстро почикали проволочную ограду – огромные кусачки раскусили ее на раз-два. Полмонт и Брайан остались в автобусе, на шухере. Мартин Джентльмен пролез первым, потом Терри, потом Дойл, потом я. Я дал знак Брайану и Полмонту, чтоб снимались.

Только мы пролезли, залаяла собака, и тут – выбегает, откуда ни возьмись, и прямо на нас! Пес, похоже, увидел, что нас много, и застыл в паре метров, навострив уши, будто вокруг нас силовое поле. Терри отпрыгнул и попятился. Полмонт сразу полез обратно в дырку в заборе. Дойл же пригнулся, принял боевую стойку, выставил руку в пластмассовой трубе. Пес попятился, прижал уши и отошел, рыча, на пару метров. Дойл зарычал на него в ответ и стал наступать, потряхивая защищенной рукой и волоча по земле старую куртку, как испанский матадор на плакате, который привезла мне тетя Лили из Испании. Он висит на стене у меня в спальне. Я уже давно хочу его снять, но мамаша ноет, что это подарок:

PLAZA DE TORRES

EL CORDOBES

BILLY BIRREL

– Сюда, сука… сейчас застонешь… ты думаешь, ты крутой… – разошелся Дойл.

И тут случилось нечто. Здоровый пес, еще больше прежнего, выбежал, перепрыгнул рычащую собаку и набросился прямо на Дойла. Тот выставил защищенную руку, и собака вцепилась в нее зубами. Я рванул на другого пса, тот отскочил, поджал хвост, прижался к земле и зарычал, раздувая ноздри. Дойл продолжал бороться с большой собакой, но к ним уже подошел Джентльмен, встал позади и повалился на нее всем телом. Пес взвизгнул и медленно распластался по земле под его тушей.

Терри подошел ко мне, мы взяли того, другого пса на себя.

– Че с этим-то делать? – говорит.

– Ничего, он уже обосрался, – говорю.

Я делаю шаг, и пес пятится.

Джентльмен все еще прижимает пса к земле, обхватив его морду обеими руками, а Дойл уже высвободил свою руку.

У Брайана бейсбольная бита, у меня и Терри тоже: и все мы уставились на нашего пса.

– Смотри за его пастью, – говорит Брайан. – У них только челюсти да зубы, толкнуть или ударить они не могут, могут только укусить. Давай, сучонок…

Полмонт вернулся и передал кусачки Дойлу. Джент лежит на собаке, сжимает ей челюсти своими ручищами и тянет голову назад, упершись в нее грудью. Дойл зажимает в кусачках переднюю лапу, следуют страшный щелчок и приглушенный визг. Когда он оттяпал вторую лапу, неслыханный вой отозвался как эхо. Тут Джентльмен отпустил собаку, она попыталась встать, но взвизгнула и принялась подпрыгивать, будто танцуя на углях, поскуливая, прихрамывая, заваливаясь. Однако пес все еще порыкивает и, отталкиваясь задними лапами, пытается добраться до Дойла.

– Борзый, сука, – сказал Дойл и заехал ему со всей дури сапогом по морде. После чего он пару раз прыгнул псу на грудину, и тут уже рык сменился жалобным воем и стало понятно, что пес сломался.

Джентльмен быстро заматывает песью морду широким коричневым скотчем, какой используют при переезде, чтобы паковать вещи и все такое, и то же самое проделывает с задними ногами.

Дойл подбежал к нам и второй собаке, бросил в нее свою куртку, и сучий пес схватил ее зубами. Пока он не отпустил ее, мы все рванули и давай пинать его, сбили с ног, и я прижал ботинком его голову к мягкой траве. Терри дрожит как осиновый лист и держит пса с Брайаном, в то время как Полмонт фигачит ему в бок, отчего пес изгибается и чуть не вырывается из моего зажима.

– Не пинай, держи его! – прикрикнул я на урода, и он пригнулся и прижал пса.

Полмонт встает и пинает второго пса в живот. Тот взвыл, и из его ноздри выдулся большой пузырь.

– Сука заслуживает смерти, – сказал он.

Подошел Джентльмен, перевернул пса на спину и накрепко связал ему пасть, передние и задние лапы.

– Мы еще с вами не закончили, – улыбнулся Дозо, и мы ушли в темноту, оставив беспомощных псов валяться в грязи.

Чем дальше от забора, тем больше трава под ногами пропитана грязевой жижей.

– С-с-сука. – Влага стала просачиваться в мои кеды.

– Тссс, – прошептал Терри, – мы почти пришли.

Темень, хоть глаз выколи. Увидев свет в окне сторожки у подножия холма, я почувствовал облегчение. Ближе к берегу спуск становился круче и вел к парковке на прибрежном шоссе. Вдруг кто-то закричал. Я весь напрягся, но зря – это всего лишь Полмонт сверзился. Джентльмен молча одним рывком поставил урода на ноги.

Мы еще немного прохлюпали по грязи, и когда добрались до бетонной погрузочной площадки, ноги уже промокли наскрозь. И все равно мне прикольно, мы как в фильме про Бонда или про коммандос, атакующих штаб противника.

Мы подходим к сторожке, а Пендер не пускает Дойла.

– Открой, сука, дверь, старый мудила! – кричит он в окно.

– Не могу, если я вас пущу, они поймут, что я с вами заодно, – заныл Пендер.

Джентльмен отошел, разбежался и в два удара вышиб дверь.

– Точно, лучше, будто мы сами сюда ворвались.

– Здесь вам делать нечего, – занудил Пендер, пересравшись. – То, за чем вы пришли, – на улице!

Однако Джентльмен уже зашел и осматривается, как Лёрч из «Семейки Аддамс». Полмонт сбросил со стола кипу бумаг и пытается вырвать телефон из розетки, как в кино, только вот он дергает раз, два, а провод не поддается. Джентльмен покачал головой, вырвал провод у него из рук и выдернул с корнем.

Терри принялся за шкафы. Тут старина Пендер залупился.

– Терри, не надо, оставь мои книги в покое!

– Нам придется тебя связать, вот что, – сказал Дойл, – чтоб уж никаких подозрений.

Старикашка понял, что тот не шутит, и у него чуть припадок от страха не сделался.

– Нет, мне нельзя… у меня больное сердце, – заныл он, а Полмонт, гондон, оскалился.

Я решил вступиться за старика, его уже запугали до смерти.

– Да оставь ты его, – говорю.

Дойл медленно на меня обернулся, за ним Джент. Даже Терри прервал свой обыск и, положив мне руку на плечо, сказал:

– Да никто старика Джима не тронет, мы это делаем, чтоб его потом не дергали. Если мы его так оставим, будет понятно, что он с нами заодно. – Сказал и повернулся к Пендеру: – Мы свяжем тебя после того, как все сделаем, а охранники найдут тебя, когда придут забирать собак.

– Но дверь-то сломана… собаки могут наброситься на меня…

Мы дружно рассмеялись.

– Не, собаки сюда не доберутся.

Терри снова посмотрел на Пендера:

– Так, значит, налика здесь нету, а, Джим?

– Нет, здесь нет. Это ж просто складской офис, да здесь уже никто и не работает…

Терри и Дойл вроде как смирились с этим. Терри засек мои кеды и грязные следы, идущие через парковку и по всему офису.

– Что я говорил тебе о подходящей обуви, Биррелл, обуви, которая нужна для работы? Ты же не станешь играть в футбол в тапочках, верно? – начал он своим менторским тоном, какой они с Карлом так любят.

Дойл стал ржать, и этот мудак Полмонт туда же. У всех чуваков на ногах ботинки, и только у меня – кеды, и я стою как осел. Сука, беспредел. Помню, мне очень не понравилось, что Терри так оборзел, всё, чтобы перед Дойлом выебнуться. Продолжил бы в том же духе, получил бы по ебалу.

Но мы таки пробрались. Справились, и это главное.

Джентльмен и Брайан принялись за большие мотки, и нам удалось затащить их в «форд-транзит». Мы откусили несколько кругов от третьего мотка и тоже погрузили. Потом Джент взялся за цепь на воротах. Кусачки все в собачьей крови. Ворота открылись, но перед тем, как линять, мы завели старину Джима в сторожку.

Старый хрен, бедняга, в шоке. Мы привязываем его скотчем к стулу. По его виду понятно, что не было такого уговора, когда он сидел в «Улье» и Дойл с Терри проставляли его пивком. Нарвался, бедняга, на беспредел. Он все бредит, рассказывает о всех, кто здесь до него работал, сколько их было, откуда они родом и все в том же духе.

– Ну что ж, Пендер, – говорит Дойл, – все эти люди уже слились, как и медная проволока! Верно, парни?

Мы все кивнули, а Терри и Полмонт чуть животы не надорвали от смеха.

Полмонт взял бейсбольную биту и стал вертеть ее, как мастер кунфу, медленно продвигаясь к старине Джиму:

– Сделаем, чтоб все было реалистично, Пендер, будто ты бросился на врага, как гребаный герой…

Я схватил мудилу за руку, и Джентльмен тоже дернулся, надо отдать ему должное.

– А хочешь, тебя этой битой по репе? – говорю.

– Да я же пошутил, – говорит.

Пиздит, сука. Довольно было тени одобрения с нашей стороны, и голова Пендера раскололась бы, как орех. Дозо посмотрел на меня, как будто собираясь что-то сказать, потом на Полмонта, типа, не суйся, куда не просят. Видно было, что этот мудак поставил его в неловкое положение.

– Джим, – сказал он Пендеру, – когда придут охранники, если они спросят, где собаки, просто скажи, что они сбежали.

– Но… но… как они могли сбежать?

– Да через дырку, которую мы проделали в гребаном заборе, чучело, – объяснил Дойл.

– Но они-то там лежат связанные, – сказал Брайан, указывая на верхнюю дорогу.

– Ну да, лежат пока, – подмигнул Дойл.

Когда мы пошли обратно, я понял, на что он намекал. Терри, Брайан и Полмонт поехали прямо через ворота, по прибрежному шоссе, груженные проволокой. Это был самый рискованный путь, однако мне, Джентльмену и Дойлу тоже не в кайф: мы пошли обратно через темень и грязищу. Собаки были на месте, все пытались вырваться, у той злобной культи сильно кровоточили. Через скотч пробивалось их стихающее повизгивание.

Дойл склонился над раненой овчаркой и потрепал ее, как бы утешая.

– Ну что, мальчик. Что за суматоха, – заворковал он и, имитируя детский лепет, повторил: – Што жа шуматоха.

Потом подошел Джентльмен, и они за руки за ноги протащили пса через дыру в заборе. Джент припарковал белый «форд» и, чтобы открыть заднюю дверь, отпустил свой конец собаки. Потом они закинули собаку в багажник, и, ударившись об пол, она завыла от боли.

Я подождал, пока они сходят за вторым псом, которого Джент держал за ошейник, чтобы не тягать за обрезанные передние лапы, а Дойл за задние. Он отправился туда же, куда и первый.

Мне это все не нравилось. Что меня взбесило, так это то, что никто мне не сказал, что за хуйня тут происходит с этими собаками.

– Че за хуйня? – спрашиваю. – Это ж беспредел. Что вы задумали?

– Заложники, старик, – подмигнул Дойл и засмеялся вслед за Джентом, который аж пополам согнулся. Смеющийся Джентльмен – зрелище не для слабонервных, настоящий маньяк-убийца с бензопилой. Дойла понесло: – Эти суки слишком много знают. Они могут нас всех сдать. Копам достаточно будет вписать в дело какого-нибудь доктора Дулитла,[11] и все – нам хана. Да ладно, Биррелл, садись спереди с Марти, а я составлю компанию своим ребятам сзади.

Я сел, а Джентльмен мне и говорит:

– Мне восточноевропейские овчарки никогда не нравились. Этой собаке нельзя доверять. Если б я хотел завести собаку, взял бы пограничную колли.

Я молчу, а Дойл все не унимается.

– Это не восточноевропейские, а немецкие овчарки, так? – промурлыкал он и загоготал. – Гребаные ссыкуны, ротвейлер или питбуль так просто не дался бы.

У него был спид, и он решил поделиться. Я лизнул совсем немножко, и то чтобы школу не проспать, а большая часть содержимого фольги осталась на большущих влажных пальцах Джентльмена. Мы катились, довольные такие, по Галлейн-роуд, и только Дойл портил картину своими нездоровыми шуточками по поводу собак. Он, конечно, псих. По мне, так у него точно не все дома.

– А знаете, в африканских племенах, бля нах, – говорил он, и челюсти у него ходили ходуном, а глаза вылезали из орбит, – считается, что если ты кого-то убил, его сила переходит к тебе. Такой охотничий приблуд. Значит, нам достанется сила этих собак! Как мы их мощно захуячили!

Джентльмен молча смотрел на дорогу, он вел. У меня в голове все крутилась эта тема, «Полицейские и воры». От Джента Дойл реакции и не ждал, поэтому обращался исключительно ко мне, что мне совсем не нравилось.

– Ты четкий парень, Биррелл, лишнего не скажешь, прям как Марти. Языком ты не мелешь, но припечатать можешь как надо. И на пиздеже тебя тоже никто не ловил. Совсем другое дело Лоусон. Я знаю – вы друзья, он мне и самому нравится, но, пойми меня правильно, он – пиздун-самоучка. А как зовут вашего мелкого друга, того, что распорол руку какому-то чуваку в школе?

– Голли, – говорю. И не то чтоб распорол. Просто малыш показал одному обуревшему, что к чему. Все так преувеличивают.

– Ну да, Голли. Он вроде пизденыш хороший. Борзый такой. Я как-то раз видел его на футболе. Через пару недель «Хибз» играют с «Рейнджерами» на Истер-роуд. Надо всем собраться и сходить всей тусой с района, ну и кто поборзее – с нами. Я знаю пацанов из Лейта. Круто было бы собрать несколько четких чуваков и помахаться с парнями из Глазго.

– Я впишусь, – говорю, потому что это, конечно же, будет круто. Нужно же как-то развлекаться, иначе жить становится скучновато.

Джентльмен молча ведет машину и передает мне жвачку.

Дозо принялся рассказывать анекдоты.

– А что говорят в Глазго, если видят, как два упоротых чувака дерутся на ножах? – спрашивает он и подмигивает Дженту: – Не говори, Марти.

– Не знаю, – говорю.

– За душу берут. – Дойл громко рассмеялся и, подняв голову одной из собак, посмотрел ей в глаза. – За душу берут! Неплохо, а? Просто о-ху-ииительно…

Когда мы приехали в Галлэйн и встретились с остальными, я даже почувствовал облегчение. Они разгружали медную проволоку, и Терри с Полмонтом как раз катили один моток к пляжу.

Они аж присели, когда мы выпихнули собак и протащили их, визжащих, через всю парковку. Одна из них – думаю, та, с пораненными ногами – засрала и зассала весь вэн. Дойл был в бешенстве.

– Ты умрешь, грязная скотина, – проскрежетал он, нависнув над ней. Тут он внезапно переменился, превратившись в Барбару Вудхаус,[12] и заголосил: – Неряяяха!

Как только мы уложили мотки, Дойл смочил их керосином и поджег. Сначала занялась деревянная катушка, а потом пластик стал плавиться, и вдруг вспыхнуло и засверкало высокое пламя, и медь стала проступать. Ядовитые испарения наполнили воздух, мы отошли и встали по ветру, все, кроме Полмонта, которому как будто было пофиг. Пламя стало зеленоватым – потрясающее зрелище, хоть всю ночь смотри. Это как в школе, когда нам показывали горелку Бунзена и говорили, что синяя составляющая пламени – холодная. Казалось, войдешь в этот зеленый огонь – и окажешься в сказке. Я старался не думать об усталости, которая проступала даже через спид и возбуждение, о школе поутру и о том, что скажет матушка, когда я вернусь крадучись домой.

Потом Дойл пошел к машине, принес длинную веревку, на каких развешивают белье, сделал петлю на ошейнике первой собаки, потом второй и перекинул другой конец через крепкую ветку на дереве. Он потянул, тушки приподнялись, Полмонт и Джентльмен принялись ему помогать. Псы забились, лишенные воздуха, а Полмонт схватил биту и ебнул одного со всей силы. Терри хоть и покачивал головой, лицо его растянулось в широкой улыбке. Дойл схватил канистру керосина. Мне было противно, но в то же время интересно, мне довольно часто приходила в голову мысль, каково это – смотреть, как сжигают живое существо. Когда он плеснул на собак керосина, обе дернулись. Он схватил одну за пасть и грубо резанул своим «стэнли» по скотчу. Брызнула кровь – прорезав пленку, нож добрался до десны.

– Послушаем, как эти суки горло дерут, – заржал он, приступая ко второй.

Собаки, задыхаясь, дергались и выли. Брайан, до сих пор молчавший, вышел и сказал:

– Все, хватит, наигрались.

Дозо направился к своему кузену, подняв руки вверх, будто сдается. Подойдя, он вдарил лбом ему по носу. Послышался треск, кровь потекла струей. Удар четкий, отточенный. Брайан закрыл лицо руками. Через пальцы виднелись только его глаза, в которых читался страх и шок. Понятно было, что о сдаче не может быть и речи.

– Тебе достаточно, Брай? Хватило? – Он вышагивал вокруг братца по парковке, потом снова направился к нему.

Терри отвернулся и стал смотреть в морскую даль, как будто не желая быть свидетелем. Я взглянул на Джентльмена.

– Все в порядке? – сказал тот преспокойненько.

– Да не, все путем, – отвечаю.

– Ты-то ничего против не имеешь, Биррелл, – улыбнулся Дойл, посматривая на собак.

Одна уже даже не бьется. Глаза открыты, она все еще дышит, просто повиснув на ошейнике. Связанная, облитая керосином, она как будто слишком слаба, чтобы продолжать бороться. Вторая, с ранеными лапами, все еще брыкается. Одна нога повисла, вся искореженная. Теперь уже смерть для них – наилучший исход. Таких уже никто не возьмет, все равно усыпят или отправят на живодерню.

Я просто пожал плечами. Никто не может остановить Дойла. Он уже все решил. А кто попытается ему помешать, рискует последовать за собачками.

– Терри? – не унимается Дозо.

– Если ты не продолжишь, я обращусь в Международный суд в Гааге, – сказал тот, улыбаясь и приглаживая мелким бесом вьющиеся волосы.

Это, однако, полный беспредел. Просто пиздец какой-то. Брайан сидит на песке, все еще держась за свой нос. Дойл обернулся к нему и тычет в него пальцем.

– Не забывайте, что вы здесь с нами. Потому что мы эту тему разрулили! Не забывайте. И не надо говорить нам, что делать, а что нет. И не думайте, что можете просто заявиться и командовать тут!

Дойл поджег собаку. Потом другую. Пока их охватывало пламя, они кричали и дергались. Долго смотреть я не смог, отвернулся против ветра и стал смотреть на пустынный пляж. Тут что-то шлепнулось. Должно быть, веревка пропиталась керосином, зажглась и лопнула. Одна собака упала, попыталась подняться и отползти по песку к морю. Это была та, борзая, с перебитыми ногами, так что далеко она не ушла.

Другая издала тихий вопль и перестала биться, и когда веревка лопнула, она упала и лежала уже неподвижно.

– Какой пикник обойдется без гребаных хот-догов, – сострил Терри, но вид у него был далеко не довольный.

И тут он, Полмонт и Дойл заржали как сумасшедшие, истерическим таким смехом. Я и Джентльмен молчали, молчал и Брайан.

Потом по дороге домой мы с Терри договорились никому не говорить о том, что произошло этой ночью. В школу я так и не пошел. Когда мама спросила, где я был, я просто ответил, что ходил к Терри. Она закатила глаза. Я заставил Рэба подтвердить, что я вернулся раньше, чем на самом деле. Он вообще нормальный пацан, наш Рэб.

Какое-то время собаки не выходили у меня их головы. Стыдно. Псы – безжалостные убийцы, это да. Их так натаскивают. Но вытворять такое с собакой – это свинство. Убить тварь – да, это по-честному. Но то, что устроил Дойл, показывает, что у него не все в порядке с головой. Да, Дойл, конечно, ух. Я решил держаться от него подальше и уже жалел, что мы договорились идти вместе на футбол. На самом деле этот урод мне никогда не нравился. Не говоря уже об этом ссыкуне и подлипале Полмонте. О Джентльмене я мало чего знаю. Лично мне он ничего такого не сделал, но на пару с Дойлом они, сука, крутые, как козий кал.

Я че-то размечтался, бля, а автобус мой пришел. Я не собираюсь воевать с таким беспредельщиком, как Дойл, из-за нескольких фунтов за медную проволоку, но все равно ему будет сказано.

Сажусь в автобус и забираюсь наверх. Денек складывается неплохой. Когда мы проезжаем по Принцесс-стрит, со второго этажа открывается отличный вид на замок. Пробки, правда, пиздец. Тут понимаешь, почему люди из Глазго так недовольны Эдинбургом, ведь у них нет ни такого замка, ни садов, ни магазинов, ничего такого. В Эдинбурге, говорят, трущобы, и это правда, только вот Глазго – это сплошные трущобы, в этом-то и разница. Они как кочевники. Беспредельщики вроде Дойла здесь выделяются как паршивые овцы, в Глазго они затерялись бы в толпе себе подобных.

Ронни Алисон из боксерского клуба сел в автобус. Я отвернулся, но он меня заметил, подошел и сел рядом. Он сразу засек шарф «Хибз», свисающий из моего кармана.

– Так-так.

– Ронни…

Он кивает на шарф.

– Чем торчать на трибунах, ты бы лучше в боксерском клубе позанимался. Я как раз туда сейчас еду.

– Ну да, ты так говоришь, потому что сам – «джем-тарт», – отшучиваюсь я.

Ронни качает головой.

– Нет. Послушай, Билли, ты играешь в футбол, и тебе нравится его смотреть, и все такое. Но твое настоящее призвание – это бокс. Заруби себе на носу.

Может быть.

– Да у тебя боксерский талант, сынок. Не закапывай его.

Я хочу играть в футбол. За «Хибз». Чтобы выйти в форме на Истер-роуд. Алану Мэкки это и не снилось. Его просто не заметят. Слишком цветастый, пиздобол.

– Мне выходить, Ронни, – говорю я и встаю, заставив его подняться, чтобы пропустить меня.

Он смотрит на меня, как тот актер из «Перекрестка», там, где ты думаешь, что фильм уже кончился, а они еще выдают шуточку.

– Запомни, что я тебе говорю.

– Увидимся, Ронни, – поворачиваясь и скатываясь по лестнице к выходу.

Это, конечно, не моя остановка, и лучше б мне проехать до следующей, но хочется побыть одному. С таким движением по Принцесс-стрит я с тем же успехом дойду до Уимпи пешком.

Эндрю Гэллоуэй

Опоздание

В каком-то смысле это Каролин Уркхарт виновата в том, что мы опоздали. Вчера на перекличке она была в коричневой мини с пуговками по краям и в лосинах с прошитыми дырочками по внешней и внутренней стороне ноги. Именно об этом я и думал, когда мама растолкала меня, поставив чай и тосты.

– Пошевеливайся, Эндрю, ребята зайдут за тобой с минуты на минуту, – как обычно, сказала она.

Чай совсем остыл, потому что я все думал, что если б эти ее дырочки на лосинах шли по всей внутренней стороне, то одна должна быть там, где пихва, а если бы на ней не было трусиков, то мне всего-то нужно было бы задрать юбку и вставить свой перец и трахнуть ее прямо за партой на английском, и никто бы ничего не увидел и не услышал, как в кино или во сне, все просто уставились бы на доску, и я достаю носок, который держу под матрасом, и натягиваю его на упругий хер, а у Каролин подведены глаза, и накрашены губы, и строгое лицо с миной превосходства, как тогда, когда мы катались на великах по Колинтон-Дейл и видели ее идущей за руку с этим здоровым засранцем, счастливчик, ему, наверное, за тридцать или около того, но теперь-то она со мной и ей это нравится, она хочет и…

…уф-ф-ф…

…сяк… сяк… сяк…

…все, носок снова полон.

Еще минуту я прихожу в себя. У меня в ухе сережка со вчерашнего вечера. Я надел ее в клубе, когда играл в настольный теннис. В пятницу, однако, я не забыл ее снять, потому что мисс Дрю сразу отправляет к этому уроду Блэки, если видит тебя с серьгой в школе. Вытягиваю слаксы (мудила запретил носить «левиса»), шузы на шнуровке, синюю тенниску «Фред Перри» и желтую с черным бейсбольную куртку на молнии.

Быстро заглатываю чай и бегу умыться. Лошбаны – Билли и Карл – уже подходят к двери, я слышу. Мама снова стонет, и я плескаюсь на скорую руку – лицо, подмышки, яйцы, срака – и натягиваю кишки, дожевывая тост.

– Скорее, сынок! – кричит она.

Я заглянул в шкаф возле кровати, проверил, на месте ли ножик. Вспоминаю, как я достал его и давай тыкать в этого чувака, порезал постер «Джем», все такое. Мне немного даже жаль, плакат был хороший, да и чувак этот нормальный. Из «Джема» чуваки круто одеваются, это да. Английские пидора все равно.

Не могу удержаться и беру клинок в руки. В ту пятницу меня подмывало взять его в школу, но лишних проблем наживать совсем не хочется. Запихиваю обратно в шкаф. Мама опять кричит. Я ломанулся по лестнице и чуть не споткнулся о собаку, которая лежала на ступеньках и даже не пошевелилась.

– Съеби отсюда, Кропли! – заорал я, он вскочил, мы выбежали из подъезда и двинулись по улице.

Билли был не в духе, но поначалу отмалчивался. Мы перешли дорогу с разделительным бортиком.

– Почему ты заставляешь всех ждать, – запиздел на меня Карл, но ему-то по большому счету насрать на опоздание, он просто хотел подзавести Биррелла.

– Понимаешь, если Блэки дежурит… – начал Билли, покусывая нижнюю губу.

– По пятницам Блэки никогда не дежурит! Он дежурил вчера и поймал Дейви Лесли, – говорю.

Стояло лето, но утро было унылое, и похоже было, что собирается брызнуть. Идти нам было не то чтоб очень далеко, и все равно я вспотел как свинья, так быстро мы хуячили.

Только мы перешли через объездную дорогу, как раздался гудок. Мы оглянулись и увидели грузовичок развозки соков. Терри сидел рядом с водителем, и его кудрявая копна высовывалась из окна.

– Поторапливайтесь, мальчики, а не то опоздаете в школу! – завыл он высоким надменным голосом.

Мы отсалютовали ему.

– Не забудь про завтрашнюю игру! – прокричал Билли.

Терри показал фак, высунув руку в окно.

Предвкушение завтрашнего дня развеселило нас, и мы хихикали всю оставшуюся дорогу к школе. Завтра суббота! Круто!

Когда мы пришли в школу, дежурным таки оказался Блэки. Мы разглядели его, притаившись за живой изгородью, идущей вдоль школьного забора. Сучара, стоял там на крыльце, руки сцеплены за спиной. Билли не смог удержаться и вытолкнул Карла из-за кустов, Карл запрыгнул обратно, но гондон нас засек и прокричал:

– Ребята! Я вас вижу! Идите сюда! Карл Юарт! Ко мне!

Карл оглянулся на нас и вышел такой весь запуганный, раболепный, как пес, который сбежал, гонялся за сучками черт знает сколько и вот наконец вернулся. Я знаю, каково ему сейчас, бедняжечке, надеюсь, ему повезет больше, чем мне!

– Остальные! Я знаю, Карл не один! Выходите, иначе вас ждут серьезные проблемы!

Мы с Билли переглянулись и пожали плечами. Нам ничего не оставалось, как только войти в школьные ворота и, миновав бетонную игровую площадку, подрулить к дверям, где стоял этот гондон, прямо Гитлер гребаный. Не просто гондон, гондон штопаный, со своими усиками и очочками. Слава яйцам, я не забыл вынуть серьгу из уха.

– Я не потерплю опозданий, – начал Блэки и посмотрел на Карла. Мистер Юарт. Я мог бы догадаться. Потом он уставился на меня, как будто стараясь припомнить, потом на Билли. – А это Биррелл, не так ли?

– Ну дык, – ответил Билли.

– Ну дык? Ну дык? – почти завизжал он, стуча себе пальцем по голове. Казалось, будто кто-то схватил его за кокосы. – Вынь это свое «ну дык» из головы, глупый мальчишка! Здесь мы разговариваем на королевском английском. На каком языке мы говорим?

– На королевском английском, – сказал Билли.

– В самом деле?

– Да.

– Да, что?

– Да, сэр.

– Так-то лучше. Так, заходите все, – скомандовал Блэки, и мы пошли за ним через холл по коридору.

Дойдя до двери своего кабинета, он остановил нас, крепко схватив меня за плечо. Он посмотрел на Билли и начал:

– Биррелл. Биррелл, Биррелл, Биррелл, Биррелл, Биррелл. Спортсмен, не так ли?

– М… да, сэр.

– Футбол. Бокс, все верно. Футболист и боксер, не так ли, мистер Биррелл? – спрашивает, а сам все впивается мне в плечо своими пальцами.

– Да, сэр.

Блэки оглядел Билли с неподдельной грустью в глазах и отпустил мое плечо.

– Как это печально. Ты прежде других должен быть лидером, показывать положительный пример, Биррелл, – сказал Блэки и зыркнул на нас с Карлом, как будто мы – дерьмо собачье. Потом снова посмотрел на Билли, который уставился в пустоту прямо перед собой. – Лидерство. Спорт, Биррелл. Спорт и время – понятия неразделимые. Сколько длится футбольный матч?

– Девяносто минут… сэр.

– А раунд в боксерском поединке?

– Три минуты, сэр.

– Верно. Так вот, школа также работает по часам. Во сколько начинается перекличка?

– В восемь пятьдесят, сэр.

– В восемь пятьдесят, мистер Биррелл, – говорит и поворачивается к Карлу: – В восемь пятьдесят, мистер Юарт. – Тут он посмотрел на меня. – Как тебя зовут, мальчик?

– Эндрю Гэллоуэй, сэр, – говорю.

Головомойка, которую задал нам сучара Блэки, – убийственное зрелище: мимо проходят чуваки из других классов, девчонки, и все смеются над нами.

– Скажите «сэр» по буквам, будьте так добры, мистер Гэллоуэй.

– М… – начал я.

– Неверно! В слове «сэр» нет буквы «м».

– С-Э-Р.

– Верно. С-Э-Р, а не С-Е-Р, – говорит. – Эндрю Гэллоуэй… – Он посмотрел на свои часы. – Итак, мистер Гэллоуэй, перекличка, как утверждают ваши товарищи, начинается в восемь пятьдесят. Не в восемь пятьдесят одну. – Тут он сунул мне часы прямо под нос и постучал по ним. – И уж точно не в шесть минут десятого.

В какой-то момент я подумал, что он нас отпустит и не станет наказывать плеткой, уж так он распинался, так развыступался. Нужно было, чтобы кто-нибудь из нас сказал «простите, сэр» или что-нибудь в этом роде, он прямо-таки ждал, что мы что-нибудь скажем. Но нет, мы ничего такого не сказали этому гондону. Ему пришлось препроводить нас в свой кабинет. На столе лежит плетка, и это первое, что я вижу. Кишки у меня скрутило.

Блэки хлопнул в ладоши и потер их. Его синий пиджак был запачкан мелом. Мы стояли в ряд у стеночки. Я положил руки на радиатор за спиной, чтобы прогреть их перед экзекуцией. Блэки хлещет больно. Его плетка считается самой злобной после трудовика Брюса и, наверное, Мастертона, физика, хотя Карл утверждает, что от Блэки он получал пожестче, чем от Мастертона.

– Наше общество основано на ответственности. А один из краеугольных камней ответственности – это пунктуальность. Тот, кто опаздывает, никогда ничего не достигнет, – сказал он и посмотрел на Билли, – ни в спорте, ни на каком другом поприще. Школа, где допускаются опоздания, – школа плохая по определению. А плохая школа – заведение, не способное подготовить своих учеников к жизни и трудовой деятельности.

Карл собрался что-то сказать. Он всегда знает, что сказать, надо отдать ему должное. Он вроде как колебался, готовил реплику. Тогда Блэки вытянул шею, выпучил глаза и посмотрел на него.

– Ты что-то имеешь сказать, Юарт? Давай же, говори!

– Пожалуйста, сэр, – начал Карл, – дело в том, что сейчас и работать-то особо негде. Например, у моего отца на работе, на заводе «Ферранти», недавно были большие сокращения.

Блэки посмотрел на Карла с нескрываемым отвращением. Наступил гондону очкастому на больную мозоль. Видно, что он таких, как мы, за говно не считает. Тут и я вступил.

– На «Юнайтид уайр» тоже много народа сократили, сэр. А «Бартон бисквитс» пошли с молотка.

– Молчать! – рявкнул Блэки. – Будешь говорить, когда тебя спросят, Гэллоуэй! Наглый мальчишка, – сказал он и оглядел нас с ног до головы, как солдат на плацу. – Для тех, кто готов трудиться, всегда найдется работа. Всегда так было, и всегда будет так. Бездельники и тунеядцы, с другой стороны, всегда найдут оправдание своей праздности и лености.

Забавно, что, когда он заговорил о праздности и лености, я вспомнил о Терри. Ведь он, пожалуй, единственный из всех, кого я знаю, работает, пусть и на развозке фруктовых вод. Я старался не смотреть на Карла и Билли, потому что ясно было, что Карл вот-вот начнет давиться от смеха. Это было ясно как день. Я и сам еле сдерживался. Я уставился в пол.

– Что бы было… – завел Блэки, прохаживаясь взад-вперед. Он лениво поглядел в окно, а подойдя к столу, взял плетку и помахал ею. – Если б Иисус опоздал на Тайную вечерю.

– Ему бы жрачки не досталось, – процедил Карл уголком рта.

Блэки разорвало:

– ЧТО-О-О? Кто… кто это сказал… вы… вы… вы… животные!

Глаза его выкатились из орбит, как у чуваков из мультиков, когда они видят привидение, ну, как в «Каспере». И давай гоняться за нами вокруг стола, размахивая гребаной розгой. Это было похоже на финал шоу Бенни Хилла,[13] мы все гоготали как ебанутые. Хоть и приссали мы, но смеялись все равно. Но тут он поймал Карла и давай его лупить. Карл закрыл лицо, но Блэки уже совсем очумел. Билли вскочил и схватил Блэки за кисть.

– Отпусти меня, Биррелл! Убери свою руку, глупый мальчишка!

– Так бить учеников не положено, – стоял на своем Билли.

Блэки уставился на Билли, потом опустил руки, и Билли его отпустил.

– Руки вперед, Биррелл.

Билли посмотрел на него, а тот:

– Живо!

Билли вытянул руки. Блэки выдал ему три удара, но не слишком сильных. Билли даже не поморщился. Потом он проделывает то же со мной. Карлу, однако, не досталось. Он потирает ногу, где его достала Блэкина плетка.

– Молодцы, ребята. Вынесли наказание, как подобает мужчинам, – нервно промямлил он. Сучара сообразил, что нафордыбачил. Он кивнул в сторону двери. На выходе мы услышали, как он сказал: – Так вынес бы это Иисус.

И вот мы выскочили из кабинета и понеслись на перекличку, пока нас снова не запасли. Наверху первая, кого я увидел, была Каролин Уркхарт, которая выходила с переклички. Теперь на ней не коричневая мини, а длинная черная облегающая юбка. Я смотрел, как они с Эмми Коннор идут по коридору.

– Телочки, – облизнулся Биррелл.

Мисс Дрю взглянула на нас и поставила галочки против наших имен в журнале. Я показал ей большой палец, и мы разбежались по классам.

Спортивная жизнь

Первая толпа вышла со станции Уэйверли. Мы сидели в кафе «Уэмбли» возле стадиона, без флагов, только Билли вытащил шарф и, надевая его, устроил целое представление. Карл болел за «Джамбо», так что ему было все равно, но ни я, ни Терри шарфов не надели.

– Сними шарф, Билли, эти гондоны через минуту будут здесь, – сказал я.

– Отъебись, зассыха. Пидоров из Глазго мне бояться нечего.

Биррелл готов был все испортить. Мы так не договаривались. Я посмотрел на Терри.

– Мы же договаривались, Билли, – сказал Терри. – Эти мудаки берут количеством. Один на один они трусливые упыри и на поединок никогда не идут.

– Так везде принято, – сказал Карл, – вот, например, парни из Вест-Хэма, мой двоюродный брат и его друзья повстречали их после «Уэмбли». Они рассказывали, что на выездах в Ньюкасл или Манчестер они никогда не вытаскивают флаги. И мы так же должны сделать, смешаться с толпой гуннов, вычислить, кто самый выебистый, и отхуячить.

– Только трусы прячут флаги, – сказал Биррелл. – Шарф нужно носить с гордостью, даже если ты один против всех.

Терри щелкает зажигалкой и качает головой. От него несет бухлом. Он рассказал нам, что оттарабасил эту Мэгги, отчего Карл на время заткнулся, потому что он сам ее пытался натянуть.

– Послушай, Билли, кто придумал это идиотское правило? Уроды глазговские, с этим их ирландским дерьмом, оранжевый с зеленым. Для них – это то, что надо, потому что они берут количеством. Несложно лезть в залупу, когда за тобой пятнадцать тысяч ублюдков скарферов. Стопудово. Но кто из них согласится встретиться с нами равным числом? Ответь, если сможешь.

Хоть раз в жизни Терри сказал что-то толковое. Видно, что Билли прислушался. Он щелкнул себя по подбородку.

– Хорошо, Терри, но это не только ирландская, это и шотландская история, и происходит она из Каллодена, когда англичане запрещали нам носить клановые цвета. Об этом нам твой старик рассказывал. Карл, вспомни.

Карл кивает и потирает лого на полиэтиленовом пакете. Его старик всегда рассказывает нам об истории, когда мы приходим к Карлу. Но это не та история, которой учат в школе, английские короли и королевы, весь этот кал, который мало кого интересует.

– Да, но кто поддерживает эти традиции? – говорю. – Терри прав. Ты играешь им на руку. Оранжевые и «Сельтик» всегда выряжаются как психи в свои цвета, нацепляют значки, заворачиваются во флаги. Как маленькие девочки на карнавале в Лейте. Они обступают тебя толпой, потому что знают, что каждый с ходу впишется. Так вот, мы пойдем небольшой командой и возьмем на прицел группу, равную нам по количеству. Одни парни против других, чтоб никто не прятался в толпе. А самый попс в том, что остальные не узнают, что мы – «Хибз»!

Билли посмотрел на меня и рассмеялся.

– Гондонов глазговских за версту видать и без флагов. Так же и нас смогут вычислить.

– Не знал, что вшей можно искать на расстоянии, – рассмеялся Терри, и все поддержали. – Кстати, телка из вчерашнего фильма? У нее точно мандавохи.

– Иди ты, – говорю.

– Не, правда, Голли, тебе просто необходимо взглянуть на эту шмару. Полный пиздец. А какой был у чувака, который ее обрабатывал…

По четвергам Терри ходит в «Классик» на Никольсон-стрит посмотреть порнуху. Я как-то попробовал пойти с ним, но меня отшили, сказав, что я слишком молодо выгляжу.

– Что крутили? – спрашиваю.

– Первый назывался «Твердь», а второй «Я чувствую, как он поднимается». Но мы остались на последний сеанс, на «Голубого солдата». Охуенный фильм.

– А слышал, что говно, – сказал Билли.

– Нет, Биррелл, ты должен это посмотреть. Там есть момент, когда телке отрубают голову и она летит прямо в экран, я думал, сейчас упадет мне прямо на колени.

– Ты, наверное, сбился с ритма, сидел себе спокойненько, надрачивал на заднем ряду, – сказал Карл, и все заржали.

Терри тут же заткнул его строчкой из песни Рода Стюарта:

– «О Мэгги, я большего сделать не мо-о-ог… – И, указывая на Карла: – Она тебя так одурачила…»

Теперь мы смеемся над Карлом, а он смотрит в окно на проходящих мимо гуннов.

– Голубых солдат там порядком, – говорит он, пытаясь сменить тему.

Терри не обращает на него внимания и начинает потешаться надо мной.

– Постоянно приходится пересказывать этому пизденышу фильмы из «Классика». Но расслабляться рано: пока он подрастет настолько, что его станут пускать, пройдет хуева туча лет.

Билли заржал, Карл тоже, хотя я не помню, чтоб он сам когда-нибудь пытался проникнуть в «Классик».

– Отдыхайте, мистер Лоусон, – говорю, – я могу пойти в «Ритц».

– Серьезная заявка, мистер Гэллоуэй. Вы, наверное, скоро начнете бриться. А что потом? Молофья?

– Молофьи и так хоть отбавляй, мистер Лоусон.

– Теперь остается найти, куда б ее всю запулить, – сказал Терри, и все засмеялись. Хитрожопый гад. Мы давно завели себе условный язык – говорить как учителя в школе. Тут я вспомнил про «Ритц», самое время сменить тему. – Никто не хочет сходить в «Ритц» на неделе? Там крутят «Зомби». А вторым сеансом идет «Большой британский стриптиз».

– Поезжай во Францию, – смеется Терри, выглядывая в окно, – зачем нам-то это? У нас тут зомби на всех хватит, лупи не хочу. – Он указал на проходящих гуннов. – А потом, вечером, когда мы нахватим себе по дырочке в «Облаках», будет «Большой британский стриптиз». На хуй фильмы, превратим кино в реальность!

Я на время задумался, но тут с улицы донеслась эта песня «Мы не сдадимся», и кишки у меня подсвело. Я не был уверен, надо ли мне все это!

– А как там Дозо и все эти, где они? Посмотрите туда! – Высокий мужик с длинными волосами в джемпере завернулся в флаг Ольстера. Этот гондон казался мне стариком. – Я не собираюсь биться с чуваками под сорок, – говорю.

Мне-то всего пятнадцать, бля.

– Пизди любого, кто вписывается, малыш, – ответил Билли.

– Как вы сыграли с утра? – спрашиваю, чтобы переменить тему. Ненавижу, когда меня называют «малыш».

– Четыре – один.

– В чью пользу?

– А как ты думаешь? Мы играли с «Фет-Лор». Говно команда. Я забил один. Алан Мэкки – два, – сказал он, понижая голос.

Билли пришел с субботней игры. Он играет за «Хатчи-Вейл», он капитан нашей школьной команды. Думаю, он немного завидовал Алану Мэкки, который уже сто лет как подписал контракт с «Хибз», а вот Билли никто контракта не предлагал.

– И Дуджи Уилсон отнес твою форму домой?

– Нет, я отдал ее мелкому, а сам поехал сразу сюда, чтоб ничего не пропустить, – сказал он, кивая мне, чтоб я посмотрел на соседний столик, а потом на Карла и Терри, которые вылупились так, что чуть глаза не выпадают.

За столиком напротив сидели две девчонки. Одна ничего себе, крупные зубы, длинные каштановые волосы. Довольно высокая. На ней красная кенгуруха «Вранглер». Вторая – поменьше, черненькая, с короткой стрижкой. На ней пиджак из кожзаменителя, во рту – сигарета. Терри посмотрел на них, они взглянули на него и рассмеялись.

– Привет, ты понравилась моему другу, – крикнул он одной, указывая на Карла. Карл, однако, спокоен, даже не зарделся. Не то что я.

– Спасибо, сыта по горло, – отвечает та.

Терри запустил пятерню в свою шевелюру. Она такая густая и кудрявая, даже больше, чем обычно, я даже решил, что он втихаря сделал себе перманент. Вообще-то, выглядит он отлично в синей тенниске «Адидас» и коричневых «Вранглерах».

Я почувствовал тычок под ребра.

– Не ссы, Голли, – тихонько сказал Биррелл.

Вот тоже хитрожопый.

– Отдыхай, Биррелл, если кто и ссыт, так это ты…

– …как я…

– Просераешь разработанный нами план. Мы собирались вычислить парочку самых выебистых и разделать их под орех. Вспомни, мы даже собирались надеть гуннские шарфы для маскировки, – говорю. – Вот о чем мы договаривались.

Билли завертел головой:

– Гуннский шарф ни за что не надену.

– Ну и хуй с ним, – сказал Терри.

Карл уже ждет своей очереди.

– Мне все равно, мог бы и надеть. Гуннского шарфа у меня, конечно, нет, но вот что я с собой прихватил в качестве камуфляжа, – говорит он и вытаскивает из своего пакета ольстерский флаг с красной рукой.

Терри смотрит на меня, потом на Билли, который уже вскочил, вырвал флаг у Карла из рук и вытащил свою зажигалку. Он успел дважды щелкнуть вхолостую, прежде чем Карл забрал свой флаг после тяни-толкая, который уже начинал всем действовать на нервы.

– Ты че, Билли, – сказал Карл, весь красный, как рука на гребаном флаге.

– Нечего при мне гуннские флаги вытаскивать, – отрезал Билли.

Карл сложил флаг, держа его подальше от Биррелла, но убирать не стал.

– Это флаг протестантов, а не «Рейнджеров». Ты даже не католик, Биррелл, чего ты доебался до моего протестантского флага?

– Потому что ты хитрожопый белобрысый уебан, который болеет за «Хартс» и сейчас получит в рыло, вот чего.

Обстановочка накалилась, на Билли сегодня нашло чего-то. Терри повернулся от телок и взглянул на него.

– Остынь, Биррелл, чувак, вокруг столько гуннов, которых нужно отмахать. Что толку биться меж собой?

– Не надо было брать этого перебежчика, – забухтел Билли. – Спорнем, что Топси и все твои дружки по автобусу, которые не поехали с «Хартс», придут сюда с гуннами, – злобно усмехнулся он.

– Но я-то здесь, с вами, разве не так? – отпарировал Карл.

Как только он это сказал, я засек группу гуннов, где-то нашего возраста, может, чуть постарше. Они зашли в «Уимпи». Мы притихли. Они увидели нас и тоже притихли. Видно было, что они смотрят то на красную руку на флаге Карла, то на шарф Билли и пытаются что-то понять. Биррелл уставился на них в упор. Терри же все пофигу, он смотрит на девок.

– А парень у тебя есть? – крикнул он.

Девчонка с длинными каштановыми волосами, та, зубастая, обернулась:

– Может, и есть. Тебе-то что?

Я пытаюсь заценить, какие у нее сиськи, но под кенгурухой ни фига не видать.

– Да нет, просто, сдается мне, я видел тебя однажды с парнем в «Аннабель».

– Я не хожу в «Аннабель», – говорит она, а сама смотрит на Терри вся такая довольная, готовенькая, а этому только того и надо.

– Значит, просто та была похожа на тебя…

Терри встал и уже трется возле нее в их кабинке. Он чувак не из робких.

Парочка гуннов запели «Орденскую ленту». Шустрые суки, как никогда. А все потому, что по телику сказали, что Папа собирается в Шотландию. Мне на это воще поебать. А вот то, что какие-то гондоны здесь обуревают, на это мне не поебать. Биррелл, однако, доволен: на него они больше не смотрят.

– Суки… мы их сделаем, – сказал он мне.

Среди прочих выделяются чувак с ирокезом и точечным рисунком на щеках и жирдяй, белобрысый и кудрявый.

Я нащупал в кармане перо. Однажды я порезал одного чувака в школе, хотя порезал – не совсем то слово. Глен Хендерсон. Я, конечно, нафордыбачил, чувак не то чтобы так уж обуревал. Помню, как он заламывал мне руку еще в первом классе, когда он ходил с пацанами, с которыми учился в начальной, так что я ему задолжал, но в этот раз я просто выебнулся. Я не хотел, чтобы так все получилось. Ему досталось в руку, я засадил ему в кисть. Несколько дней я жидко какал, ожидая, что это дойдет до копов, учителей или до мамы. Однако парень ничего не сказал. В чем-то это было даже круто, потому что после этого со мной впервые заговорили такие пацаны, как Дозо Дойл или Марти Джентльмен. Однако я до сих пор подссываю, когда вспоминаю, что я натворил. Здесь-то все будет по-другому. Никаких камбэков, просто какой-то мудила из Глазго, которого ты больше никогда не увидишь. Мне, в общем-то, не нравится эта тема – иметь при себе перо, однако всем известно, что у этих помоечников ножички всегда найдутся. Имейте в виду, что половина этих охотников за удачей сами вовсе не из Глазго, а из Перта, из Дамфри, из всяких дыр. Все говорят с деланым акцентом. Они хотят, чтоб все думали, что они из Глазго и поэтому круты немерено. Хотят, чтоб мы думали, что каждый из них, что тот спецназовец. Ебать мой хуй. Нет, таскать с собой нож мне не нравится, однако дополнительная поддержка всегда пригодится. Просто чтобы хотя б напугать гондонов.

– Снимешь свой шарф, тогда впишусь, и мы пойдем за ними, – ответил я Бирреллу.

Биррелл не обращает на меня внимания. Он берет бумажную тарелку, поджигает ее и держит аккуратненько, чтоб она сгорела полностью. В зале убирается девчонка в форме «Уимпи», но ей, похоже, все равно.

Билли совсем распоясался. Он считается самым крутым в нашей школе после Дозо и Джента, с тех пор как отмахал Топси во втором еще классе. Думаю, он и Дозо сделал бы один на один, он ведь боксом занимается и все такое, но с такими, как Дойл, честных поединков не бывает. Карл ужасно переживал, когда Биррелл и Топси устроили мочилово в парке, потому что и тот и другой были его друзьями.

– Билли, едрена вошь, нас ща попрут отсюда, – простонал Карл и повернулся ко мне: – Смотри, чтоб этот не шалил с огнем…

Тарелка догорает, Билли поворачивает ее так, чтобы не обжечься, и бросает ее в чашку.

– Спалим вас, ублюдки оранжевые, – мягко говорит он.

Бабулька, вся седая, в очках, в шляпке и желтой кофте, обернулась и уставилась на нас. Офонарела, бедняжка. Дерьмо, наверное, быть старым. Я никогда не состарюсь. Только не я.

Проехали.

Потом подошел Дозо Дойл со своей тусой: Марти Джентльмен, Джо Бегби, Али Джеймисон и этот безбашенный с прилизанными черными волосами и кустистыми бровями. Этого чувака выгнали из Огги, и он перешел в нашу школу. У нас он продержался всего несколько недель, но его и отсюда поперли. Он был на год нас старше. На какое-то время его отправили в Полмонт. Джеймисон и Бегби сами из Лейта, но с Дозо и Джентом познакомились в городе.

Они подошли к нам. Гунны, все, кроме одного, тут же перестали петь – круто. Они вроде как разбрелись немножко и занялись кто чем, стали бургеры заказывать.

Заметив произведенный эффект, парни Дозо дожали свою проходочку, каждым шагом демонстрируя, что «Рейнджеры» тут ничего поделать не смогут.

– Билли, Голли… что это? – Дозо заметил флаг у Карла в руках. Карл тут же пересрался, мне пришлось вписаться:

– Ну… мы отняли его у одного тупого гунна на станции. Для маскировки, как ты говорил. Без опознавательных знаков. Снимай, Билли, – легонько пнул я Биррелла, и он снял, хоть и без энтузиазма.

Я всегда за Карла вписываюсь, потому что конкретно с ним я стал ходить на футбол еще лет сто назад. Его старик водил нас одну неделю на «Хибз», другую на «Хартс». Тогда-то я и выбрал «Хибз», а Карл – «Хартс». А самый прикол в том, что мистер Юарт сам из Айшира и болеет за «Килмарнок». Я помню, как нам было стремно, когда он надевал свой шарф «Килли», когда они играли на Истер-роуд или Тайни.

Моего отца футбол никогда особо не интересовал. Он говорил, что болеет за «Хибз», но на стадион не ходил. Все потому, что однажды он выиграл викторину в «Вечерке». Там была фотка, скорее со стадиона Истер-роуд, но отец поставил победную галочку под Тайни. Помню, соседи говорили, что мы, наверное, купим большой дом, но маме досталась новая стиральная машина, а мне собака – Кропли. Папаша все приговаривал:

– Хоть что-то мне перепало от «Хибз». Я болею за команду, которая болеет за меня.

На самом деле ни за кого он не болел.

Когда отца не бывало подолгу, мистер и миссис Юарт всегда присматривали за мной. Бирреллы тоже вписывались, и мой дядя Дональд брал меня в поездки: Кингхорн, Пиблз, Норт-Бервик, Уллапул, Блэкпул, где мы только не были. Но чаще всего меня брали Юарты, они никогда не выпячивались по этому поводу, не показывали, что делают одолжение.

Поэтому я всегда приглядываю за Карлом, чтобы как-то отплатить за это. За ним и впрямь иногда нужен глаз да глаз. Он не такой, как все, и народ иногда неправильно его понимает. Не то чтоб он обуревал, просто он не стелется перед крутыми. Всегда у него свое на уме, такой он чувак.

В любом случае, с Дозо все как-то устаканилось, и я вздохнул свободно. Карл, наверное, тоже: чувак все-таки главный у нас на районе.

– А где Джус? – спросил Дозо.

Это у Терри такое погонялово, потому что он развозит соки-воды. Я кивнул на соседнюю кабинку. Девчонка вытянула ладонь, а Терри, типа, гадал ей по руке.

– Да вот он, – говорю, – судьбу предсказывает. Я всегда подозревал, что он гребаный цыган!

Дозо обернулся:

– Ну че, Терр?

Терри так увлекся телочками, что не заметил, как они вошли, или сделал вид, что не заметил.

– До-озо! Джен! Элли! Как вы, парни! Повыбиваем говно из гуннов, а! – чуть не прокричал он, и гунны, ввалившиеся шумною толпою, стали потихонечку выкатываться. Терри тешил себя мыслью, что в школе он был четвертым по крутости. Ебанись.

Дозо Дойл засмеялся в ответ, оба знали цену подобным выступлениям, и посмотрел на телочек.

– Твоя подружка? – спросил он Терри.

– Работаем над вопросом, дружище, в процессе… – ответил Терри, поворачиваясь к той, что сидела ближе к нему. – Будешь со мной гулять?

– Посмотрим, – говорит.

Девчонка уже подзавелась. Она не хочет этого показывать, но и так видно.

Терри не тормозит, и пукнуть не успел, а уже сосется с ней. Парни ободряюще заулюлюкали.

Дозо это не в кайф. У него свои планы, он не хочет, чтобы телки путались под ногами.

– Пора валить, – говорит он.

Мы все встаем, и даже этот свинтус Терри разжимает тиски. Обуревший напрочь чувак. Я слышал, как он проговорил:

– Под часами на Фрейзерс, в восемь.

– Ага, мечтай, – отозвалась девчонка.

– Может, тогда встретимся в «Облаках», – не отступал Терри.

– Посмотрим, – говорит она, но этот пес смердящий присунет ей сегодня же, стопудово.

Иногда мне хочется быть таким, как Терри, он всегда найдет что сказать, знает, как себя повести. Временами меня прибивает, что я так молодо выгляжу и от этого теряюсь на фоне таких, как он и Билли, и даже Карл. От этого, однако, моя решимость показать им и таким, как Дозо и Джентльмен, что при встрече с упырями из Глазго я вовсе не потеряюсь, только растет.

Мы выкатились из «Уимпи» с ощущением силы, которое испытываешь, зная, что ты часть большой тусы. На футболе всегда найдутся чуваки, которые готовы помахаться в толпе, но один на один выйти пересрутся. Таких не должно быть большинство. Однако с этими парнями чувствуешь себя на высоте: все-таки самые крутые школы и района собрались. Уж они-то не приссут даже уебков из Горбалз, или как там называется район вороватых упырей, что таскают перышки в карманах. Не приссут даже мужиков лет за двадцать. Хорошо, что я не надел сережку. Если за нее кто-нибудь схватится – тебе пиздец.

Мы идем!

Сердце у меня колотится, бум-бум-бум, но я стараюсь не показывать виду.

Я заметил, как Дойл передал втихую Билли что-то похожее на купюры. Он сказал что-то про проволоку и копов, так, может, это на штрафы, если нас накроют! Вот это я понимаю – подготовка! Да мы настоящие гангстеры вместе с Дойлами и все такое!

Только вот Карлу все неймется. Ему все хочется узнать, что тут происходит. Однако у него достает мозгов не спрашивать при Дойле.

Сперва на Роуз-стрит. Мы разделились на группки по трое-четверо. Я иду с Дозо, Терри и Мартином Джентльменом. Я зову его Марти, потому что Джентом его зовут только его кореша. Я заглянул в паб и увидел, что у них там «Астероиды».

– Тебя, значится, отшили, да, Терри? – подзуживаю я.

– Хуй там был. Да она спит и видит, чтоб ее натянули, та, с зубами. Получит свою писю-заебисю, если только заявится вечером в «Облака», говорю тебе без пизды, – отвечает Терри, и мы все смеемся.

– Эта Каролин Уркхарт – сытная тела. Вчера на английском она расстегнула на блузке пару пуговиц, чтоб сиськи были виднее, – говорю.

Заглядываю в следующий паб, а там «Спейс инвейдерз», это круто. Мне, правда, здесь никогда не наливают. Несколько взрослых мужиков в шарфах «Хибз» выходят из паба и недовольно качают головами. Внутри группа гуннов орет песни, а один – худощавый такой, с длинным хайром, лет тридцати, вышел на улицу и крикнул вдогонку пожилым: «Старые фенианские[14] ублюдки!» – те даже не обернулись.

Я глянул на ребят, чего они об этом думают, но им плевать, нам нужны упыри нашего возраста.

– Каролин Уркхарт… высокомерная маленькая сучка, – говорит мне Терри.

– Ты б ее оттопырил, если б случай подвернулся, – говорю.

– Ни за что, – сказал Терри, и, похоже, он не врет.

– Я б ее враз натянул, – вступил Марти Джентльмен, – но сперва трахнул бы эту – Эмми Коннор.

Эмми Коннор могла б и дать Джентльмену, выглядит он старше своих лет, кроме того, он здоровый крутой чувак. А вот Каролин Уркхарт вряд ли, она такая снобка, даже не сказать снобка, просто стильная телка. Но для меня вопрос открытый, кто из этих двух сытнее. Дозо заметно на взводе, кивает на ублюдков, что вопят «Саш». Мы прибавили шагу и пошли за ними. Их человек пять, все завернуты в «юнион-джек». На одном белыми буквами написано ARDROSSAN LOYAL. На нем же девятидюймовые «мартенсы». Дозо пнул его по каблуку, нога зацепилась за ногу, и чувак рухнул на булыжник. Джент добавил ему по корпусу и заорал с глазговским акцентом:

– «Саш» без нас не запевать!

Сработало на все сто! Они попятились, а один даже перебежал дорогу. Остальные притихли. Кучки гуннов вокруг все прихуели, но никто не дернулся. Если б на нас были шарфы, нас бы запинали. Любого чувака в зеленом они бы разорвали в клочья, а так они думают, что это гунны против гуннов – гражданская война. И никто не захотел ввязываться, разбираться! Наш план сработал! Изолировать небольшие группы, разобщить упырей, перевести разборки с футбольного на личный счет, даже если их больше, на шару – мы против них, а не «Хибз» против «Рейнджеров».

На автобусной остановке нас даже немного понесло. Под руку попадались всё чуваки нашего возраста. Джо Бегби размочил парня, даже близко на гунна не похожего, он, может, и на футбол-то не собирался. Так просто, панк какой-то с ирокезом.

– Знай скинхедов, – крикнул он парню, который стоял в шоке, держась за расквашенный нос.

Я, в общем-то, не против. Не люблю панков. То есть так, для смеху, можно приодеться, чтоб все от тебя шарахались, мы тоже так забавлялись еще в первом классе. Но наряжаться в натуре как бомжи любят только сынки толстопузых. Они любят такие игры. Панки тусуют на Гарденз и Принцесс-стрит и по субботам бьются со стилягами. Если хоть один попадется нам после матча, отымеем по полной.

И тут я чуть сам не обосрался, душа ушла в пятки. Я заметил, что на нас и на забитого панка смотрит мужик. С ним девчушка, она тоже уставилась. Это мой дядя Алан, а малышка – кузина Лиза. Я вспомнил, как он говорил маме, что собирается поехать с Лизой в город, чтобы выбрать ей подарок на день рождения. Я отошел за автобус. Не думаю, чтоб он меня заметил.

– Это не твой ли дядя там, а, Голли? – поддразнивает Терри. – Пойди скажи ему «здорово»!

– Отъебись, – говорю. Но с автобусной остановки ухожу побыстрее.

Ситуация усложняется. Мы подошли к Лейт-стрит, где, выходя со станции Колтон-роуд, все новые и новые группы гуннов сливаются с теми, что тусовались по пабам на Роуз-стрит. По другой стороне движется несколько групп «Хибз», они смеются и поддразнивают гуннов. Мы смешались с толпой болельщиков «Рейнджеров», но вокруг столько копов, что затевать что-нибудь бессмысленно, так и будет, пока мы не окажемся на трибунах. Поэтому мы идем дальше по Лейт-Уок, а все упыри сворачивают на Лондон-роуд к заднему входу. До матча еще куча времени, так что стадион будет битком.

Мы идем по Лейт к Пилригу, где стоит кучка пацанов «Хибз», парни нашего примерно возраста. Это брат Бегби, его вроде Фрэнком зовут, и пара его корешей. Одного из них – Томми – я знаю еще по детсаду, нормальный чувак. Там еще Рентон и еще один чахлик какой-то облезлый, которого я не знаю.

Карл засек на Рентоне шарф «Хибз» и говорит:

– А я думал, что ты за «Хартс» болеешь.

– Хуя с два, – отвечает ему Рентон.

– Однако твой братец – фанат «Хартс», я видал его на Тайни.

Парнишка Рентон только головой качнул. А Джо Бегби сказал:

– Если его пиздобратец – мудак, это не значит, что он обязательно должен примкнуть к стану «Пирожков с повидлом»,[15] верно Марк? Каждый пацан имеет право болеть за ту команду, которая ему больше нравится.

Рентон только пожал плечами, но Карл на этом заткнулся. В любом случае это всего лишь разговорчики в строю, потому что приказы раздает Дозо.

– Снимайте свои гребаные шарфы, заткните за пазуху и пошли с нами. Мы пойдем в сектор к гуннам и затеем там бучу. Потом еще на выходе добавим, – сказал он, улыбнувшись, и провел пальцем по лицу, изображая шрам. Он стал пританцовывать: – Пиздец пришел, пиздец. Этим выблюдкам хана.

Брат Бегби и Томми подчинились, потом и Рентон, и тот чувак, по-моему, Мерфи его зовут. У него за пазухой уже что-то имеется.

– Че это у него там? – спросил Карл.

Он стал немного обуревать, думает, что тусует с Дозо и Джентом, самыми крутыми на районе, думает, он теперь котируется. Не мешало б ему помнить, что он болеет за гребаных «Хартс» и корешится с Топси, а сейчас здесь только потому, что мы за него поручились.

Этот чахлик вынимает что-то из-под свитера. Пакет замороженного гороха и рыбные палочки.

– Я, типа, спер их в том магазе…

– Да выбрось ты их на хуй, Спад, – говорит Томми.

Фрэнк Бегби схватил у него из рук мороженый горох, подбросил и пнул носком. Пакет разорвался, горох покатился по дороге.

– Цыпа-цыпа-цыпа, – заорал Франко.

Спад отпрыгнул и говорит:

– Рыбные палочки я, типа, оставлю.

Фрэнк Бегби посмотрел на Спада, типа, он его дружбан и ему за него стыдно.

– Вот бродяга, бля, это весь его ужин, на хуй. По рыбной палке каждому. Цыганье гребаное. – Потом посмотрел на Томми и Рентона: – Вот вам и Эдди Мерфи!

Джо Бегби – нормальный пацан, но вот его младший брат решил, что он немерено крут, с тех пор как отхуячил одного чувака из Сазерленда. Все об этом слышали. Что называется, неожиданный результат.

– Да оставь ты его, – протянул Джо. – Пацан хоть на стрелку явился. А то многие говорили, что придут, и где они? Нелли и Ларри, вся эта туса. В какой пизде они застряли? – Тут он посмотрел на брата: – А эти, из Лейта, куда пошли перед матчем?

– Писбо сказал, что они собирались к Мидлтону.

Настоящая лейтовская туса, реальные пацаны с сопляками вроде нас не якшаются. У них свои планы, и с нами они хрен станут ими делиться. Все мы здесь только выделываемся, нейм-дроппинг, одним словом.

– Кто не хочет, пусть сидит дома. Нам такие не нужны, – говорит Дозо. – Все здесь – ребята борзые, – продолжает он, оглядывая нас, как на параде.

– Много народу нам тоже ни к чему, налетят копы, и все накроется, – добавил Джеймисон.

– Несколько борзых пацанов, – мягко повторил Дойл, оглядывая нас.

Он медленно кивнул и улыбнулся в сторону. От его взгляда иногда аж мурашки по коже.

Мы стали смотреть друг на друга. Не сказал бы, чтоб я чувствовал себя таким уж борзым, это точно. Вот если б мы могли сказать себе, мол, в городе у нас кое-что вышло, давайте ж забьем на все и посмотрим матч в свое удовольствие. В конце концов, сегодня играет Джорджи Бест, если только не застрял в какой-нибудь пивнухе. На хуя нам мудохаться с толпой бухих упырей из Глазго, которые в отцы нам годятся.

Однако Дозо, Джо Бегби и Марти Джентльмен уже все за нас решили. И по правде говоря, лучше протаранить толпу гуннов и быть запинанным напрочь, чем приссать и встретиться с этими беспредельщиками возле школы в понедельник. Короче, пошли мы к дому Дуджи Спенсера, где продавали навынос. Хули стоять на стадионе, когда до матча еще целый час. Так что мы пошли к пакистанцу и купили пива и дешевого вина. Нам всем нет еще восемнадцати, но Терри и Джент выглядят на все двадцать пять, так что их всегда обслуживают. Меня ситуация устраивает: мне все равно ни в одном пабе не наливают. Набухиваться мы не хотим, но бахнуть немного для куража мне просто необходимо.

Дуджи Спенсер сначала не очень-то восхитился. Он был намного старше нас, давно за двадцать. Он тусовал с Дозо, и Джентом, и Полмонтом, и пацанами из Лейта, но заметно было, что те держат его за пидорка, так, пользуются им, потому что у него своя хата. Такой тусе он, конечно, не слишком обрадовался, однако вскоре потеплел к нам с Карлом и Билли, потому что мы сидели и слушали его байки про махачи с «Хартс» в конце шестидесятых – начале семидесятых, тогда как Дозо и его кореша смотрели на него как на мудака. Видно было, что Карлу не терпится что-то сказать, сам-то он «джамбо» и иногда ходит на футбик с другой тусой с нашей стороны. «Хартс», может, сейчас топовая команда, но с теми молодыми пацанами, что готовятся в «Хибз», все может снова измениться, и довольно скоро.

Я пошел отлить и, проходя через коридор, увидел Полмонта, который стоял там совсем один. Он отвернулся от меня, как будто чем-то расстроен. Может, он вообще там, пиздец, рыдал, что ли.

– Ну чего, чувак, – говорю.

Он не ответил, так что я просто прошел в тубзалет.

Ясно было, что большинство баек Спенсера – полное дерьмо, однако с пивком и винишком они подогрели нас как следует, когда мы отправились обратно на стадион. Мы прошли через толпу «Хибз», но, дойдя до Альбион-роуд, отправились вдоль улицы, там где она огибает трибуну, перелезли через ограждения и прошли мимо конных полицейских.

– Вы за «Рейнджеров» болеете, парни? – спросил нас здоровенный коп.

– Ну конечно, дяденька, – ответил Дозо с их жопомыльным акцентом, и мы прошли метров двадцать ничейной земли и через еще один кордон, чтобы слиться с толпой гуннов и войти с Данбарских ворот.

Карл вытащил флаг Ольстера с красной рукой и накинул на плечи. Видок у нас был, конечно: целая туса – никаких цветов; а гунны, все как один, будто на школьный карнавал собрались: флаги, шарфы, значки, береты, кепки, футболки. Но видно было, что худшее, что они могут подумать, – мы чуваки «Хартс», принявшие их сторону.

Дозо сныкал полбутылки водчонки. Он передает ее по кругу, пока мы стоим в очереди. Пузырь доходит до меня, и я делаю глоток. Во рту она такая холодная, покалывает и будто тает, но, когда дошла до кишок, меня чуть не вывернуло бургером, который я съел в «Уимпи». На хуй пить водяру неразбавленной. Я передаю пузырь Томми, и мы продолжаем вычислять чуваков вокруг нас: кому сколько лет, кто крутой, а кто не очень, кто в тусе, а кто сам по себе, и все такое.

Некоторые выглядят так, что смотреть жалко: прикид, я имею в виду. Свитера «роллер-стар» и весь этот кал, который у нас уже никто не носит, с тех пор как панки вышли из моды. Никакого «Фреда Перри», совсем редко «Адидас», в принципе – ни хуя. Но вот что неприятно, все эти чуваки выглядели пиздец какими взросляками. А ведь все говорят, что в Глазго народ любит наряжаться, типа, когда выходят вечером в город и все такое. Днем они, похоже, вообще за собой не смотрят, если, конечно, по этим мудилам можно о чем-то судить. Думаю, они тоже на нас поглядывали, потому что все мы были одеты лучше ихнего: футболки с рукавами-манжетами и слаксы или «левиса». Несмотря на то что большинство из нас жили в новостройках или многоквартирниках, мы все равно были на срез выше этих грязных уебанов, половина из которых в глаза не видела мыла и крана, стопудово. Наверно, это совсем не смешно, на самом деле им стыдно, должно быть, жить в трущобах без горячей воды и теликов, но мы тут ни при чем, и нечего приезжать сюда и отрываться на нас.

На самом входе Дозо затянул песню: «Все мы здесь из Бриктин-Дерри, в жопу Папу и Деву Марию», – и многие гунны подхватили. Мы смеялись, как легко их завести, не сложнее, чем заводного зайца. И все равно видно, что некоторые сомневаются на наш счет, тем с большим облегчением они начинают подпевать боевую песню, проходя через турникеты и поднимаясь на трибуны. Мы потеряли Рентона, брата «джем-тарта», и этого урода Спада, они куда-то сныкались. Наверное, пошли на трибуны «Хибз», ссыкуны гребаные. Не припомню, чтоб они были с нами, когда мы проходили через заграждения. Хотя мне наплевать. Этот Мерфи такой же оборванец, как и любой из глазговских мудаков. Стыдобища, по правде говоря. Значит, здесь я, Биррелл, Карл, Терри, Дозо, Марти Джентльмен, Элли, Джо Бегби, его брат, и Томми, и еще этот странный чувак из Полмонта, который всю дорогу молчит. Вроде как Макмюррей его зовут. Он на год меня старше, но выглядит молодо. Я вот его еще не раскусил. Постоянно смотрит в рот Дозо Дойлу да вроде только с ним и разговаривает. Мы встаем справа от ворот, почти посредине трибуны. Водяра опять идет по кругу, но я засовываю в горлышко язык и притворяюсь, что пью. И все равно чуть не сблевал, от одного только запаха. Передаю пузырь Дженту.

Мы в кольце гуннов. Сердце у меня стучит, бум-бум-бум. Карман оттягивает перо. Будто сейчас с цепи сорвешься, такое напряжение невыносимое. Смотреть на стадион с этой стороны очень странно. Болельщики «Хибз» размахивают шарфами и затягивают песню, но смотрится это паршиво, потому что все они разделены на небольшие группы и единого фронта не получается. Даже отсюда видны Лейт, Нидри, Драйло, Порти, Толлкросс, Лохэнд и так далее, все сами по себе. Есть такие группировки, которые никогда не сойдутся вместе даже против «Рейнджеров». Чуваки, которые с незапамятных времен мочат друг друга каждые выходные, а иногда и на буднях, не способны забыть о своих разногласиях на пару часов субботнего вечера даже перед лицом глазговского мудачья. Против «Хартс» – еще может быть. И вот они затянули «Его звать Джорджи Бест». «Хибз» выходят на поле, их встречают, а мы переглядываемся. Бест на поле! Приветствия тонут в неодобрительном мычании с нашей стороны и снова обращаются приветственными воплями, когда на поле появляются «Рейнджеры». Затягивают «Дерри Уоллз». Смотреть на толпу «Хибз» даже забавно, видеть себя, каким тебя видит противник.

Матч начинается, какое-то время еще слышны песни, потом общая атмосфера устаканивается. Мы тоже потихоньку успокаиваемся. Мы сечем, кого бы нам поиметь. Есть тут рыжий паренек в белых слаксах, нашего примерно возраста, просто рта не закрывает. Все орет – фенианские ублюдки то, подпездыши ИРА се. Иногда даже удивляешься, с какой планеты эти упыри.

– Этот чувак первый на очереди, – говорит Дозо.

Джентльмен кивнул.

Примерно посредине первого тайма Дозо подал нам знак, и мы все пошли в сортир. Там ссали пара гуннов, и Джентльмен ебнул одному. Это был настолько неожиданный и бешеный удар по репе сбоку, что мне самому схужело на пару сек. Кишки снова обожгла водяра. Чувак согнулся и упал в собственную лужу, а мы принялись пинать его ногами. Я пнул в ляжку, задержав удар, чтоб ему не было слишком больно. Дело сделано. Этот урод Полмонт слишком увлекся, и Билли пришлось его оттащить. Дозо дал второму по яйцам.

– Мы из УДА,[16] а вы что, из ИРА? – заорал он ему прямо в лицо, изображая Джонни Роттена.

– Да уж, смахивает на боевика, – заржал Дозо, и мы все чуть не обоссываемся от хохота.

Бедняга стоит, согнувшись, держится обеими руками за яйца и дрожит. Карл подмигнул ему, а Полмонт подошел и дал по зубам внешней стороной ладони. Тут мы выходим из сральника и идем обратно в толпу.

Как только мы садимся на места, «Хибз» забивают и стадион на другой стороне взрывается. Пиздец как круто, хочется просто заорать гоооооооол… но мы ничего не кричим, сидим себе спокойненько, выжидаем. Дозо смеется в рукав. И тут случилось: два гунна стали препираться, и один сунул другому. Друг того вскочил, и началась потасовка!

Это был наш шанс. Джентльмен встал и как залепит этому в белых слаксах такого красавца. Нос у парня раскурочен пиздец, он отшатывается в толпу, поливая всех своей кровью. Его друзья подхватывают его за руки. Все в шоке. Один из них говорит:

– Да ладно вам, пацаны, все мы здесь одного цвета!

Джус Терри подбежал и вмазал этому гондону, а Биррелл просто стал раздавать всем без разбору. Взрослый чувак, лет, наверное, сорок, который сидел на ряд выше, встал и давай волтузить Биррелла. Биррелл охуевший, не отступает, уклоняется от ударов, боксирует. Тем временем толпа разделяется. Я подбежал и пнул чувака по ноге, хоть и целился в яйца, а Джентльмен залепил ему пузырем по макушке. Это вывело чувака из равновесия, и хотя бутылка не разбилась, он прочувствовал все, что надо, и отступил, пошатываясь.

Нам снесло всем башню, и Дойл в самой гуще событий, врезается в кучку гуннов. Брат Бегби вырубил чувака, ебнув исподтишка локтем в скулу. Этот отморозок орет мне, охуевший, находясь в метре от меня, и проводит пальцем по щеке, изображая шрам. Вокруг лопочут с глазговским акцентом «беспредельщики» и «звери гребаные», и тебе и стремно, и круто, когда ты вспоминаешь, сколько раз они ловили и избивали нас. Я прыгаю вверх-вниз, как гребаный раскидайчик, меня носит по волнам толпы, а я пытаюсь удержать равновесие и выдать кому-нибудь. В одну секунду вокруг тебя летают туши, а в следующую ты на пустом пятачке, который расчищается непонятно как. Я двинул одному в челюсть, пизденышу прижало толпой руки по швам и приплющило к бордюру. Гунны в смятении, никто из тех, что ближе к нам, высовываться не хочет. Они стоят и дерут глотки, не давая пройти целой куче реальных убийц, которые хотят до нас добраться. Карлу кто-то харкнул в рожу, он озверел, подбежал и отпинал того чувака. При этом его кореша даже не подумали за него вписываться, просто стоят и смотрят, как чувака разделывают. Я увидел, что на нас надвигается, и, сказать по правде, охуенно обрадовался, когда копы добрались до нас первыми. Мимо рожи просвистела бутылка, но попала в гунна, что стоял за мной. Другая разбилась о бордюр возле Томми, и нас всех окатило битым стеклом. Похоже, до гуннов наконец дошло, что мы тут затеяли, и нас сейчас размажут по полу хотя бы только общим весом. Слава яйцам, полицейские уже протаранили толпу своим клином. Никогда не думал, что могу быть так рад появлению этих гондонов!

Тут начинается пиздец какая неразбериха. Все стали тыкать друг в друга пальцем. Копы замели Джентльмена, Джуса Терри и Фрэнка Бегби. Их потащили вниз по трибуне, из толпы в них плюют и норовят пнуть. Брат Бегби огрызается и пытается вырваться из лап копа, чтобы броситься на них. Рукав на его куртке «харрингтон» разодран в клочья. Джентльмен орет: «ИРА!», а Терри просто улыбается и посылает толпе гуннов воздушные поцелуи. В них летит еще больше бутылок и банок, тут и там вспыхивают потасовки. Одна упала прямо Бесту под ноги, как на подачу. Он поднял бутылку и сделал вид, будто пьет из нее. Фаны «Хибз» приветствуют, смеются даже многие гунны. Говорят, что игроки заводят толпу, но я уверен, что Бест вот этим вот движением остановил настоящий бунт. До этого атмосферка была – чистый яд. Мы вышли: Билли, Карл и я в одну сторону, остальные разбежались кто куда. Джо пошел с Дозо и Полмонтом. Этот Полмонт ни хера не сделал, ни разу никому не сунул, стоял там себе в уголке весь на нервах и смотрел, как остальные врезаются в толпу. Я удивился, что Терри так удачно вписался, раньше его такие штуки вроде не очень-то интересовали. Хотя Терри есть Терри, приколоться может от чего угодно, лишь бы был спортивный интерес да посмеяться над чем.

Мы пробираемся сквозь толпу ближе к табло и видим там, как Марти Джентльмена, Джуса Терри и Фрэнка Бегби проводят под конвоем по дорожке вокруг поля. Поднимается огромная волна, потому что Терри умудрился вытащить свой шарф «Хибз» и машет им. Фаны «Хибз» безумствуют. Полицейский смотрит на Терри, как полоумный, даже не отнимает у него шарф. Но тут подбегает другой коп и вырывает его. Малыш Бегби идет весь надутый, как гангстер, как Джеймс Кэгни, что шел на электрический стул и ему было похуй,[17] а Марти Джентльмен идет с суровым лицом, весь такой собранный. Терри, правда, скалится, как Боб Монкхаус в «Золотом выстреле».[18]

Старичок рядом со мной говорит, что они животные, а я ему в ответ с глазговским акцентом:

– Это точно, Джимми.

Игру мы досматриваем в удовлетворенном молчании.

Джорджи Бест вальсирует меж «Рейнджерами» посреди поля. Это не «Хибз» против «Рейнджеров», а «Рейнджеры» против Беста. Они просто не в состоянии отнять у него мяч. Бест меняет направление, несется как ураган к гуннским воротам и заталкивает его в сетку! Я стою и кусаю кожу на подушечках пальцев, пока она не начинает зудеть и кровоточить. Проходит еще как будто сто лет, и наконец свисток. Мы победили!

Мы сделали уродов!

Карл все отплевывается, кашляет, как будто хочет, чтоб его вытошнило. Обоссаться можно было от смеха, когда он набросился на того парня, ведь он всегда говорил, что ему это все по барабану и что ходит он только ради атмосферы.

Вываливаем, окруженные надутыми гуннами, плетущимися к станции. Мы едва в состоянии смотреть друг на друга. Я пересрался, не дай бог, кто-нибудь из той заварушки нас увидит, хочется вырваться из этого красно-бело-синего месива как можно скорее. Они вконец озверели и называют Беста предателем, потому что он де протестант из Ольстера, а играет за фенианские клубы, сначала за «Ман юнайтид», теперь за «Хибз». Как можно называть «Манчестер юнайтид» фенианским клубом? Умники. Ебанько.

Копы перенаправляют движение на Эббихил, но мы сворачиваем на Лондон-роуд и направляемся к Лейт-Уок. Сначала, вырвавшись из толпы синих тел, мы вздыхаем с облегчением, но тут же видим, что приближаемся прямо к полю битвы. Месятся повсюду, небольшими группами. Несколько ребят «Хибз» атакуют два гуннских автобуса, которые имели глупость припарковаться на пустыре возле Плейхауса. Здесь кучка борзых гуннов из автобусов принялись штурмовать возвышенность, но их тут же остановили градом камней и битого кирпича. Творится беспредел. Одному парню раскололи репу. Он стоит за огромным постером Макса Бигрейвза,[19] который рекламирует его фестивальное шоу в Плейхаусе. Копы тоже обуревают, врезаются в толпу, мы решаем, что нам уже хватит, и идем обратно к Спенсеру, чтобы встретиться с остальными. Меня всю дорогу трясет, я заранее боюсь всякого, кто наедет на нас, потому что у меня не осталось энергии, чтобы кому-то противостоять, как будто из меня всю душу вынули. Единственное, что я чувствую, как кислота гуляет по кишкам, а страх по хребту. Слава богу, мы уже в Лейте, и вокруг одни «Хибз», но тебя все равно могут отдубасить чуваки из другого района.

Карл все кашляет и отплевывается.

– Че такое, – говорю.

– Этот грязный глазговский ублюдок плюнул в меня, и я почувствовал, как его слюна попала мне в рот, и я ее проглотил. Жирный такой харчок.

Мы поржали, но ему не до смеха.

– Это ж пиздец как опасно, Голли, можно гепатитом заразиться! Джо Страммер[20] так и подхватил. Провалялся в больнице. Чуть не помер!

Карл расстроился не на шутку, но смотреть на него сил нет как смешно. К счастью, до Спенсера мы добираемся без всяких приключений. Все на топе. Единственный, кто помалкивает, – это Полмонт. Терри и еще несколько парней идут в паб, туда, где «Спейс инвейдерз». Я пытаюсь притулиться, но парень за стойкой засек меня и заорал:

– Я тебе уже говорил, сопливый, пшел вон отсюда! Из-за тебя у меня лицензию отнимут на хуй!

Терри заржал, а Билли вышел со мной, я дал ему денег, и он принес мне бутылку сидра.

Мы тусуем по Лейту в ожидании выхода «Пинк ньюз». Мы с Билли пьем сидр на двоих, не хочется набухиваться до вечера. Все трутся вокруг паба, половина внутри, другая – снаружи. Мы купили чипсов, кишки наши подуспокоились. Вокруг полно пьяных, распевающих песни «Хибз» и «Его зовут Джорджи Бест». Потом Карл идет в газетный киоск и возвращается с «Пинк». Круто! В отчете про матч написано про нас:

этот промах послужил сигналом к началу серьезных беспорядков на трибунах. Похоже, что несколько болельщиков «Хибз» проникли в чужой сектор стадиона. Полиция быстро отреагировала, удалив зачинщиков потасовки.

А в выносе сказано, что на стадионе арестовали восемь человек и еще сорок два после матча.

– Могло быть и лучше, – высказался Дозо.

И все равно мы довольны. Я даже дал этому оборванцу Карлу глотнуть сидра.

«Облака»

Мы сели в автобус и поехали обратно. Заняли широкое кресло на втором этаже в самом конце и стали зыркать на всех чуваков, которые заходили на остановках. Все опять были на взводе, куда там, мы же возвращались в наш район. Когда мы сошли с автобуса, Биррелл пошел наискосок в сторону Авеню, где старые дома, он там живет. А нам с Карлом пришлось идти через дом Терри. Его мама, должно быть, увидела нас, она вышла на порог и нас окликнула.

Мы пошли вдоль дороги ей навстречу, а она выдвинулась в нашу сторону. Руки скрещены на груди. Сестренка Терри тоже вышла и встала у мамы за спиной. На ней такие классные брючки небесно-голубого цвета, те, с кокеткой, на которую я однажды даже дрочил. Я бы трахнул Ивон, если б она не была так похожа на Терри. Биррелла, однако, это не остановило.

– Ивон, живо домой, – сказала мама, и та ломанулась обратно. – Ну и что там у вас произошло?

Мы с Карлом переглянулись. Не успели мы и слова сказать, как она выпалила:

– Мне позвонили из полиции. Позвонили мне и еще миссис Дживон, нашей соседке. Их обвиняют в нарушении общественного порядка и хулиганстве. Сказали, что вся ваша компания оказалась на чужой трибуне. Как это произошло?

– Все было не совсем так, миссис Лоус… э, миссис Ульрих, – говорю.

Я все время забываю, что она теперь Ульрих, потому что вышла замуж за этого немца.

– Терри тут ни при чем, мы вообще ни в чем не виноваты, – вступил Карл. – Расскажу, как все было: мы опоздали, и пришлось бежать на ближайшую трибуну, чтоб не пропустить начало матча. Мы сняли наши шарфы, никаких речевок не выкрикивали, скажи, Эндрю?

Он назвал меня Эндрю, наверное, первый раз в жизни. А ведь это даже не его команда, он же болеет за «джем-тарт». И все равно он хочет помочь, так что я вписываюсь:

– Ну да, но парни там услышали наш акцент и стали до нас докапываться. Плеваться и все такое. Один ударил Терри, а тот дал ему сдачи. Тут все и началось. А остальные просто хотели помочь Терри.

Сигарета у миссис Ульрих догорела до фильтра, она бросила ее и затоптала туфлей на каблуке. После чего прикурила следующую. Чувствую, что Карл думает, не стрельнуть ли у нее, но теперь, пожалуй, не самый удачный момент.

– Он считает, что ему все можно, коль он работает. Но мне-то он что дает на свое содержание? Кто будет платить штраф? Я! Всегда я! Где я возьму деньги, чтобы оплатить судебные издержки? Это не… это просто не… – Она покачала головой и посмотрела на нас, как будто ждала, что мы скажем что-нибудь. – Это просто никуда не годится, – сказала она, глубоко затягиваясь и качая головой. – Для чего они с Билли пошли заниматься боксом? Чтобы прекратились все эти безобразия. Занятия должны были их как-то дисциплинировать, мне, во всяком случае, так говорили. Дисциплинировать, черт возьми! – Она уставилась на нас и вдруг засмеялась, неприятно так. – Билли-то небось не прихватили? А?

– Нет, – ответил Карл.

– Конечно нет, – зло сказала она, будто и так знала все наперед.

Действительно забавно, что Терри пошел на бокс вслед за Билли и его-то как раз и забрали. Это обстоятельство, похоже, бесило его матушку больше всего. Из дома снова вышла Ивон. Во рту у нее локон, и она крутит его и посасывает.

– Билли ведь не забрали, правда, Карл? – спросила она.

– Нет, он пошел домой, мы только что расстались.

Миссис Ульрих обернулась к Ивон:

– Я сказала тебе – живо домой.

– А что, уже и постоять нельзя?

– Беспокоишься о чертовом Билли Биррелле, когда твой родной брат сидит в чертовой тюрьме! – ответила мать.

Тут вышел мистер Ульрих.

– Заходи в дом Эллис, так ты ничего не решишь, – начал он. – Нехорошо, так ничего не добьешься, Ивон. Заходи в дом! Пошли!

Ивон зашла, мама Терри поежилась, вошла в дом и хлопнула дверью. Мы с Карлом переглянулись и растянули рот до ушей.

Когда я пришел домой, мама уже накрывала на стол. Фиш-энд-чипс – круто. Я взял две горбушки, намазал маслом и засунул между ними почти всю еду, смочив соевым соусом. Мама всегда оставляет мне горбушки, они нужны, чтобы сделать четкий сэндвич. Простые ломти для этого не подходят, они пропитываются маслом и разваливаются прямо в руках. Шина уже поела, они с ее подружкой Тессой сидят на диване и смотрят телик.

– Не было ли каких беспорядков на матче? – спрашивает мама, подливая из чайника.

Я уже собрался выдать свою обычную формулировочку, а именно: «Ничего такого не заметил». Просто всегда говоришь так, не важно, был ли там настоящий беспредел или вообще ни хера не было. И тут я вспомнил, что Терри, может, покажут по телику и пропишут в газетах! Поэтому я рассказал ей, как мы с Терри потерялись, как он в итоге пошел по ошибке на чужие трибуны и как его там замели.

– Надо держаться от него подальше, он смутьян, – сказала мама, – такой же, как его отец. Все они пропащие. Мне звонил Алан, он ездил в центр с малюткой Лизой, весь город заполонили футбольные хулиганы…

Бля…

Она учуяла запах изо рта.

– Ты что, пил?

– Немного сидра, всего-то…

Блядь… гребаный Алан…

Она посмотрела на меня, покачала головой и стала прибирать со стола.

– Да-да, Алан сказал, что на футбол теперь ходят только звери какие-то. Он сам больше не ходит. И Раймонда не пустит.

Слава яйцам, он меня не заметил! Я-то думал, она все это говорила, чтоб вывести меня на чистую воду.

Да пошли они, и Алан с Раймондом, и Лиза с перекошенным личиком, уроды снобские.

По телику показывают сучку Тэтчер. Это англичане ее выбрали. Не выношу ее, голос ее сучий. Какой мудак мог проголосовать за такую пиздосю? За человека с таким голосом голосовать нельзя. Все равно мистер Юарт говорит, что шахтеры ее скоро скинут. Короче, присел я, расслабился, стал бодать телик. Там идет «Старски и Хатч»,[21] и я вхожу в то состояние, когда уже не важно, соберусь ли я тусить или останусь дома, но тут в дверь звонят, и это Билли и Карл. Они зашли, но сами хотят, чтоб я пошел с ними в «Облака». Только я втянулся в «Старски и Хатч», да и времени переодеться у меня не было. Шина и Теса все раскраснелись, им обеим нравится Билли, я даже собирался устроить встречу, сходить куда-нибудь всем вместе, но теперь мне как-то стремно. Я забежал наверх, вмиг переоделся и вставил в ухо сережку. На подбородке у меня нарисовалось какое-то пятнышко, но у меня все никак руки не дойдут проверить как следует, что там такое. Прыщи вообще ни к чему, тем более в «Облаках». Когда мы выходили, этот гаденыш Карл щелкнул по сережке и говорит:

– Привет, морячок!

В автобусе я сообразил, что нож все еще при мне. Я его брать не собирался. Хуй с ним, сегодня ничего такого не предвидится. Я ужасно обрадовался, что не вытащил его на футболе. Просто так раздухарился, раздавая направо и налево, что про перо даже не вспомнил.

Короче, вечером все пошли в «Облака», или то, что раньше так называлось. Теперь клуб называется «Кавендиш», но известен он всем по старому названию. Забавно, я ведь помню, как я бесился, когда папа и дядя Дональд называли всякие места типа пабов старыми именами. Теперь я делаю то же самое. Как бы он там ни назывался – здесь круто. В очереди на нас смотрят, как на героев. Есть тут компания смурных чуваков из Клери, но они помалкивают. По дороге мы с Карлом выпили еще одну бутылочку сидра и, когда пришли туда, оба были уже немного в ауте. На входе нужно держаться, потому что, если ты на кочерге, охранники тебя не впустят, и я боюсь, как бы они не нашарили мой нож, но мы проплываем мимо них и вовнутрь. Там целая толпа, Дозо и его туса, и мы снова и снова пересказываем свои истории. Тут заходят Терри и Марти Джентльмен, и Дозо с Полмонтом встречают их радостными возгласами, и другие парни им вторят. Каждый спрашивает, что там было в полиции. Смотрят на них, как на героев, пиздец. Круто.

Терри, однако, это особо не колышет, надо отдать ему должное. Типа, он сходил на футбол, а теперь его занимают исключительно телочки.

– Люси не с тобой? – спросил Карл.

– Да нет, она выпучилась, что меня замели. Все равно сегодня я не хотел ее сюда брать. Субботний вечер – это мое, а с ней мне лучше всего на неделе и по воскресеньям, – объяснил он.

Ну и житуха у этого засранца. Терри знает, как пробраться в «Аннабель» и «Волынку», куда хочешь, везучий гад. Он иногда даже в «Массовке» бывал. А ходит он везде известно зачем, только ради телок. Сначала он танцевал с этой Вив Маккензи, потом тискал ее в углу. Потом смотрю – он уже с этой девчонкой из «Уимпи», но не с той, зубастой, а с другой, малюткой в кожаной куртке, с ней он удалился. Вив пофиг, она пошла с Томми, приятелем этого парня из Лейта, Саймона Уильямсона.

Мы с Билли и Карлом пошли вниз, чтоб найти парня, который продает таблы, и взяли себе по целой. Нас начинает вставлять, когда мы с Билли играем в «Галаксиан». Нормальная игрушка, не такая навороченная, как «Спейс инвейдерз» или даже «Астероиды», но других здесь нет. Тут таблы начинают вставлять нешуточно, и мы понимаем, что на хуй «Галаксиан», где телочки? Телочки, конечно же, наверху, и мы туда же. Самое время потанцевать.

Мы стоим на краю танцпола и смотрим на девчонок, которые танцуют в лучах зеркального шара вокруг сваленных в кучу сумочек. Тут пошел дым, зарядили стробоскопы. Билли рассказывал, что видел однажды, как этого замарашку из Лейта, Спада Мерфи, поймали, когда он пытался украсть сумочку, думая, что с дым-машиной его никто не заметит. Меня, однако, волнуют совсем не сумочки, разбросанные по танцполу. Здесь такие давалки, с ума сойти. Четкие задницы под облегающими, как вакуумная оболочка, юбками. Когда ты вставленный, подобное зрелище учащает пульс еще больше. Девчонка, из тех, что была с парнями из Клери, смотрит через танцпол прямо на меня, но проблемы, которые через это можно нажить, мне не улыбаются. Парни из Клери засекли нас, им не нравится, что нам уделяют столько внимания. Просто потому, что им не пришло в голову выкинуть такой фокус прямо на матче. Мудачье завистливое. Этим уродам не хватило бы ни мозгов, чтоб додуматься, ни борзости, чтоб осуществить. Половина из них все равно «джем-тартовцы». Мимо прошел этот Рентон с футбола. Я кивнул.

– Неплохой результат показали, – говорит.

– Результат-то хуй с ним. Куда вот вы со своим дружком подевались, а? – спрашиваю.

Карл заржал, а Билли недобро уставился на него. Надо отдать ему должное, если парень и занервничал, то виду не показал.

– Копы заметили гребаный шарф, кончик вылез из-под свитера, меня отослали. И хорошо еще сделали, потому что я сам не заметил, а уж гунны могли бы. Спад пошел со мной, чисто по дружбе, – объяснил он.

Билли смеется, похоже, он не очень-то верит этому Рентону, но докапываться не в настроении. По мне так откровенный пиздеж, и по тому, как Карл смотрит на этого чувака, можно сказать, что он со мной согласится. Да пофиг все равно. Пусть Фрэнк Бегби скажет Рентону, ведь это он его привел.

– Увидимся, – сказал он, удаляясь.

– Ну да, – ответил я.

Карл показал его спине фак.

Мы треплемся с Карлом и Билли, и тут я вижу ее. Это она. Она такая сытная, смотреть больно. Каролин Уркхарт. Она проходит мимо нас в группе девчонок. Я и не думал, что увижу ее здесь, я думал, она ходит в места для взрослых, типа «Аннабель». Я отвернулся и стараюсь сохранить равновесие. Я в легком ахуе, но по-хорошему, меня прет табл. Карла забирает по-своему, он, как обычно, гонит ахинею.

– Послушайте, Билли, Голли, слушайте сюда. А можно от сиськи сифак подхватить? Чисто от прикосновения?

Я захохотал, Билли тоже.

– Ты мозгоеб, Юарт.

– Да нет, я просто…

– Да ты еще не фачился ни разу, видать? – выдал Билли.

Карл слегка побледнел, но сохранил спокойствие.

– Да фачился я, просто я где-то читал, что парень зацепил, только мацая сиську, – говорит.

Прикол, некоторые, когда смущаются, краснеют, другие, как Карл, бледнеют.

– Иди ты на хутор. Он ее так и не трахнул? – подначивал Билли.

– Нет, он подцепил сифу просто от того, что касался ее груди.

– Что за пурген! Послушай, Голли, послушай, что он порет, – покачал головой Билли.

Карл любит строить из себя большого знатока по части телочек, но серьезно сомневаюсь, что он успел кому-нибудь засадить. Он подтусовывал с несколькими телками и даже гулял какое-то время с этой Элисон Льюис, но сомневаюсь, что он от нее что-то получил. Не, никого он еще не фачил. Да и я тоже, сказать по правде, а пора бы уже, бля. Я уже мял сиськи, совал палец, мне дрочили и даже отсасывали, так что я уже помираю от желания пофачиться по полной программе. Девчонка, с которой я гулял, Карен Мур, не хотела идти до конца. Ну и хуй с ней, я ее послал; пиздой дразнить можно еще сто лет. Хотя она была хорошая девчонка, и маме нравилась, она даже рассердилась, когда я сказал ей, что отослал Карен. Я еще хотел сказать ей, ну и гуляй с ней сама. У тебя, может статься, больше шансов присунуть ей, чем у меня!

Короче, сегодня я готов. Диджей ставит «Одисси», вот эту тему «Use It Up and Wear It Out», а я все наблюдаю за Каролин Уркхарт, которая пляшет посреди танцпола со своей подружкой. На ней шикарное красное платье с черными полосками на бедрах. И подружка у нее ничего, сиськи такие нормальные. Ебать мой хуй, так это ж Эмми Коннор! Она в зеленом топе, с макияжем, волосы подняты, выглядит совсем по-другому. Старше. Билли их тоже заприметил.

– Телочки, – говорит, а потом посмотрел на меня: – Подкатить не желаешь?

Я осекся. Занервничал. Потер там, где затвердела шишка. Вибрация уже как будто дошла до головы! Вдуть Каролин Уркхарт в лучах стробоскопа! Но если я слажаю и меня отошьют, придется каждый день встречать ее в школе.

– Не хотелось бы заморачиваться с телками из школы, – выдохнул я немного торопливо. С Билли такое проканает, а вот с Терри едва ли. Да, кстати, он-то тусует со своими новыми дружками, крутыми, борзыми парнями. – Лажовая тема, – говорю.

– Отмаз, – отрезал Биррелл.

– Не, ну послушай, Билли, телочек здесь жопой ешь. – И я указал на двух пташек, танцевавших в одиночестве. У одной прямые светлые волосы. Крутая телка. У другой – длинные темные волосы и отличная обтянутая мини-задница. – Вот, пожалуйста, чем не вариант.

– Четкие, – соглашается Билли, и мы подкатываем к ним, начинаем танцевать рядом.

Я кивнул блондиночке, она кивнула мне в ответ. Я бы и улыбнулся ей, но друзья могут решить, что я пидорок. Сегодня мы сделали гребаных гуннов, поэтому лебезить перед телками и вообще выдрючиваться не стоит. Таким, как Терри, это сходит с рук, такой уж он человек. Диджей ставит «Блонди», тему «Atomic», и я использую это как предлог заговорить с ней.

– Так это ты, Блонди, волосы у тебя светлые, – начал я, слегка прикоснувшись к ее волосам.

Она только улыбается, но от такой улыбки чувствуешь себя мудаком. Вот если бы Терри прогнал нечто подобное, они б все загудели, вау… вау и все такое.

– Был сегодня на футболе. На Истер-роуд. Сделали мы этих гуннов гребаных, – прокричал ей прямо в ухо. Пахнет она охуительно.

– Футболом не интересуюсь, – ответила она.

– Но ты ж не «джем-тарт»?

– Мне футбол не нравится, отец болеет за «Мазервел».

– «Мазервел» – говно команда, – говорю.

Может, и не стоило так резко, но они и впрямь говно, она должна это знать.

Мы уходим с танцпола, и она идет к своим друзьям.

– Ладно, увидимся, – говорю.

– Ну да, – сказала она, пошла и села рядом со своими.

Подваливает Билли.

– Отшили?

– Считай, что я уже там, – говорю, – она аж повизгивает, как ей хочется.

Его вроде не отшили. Еще на что-то надеется. Тут завели «Start!» группы «Джем», это та песня, что выбила с первой строчки «Ashes to Ashes» Боуи. И все равно она мне нравится, мы все подпеваем, но слова как будто бы о гуннах… «если я никогда больше тебя не увижу… это будет начало!» Ду-ду-ду-ду… Охуенная тема.

Таблы что надо…

…не успел я сообразить, что сейчас будет последний медленный танец, как диджей стал советовать парам собраться и выйти на танцпол, хотя в его подбадривании никто не нуждается. Я снова несусь к блондиночке. Песня старая, Оливия Ньютон-Джон поет «Hopelessly Devoted to You»[22] из «Бриолина».[23] Мы немного пообжимались, но тут у меня встал, и я почувствовал, как она слегка отстранилась. Я прямо как мой пес Кропли.

Песня кончилась, мы разнялись, она улыбнулась. Сжала мою руку и смотрит на меня, а я будто застыл, не знаю, что сказать.

– Ну, я вернусь через минутку, – сказала она и направилась туда, где стоял Билли и разговаривал с Рентоном и Мэтти из Лейта. Карла не видно. Блондиночка ушла к друзьям.

Музыку вырубили, включили свет, нас стали подгонять к выходу. Мы шарим глазами в поисках Карла. Карл, похоже, свалил с какой-то рыжей толстухой, Билли говорит, что видел, как они улизнули. Видать, даже для него это дерьмовый вариант, коли он свалил так по-тихому. Я стараюсь сохранять спокойствие, но сам ищу ее, не Каролин Уркхарт, а эту блондинистую штучку.

Я увидел малышку, когда мы вышли в фойе. Ее подружка подошла ко мне, кивнула в ее сторону и сказала:

– Ты ей нравишься.

Я посмотрел и увидел ее лицо, такое напряженное, серьезное, с каким-то вызовом. Вот бы она улыбнулась, как раньше, а не смотрела так, будто собирается предложить мне выйти один на один, но я и сам не могу улыбнуться, слишком много вокруг чуваков, пиздежа не оберешься. Поэтому я кивнул в сторону выхода, мы зашли за угол и поплелись по аллее, идущей позади «Облаков», сразу за Толлкросс. И вот мы идем, и я прижимаю ее и пытаюсь ухватить за сиську, но она отводит мою руку, даже за сиську не дает мне подержаться, это совсем никуда не годится…

…мне нужно настоящее фачилово…

…я не хочу оставаться девственником…

– Че ты, как лесбиянка, бля, – говорю.

– Послушай, бля, мальчик, я не лесбиянка!

– Чего ты тогда охуеваешь?

Она отпрянула и пошла в сторону своей компашки. Я стал что-то говорить, она повернулась и такая:

– Отвали, понял?

Ее подружка, похоже, борзая такая девица. Темные волосы, упрямое лицо. Из тех, что носят лифчики безумных расцветок, это видно с первого взгляда. Она смотрит на меня и говорит:

– Давай, мальчик, пошустрей. Понял? Пошустрей давай!

Тут из клуба выходит Каролин Уркхарт со своей подружкой Эмми, с ними Терри и этот чувак из Лейта Саймон Уильямсон. Он вроде как дружок Рентона, и Томми, и Мэтти, а также братца Джо Бегби. Терри смеется, его рука лежит на ее талии, а Каролин глядит на меня, как будто я… хуй знает… ничто.

Тут я услышал крики, и все обернулись туда, где начался махач. Это дало мне предлог, чтобы съебать, и я пошел туда. Билли схватил меня за руку и говорит:

– Не суйся, Голли, это Дозо Дойл разбирается с чуваками из Клери. К нам это не имеет никакого отношения.

– Отъебись!

Я вырвался, вытащил перо, и вот он я. Тут я остановился и подумал: чего это я здесь делаю? Дозо мочит одного из Клери, а его дружки, заметив нож, поспешили удалиться. Перо сработало! Полмонт стоит себе, ничего не делает. Тот парень из Клери уже на земле, а Дозо пинает его ногами. Полмонт кивнул мне и потянулся за ножом, а я возьми и отдай. А он наклонился и разрезал этому чуваку щеку до скулы. Сердце у меня колотится, я вижу, как расходится кожа, и секунду ничего не происходит, потом рана заполняется, кровь течет.

– В Клери все гребаные мудаки! – кричит парню Дойл.

Парень сжимает свое лицо и говорит бред, без всякого смысла, а я стою и смотрю на него. А ведь это должна была быть драка один на один… Дозо и этот парень…

Я стою, как к месту прирос, а Полмонт сует мне в руку нож. Я беру его, не знаю зачем. Потому, наверно, что он мой. Полмонт посмотрел на меня и скорчил рожу, а Дозо покачал головой. Они заржали и пошли себе спокойненько.

Двое парней подошли ко мне, посмотрели на меня, на парня, на кровь. Ушли. Один из них что-то сказал, но я ничего не слышу. Парень, все еще сжимая свою щеку, посмотрел на меня и увидел в моей руке нож. Он посмотрел на меня с отвращением, как будто я зверь какой-то.

Я повернулся и дал деру через парковку, по аллее, на главную дорогу. Я бежал и бежал, останавливаясь, только чтоб перевести дыхание. Потом я выбросил нож в один из больших мусорных баков. Какое-то время я соображал, где нахожусь. Бежал я, оказывается, не туда. Я пошел обратно окружным путем, избегая больших дорог, пробираясь переулками и дворами домой.

Пошел дождь. Уличные огни отражались в иссиня-черном тротуаре, отчего у меня закружилась голова и стало подташнивать. Я застегнул свой «Харрингтон» и поднял воротник. Кишки с каждым шагом обжигает, как огнем. Каждый раз, услышав сирену или заметив полицейскую машину, мне кажется, что это за мной. Сердце выпрыгивает из горла, в жилах стынет кровь. Я вижу, как меняется город: за большими магазинами пошли особняки богатеев, потом многоквартирники, потом долго вообще ничего, потом двухполосное шоссе и за ним огни спальных районов.

Солдатская песня (девственника)

В воскресенье с утра мы шатались по магазинам на Стенхаус-Кросс. Я не люблю воскресенья, чем они дольше, тем херовей. Кроме как перетирать события субботы, делать нечего, и ты чувствуешь, как подкрадываются страх и депрессия, и так до утра понедельника. Однажды я спросил своего дядю Дональда, который работает на стройке в Рентокиле: «А когда заканчиваешь школу и идешь на работу, лучше становится?» Он просто покачал головой и рассмеялся надо мной, как будто говоря: да, становится просто охуенно.

Теперь, однако, еще утро, и субботние победы еще свежи в памяти. Особенно у вконец оборзевшего Терри. Он такой:

– От этой малышки, нашей однокашницы, у меня до сих пор залупа огнем горит. Ох, какая она мягкая телочка. – Он развел руки и медленно покачал бедрами.

Ничего он от нее не добился. Кто угодно, только не Каролин Уркхарт. Все он пиздит, этот гондон.

– А что же ты выступал, типа: «Пальцем ее не трону»? – говорю.

– Ну, – улыбнулся Терри, – я подумал, что теперь я работаю и неплохо было бы время от времени натягивать телочку из школы.

Билли явно поражен его брехней, и видно, Терри прямо упивается этим. Биррелл выступил на футболе, как настоящий пацан, собственно, он-то всех и сделал, ну, он и еще Джент, и не важно, что забрали Терри. При этом он никогда не подмазывается к Дойлу, как Терри. Думаю, что Билли запал на Каролин Уркхарт и Эмми Коннор. Как, впрочем, и все, что бы они там ни говорили, как Терри.

– Она же гуляла с этим взросляком, разве нет? – спросил он.

– Не, этот чувак ее прокинул. Он теперь с другой телкой гуляет. Так что я был как раз вовремя, полон сочувствия, чтоб она могла сесть на ухо… – осклабился Терри, – а также с полным сочувствия прибором, – засмеялся он и снова сделал несколько выпадов бедрами. – Мне бы отблагодарить этого взросляка, он научил ее делать в постели все, что надо. Я думал, она будет дергаться, зажиматься, как маленькая девственница, – он сплюнул «девственница», как «проказа», – но нет, чувак, видать, выбил из нее все это, дал ей наесться досыта, а тут и я подтянулся. Сучка сосет отменно. Ох уж это она умеет! Чуть всего меня не высосала!

Пиздеж.

Не стала бы она брать в рот грязную шишку потного ублюдка.

– А кто это свалил с ее подружкой? – спросил Билли.

Терри глотнул из бутылка «Айрн-Брю».

– Пацана зовут Саймон. Хороший парень. Он просунул Эмми Коннор меж сисек. Он друг брата Джо Бегби, этого упыря Франко, которого забрали вместе со мной. Надеюсь, я ничего не подцепил от малютки Каролин, ведь сегодня у меня воскресный ужин у Люси, а уж что после – известно!

– Она разве не рассердилась на тебя, что вас прихватили? – спросил Карл.

– Да этот мудила, ее папаша, пытается настроить ее против меня. Но дело в том, что это без понта. Если у девчонки случилось с Теренсом Генри Лоусоном, она уже испорчена, ей ничего больше не нужно, только самое лучшее. Им просто не насытиться! Стопудово!

Головастый упырь передал мне бутылку. Я замотал головой в отказ, он передал ее Карлу, тот сделал глоток. Тот весь такой собой довольный. Может, он таки присунул этой рыжей толстухе. Надеюсь, нет, потому что тогда получится, что я здесь единственный, кто еще не фачился. Билли давали Катлин Мюррей и сестренка Терри, Ивон.

Мэгги Орр, из парадной Билли, идет по улице, с ней еще та девчонка в очках. Симпатичная. Остановились возле забегаловки.

– Терри, давай сюда. – Она машет ему, чтоб он подошел.

Терри, однако, стоит на своем:

– Нет уж, давайте вы сюда, – наглый весь из себя.

– Не, – симпатичная в очках кивнула на Мэгги и скорчила рожицу, мол, Мэгги не хочет встречаться с Карлом или Билли.

Билли пофиг, он читает газету, а Карл просто смотрит в сторону, руки по швам. Билли скрутил газету и треснул его по голове. Карл сказал что-то, типа – мудило. Терри пожал плечами и пошел к девчонкам.

Та, классная, с длинными черными волосами и в очках, посмотрела на меня и засмеялась. Сердце у меня упало. Она просто чудо как мила, не то что другие. Тут Терри на меня обернулся, потом засмеялся вместе с ней, толкнул, схватил и стал вроде как щекотать. Она смеется и говорит, чтоб он перестал. С какой стати он так ведет себя с этой милой девчонкой. Прихватывать всяких шлюх – это пожалуйста, но не таких вот девочек. Мэгги это тоже не нравится. Терри заметил, подошел к ней и давай щекотать ее, схватил ее на руки, она кричит: «ТЕРРИ!» – нам видны ее трусики. Он опустил ее, она густо покраснела. Они пошли, и та, что побольше, симпатичная, смеется, а Мэгги красная, как помидор, и глаза на мокром месте. Но вот она уже тоже смеется. Терри подбежал к нам.

– Вот парочка неразлейвода, всегда рады потрахаться, – смеется он, смотря им вслед. Тут он заметил, что я на них смотрю. – Вау, – это он мне, – та, здоровая, Гейл, ты ей понравился, Голли. Она такая: «А что это за пупсик с большими глазами?»

Хитрый гад: все пиздит. Карл и Билли смеются, и Билли щиплет меня за щеку. Я не обращаю внимания на этого мудилу Терри, вообще ни на кого.

– Ну да, – говорю, – конечно.

Билли снова открыл «Санди мейл». Терри – гребаная знаменитость, сам чуть не обосрется от счастья. Они так раздули эту херню на матче. Мудацкие глазговские газеты: когда их шелупонь устраивает погром здесь – им похуй. Дурацкая Террина харя с дурацкой прической. На всю полосу. Он-то думает, что он пиздец какая звезда. Хуйня все это.

СТАЛО ИЗВЕСТНО ИМЯ ГОЛОВОРЕЗА «ХИБЗ»

Эта ухмыляющаяся без тени раскаяния физиономия головореза, который опозорил Истер-роуд, принадлежит продавцу газированных напитков Теренсу Лоусону (17 л.). Миллионы болельщиков смотрели по телевидению популярную программу «Спортсцена», где «Хибз», воодушевленные Джорджем Бестом, вырвали победу у «Рейнджеров». Однако матч омрачили серьезные беспорядки на стадионе и вокруг него. «Таких людей нельзя назвать поклонниками футбола, – говорит инспектор полиции Роберт Тол. – Настоящие фанаты должны отмежеваться от тех, кто любой ценой хочет помешать игре».

Нахальная ухмылка Лоусона, которого уводили с места спровоцированных им же столкновений, для многих истинных болельщиков стала последней каплей. Говорит Бил Маклин (41 г.) из Пеникуик: «Это первая игра, на которую я пришел за много лет, она же последняя. Слишком уж много теперь хулиганов на стадионе».

МАФИЯ

Лоусон предположительно один из главарей пресловутой банды футбольных хулиганов из Эдинбурга, известной как «Изумрудная мафия». Кроме своей принадлежности к ф/к «Хибз», они известны крайней безжалостностью.

НАСИЛИЕ

Насилие для Лоусона не в новинку. В прошлом году мускулистый головорез с химической завивкой был обвинен в жестоком нападении на молодого человека возле городского кафетерия. Мы также располагаем информацией, что у него имелись приводы за вандализм: он разгромил телефонную будку и злонамеренно поцарапал кузов дорогой машины связкой ключей. Машина принадлежала эдинбургскому бизнесмену Артуру Ренни.

УСТАЛОСТЬ

Вчера мать Лоусона, миссис Эллис Ульрих (38 л.), выступила в защиту своего сына: «Мой Терри, может, и дурной, но он никакой не головорез. Он просто связался с дурной компанией. Я уже устала от всего этого». Вместе с Лоусоном были арестованы еще двое подростков шестнадцати и пятнадцати лет, имена которых мы не имеем права разглашать. Слушания по этому делу пройдут через две недели в областном суде Эдинбурга.

– Да не завивка это, – заладил Терри, – бля буду.

Конечно, свое говно не пахнет. Скользкий выебистый водовоз.

– Это потому, что твой старик – ниггер гребаный, – говорю.

Лучше б я этого не говорил. Терри не видится со своим отцом. Я ожидал, что он полезет в залупу, но он даже не рассердился.

– Что ж, хоть кожа у него была хорошая, – ответил он, указывая на мое лицо. – Такая кожа и ебля с телочками не вяжутся, старичок, – подмигнул он, и все чуть не обоссались от смеха. – Понятно, почему ты В. Е. Д.

Тут он сделал серьезное лицо, а я задумался, о чем это он.

Билли решительно посмотрел на Терри:

– Это еще что?

– Все еще девственник.

И они давай надо мной смеяться. Они тряслись, прямо заходились. Когда уже они вроде бы остановились, когда наши с Терри взгляды пересеклись и в его глазах я заметил нечто похожее на извинение, его тут же смыла вторая волна ослиных криков. Я машинально прикрываю прыщ на лице. Свести его мне так и не удалось. А тут еще один набухает. Они, конечно, смеются пуще прежнего. Карл срулил с этой рыжей жабой и думает, что он последний герой-любовник, потому что ему дала какая-то овца, которую никто больше и трахать бы не стал. Биррелл, который и целоваться-то не умеет…

– Иди ты на хуй, мудак, – слышу я себя как со стороны, но я так завелся, что у меня аж дыхание сперло.

Терри.

Суки.

Да пошли они все. Какие они друзья…

– ИДИ НА ХУЙ, ЛОУСОН, ПИДОР!

– Может, ты меня и нагнешь? – сказал Терри и вперился в меня.

Я отвернулся и думаю, он догадывается, что я боюсь не того, что сделает он, а того, что могу сделать я.

– Да не лезь ты в залупу, как ребенок прямо, Голли. Ты сам первый начал пиздеж про ниггера.

– Да я, бля, пошутил.

Джус Терри. Взросляк, на хуй. Таскает по районам фруктовую воду, мудак…

– Ну а я шутил о твоих прыщах, – говорит он, а Юарт и Биррелл опять давай ржать.

Уроды…

Я делаю шаг вперед и грудь в грудь к Терри. Ни хуя я его не боюсь. И никогда не боялся. Конечно, они все считают, что теперь он весь из себя взрослый и крутой, но мне виднее. Сучонок забыл, что мы выросли вместе. Он не сдвинулся с места, но чувствуется, что осторожничает.

Билли встал между нами.

– Хватит наезжать друг на друга. Мы вроде как друзья. Вы двое вконец обурели.

Мы все еще пялимся друг на друга через Биллино плечо.

– Я говорю, харе наезжать. Ясно? – сказал Биррелл, упершись ладонью мне в грудь.

Сука, он меня нервирует почти как Терри. Я был не прав, так говорить нельзя, но он должен был принять это за шутку. Я чувствую, как пру на Биррелла, так, чтобы он либо уж отпихнул меня нормально, либо ослабил руку. Он кивает мне и отступает.

– Харе, Голли, – говорит он строго, но по теме.

– Да хватит вам выпучиваться, пацаны, – сказал Карл и прихватил Терри за шею, потянул его, отчего тому пришлось отвести глаза.

Терри недоволен, но Карл начал в шутку бороться с ним и заставил того вступить в игру.

– Юарт, отъебись, сучка белобрысая…

Тут я говорю:

– Я это в шутку сказал. Не надо думать, что ты пиздец какой охуевший только потому, что тебя приняли на стадионе, Терри. Не стоит, – говорю.

Терри оттолкнул Карла и посмотрел на меня.

– Ты тоже не думай, что пиздец какой охуевший только потому, что у тебя нож в кармане.

Нож.

Лицо того пацана.

Мне холодно. Я чувствую, что остался один, что все меня ненавидят.

Биррелл подхватил:

– Да-да, спрячь подальше это говно, если не хочешь серьезных заморочек, это я тебе говорю, Голли. А говорю я тебе это, потому что мы друзья. Ты совсем уже стал обуревать.

Это он мне говорит

И белобрысый туда же

Лицо того пацана. Полмонт сука. На футболе ни разу не саданул, ссыкло гребаное. Ныл там в одно жало, как девчонка у директора. Не вписался за Дозо, когда пацаны из Клери уже готовы были вступить, пока не увидели меня с ножом. А то, что он сделал с этим парнем, это же полный беспредел, ни в какие ворота не лезет. Дозо уже пинал его ногами. Никакой нужды в том не было. А я стоял как истукан и позволил ему вложить мне перо обратно в руку. И я взял его, как хуй в руку. Мне пиздец как страшно. Я повернулся к Карлу.

– О чем это вы?

– Ты не в себе, Голли. – Карл показал на меня пальцем. – Что за перья?

Юарт, сука, болеет за «Хартс» и говорит, что я не в себе. Ну да. Конечно.

Билли тоже уставился.

– Вчера, когда ты сделал ноги, приходили полицаи. Всех расспрашивали, что произошло.

Я смотрю на них. Они пялятся на меня, как будто это не они, а какой-нибудь Блэки или еще какой-нибудь урод из школы. Друзья называется.

– Ну и что вы им сказали? Небось сдали меня, сучары!

– Ну да, конечно, как иначе, – сказал Биррелл.

Терри посмотрел ненавидящим взглядом, а Карл отошел немного и качает головой.

– Ничего вы не знаете, – говорю, поворачиваюсь и ухожу.

Карл кричит:

– Да брось, Голли!

Билли:

– Да бог с ним.

А мудила Терри вопит тоненьким голоском с американским акцентом:

– Пи-ро-жо-чек… пи-ро-жок… приходи ко мне, дружок…

Кровь у меня закипает. Сука, он свое получит.

Я прошел мимо церкви и парадной Биррелла и прямиком в наш квартал. По дороге я увидел старика Пендера, он спускался по дороге из «Улья», и крикнул ему «привет», но он быстро отвернулся и сделал вид, что не заметил. Что с ним такое? Я ему ничего не делал.

Проходя мимо парадной Терри, я заглянул в окно, посмотреть, дома ли Ивон или кто-нибудь из ее подружек. Удивительно, как это Терри получился такой мудак, а Ивон такая милашка.

Ивон – чудо.

Но там никого, я зашел в свой подъезд и поднялся по лестнице. И как раз вовремя, из подъезда я увидел большую тусу пацанов «Хартс». Топси с дружками шли в нашу сторону. Топси нормальный чувак, друг Карла, но некоторые из них просто обязаны были докопаться, увидев меня одного. А я сейчас совсем не в настроении, чтоб до меня кто-нибудь докапывался. На стене в подъезде красным фломтиком написано:

Лин Холкорн

+

Терри Лоусон

Вместе навсегда

Сучара, сам, наверное, это и написал. Я плюнул и смотрел, как краска стекает по стене. Дешевые чернила. Терри, сука, решил, что он пиздец какой крутой, с его ниггерской прической, а маму его жарит гребаный фашист. Охуевший жирный пидорас. Типа, он отфачил всех телок и побил всех пацанов на районе. Хуй там был. Крутой пацан. Пиздеж. А эти Биррелл и Юарт… за него… суки.

Я пошел в комнату и поставил первую купленную лично мною пластинку. Это «Джем», «This is the Modern World».[24] В комнату зашел Кропли, и я стал гладить его дрожащей рукой, и слезы закапали ему на голову. Слезы, которые никто не увидит. Никогда.

Я не закончу школу. Меня не возьмут на работу. Мне не даст ни одна девчонка.

Меня заберут.

«Материалы Рокфорда» или «Профессионалы»

Воскресный вечер. Скучно до смерти. Я тяну желтое резиновое кольцо из пасти Кропли. Он рычит сквозь ноздри. Вцепился в кольцо, оно уже все в его слюнях.

– Хватит, Эндрю, – говорит мама, – ты сейчас вытянешь из животного все зубы! У нас нет таких денег, чтобы платить ветеринару за вставную челюсть, или что там им делают. – Она засмеялась, и я, и Шина тоже, представив Кропли с протезами.

Я отпустил кольцо. А он принес его мне обратно, чтоб я снова с ним тягался.

– Кольцо твое, Кропли, все, отвали, – говорю.

Собаки на самом деле не такие уж и умные. Эта Барбара Вудхаус по телику – полный кал. Она бы не смогла выдрессировать такого пса, как Кропли, какую-нибудь дворнягу из тех, что нападают на тебя в парке по дороге в школу. На прошлой неделе Биррелл дал одной такой ногой по шее, и та срыгнула с воем. Он говорит, что собаки, они как люди, некоторые не такие крутые, как о себе думают. Карл говорит, что скоро станет носить с собой духовой пистолет, чтоб защищаться. Я сказал ему, чтоб он не пристрелил мою собаку, а то я пристрелю его, похуй, что друзья.

Кропли надоело или он забыл, в общем, он бросил кольцо. Правда, маме пришлось шлепнуть его как следует, когда он пристроился к ноге Шины, которая встала сходить в тубзик. Она смеется и говорит:

– Отстань, Кропли, успокойся!

Шина, может, и не знает, что это собачка делает, а может, и знает. Но мама знает наверняка, и она стала лупить его тапком, пока тот не отпустил Шину.

Я смеюсь как псих, и мне тоже достается по затылку. Затрещина что надо, у меня даже в ушах зазвенело.

– Ничего смешного, – закричала мама.

У меня пульсирует там, куда пришелся удар, а я все равно смеюсь, хоть меня и мутит и одно ухо не слышит ни фига.

– За что, мам?

– За то, что ты дразнишь собаку, Эндрю Гэллоуэй. Так бедное животное совсем одичает.

Ну да. Я просто потер репу и открыл газету на странице с программкой. Барабанная перепонка вроде как вытянулась на место, и мне снова все слышно. Вот что меня по-настоящему бесит, так это когда в воскресенье вечером одновременно показывают «Материалы Рокфорда»[25] по Би-би-си и «Профессионалов»[26] по Эс-ти-ви. Суки, совсем с катушек съехали, могли бы планировать получше.

Мама садится со мной рядом на диван, обнимает меня, треплет по голове и чуть уже как будто не плачет.

– Прости, дорогой… прости, малыш, – говорит.

– Да все в порядке, ма, мне совсем не больно, держи себя в руках! – смеюсь, а сам чуть не плачу. Когда она так делает, я как будто снова становлюсь маленьким мальчиком.

– Непросто мне бывает, сынок… – она смотрит на меня, – понимаешь?

У меня ком в горле, сказать ничего не могу, поэтому просто киваю.

– Ты хороший мальчик, Эндрю, и всегда таким был. Никаких с тобой проблем не было. Я люблю тебя, сынок. – Она снова всхлипнула.

– Ох, мама. – Я обнял ее.

Из тубзика пришла Шина, и мы с мамой отпрыгнули друг от друга на диване, как молодая парочка: целовалась украдкой, и их застукали.

– Что случилось? – перепугалась Шина.

– Все в порядке, дорогая, – сказала мама, – так просто болтаем. Иди сядь к нам на диван. – Она похлопала рукой рядом с собой, но Шина села на пол у нее в ногах. Одной рукой мама приобняла меня, другой стала гладить Шину по голове и давай молоть: – Детки мои маленькие… – И мне и хорошо и стыдно одновременно, я все-таки староват для такой фигни, да ладно, мама расстроилась, так что я молчу. Шина схватила ее ладонь и держит обеими руками, а я радуюсь, что друзья меня сейчас не видят.

Мы усаживаемся перед телевизором, вскоре в дверь позвонили, и это Карл.

– Пойдем, может, ко мне, посмотрим «Профессионалов»? – говорит, а глаза прям блестят.

Я смотрю на него, как будто колеблюсь минутку. Он уже решил, что я не хочу никуда идти. Но я не хочу, чтоб он думал, что это оттого, что я не хочу сейчас оставлять маму. Поэтому я переключился на происшествие с Терри.

– Терри совсем охуел. По еблу получит, это точно.

– Да-да, – говорит Карл усталым голосом. Он-то знает, что мы с Терри – лучшие кореша, хоть и докапываемся друг до друга иногда. – Пошли ко мне «Профессионалов» смотреть.

– Ладно, – говорю.

Я думал посмотреть «Полицейского из Рокфорда» с мамой и Шиной, да фиг с ним, из дома тоже выбраться не вредно.

Я сказал маме, что пойду к Карлу, и сразу почувствовал себя немножко неловко, что оставляю их с Шиной одних. Да все с ними будет в порядке! Это ж всего лишь женщины, как говорит мой дядя Дональд. Моя мама не в претензии, она и слова не скажет, если я собираюсь к Карлу или Билли, но ей не нравится, когда мы ходим к Терри. Бывает, мы собираемся у Терри нюхнуть клея или бухнуть, а я говорю маме, что мы были у Карла или Билли и это всего лишь сидр. Хотя, думаю, что и мама, и миссис Юарт, и миссис Биррелл знают, когда мы у Терри.

В общем, пошли мы к Карлу. Мне нравится его хата, там как будто теплее, чем у нас, но я думаю, это оттого, что у них от стенки к стенке проложен ковролин. Ну и кажется, что помещение вроде как загерметизировано. У нас вот только старые ковры, еще моего дяди, и от стенки до стенки они не доходят. У них новая мебель и все такое, такие большие удобные стулья светлого дерева, в которых просто утопаешь. Карл говорит, они из Швеции.

– Так-так, еще один футбольный хулиган!

Это старик Карла, но он, конечно, шутит. Такой у Карла отец – всегда у него хохма наготове, он никогда не хмурит бровь, как другие взросляки.

– Мы тут ни при чем, мистер Юарт, это все Терри, правда, Карл? – не смог удержаться я.

– Этот парнишка рано или поздно нарвется на неприятности, помяните мое слово, – сказала миссис Юарт.

Карл посмотрел на нее и говорит:

– Я тебе уже говорил, ма, Терри не виноват. Он вообще здесь ни при чем.

У Карла есть одна черта: он всегда всех покрывает.

– Видела я его по телевизору, он шел по стадиону и широко так улыбался, как дебил. Бедная Элис, как ей, должно быть, стыдно, – сказала миссис Юарт, отправляясь на кухню.

Мистер Юарт крикнул ей вслед:

– Немножко глупо смотрелось, но ведь он всего лишь смеялся. Когда выйдет закон, запрещающий смех, – считай, что Третий рейх победил, – сказал он, но миссис Юарт ничего не ответила.

Я посмотрел на него и, понизив голос, спросил:

– А вы когда-нибудь попадали в переделку на футболе, мистер Юарт?

Отцу Карла можно задавать такие вопросы, хоть я и ждал, что он скажет: «Ни стыда ни совести, в мое время ничего такого не было».

Он только улыбнулся и подмигнул.

– Да, было дело, – говорит, – вы думаете, это ваше изобретение, а сами и половины не знаете.

– А с кем «Килмарнок» бился, с «Айр юнайтид»?

Он покачал головой и засмеялся.

– «Айр» и «Килли», конечно, соперники, но они не так часто играют в одной лиге. Так что самые заварухи бывали на больших юниорских матчах. Я болел за «Дарвел», и на матчах за кубок с такими командами, как «Килуиннинг» и «Камнок», стычки случались до, во время и после игры. Иногда дело принимало нешуточный оборот. И если их бывало больше, то даже «Рейнджеры» и «Селтик» объединяли усилия!

Миссис Юарт приготовила чай и прикатила на тележке.

– Молчи, Дункан, нечего ребят подбивать! – И все равно она смеется.

Мистер Юарт ухмыльнулся, как будто решил ее подзавести:

– Это всего лишь социальная история. Не знаю, что там у них теперь происходит, но тогда это были шахтерские городки. Тяжелая работа, нищета. Людям нужна была отдушина. В этом была гордость за свой город, даже село, за то, кто ты есть и откуда родом.

– Нашим-то отдушина ни к чему. Загремят все за решетку в один прекрасный момент, этим все и кончится, – предостерегла она.

Карл улыбается, а я стараюсь отвести глаза, чтобы не раздражать миссис Юарт. Я знаю, что о маме друга такого говорить не следует, но мне очень нравится миссис Юарт. У нее классные сиськи. Мне ужасно стыдно признаться, но я однажды даже дрочил на нее.

Начались «Профессионалы», и мы все устроились перед теликом. Я все смотрел на ноги миссис Юарт, как она качает тапочком. Она поймала мой взгляд и улыбнулась, а я покраснел и уставился на экран. «Профессионалы» – классный сериал. Я б стал Дойлом, а Карл – Боди, хоть у Дойла и прическа, как у Терри.

Дойл.

Полмонт.

Нож.

Парень из Клери.

Я уперся в экран. И хотя все вроде было зашибись, мерзкое ощущение воскресного вечера пробралось в меня, и мне было неуютно, как никогда.

Нет мужчины в доме

Проснувшись, я почувствовал себя получше, на самом деле впервые за последние годы в понедельник утром мне не терпелось пойти в школу. Школу ненавижу, жду не дождусь, когда летом мне исполнится шестнадцать и я смогу съебать оттуда. Мне говорят, что я должен остаться, говорят, что, если б я постарался, из меня вышел бы толк. А мне только французский нравится. Если б мне дали все время заниматься французским или, может, другим языком, типа немецким или испанским, я бы никогда школу не бросил. Все другие предметы – кал. Я бы хотел пожить во Франции, завести себе французскую киску, девчонки там красивые.

Я жду, чего скажут о матче, но не желаю слышать о том, что произошло после «Облаков». Хотя теперь уже, наверное, все сдулись.

«Облака»! Все сдулись!

Однако когда я думаю об этом – мне не по себе. То чувствую, что вроде все в порядке, то такая дрожь найдет, что чуть сердце не останавливается. Мама видит, что у меня какие-то проблемы. Мне сложно смотреть ей в глаза. Я встал пораньше, вышел из дома и первым зашел за Билли и Карлом, чего раньше не случалось почти никогда.

Мы добрались до школы. В актовом зале начинался понедельничный утренний сбор. Макдональд, директор, сидит на сцене, весь такой важный и серьезный. Все болтают, но когда он встает – в зале тишина.

– Мне чрезвычайно прискорбно начинать неделю с крайне неприятной новости. Мистер Блэк, – кивнул он стоящему рядом Блэки, по залу прокатился шепоток.

Сучара зол не на шутку. На щеках красные полосы. Он прочистил горло, и мы все заткнулись.

– За все годы работы не было случая, чтобы я стыдился быть частью этой школы…

– Во дает, он же никогда не ходил в эту школу, о чем это он? – прошептал мне Билли.

– …пока в эту субботу я не стал свидетелем гнусной выходки на футбольном матче на Истер-роуд. Группа молодых людей изо всех сил нарывалась на неприятности, тем самым втоптав имя… всего города, нашего с вами города, – он широко развел руками, – в грязь, – простонал он. Он замолчал, как обычно, для пущего эффекта. Все понурили головы, но только несколько снобских сынков и пара девчонок сделали это со стыда; тогда как все остальные опустили головы, чтоб он не видел, что мы вот-вот взорвемся от хохота. – Мне больно говорить это, – продолжил он, – но некоторые из этих молодчиков учатся в нашей школе. Один из них известен многим из вас. Прошлым летом он ушел из школы. Дурной мальчишка по имени Терри Лоусон.

Послышались сдавленные смешки. Жаль, что Терри здесь нету. Дурной мальчишка! Терри!

– Второго молодого идиота я не знаю. Но был там один головорез, вышагивал эдаким гоголем по стадиону под полицейским конвоем, на него были направлены телевизионные камеры, чтобы весь свет видел! Это был ученик нашей школы! – Блэки аж затрясся от злости. – Мартин Джентльмен, выйти из строя! Что ты скажешь в свое оправдание?

С моего места Джентльмена не было видно. Я видел, как осклабился стоящий с краю Дозо Дойл, его свежеобритую голову, его безумные глаза. Потом я увидел, как Хильер, физрук, дал знак Джентльмену, чтоб тот вышел, и тогда я его увидел. Его сложно не разглядеть.

– Засуньте свою сраную школу себе в жопу! – сказал Джентльмен, выйдя из строя.

Из рядов раздались смех и улюлюканье. На самом деле все это ужасно походило на пантомиму в «Кингз» на Толлкросс, куда дядя Дональд водил нас посмотреть на Стэнли Бакстера и Ронни Корбет в «Золушке». Хильер попытался схватить его за руку, но Марти стряхнул его лапу и смерил взглядом. Тот приссал.

– Вот он, менталитет… вы видите! Нет, вы видите! – Блэки протянул руки в сторону Джента, который пошел уже к двери и показывает всем «V». – Вот он, менталитет… это то, против чего мы боремся! Мы пытаемся учить вас! Пытаемся учиииить… – вопит Блэки со сцены.

Джентльмен повернулся к сцене и заорал так, что чуть не ебнулся, раскачиваясь на носках:

– ИДИ ТЫ НАХУЙ, МУДАК! И ДЖИЗУСА СВОЕГО ЗАСУНЬ СЕБЕ В ЖОПУ!

– НОГИ ТВОЕЙ НЕ БУДЕТ В ЭТОЙ ШКОЛЕ! – взвыл Блэки.

Еще больше смеха и улюлюканья. Лучшего представления здесь еще никто не видел, точняк.

– Уж об этом не беспокойся, гондон! Здесь мне делать не хуй! – проорал Джентльмен, повернулся и вышел навсегда.

У девчонки по имени Маджори Филипс началась смеховая истерика, и она прикусила палец, чтобы остановиться. Билли и Карл чуть не плакали. Я говорю:

– Джентльмен не может быть школьником. Во всяком случае, после такого. – И все засмеялись, передавая шутку по рядам.

Круто!

Блэки продолжает что-то молоть, он уже совсем с катушек съехал, и Макдональд попросил его сесть. Нас отпустили. Вся школа только об этом и говорит, все чуть штаны не подмочили от смеха. Джентльмен все правильно сделал, этот урод Блэки полез не в свое дело. Это было не во время школьных занятий, не хуй было докапываться. Я так вообще считаю, что нас медалью нужно наградить, что мы выступили против этих уродов. Джентльмен все равно бы ушел из школы через месяц-другой, так что исключат его или нет – похуям. Повезло чуваку, что его приняли, через это он и из школы срыл. На работе никто не будет докапываться за то, что ты подрался на футболе. Здесь к нам относятся как к детям.

Вернувшись домой, я сходил для мамы в «чиппи». Вечером никуда не пошел, смотрел телик. По понедельникам мы всегда ходим в «чиппи», потому что мама работает уборщицей и в этот день моет допоздна, у нее не бывает времени приготовить ужин. Я взял рыбу, две маринованные луковицы, маринованное яйцо, ролл и бутылку коки, сижу смотрю новости. Только я закончил есть, в дверь постучали. Мама пошла открывать, послышались голоса. Ее высокий, их низкие.

Это копы. Жопой чую.

Это, наверно, насчет нашего старика. Наверно. Последний раз его видели где-то в Англии. В Бирмингеме или где-то вокруг.

Потом они вошли. Мама смотрит на меня, лицо белое от ужаса. Копы уставились на меня, пачки у них как из камня вырезаны.

Они пришли за мной.

Я не могу ничего сказать. Они пришли за мной, я ничего не могу говорить.

Мама плачет и защищает меня, но они говорят, что должны отвезти меня в участок.

– Это какая-то ошибка, мама. Там разберутся. Я мигом обернусь, – говорю.

Она смотрит на меня и качает головой. Видно, что ей очень больно.

– Правда, ма, – взмолился я.

Хуже всего, что она вспомнила про нож. Она все время упрашивала меня избавиться от него, и я сказал ей, пообещал, что выброшу.

– Пойдем, Эндрю, сынок, – сказал один из копов.

Я встал. Смотреть на мать нет сил. Шина гладит Кропли. Я пытаюсь подмигнуть ей, но она отводит глаза. Она делает это от стыда, как те детишки на утреннем собрании.

Один из копов, похоже, из правых, другой, правда, нормальный, пока мы спускаемся и садимся в машину, все говорит о футболе и все такое. Я, однако, стараюсь не трендеть слишком много, на случай если они пытаются меня разговорить, чтоб я по ошибке не сдал кого. Навстречу идет мистер Юарт в комбинезоне, с ящиком для инструмента. Он видит меня в машине, ускоряет шаг, но я не могу на него смотреть. Я понимаю, как все из-за меня обломаются.

Мы отъезжаем, и я даже рад, что он не успел вмешаться. Он бы постарался помочь, это точно, это бы только еще больше меня смутило. Копы, наверно, его даже не заметили.

По ощущениям – конец света.

В участке они заводят меня в комнату и оставляют одного. Здесь два оранжевых пластиковых стула, как в школе, стол с огнестойким покрытием и бледно-желтые стены. Я не знаю, сколько я здесь пробыл. Кажется, несколько часов. Все, что мне остается, это думать о субботнем вечере, о лице того парня, о Полмонте; о том, каким я был психом, что достал нож, дураком, что отдал его, и просто безумцем, что взял его обратно.

О чем я думал? Облажался трижды за несколько секунд.

Вернулись двое копов, а с ними еще один в гражданском. У него серый костюм и длинная лошадиная харя. На носу у него бородавка, и я не могу от нее глаз отвести. Она наводит на мысль о моих прыщах и о том, как это меня угораздило пойти в «Облака» с такой дулей. Мысли мои останавливаются, голова леденеет, когда этот чувак вытащил из пакета мой нож.

– Это твой нож? – спросил он.

Я просто пожал плечами, но внутри у меня все трясется.

– Очень скоро мы возьмем у тебя отпечатки пальцев, Эндрю, – сказал хороший коп. – К тому же у нас есть свидетели, которые готовы показать, что у тебя был такой же.

За спиной у него по стене ползет муха.

– Кроме того, у нас есть свидетели, которые видели, как ты убегал с места нападения, и другие, которые видели, как ты бросил что-то в мусорный бачок, в котором мы нашли этот нож, – сказал мерзотный коп, барабаня по столу.

– Все это мы к тому говорим, Эндрю, – сказал чувак в гражданском, – что ты можешь значительно облегчить свое положение, рассказав нам правду. Мы знаем, что это твой нож. Ты давал его кому-нибудь той ночью?

Это Полмонт. Я даже не знаю, как его зовут. Полмонт. Он как призрак какой-то. Это сделал Полмонт. Они сами все узнают. Они поймут.

– Нет… – говорю.

Тут снова вступил тот, в гражданском, с бородавкой на носу:

– Я знаю твоего отца, Эндрю. Конечно, он натворил глупостей в свое время, но он неплохой человек. Он никогда не был замешан в таких делах. В нем нету такой злобы, и я не думаю, что она есть в тебе. Я видел парнишку, которому разрезали лицо. Ему порвали все лицевые нервы, и эта сторона будет парализована до конца жизни. Кто бы это ни сделал – это злой человек. Подумай, что бы подумал твой отец. Подумай о матери, сынок, каково ей придется?

Мама.

– Еще раз, Эндрю, давал ли ты этот нож кому-либо той ночью?

Сдавать нельзя.

Муха на том же месте, все еще ползет.

– Эндрю? – повторил злой коп.

– Нет.

Тот, с бородавкой, посмотрел на меня и выдохнул:

– Пусть это будет на твоей совести.

Вот мудак, иду ко дну и сделать ничего не могу. Сдавать никого нельзя. Но кто-то же должен сказать им, что это Полмонт. Они не дадут мне сесть, Дойл и все остальные. Они скажут Полмонту, они все расставят по местам.

Муха слетела со стены.

Я больше не смогу быть мужчиной в доме. В доме больше не будет мужчины.

Мама.

Ебать, что же будет с моей мамой?

Карл Юарт

Половое воспитание

– Приходит время, и это случается само собой, сынок, – сказал мой старик сквозь сизый туман сигаретного дыма.

Он был заметно смущен. Это совсем не его конек, но мама настояла, чтоб он усадил меня и поговорил. Она обратила внимание, что я «во власти невыраженных желаний», как она это поняла. Однако для моего бедного отца это была сущая пытка. Я редко видел, чтобы он не мог найти подходящих слов, но сегодня был именно тот случай.

Приходит время, и это случается само собой. Отличные новости, пап, спасибо огромное. Мне не пришлось спрашивать его: «Ну и когда же наступит это время?», потому что вопрос этот читался на моем лице. Он знал, что это брехня, и я это тоже знал. Само собой ничего не происходит, а чтобы произошло, нужно что-то делать. Вопрос стоял так, и мы оба знали это: «Как сделать так, чтобы это случилось?»

– В том смысле, что, – он откашлялся, и сквозь рассеявшийся дым я увидел, что ему действительно не по себе, – вам теперь в школе все об этом рассказывают. Понимаешь, у нас-то ничего такого не было.

Бесполезная херня это их половое воспитание. Биолог Галлахер показывает бен и коки – схема в разрезе, и внутренности девчачьих пихв: трубы, каналы, зародыши, все такое. Такое, что и трахаться расхочется. Меня охватывала брезгливость, когда нам показывали, как выглядит сиська изнутри, как будто она набита водорослями. А мне ведь нравились сиськи. Да они до сих пор мне нравятся, и я хочу, чтоб они нравились мне и впредь; не хочу, чтоб мне казалось, что они набиты водорослями.

Дальше хуже некуда.

Все, что мне нужно знать, это: КАК МНЕ НАТЯНУТЬ ТЕЛОЧКУ, потому что иначе я просто рехнусь!

После просмотра слайдов и рекламы резинок нам говорят: если у вас есть проблемы, обратитесь к учителю, с которым вы можете поделиться. Мне, наверно, следует обратиться к Блэки. В конце концов, с ним-то у нас контакт налажен. Меня постоянно отправляют в его кабинет за розгами. Вот это будет номер. Простите, сэр, как бы мне телочку натянуть? А Иисус трахался или так и помер девственником, как Мария? Фачил ли он Магдалину, и если фачил, нарушал ли он тем самым одну из десяти заповедей: «Не возжелай жены ближнего своего», или, может, для него были другие правила?

Вот это было б круто, что ж я раньше не подумал!

Вот что мне нужно понять:

1) Как заболтать телочку?

2) Как ее расшевелить, что для этого нужно предпринять? Приняться сперва за сиськи или пройтись по пихве? Засунуть палец и пробить сначала целку, как рассказывают чуваки на год старше, которые, конечно, сами в жизни не фачились, или есть другой способ?

3) Нужно ли писать, когда уже вставил, или просто запулить молофьи, как во время дрочилова. Надеюсь, что второй вариант правильный, потому что вставшим ссать очень сложно.

4) Что в это время делает телочка? Просто чтобы знать, чего ожидать.

5) Нужна ли резинка? (Если нужна, нет проблем, я уже примерял несколько раз и знаю, как их натягивать.)

6) Как насчет сифака и прочего? Уж конечно, не от прикосновения к сиське. Да, тут половое воспитание от Галлахера помогло хоть немного: прояснило ситуацию. Мне хватило ума повторить этот бред в «Облаках» на прошлой неделе, когда Донни вышла с Тайнкаслом. Уж конечно, Биррелл и Голли не упустили шанс надо мной постебаться.

Блэки ответит мне: Что ж, мистер Юарт, я рад, что вы решили обсудить этот вопрос со мной. Полагаю, чтобы наилучшим образом решить данную проблему, нам необходимо отправиться ко мне домой, где моя супруга, бывшая модель, много моложе меня, покажет вам все ходы и выходы.

А я скажу: Ну что вы, мистер Блэк, как можно… сэр.

Что ж, вы сможете хорошо отплатить мне за эту услугу. Когда моя жена научит вас как следует, не могли бы вы оказать любезность и обучить тому же мою дочь? Она вашего возраста и девственница. Она нисколько на меня не похожа, на самом деле, говорят, она удивительным образом напоминает Дебби Харри из «Блонди»… Не подумайте только, что меня интересует такая чепуха, как поп-музыка. Очень надеюсь, что вы рассмотрите мою просьбу, я, в свою очередь, чтобы не обременять вас расходами, готов покрыть их полностью.

Что ж, меня это устраивает, сэр.

Отлично, Карл. И давайте уже расстанемся с этими дурацкими церемониями «мистер Блэк» и «сэр». Зовите меня Пиздой с Ушами. В конце концов, оба мы люди светские.

Договорились, Пизда с Ушами.

Не, так ни фига не получится. Так что я спросил папашу, который все еще был не в своей тарелке и пробурчал, что лучше бы мне, мол, по деревьям лазать и все такое. Потом он собрался с силами и прочел лекцию о том, как нужно быть осторожным с беременностью и венерическими заболеваниями. Под занавес он сказал:

– Когда ты найдешь хорошую девочку и она тебе понравится, ты поймешь, что время пришло.

Вот вам совет моего старика: найди хорошую девочку и обращайся с ней как положено.

Впрочем, все его советы, его десять заповедей, особой пользы мне не приносят. Там говорится о том, что девчонок нельзя бить, но ни слова о том, как девчонку подцепить. Что бить нельзя, я уже знаю, теперь мне нужно узнать, как ее натянуть. Правила моего старика – никакой пользы. От его болтовни в школе одни неприятности, постоянные стычки с Блэки и ему подобными, когда я отстаиваю свое мнение и пытаюсь вступаться за других чуваков, которые и «спасибо» не скажут. Старик в напряге, потому что некоторые важные моменты в его заповедях не стыкуются с его же нравоучениями.

Одно из правил – всегда вступаться за друзей. Отлично. Затем он говорит: никогда никого не сдавать. Ну так и как тут соблюсти оба правила с Голли? Как можно вступиться за него и при этом не сдать Полмонта? Ведь Полмонт ни за что сам не расколется. Я не могу его заставить, Билли или Терри тоже не в состоянии, да что там, Топси и чуваки, с которыми я хожу на «Хартс», даже они не станут связываться с такими, как Дойл и Джент. Тем более из-за какого-то «хибби», пусть Голли им всем и симпатичен. Семейство Дойлов – это не просто крутые пацаны, это гангстеры. Есть разница.

Большая разница.

Они до сих пор называют субботу ночью длинных ножей. Особенно Терри, который хочет поживиться за счет Голли, якобы порезавшего того пацана, и связать это с его, Терри, арестом, чтобы все распальцованные на районе, сложив дважды два, получили бы десять. Знаю я, что у него на уме: хочет использовать несчастье друга, чтобы раздуть свою славу.

Сука.

Сам я, конечно, не видел ничего из того, что произошло с Голли в «Облаках» на прошлых выходных. Задолго до того, как началась заваруха, я ушел с Сабриной. Должно быть, Терри что-то видел, или Билли, или кто еще из пацанов.

Сабрина: нужно понять, что с ней делать и что делать с Голли.

Все жутко усложнилось.

Единственное, что может сделать мой старик, это попытаться не пустить меня в «Облака». Не то чтоб он что-то там говорил, он просто сказал:

– Пойдем-ка, сынок, поиграешь пластинки в клубе, побудешь диджеем.

Никогда до этого его не вдохновляла идея, чтоб я крутил с ним пластинки в «Тартане». Сколько раз я его просил, столько раз он мне отказывал.

Мои старики слыхали про заваруху на матче и потом на дискаче. Наверняка они думают, что во всем виноват Терри, его ведь повязали на стадионе. Но с Терри мы тем вечером почти не тусовали. Билли думает, что Голли просто переклинило оттого, что та телка его отшила. Но чувака того порезал либо Дойл, либо Полмонт. Точняк. Голли на такое не способен. Он, конечно, пырнул в руку этого Глена в школе, и это кобздец, но порезать кому-то всю харю – это совсем другое дело.

А мой-то старик. Найди хорошую девочку, говорит. Всего-то.

Вот, пожалуйста, Сабрина или любая другая девчонка, поболтать – без проблем, но что дальше? Что происходит здесь, внизу? Я уже хотел сказать, что нахожу хороших девочек, которые мне нравятся, чуть не по десять на день. А толку никакого, у меня все еще ничего не было.

Может, надо просто броситься с головой. Но если мне не удастся встретиться с Сабриной на выходных, тогда не понятно, куда бросаться.

Рассмеши меня (приходи ко мне в гости)

Она очень хорошая девочка, просто замечательная. Если б только она чуть больше мне нравилась. Терри однажды сказал, что характер не отфачишь, когда Голли заявил, что у его девчонки из школы хороший нрав. Мы познакомились в магазине пластинок «Голден олдиз» на Хеймаркете. Она спросила у продавца старую запись Стива Харли и «Кокни Ребел» – «Приходи ко мне в гости, рассмеши меня».

– Простите, – ответил тот.

Сам не знаю почему, но я подошел к ней и сказал:

– Это лучшая запись всех времен и народов.

Сначала она посмотрела на меня так, будто хотела сказать «отвяжись».

– Да, у моего брата была эта пластинка, но он переехал и забрал ее с собой. А мне не дает, – сказала она, подняв брови, такие красивые, мягкие и ровные.

– Надо сходить в «Свит инспирейшн» на Толлкросс, – сказал я, – у них-то точно найдется эта пластинка. Я, кажется, видел ее там на прошлой неделе, – соврал я. – Хочешь, могу тебя проводить.

– Хорошо, – улыбнулась она, и я почувствовал, как внутри меня что-то кольнуло. Когда она улыбнулась, ее рот стал четко лунообразным и форма лица изменилась до неузнаваемости.

Иногда она казалась очень даже миленькой. Проблема в том, что девочка она довольно толстая, ну не толстая, а, скажем, крупная, и волосы у нее светлые, ближе к рыжему. Мы пошли по улице, всю дорогу я стеснялся, что кто-нибудь нас заметит и подумает, что мы гуляем. Хуже всего на свете было бы повстречать Джуса Терри. Не то чтоб она мне не нравилась, просто она не была похожа на тех худышек с большими сиськами из порножурналов, а именно такие мне, в общем-то, и нравились.

Всю дорогу мы говорили только о музыке, выяснилось, что она знает в этом толк. Поговорить о музыке с девчонкой, которая разбирается в вопросе, было просто здорово. В моей школе таких нет, то есть, конечно, должны быть, но я их не знаю. То есть они, конечно, в курсе хит-парадов и всякой херни, но когда начинаешь говорить об альбомах, они молча смотрят, как коровы. Я даже обрадовался, когда и на Толлкроссе Стива Харли не оказалось и нам пришлось идти до Саутуока, а потом аж до конца Лейт-Уока, пока наконец мы не нашли пластинку. Ее имя Сабрина показалось мне очень даже красивым, но мне не понравилось, когда она сказала, что друзья зовут ее Сэб. Сабрина мне больше нравится. Так экзотично и таинственно и не похоже на марку автомобиля, я ей так и сказал. К этому времени я понял, что хочу не только обсуждать с Сабриной музыку, я хочу, чтоб мы сделали с ней это. Это лучший из всех шансов, которые мне когда-либо выпадали, потому что с ней я могу говорить о том, что мне интересно, и ей это не надоест, как всем остальным. Кроме того, с ней я чувствовал себя ужасно расслабленно.

Короче, мы пошли в «Уимпи» выпить колы и съесть чипсов. По тому, как она смотрела на прилавок, видно было, что она съела бы и гамбургер, но она не хотела, чтоб я подумал, что она жадина. В следующий раз мы встретились в «Облаках», в субботу, в тот вечер, когда Голли попался. Она пришла с друзьями. Мы станцевали пару медляков, но в основном сидели внизу и разговаривали о группах. Я нервничал из-за того, что там собрались все мои друзья, и даже обрадовался, когда она сказала, что ей нужно домой, и мы рано ушли, чтобы прогуляться по городу. Думаю, что только Рентон и Мэтти из Лейта видели, как мы уходили. По дороге мы целовались и говорили о музыке. Я проводил ее до Далри, а потом поспешил домой по Горджи-роуд и прямиком в район.

Короче, я все пропустил, пропустил все события. Энди Гэллоуэя, малыша Голли, моего маленького друга, забрали в КПЗ на доследование. Никаких залогов и порук, социальная работа, психиатрическая экспертиза, суд. Вот что бесит меня больше всего, вводит в депрессию, как говорит моя мама: я ничего не могу изменить в ситуации с Голли, и я не в состоянии решить вопрос с еблей.

Я просто знал, что, если я не присуну кому-нибудь в ближайшие недели, нет, дни, я так и останусь девственником, обреченным жить с мамой и папой до конца дней. Ставки пиздец как велики. Я был готов. Более чем. Я только и думал что о сексе.

Секс. Секс. Секс.

Я позвонил Сабрине, и мы договорились встретиться в «Уимпи» во вторник. Мы сидели и целовались, пока я чуть не кончил прям в штаны. Хорошо было, но мало. Я собрался с духом и спросил, не хочет ли она зайти ко мне, послушать пластинки в субботу, когда мама с папой будут в «Тартан-клубе».

Сабрина хитро так улыбнулась и сказала:

– Ну, если хочешь.

Я сделаю это.

Приходи ко мне в гости, рассмеши меня…

Я не мог дождаться субботы. Время тянулось как резина. В среду вечером я вышел из дома, чтобы позвонить ей, хоть это и совсем не круто. Телефонную будку разъебали. Пришлось идти домой и звонить тайком. К телефону подошел ее отец. Я спросил ее срывающимся голосом. Она казалась вполне спокойной, как будто ей пофиг, и я даже засомневался, придет ли она. Мне пришлось говорить шепотом, и я думал, что, если зайдут мама или папа, я немедленно зардеюсь. Потом я старался говорить грубее, как будто звоню приятелю.

Теперь я сомневался насчет ее субботнего визита, хоть она и ответила «да», когда я сказал «увидимся в субботу». Какая тоска.

Потом в цветочном Ньюмана был Топси, который предложил мне пойти в субботу на «Хартс». Нет. Ни в коем случае. Там будет эта Мэгги. Сабрина лучше ее. Я-то думал забраться на нее, когда уедут ее родители. Билли сказал, что они оставили ее в квартире одну, а сами уехали в Блэкпул. Тощая малышка Мэгги, что отшила меня и дала гребаному Терри, как он, во всяком случае, утверждает. Хотя по мне, так это пиздеж. Не может же он трахать всех, у кого есть пихва.

Евреи и неевреи

Топси докапывался всю неделю; в школе, потом на работе, все хотел, чтоб я поехал с ними в Монтроз на «Хартс». Все потому, что в субботу я ходил на «Хибз». Он, наверное, подумал, что я переметнулся. Куда там. Я до сих пор подссываю, когда думаю о том харчке, что я проглотил. Удары и толчки мне пофиг, но это просто отвратительно. Что за дебильная смерть: подхватить гепатит от какого-то уебана из Глазго, придя поддержать «Хибз», которых я все равно, суки, ненавижу! Это даже не по рок-н-ролльному, это тебе не передоз и не крушение вертолета. Представляю Мэгги Орр и всех девчонок из школы: все в черном, стоят вокруг моей могилы, роняют слезы и горько жалеют о том, что им не хватило ума дать мне, пока у них был такой шанс.

Кроме того, что он всю неделю меня поливал, Топси теперь требует, чтоб я снова и снова рассказывал о том, что произошло в субботу. Мы сели в подвале магазина, в подсобке, передохнуть. Пидор Джордж в погребе составляет букеты, мастерит венки.

Наш мистер Мопси очарован Дойлами, Дозо в особенности. Он требует, чтоб я рассказал все по новой: кто первым начал, Дойл или Джентльмен, кто был самый борзый, всю эту хуйню. Рассказывать сначала было ничего, даже весело, но потом – голова пухнет.

Чтобы сменить тему, я заговорил о нашей группе.

– Знаешь что, прошлой ночью мне в голову пришла отличная мелодия, – говорю.

Тут Топси примолк и задумался. Потом он потянул воздух сквозь большие передние зубы, как всегда делает, когда собирается что-то сказать.

– После прошлого раза мой старик больше не пустит нас репетировать у нас дома.

Удивил, бля! Этот урод собрал там всех телок, Мэгги Орр и т. п. Мне жаловаться не на что, но его комната напоминала Сент-Джеймс-Центр. Мы все перевозбудились, стали выделываться, выкручивать громкость на усилках, в итоге его старик просто нас выгнал. Группа, бля.

– Да-да, моя старушка тоже недовольна, – признался я. – Все равно у меня репетировать без понта, старик лезет без конца. Мне даже гитару у него не отнять. Нужно просто всю дорогу играть у Малка. Так будет реальнее. А то пока он дотащит свою установку и расставит барабаны, уже пора ее складывать.

– Вот его старушка обрадуется, – сказал Топси, отламывая кусочек от «Кит-Ката» и опуская его в кружку с чаем.

– Да, согласен, это запара.

Хотя что теперь не запара. Сидим здесь, в «Магазине для садоводов и цветоводов Ньюмана», когда надо репетировать. «Мухлеж» должен и может стать лучшей группой всех времен, но мешает такой вот бред. Хотя теперь лучшее время на работе – перерыв, когда можно сесть и обсудить важные дела.

– Вся проблема в нашем районе, – решил Топси, – стены слишком тонкие. Пукнешь – у соседей слышно. Если б мы жили в большом доме с подвалом или гаражом, как этот старый еврюга, – он указал большим пальцем вверх, где был магазин, – мы бы уже были как «Джем», бля. Они бы нас разогревали.

Я испугался, что пидор Джордж услышал его, потому что Топси чуть не прокричал это, так что я выглянул из подсобки. Джордж все корпит над цветочками, издавая странный свист сквозь зубы. Я вернулся в подсобку и, понизив голос, сказал:

– Ньюман не еврей, Топс. Он – протестант, как и мы.

Топс посуровел лицом.

– Да ты наполовину католик, – с осуждением в голосе сказал он, – по материнской линии.

– Ебанись ты, фанатик хуев, моя мама и в церкви никогда не была, а отцовская родня – все из Оранжевых, хотя мне, в общем-то, похуй. И Ньюман тоже протестант, – я указал на потолок. – Он же староста прихода, еб твою.

Топси щелкает по кончику носа.

– Это он так хочет думать. Он ходит в нашу церковь для маскировки. Если бы такие, как Жидман, ходили в синагогу, они б сюда и носу не казали. Поэтому они и пробираются в протестантские общины, чтобы это не так бросалось в глаза. Он хочет, чтоб ты думал, что он один из нас, но это не так.

Как раз в этот момент Ньюман спустился по лестнице, мы услышали, когда он уже сходил по последним двум ступенькам. Он и впрямь умеет подкрасться. Бочком войдя в узкую подсобку, словно рак, он навострил жальце.

– Давай-ка! – У него птичье личико с острым клювом и острыми бегающими глазками. – Нужно доставить несколько заказов, – сказал он мне.

Вот вам несправедливость мира. Ньюмана поносит Топси, но тому плевать, достается все равно всегда мне. Я, как последний мудак, в любую погоду рулю на велике, доставляю заказы ленивым буржуям, которые никогда не дают чаевых и смотрят на тебя как на собственную гребаную прислугу. Если б мне не нужны были деньги на «маршалловский» усилок, он мог бы засунуть свою работу себе в сраку. На «фендере стратакастере» через говенный комбик не поиграешь.

Я здесь гребаный работничек. Топси только расставляет все по полкам в торговом зале наверху или загружает венки, которые Ньюман развозит по кладбищам и крематориям. Если мы оба на месте, доставку всегда поручают именно мне. Иногда даже посылают в магазин на Горджи-роуд.

Зато мне не придется вступать с Топси в политические дебаты. Он придерживается сомнительных взглядов, но в основном чтобы подразнить окружающих, шокировать их. Люди не всегда в него врубаются. А мне есть за что его благодарить, он подкинул мне эту работенку.

– Итак, Брайан, – прогнусавил Ньюман, – пойди наверх и посмотри, чего на полках не хватает. Тебе понадобится ящик черенков ананаса, это я тебе сразу скажу, и еще садовый горошек.

– Заметано, – весело ответил Топси и пошел расставлять все по полочкам.

Поднимаясь за ним по лестнице, Топси поставил Ньюману рожки. А вот к некоторым жизнь повернулась задом: сучара будет сидеть в теплом уютном магазине, забалтывать Дебору или Вики, смотря кто там помогает сегодня старушке миссис Бакстер. А я тем временем должен рисковать жизнью, пробираясь сквозь плотные потоки машин на перегруженном велике между Мерчистоном и Колинтоном.

Ящики для цветов разложены на полу хранилища, где свистящий пидор, облаченный в обычный зеленый комбез, составляет свои цветочные композиции. Это он тоже делать умеет; его руки стремительно сгибают и мнут стебли, и настоящее произведение искусства готово за какие-то несколько минут. Я бы даже не знал, с чего начать. Я смотрю на адреса, наклеенные на каждый ящик, и начинаю планировать маршрут. Сегодня не так уж все худо. Начать лучше будет с самых дальних в Колинтоне и постепенно возвращаться обратно. Так бодрее получается. Хуже всего бывает по утрам в субботу, когда мы с Топси работаем попеременно: одну неделю он, другую – я. Несколько раз то он, то я опаздывали на автобус «Хартс», особенно если это игра далеко на выезде и им приходилось отправляться пораньше.

Когда я устроился на работу, Топси проинструктировал меня насчет пидора Джорджа:

– Он старый гомосек. То есть за жопу в темном углу он тебя хватать не будет, но по тому, как он говорит, жеманничает и сюсюкает, видно, что он пидор.

С губ старика Джорджа слетела слюна и оросила мне лицо, как из водяного пистолета, которым он опрыскивает свои композиции. Указав на один из ящиков, он сказал:

– Сперва отвези этот заказ миссис Росс, сынок. Она уже звонила справиться.

Лизоблюд голимый.

В общем, я стал загружать старый, с черной рамой велик для доставки, а сверху доносился громкий смех Топси и Деборы, такой симпотной студенточки.

Выпить и забыться

Я опаздываю, и все из-за пуделька миссис Росс в воротничке из шотландки. Он постоянно цапает меня за ботинки. На этот раз он зашел слишком далеко, поцарапал кожу на ноге, а может, даже порвал штанину. Тварь заебала не на шутку, короче, я бухнул ящик с заказом прямо на него. Ублюдок взвизгнул и стал с воем пытаться выбраться из-под тяжелого ящика. Надеюсь, хребет ему переломало.

Жирная свинья, его хозяйка, подошла к двери.

– Что случилось? – проскрипела она. – Что ты с ним сделал!

Она приподняла ящик, и чмо вертлявое скрылось за дверью.

– Простите, – улыбаюсь, – я не специально. Он укусил меня за ногу, и я с испугу уронил ящик.

– Ты… ты… дубина…

Я давно уже понял, что в таких случаях лучше всего сохранять спокойствие и просто повторять одно и то же. Мой старик рассказывал, что так их учили в профсоюзе вести переговоры.

– Он укусил меня за ногу, от неожиданности я случайно уронил ящик.

Она посмотрела на меня с нескрываемой ненавистью, повернулась и загромыхала за собакой.

– Бедняжка… бедненький… мальчик мой…

Я нисколько не рисковал остаться без чаевых, потому что старая сучка хоть и жирна до дури, задаром и не пернет. На Слейтфорд-роуд я наглотался газов из наебнувшейся выхлопной трубы рейсового автобуса: спасибо транспортной компании Лотиана. Потом я, правда, получил десять шиллингов от миссис Брайан, что, конечно, подбодрило меня, но вернулся я в магазин в Шэндоне уже после закрытия.

Все стояли на улице, чтоб поскорее закрыться. Ньюман смотрел на часы с таким лицом, будто прямо под нос ему пустили шептуна.

– Давай пошевеливайся, – пропищал он.

Топси и Дебора хихикают, а миссис Бакстер вся выпучилась и смотрит на часы, копируя начальство. Суки, смотрят на меня, типа, они задержались здесь по моей вине, притом что я единственный, кто работает по-настоящему. Я подумал, что круто было бы посмотреть, как Ньюману дают по ебалу, или лучше даже, как он сам поедет на этом велосипеде и как рейсовый автобус размажет его вперемешку с великом по дегтебетону Слейтфорд-роуд.

Мы с Топси смотрим, как Дебора удаляется по улице. Гулять бы с такой телкой, вообрази только! Мы провожаем ее взглядами до моста Шендон.

– Пялил бы ее семь дней в неделю, – сказал Топси, – у нее, правда, есть парень.

– Да уж, наверно, – кивнул я, восхищенно глядя, как она идет на высоких каблуках и тонкие лодыжки расширяются к икрам. Юбка, хоть и ниже колена, была так узка, что позволяла заценить всю сочность ее бедер и задницы. Мы изобрели целую систему, как заценивать ее и Вики: сиськи видно, когда стоишь на стремянке и забиваешь верхнюю полку, а ноги – когда работаешь на нижней. Однажды в субботу утром, когда работала Вики, она пришла в мини и белых трусиках, настолько крошечных, что по обе стороны виднелись завитки лобковых волос. Я думал, что упаду в обморок. Той же ночью я дрочил на это дело и выстрелил столько молофьи, что решил было ехать в больницу, ложиться под капельницу, как-то восстановить баланс жидкостей. Волосы с ее пизденки – только подумать. Но хватит.

– Ты домой? – спрашиваю Топса.

– Нет, увидимся завтра. Я иду к своей тетке на ужин, останусь у нее.

У Топси совсем недавно развелись родители, поэтому он больше времени проводит у тетки в Уестер-Хейлз. Мы расстались, и я перебежал через Слейтфорд-роуд и спустился по ступенькам. Изнывая от голода, я притормозил у «Стар-фиш-бара», купил картошки и отправился дальше по Горджи-роуд. Я уже прошел мимо пивняка и свернул к району, когда увидел, что они идут мне навстречу.

Первой я заметил Люси, ее светлые волосы блестели на солнце, как запаленный магний в химической лаборатории. Вот бы у меня были такие волосы: светлые, да, но с тем решающим оттенком, который отличает настоящих блондинов от полуальбиносных молочных голов. На ней желтовато-коричневые короткие брючки до половины икры и желтый топик, через который виден лифчик. На поясе завязана белая куртка. Приглядевшись, рядом я заметил знакомую копну мелким бесом вьющихся волос. Они идут чуть в отдалении друг от друга, как будто только что поругались. Лицо у Люси суровое и решительное. Красавица и чудовище. Она могла бы найти себе и получше – это точно. Секите, это, конечно, во мне ревность заговорила, и, наверное, это значит, что она должна быть со мной, а не с этим ослом.

Увидев меня, они немножко приблизились друг к другу.

– Люс, Тез.

Волосы у Люси зачесаны назад, а кожа – что лучший бабушкин фарфор, это если б у моей бабушки был лучший фарфор.

– Так-так, – сказала она, глаза ее сверкнули, а уголки губ поникли от обиды.

Терри так распрыгался вокруг меня, сразу видно – что-то ему надо.

– Хээээййй… мистер Юарт! Молочная голова! – И тут он как будто задумался. – Ты как раз тот, кто мне нужен. Скажи ей, Карл. – Он кивнул на Люси.

– Даже не начинай, Терри, – зашипела на него Люси, – оставь.

– Нет уж, отчего это не начинай. Ты выдвигаешь мне обвинения. Нельзя обвинять людей, если ты не можешь выслушать правду!

Тут он вскочил, сучара, на своего конька, голос у него окреп, в нем послышались нотки обиды и возмущения. Теперь точно ясно, что он чего-то от меня хочет.

Люси сердито посмотрела на него и сказала, понизив голос:

– Это не я, это Памела, я тебе уже говорила!

Это было похоже на рычание, отчего я вспомнил о Пайпере Росс, том пуделе, на которого я бухнул сегодня коробку.

ГРРРРРРР!

– Так, значит, этой корове ты веришь больше, чем мне, своему жениху! – Терри сплюнул, встал руки в боки и закачал головой, напомнив мне раздосадованного футболиста, который не ждет справедливости от предвзятого судьи.

Люси смотрит на него секунду-другую, потом переводит глаза на меня.

– Карл, он правду говорит?

Я посмотрел на них обоих:

– Неплохо было б знать, о чем вообще речь.

– Он, – она кивнула на него, не сводя с меня глаз, – увел из «Облаков» какую-то девочку. Из вашей школы!

Люси ходила в другую школу, да и оттуда ушла в прошлом году, так что наших девчонок может и не знать. Девочка из нашей школы. Задавала Каролин, ходит со мной вместе на художку. Всякий раз, как она входит в класс, глаза малыша Голли чуть из орбит не выпрыгивают. Я о ней не особо высокого мнения, но тела она сытная. Лоусону опять повезло.

Терри подмигнул мне через плечо и пошел на другую сторону улицы, качая головой и бормоча про себя:

– Я лучше пойду, не буду соваться, лучше ничего не говорить…

– Вот это была бы новость, – фыркнул я, надеясь, что Люси поймет юмор, но ей не до того. Так что я прочистил горло и сделал, как учил меня старик, когда на переговорах на тебя оказывают давление и приходится врать. Смотри прямо на переносицу, между глаз. Сфокусируйся на этой точке. Им кажется, что ты смотришь в глаза, но это не так. – По правде говоря, – начал я и сразу понял, что это ошибка. Нельзя начинать с «по правде говоря», потому что это означает, что ты стопудово врешь. Мой отец научил меня этому, так ведут переговоры профсоюзники. Однако я продолжил: – Я был бы только счастлив, если б он ушел с какой-нибудь девочкой из школы.

– Это что еще значит? – Ее прекрасные огромные глаза сузились до ядовитых, сочившихся ненавистью щелочек.

– Да не пришлось бы больше слушать его бесконечные рассказы о тебе. Люси то, Люси это, вот увидишь, когда мы поженимся…

Она обернулась на Терри, который все качает головой, весь такой обиженный и грустный. Она снова посмотрела на меня:

– Правда… он так и говорит?

– Верняк.

Она уставилась мне прямо в глаза и смотрела так секунду или две, и если б посмотрела еще подольше, то поняла б, наверное, что я ее развожу. Но она снова стала смотреть на Терри. Я хотел сказать ее большим грустным красивым глазам: нет, Люси, Терри мудак. Он относится к тебе как полный гондон, постоянно делает из тебя дурочку. А я люблю тебя. Я буду носить тебя на руках. Только позволь мне прийти к тебе и засунуть по самые гланды.

Невозможно представить, чтоб такая девочка, как Сабрина, была бы настолько легковерна и лишена достоинства. Тут-то и понимаешь, почему говорят, что любовь слепа. Люси, наверно, и вправду его любит: бедняжка, корова охуевшая. Во всяком случае, он нравится ей настолько, что она готова поверить в свою любовь, что, по сути, то же самое.

Она перешла дорогу, подступила к нему, хотела взять за руку, но Терри отвернулся и поднял руки так, чтоб она не могла достать. Отмахнувшись от нее, он порулил ко мне, а она поплелась за ним в слезах. Тут Терри развыступался:

– …доверие!… нужно доверять человеку, с которым ты общаешься! С которым ты помолвлена!

– …но Терри… послушай… я не хотела…

– Я на все согласился! Вот что убивает меня больше всего! Я сказал, что не буду больше ходить на футбол! Я сказал, что найду другую работу, хоть мне и нравится теперешняя! Я сказал, что постараюсь откладывать!

– Терри…

– Только я и иду на уступки, – бьет себя в грудь Терри, – и на тебе, пожалуйста! Имеется в виду, что я ушел с девчонкой, которую в жизни не видел!

– Я просто хотела сказать… – Люси пытается вставить хоть слово, но, по сути, сама уже должна знать, что Терри на полном скаку не остановишь.

В его сучьих глазках заблестел безумный огонек.

– Уж коли меня обвиняют в несовершенных грехах, может, мне действительно загулять с другими девчонками. Спокойно могу себе позволить, – сурово закончил он и посмотрел на меня. – Спокойно могу себе это позволить, а, Карл?

Сссспокойно, прошипел он, как гадюка.

Я молчу, а Люси уже оправдывается:

– Прости меня, Терри, прости…

Терри резко останавливается.

– Но не стану. И знаешь почему?

Люси не сводит с него испуганного выжидающего взгляда: глаза распахнуты, рот открыт.

– Знаешь почему? Знаешь? А?

Она силится понять, о чем это он.

– А хочешь знать? Хочешь знать почему? А? Скажи! Хочешь?

Она медленно кивает ему. Мимо проходят двое парней, они смеются про себя. На меня уже никто не смотрит, я не могу сдержаться и пропускаю улыбочку.

– А я скажу тебе почему. Потому что я – дурак. Потому что я люблю тебя. Тебя! – Он с упреком ткнул в нее пальцем. – Только тебя и никого больше!

Они стоят посреди улицы и смотрят друг на друга. Я отошел на пару шагов, мало ли кто пойдет мимо. Парень в рабочем комбезе вышел из пивняка и смотрит на них. У Люси дрожат губы, и, богом клянусь, у Терри как будто слеза наворачивается.

Они заключают друг друга в объятия прямо посреди улицы напротив пивняка. Мимо, просигналив несколько раз, проехал микрик. Из окна высунулся парень и прокричал:

– ОТЛИЧНО ПРИСТРОИЛСЯ!

Терри смотрит на меня через плечо Люси, и я жду, что он подмигнет, но он, похоже, так увлекся своей игрой, что не хочет ломать ритм. Они с Люси обмениваются глубокими многозначительными взглядами, как пишет Кэтрин Куксон в своей книжке, которую тетя Аврил дала почитать маме. С меня довольно, я поворачиваюсь и начинаю удаляться.

– Карл! Стоять! – орет Терри.

Уже издалека я вижу, как они целуются. Оторвавшись, они обмениваются фразами. Люси лезет в сумочку. Вынимает кошелек. Достает банкноту, синенькую. Дает ее Терри. Еще один глубокий взгляд. Еще пара фраз. Поцелуй в щеку. Они расходятся, повернувшись одновременно, чтобы помахать ручкой. Терри посылает воздушный поцелуй. Тут он скачками добрался до меня. Люси снова оборачивается, но он уже набросился на меня, и мы боремся и пихаемся.

– Ты просто звезда, Юарт! Я должен тебе проставить, заслужил. Ты спас мою задницу! Пойдем, бутылка молока за мой счет! – Он помахал пятеркой. – То есть за Люсин, конечно, ну, ты меня понимаешь, – заржал он.

– Больше на меня не рассчитывай, Терри, – говорю, а сам не могу сдержать смех, хватаю его за воротник «левисовской» куртки и мочу о фонарный столб. Тут я попытался перейти на серьезный тон: – Я не собираюсь врать ей, чтобы выгородить тебя.

– Да ладно, дружище, ты знаешь правила, – сказал он, мягко высвобождаясь от моей хватки. – Друзей надо поддерживать. Ты же сам нас этому научил. – Все он, конечно, пиздит. Вообще охуел – совать нос в мои заповеди. При этом мы оба знаем, что это сработает, и ничего тут не поделаешь. Мы друзья. – Так что не выпучивайся. Прикинь, возвращаясь к телочкам, я слышал, что ты срулил втихую из «Облаков» с рыжей крошкой, – сказал он гнусаво.

Я молчу. Лучше ничего не говорить. Пусть он сам прочтет на моем лице что хочет.

– Ага! Да тут другая история! – Он закивал с понимающим видом. – Похоже, тебе самому скоро понадобятся алиби!

– Это еще почему?

– Эта крошка, Мэгги Орр, все еще сохнет по тебе, – на полном серьезе сказал он и подмигнул.

– Пиздеж, – говорю. Я б и рад поверить, но на одни грабли два раза не наступают, как сказал бы мой старик. – Почему ж тогда она меня отшила, а с тобой вписалась?

Терри развел локти и потер ладони.

– У меня дар – убалтывать, старичок, – объяснил он, – но ты схватываешь на лету. Ну и шоу мы откололи с Люси. Вскорости малышка Мэгги тебе даст. Стопудово. Мне-то больше нравится ее подружка, Гейл. Та, очкастенькая, ты ее видел. Подожди, ты еще заголишь ей задницу… ты ведь еще тот ебака, – говорит он, медленно проводя языком по губам. – Так вот, расклад, который устроит все стороны. Ты с той телочкой из «Облаков» и я с Люси гуляем в законе, а на стороне мы жарим Мэгги и Гейл. По мне, так просто – заебись!

Может, так действует его ухмылка во всю харю, его энтузиазм насчет всего и, конечно, сам факт, что я уже отчаялся хоть кому-нибудь присунуть, но подобный расклад кажется мне не самым худшим.

На горизонте замаячил шпиль церкви, вот мы и в районе. Терри настаивает, чтоб мы пошли в «Улей». Я в пабах не так чтобы часто бывал и ни разу еще в «Улье» не пробовал заказывать.

– Пойдем, дрочила, когда ты станешь завсегдатаем в «Улье», все крошки будут под впечатлением. Нельзя всю жизнь оставаться школьником, – улыбнулся он и добавил с осуждением: – Говорят, ты хочешь остаться в школе.

– Не знаю еще, это зависит от моей…

Мне так и не удалось объяснить.

– Потом ты пойдешь в колледж – та же школа, потом станешь учителем и вернешься в школу. Так ты никогда и не уйдешь из школы. И денег у тебя не будет, – сказал он, понизив голос. Мы уже поднимались на холм мимо магазинов к низенькому домику паба. Тут он остановился и положил руки мне на плечи. – И вот что я тебе еще скажу, дружище: небольшую формулу, которой в школе меня так и не удосужились научить. Малюсенькое такое математическое решение, которое помогло бы сохранить мне кучу времени и уберечь от множества неприятностей, вот оно: нет бабок равно нет телок. – Он отошел, весь такой довольный, подождать, пока это просочится мне в голову. Тут он всунул мне полученную от Люси пятерку: – Пойди к стойке и закажи две пинты лагера. Вот так: «две пинты светлого», – низким голосом сказал он, – а не «две пинты светлого», – повторил он высоким визгливым тоном. – Не заставляй меня краснеть, как этот ослик Голли. Я привел его сюда, он пошел к стойке и говорит: мистер, пожалуйста, две пинты пива, как будто шоколадку попросил.

Бывал я и в пабах, и в «Тартан-клубе» был сто раз.

– Знаю я, как выпивку заказывать, хуесос ты гребаный.

Короче, мы зашли, и я направился к стойке. Путь показался мне неблизким, и все вокруг смотрели на меня, будто говоря «до восемнадцати ему еще расти и расти». Когда я добрался, бармен уже кивнул мне, и я почувствовал, что голос у меня срывается.

– Две пинты светлого, пожалуйста, старина, – прохрипел я.

– Горло болит, приятель? – смеется бармен, а за ним и Терри и еще пара пацанов у стойки.

– Да нет, просто… – почти пропищал я, и все чуть не обоссались от смеха.

Все равно нам наливают, и Терри садится в углу. Руки у меня дрожат, и по дороге к столику я разливаю чуть не полкружки.

– Отлично, Карл, молодчина. – Терри поднял кружку и сделал большой глоток. Тут он закачал головой. – Сучка эта Памела, все пиздит про меня Люси.

– Она всего лишь защищает свою подружку, Терри. У девчонок ведь такие же правила.

– Ни фига подобного, – замотал головой Терри, – у телок все по-другому. Нам их игры не понять, Карл. Сучка хочет, а ее никто не фачит. Вот потому она так и озлобилась, что Люси помолвлена. Тут есть и моя вина, нужно было с ней разобраться.

– Как?

– Да просунуть ей в промежность, чтобы рот свой заткнула. Хочешь фачиться – твои проблемы. В этом разница между мужчинами и женщинами. Если телку никто не кроет, она становится злобной и завистливой. У нас все иначе, – говорит он и делает большой глоток. – Сдачу на базу, хитрый засранец, я возьму еще.

Я передал ему купюры и монеты, и он поскакал к бару. С трудом проглатывая, я попытался прикончить пинту или хотя бы заметно отпить, пока он не пришел с добавкой. Когда он явился с пивом, у него уже явно было что-то на уме.

– Слушай, Карл, я вот что подумал: мне либо самому придется эту Памелу оприходовать, либо попросить кого-нибудь. Ты уже занят, так что мне, может, за Бирреллом послать? Хоть отвлечется от нашей Ивон на время. Представь себе, как этот ананюга, типа, телку забалтывает. – Терри блестяще изобразил Биррелла, его сжатую, монотонную манеру: – Я Билли. Живу в Стенхаусе. Играю в футбол, занимаюсь боксом. Приходится много тренироваться. Беспредел. Хорошая погода. Не желаешь вступить со мной в половой акт?

В общем, сидели мы там, обоссывались от смеха, одна шутка шла за другой. Мы с Терри, когда раздухаримся, можем хоть для «Монти Пайтона» сценарии писать. После третьей пинты я позвонил домой и сказал маме, чтоб она оставила мне поужинать и что я приду попозже. Сказал, что перекусил в «Звездах». Она ничего не сказала, но я понял, что она не слишком довольна. Когда я вернулся, к нам подошел какой-то мужик. Терри заставил меня покраснеть, сказав, что это дядя Мэгги, и представив меня как «близкого друга» его племянницы.

– Только никому ни слова! – изобразил он того чувака из «Монти Пайтона», пихая меня локтем и драматически подмигивая.

Хитрый гад, этот Терри, он ее оттарабасил, а меня подставляет! Хотя Алека это, похоже, мало волнует. Он вроде под мухой.

Кружки пошли одна за другой, я раскраснелся, голова отяжелела. Когда я встал, бармен улыбнулся, типа, заметил, что я надрался. Когда мы вышли из паба, на свежем воздухе я прихуел немного. Помню, как по дороге я пел «Славные сердца», а Терри – «Слава „Хибз“», каждый свое. Потом не помню ничего.

Утром я проснулся на Терриной кровати, на покрывале, одетый, слава яйцам, дома у его мамы.

В голове у меня будто сверлом шуруют – это Терри храпит. Я поднял голову и увидел его кудряшки. Он лежал здесь же на кровати, валетом. Его ноги прямо у меня под носом, они особо не пахнут, но вся комната загазована его пердежом. Проснулся я со стояком, может, оттого, что хотелось ссать, а может, из-за странного сна про Сабрину, и Люси, и Мэгги. Во всяком случае, не оттого, что спал я в одной кровати с этим упырем!

Послышались шаги по лестнице, и в комнату вошла Террина мама с чашкой чая в каждой руке. Я притворился, что сплю, и услышал только спертое, как от удушья, дыхание и безумное клацанье чашек о блюдца.

– Боже мой, чего это вы объелись… – Она поставила чай на тумбочку. – В ванной черт-те что натворили, пришлось убирать. Это никуда не годится, Терри, просто никуда не годится.

– Отвянь, ради бога… – простонал Терри.

Открыв глаза, я увидел в дверях Террину маму. Она наморщила нос и обмахивалась рукой.

– Здрасьте, миссис Лоусон… то есть миссис Ульрих.

– Твои родители волнуются, где ты, Карл Юарт. Я позвонила от соседей и сказала, что ты у нас. Я обещала позаботиться, чтоб ты позавтракал и отправился в школу. Что до этого, – она указала на Терри, – пора вставать на работу. Ты опаздываешь! Грузовик уедет без тебя.

– Да, да, да… – простонал Терри вслед удаляющейся миссис Ульрих.

Я почесал коки. Встал и прокрался в ванную, прикрывая затвердевший, не дай бог, кто-нибудь засечет меня в коридоре. В тубзике я долго ссал, причем перец пришлось как следует пригнуть, чтоб не нассать на пол, который пах блевантином и моющим средством. Вернулся, а Терри опять заснул, ленивая сука. Да уж, любит чувак на массу придавить.

Я спустился в гостиную. На стуле сидит Террина мама, курит.

– Ну вот, миссис Ульрих, – говорю.

Она ничего не ответила, только кивнула.

– Опять вечерок удался? – послышался голос.

Я подскочил – не заметил Вальтера, отчима Терри, он сидел в углу, читал «Дейли рекорд». Терри с ним не ладит, но мне кажется, он вполне. Меня прикалывает, как он говорит с немецким акцентом на смеси привычного шотландского диалекта и расфуфыренного формального английского. Терри беднягу просто ненавидит.

– Ну да, мистер Ульрих…

Тут входит Терри. Видать, заволновался, что мы станем говорить о нем, что мы наверняка б и сделали, не заявись он. Прошел мимо матери, зашел в кухню, открыл холодильник, достал бутылку молока и приложился к горлышку.

– Терри, – закричала мама, – возьми стакан! – Она в отвращении закачала головой, а потом спросила, будет ли он яйца с сосисками.

– Да, – ответил Терри.

– Тебе то же, Карл?

– Отлично, миссис Ульрих, – сказал я и скроил доброжелательную такую улыбочку, но она осталась без ответа.

– Мама просила тебя зайти домой перед школой, – предупредила она.

Я подхихикиваю, еще поддатый с вечера. Бухали в «Улье»! Я и Терри! Напились!

Видно, что Террина мама недовольна и готовится что-то высказать. Вся такая напряженная. Атмосфера накалилась, это чувствуется за версту. Когда уже будет казаться, что ты проскочил, ее наверняка прорвет. Так делают все мамы. У моей особенно хорошо получается. Думаешь, что удастся улизнуть без капанья на мозг, и вдруг бах! Тебя отправляют в гребаный нокаут! Вот тебя и надули. И все равно мама – лучший друг на всю жизнь. Терри, должно быть, жутко не по себе, оттого что какой-то чувак сидит там, где должен быть его настоящей отец. Я б, наверно, помер.

– Какого грохоту вы ночью наделали, – сказала Терри миссис Ульрих. – Весь дом разбудили своим ором чертовым.

– Да, – сказал Терри.

– Мистер Дживонс из соседней квартиры барабанил в стену!

– Я ему ебло-то начищу, сучаре, – негромко сказал Терри.

– Что? – Она выскочила из кухни, как черт из табакерки.

– Ниче.

– Это никуда не годится, Терри! – сказала миссис Ульрих и вернулась на кухню.

– Понеслось! – рявкнул Терри.

Не любит Терри, когда ему капают на мозг, а кто любит, но и его можно понять, нам и так тут не по себе. Хочется немного оклематься. Ее затея вставить Терри, когда у него гости, – большая ошибка. Терри так вцепился в ручки кресла, что пальцы побелели.

Его мама снова вынырнула из кухни:

– Это не ночлежка, Терри! Это наш дом!

Терри огляделся, ошарашенный, как будто не поверил:

– Ни хуя себе домик!

Миссис Ульрих выбежала из кухни, руки в боки. Терри, должно быть, привык к этому, он всегда так себя ведет. Да, а я еще действительно как следует бухой. Забавно, что, когда набухиваешься, сам процесс не запоминаешь, зато всплывают какие-то детали.

– Мы хотим всего лишь покоя, я и твой отчим… – Она повернулась к фрицу: – Вальтер…

– Оставь их, Эллис, они просто безумцы, – сказал тот.

– Да заткнитесь вы и дайте наконец покоя, – закричал Терри, выглядывая из-за газеты, – у меня голова раскалывается, на фиг!

Она повернулась и заголосила.

– Ты с кем разговариваешь! – И тыкнула пальцем себе в грудь. – Ты с матерью разговариваешь!

Она уже почти умоляла, как будто хотела объяснить, что она имеет в виду, и он по-своему понял, но она, конечно, не права – ставить его в такое положение перед друзьями. Я посмотрел на него и кивнул на маму, типа, чтоб он не вписывался.

Надо отдать ему должное, Терри и не собирался.

– Да заткнись ты, одно и то же…

Мама Терри замерла и так и стояла, типа, она в шоке. Жесткая она у него, конечно. А в голову мне опять прокралась мыслишка. Я посмотрел на Вальтера и подумал, выдает ли он Терриной маме хоть по праздникам. И еще подумал, вписался бы я с Терриной мамой или как. Может, да, а может, нет, во всяком случае, я бы хотел посмотреть на нее за работой, просто чтобы увидеть, что она делает, когда ее жарят. Она снова исчезла в кухне.

Тут встрял Террин отчим, ему показалось, что он должен вступиться за миссис Ульрих, но на самом деле видно, что ему поебать. Один на один Терри его сделает. Легко. Вальтер понимает, что Терри растет и крепчает, а сам он стареет и слабеет, так что ему тут особо ловить нечего.

– Мы же не запрещаем тебе пить, Терри, – видишь ли, я сам люблю выпить. Но постоянное принятие сверх меры я понять не могу.

– Да я пью, чтоб забыться, – сказал Терри и осклабился, глядя на меня, я ухмыльнулся в ответ.

Вышла мама с завтраком на тарелках. Выглядит аппетитно.

– Не строй из себя дурочку, что значит «забыться»? Чего тебе забывать-то!

– Фиг знает, не могу вспомнить. Похоже, сработало! – сказал Терри, и я показал ему большие пальцы.

Ништяк! Прямо в тему, сука-пиздец! Жаль, что Голли с нами нет, он бы заценил. Классика жанра, просто бест.

– Можешь смеяться, Терри, но это тебе еще аукнется, – выступил отчим.

– Да мы не все время на синем, – хмыкнул Терри, – чаще на наркоте.

Я стал подхихикивать, вибрировать на низком уровне, как новая электробритва, которую моему старику подарили на Рождество. «Ремингтон» называется, ее еще Виктор Кайам рекламирует, который чертову марку и купил.

– Надеюсь, такими глупостями вы не занимаетесь, вам хватит ума обойтись без этого, – сказала Террина мама, качая головой, и поставила перед нами завтрак. – Ты слышал, Вальтер? Ты слышал? Вот на что обрекает себя Люси. Вот! – Она указала на Терри.

– Когда вы поженитесь, – сурово посмотрел на него Вальтер, – эта девочка не станет терпеть твои выкрутасы. Если ты думаешь иначе – ты видишь все сквозь розовые очки.

– Только ее давай не трогать, – презрительно усмехнулся он, обнажив зубы, – тебя это никак не касается.

Вальтер отвел глаза, мама качает головой.

– Бедняжка Люси. У нее, наверное, с головой не все в порядке. Если б он не был моей плотью и кровью…

– Бля, да заткнешься ты наконец! – заорал Терри, откидывая голову назад, с гримасой отвращения на лице.

Старушка его затряслась, будто у нее припадок.

– Ты слышал? Ты слышал это? Вальтер!

Старый лишь кивнул из-за газеты, которую держал как щит, чтобы не видеть происходящего в комнате.

Миссис Ульрих нависла над Терри.

– Ты как с матерью разговариваешь! С матерью! – Она повернулась ко мне: – Ты так со своей мамой разговариваешь, Карл? – И, не дожидаясь ответа: – Нет. Уверена, что не так. – Она посмотрела на Терри. – И я скажу тебе почему. Потому что он ее уважает, вот почему!

Терри только головой тряхнул и укусил яйцо, из которого брызнул желток прямо на ковер.

– Посмотри на это свинство, Вальтер! – совсем взбесилась она.

Вальтер взглянул, выдавил печальное «фу ты», но на лице его читалось выражение «а хули ты хочешь, чтоб я сделал».

– Готовить надо как следует, – фыркнул Терри. – Мне и на новые штаны капнуло. Я, что ли, виноват, что ты гребаное яйцо сварить не можешь.

– Сам тогда и вари! Попробуй!

– Да, вот это будет номер, – засмеялся Терри.

– Я вот думаю, а что, если ты найдешь себя во флоте, Терри. – Вальтер выглянул из-за газеты. – Хоть готовить научишься. Море будет для тебя хорошей школой, там тебе привьют дисциплину, которой тебе так не хватает.

– На хуй мне флот. Это ж для пидоров. Сидеть на корабле с одними пацанами? Да уж, – фыркнул Терри, подтирая желток на тарелке кусочком хлеба.

Вальтер попытался удержаться на дружеской ноте.

– Нет, это совсем не так. Ты разве не слышал выражение: «У моряка в каждом порту по невесте».

Терри лишь презрительно усмехнулся и метнул резкий взгляд на Вальтера, затем посмотрел на маму, как будто говоря: «Вот, смотри, до чего ты дошла». Однако я рад, что он ничего не сказал, все-таки это его мама, и уважать ее действительно надо.

Вошла Ивон в розовом халате. Заспанная, она кажется совсем малышкой без всякого макияжа, но на удивление более красивой, я ее такой еще никогда не видел. В груди натянулась лямочка, и впервые в жизни я взаправду позавидовал Бирреллу, что он ее отфачил.

– Сигареты есть? – спросила она Терри.

Терри вытащил пачку «Регала» и кинул сигарету Ивон, потом мне, потом маме. Отскочив от ее груди, сига упала на пол. Мама посмотрела на него, нагнулась и подняла.

– Идешь в школу, Карл? – спросила Ивон.

– Ну.

– А что у вас с утра?

– Два урока художки. Я только потому и собираюсь, – говорю.

Миссис Ульрих снова качает головой и говорит, что это, типа, за мода ходить, на что захочется, но ее никто особо не слушает.

– Ну дык, – кивнула Ивон. – А у нас домоводство, потом английский, тоже неплохо. – Она покрепче затянула халатик, чтоб я мельком не заценил ее сиськи. Хотя с сиськами у нее как раз проблема. Ноги зато красивые. – Я пройдусь с тобой, сейчас только соберусь, – говорит.

– Ладно, лишь бы только никто не увидел, как мы будем выходить из дома, – сказал я и засмеялся. – Не хочу, чтоб кто-то подумал превратно. – Я чувствую, что Терри напрягся, и наслаждаюсь каждой минутой.

Ивон улыбнулась и убрала челку с глаз.

– Ну да, можешь понести мой ранец, как в американских фильмах, – сказала она и скрылась в коридоре.

Она, конечно, всю дорогу будет трендеть – Биррелл то, Биррелл это, – но все равно идея неплохая.

Террина мама не унималась:

– Ей еще и пятнадцати нет, а смолит как паровоз. А ты еще поощряешь, даешь ей сигареты.

– Заткнись, – процедил Терри сквозь зубы, отчего «с» прозвучало, как «щ». – Кто кого поощряет, бля? По-моему, это ты как раз не вынимаешь сигарету изо рта. И кто ж из нас оказывает на нее большее влияние?

Миссис Ульрих глубоко вздохнула и посмотрела на Вальтера. Такое впечатление, что она уже перешла стадию досады и раздражения и теперь уже смирилась с судьбой.

– Раньше я думала, что со мной он разговаривает как со своими приятелями в пивной. Я действительно в это верила. Но я ошибалась. Теперь я вижу, что их он уважает куда больше. Он разговаривает со мной как с врагом, Вальтер. – Она окончательно сдулась и плюхнулась на стул.

Присматривая за мистером Ульрихом, я заметил, как он глядит на нее, и видно, что он ненавидит Террину маму. Ненавидит за то, что она сталкивает их лбами: его и Терри.

Впрочем, нам похуям, мы заняты своим завтраком. Правильный завтрак настраивает на хороший лад. Да и с бодуна перекусить необходимо.

Терри потянулся к Вальтеру и щелкнул пальцами:

– Дай-ка сюда эту газетенку. Мы сливаем через минуту.

Мистер Ульрих посмотрел на него секунду-другую, но газету протянул.

Терри откинул голову и загоготал громко, гортанно, злобно, так, как я еще никогда раньше не слышал. Меня осенило, что в этом доме – зона военных действий и бедолаги старики просто уже не в состоянии справиться с Терри. В эту минуту я люблю его, сучару, люблю его мощь, счастлив быть его другом. И все равно не думаю, что хотел бы когда-нибудь стать таким, как он. Ну, если только по части ебли.

Дебютный фак

Мы с Ивон пошли к моей маме, и она приготовила нам кашу, чай и тосты. Я ужасно парился, когда бедняжка Ивон пыталась объяснить, что она не ест завтрак, но моя мама все твердила, что позавтракать – это самое главное, и практически силой ее накормила. Мама сказала, что Билли только что ушел. Ивон расстроилась. Короче, нам надо было как следует поторопиться, иначе нам грозила очередная стычка с Блэки. Бред, конечно: ты можешь прогуливать уроки, даже целые дни, и никто не докопается, но если ты опоздал с утра на две минуты – они в залупу лезут.

Когда мы уже выходили, мама, надев ту же фальшиво-сладкую улыбочку, какую девчонки в школе используют, чтоб кого-нибудь подзавести, выдала:

– Ах да, вчера вечером тебе звонила какая-то девушка. Она не назвалась, просто сказала, что она твоя подруга. – И мама подняла брови и произнесла «подруга» с нескрываемым намеком.

– Уууу! Карл Юарт! Вот ты какой! – завела Ивон, и мама засмеялась, знает, что я смущен.

– Да нет… – запинаясь, начал я. – И что она сказала?

– О, она такая милая, она сказала, что звонит просто поболтать и что встретится с тобой, как договаривались.

– О-го-го! – затянула Ивон.

– Вот и все, – сказала мама, потом как будто вспомнила что-то. – Ах да, она еще поблагодарила за чудесный букет, который ты ей послал.

– Вау… мистер Романтик, – Ивон ткнула локотком мне под ребра, – цветочки, все такое!

Что за на хер?

Я посмотрел на маму, потом на Ивон, потом снова на маму.

Сабрина. Значит, кто-то за ней ухлестывает.

Я никаких цветов не посылал.

– Но… но… я не посылал ей цветов… – промямлил я.

Мама только покачала головой и рассмеялась.

– Это точно, не посылал. Это я придумала. – Тут она улыбнулась. – Однако мысль сама по себе неплохая, не так ли?

И вот я стоял, онемевший от удивления, а Ивон и мама потешались надо мной. Когда над тобой прикалываются друзья во дворе – и то как-то не по себе, но в собственном доме да еще с мамой – это ж совсем херово! Иногда мне кажется, что я появился на этот свет окружающим на забаву. В этом не было б ничего плохого, если б я сам развлекался как надо. Но того, что меня действительно порадовало бы, не происходит.

Короче, пошли мы в школу. Я и Ивон, которая на полгода младше меня, учится во втором классе и идет рядом с дурилкой-девственником. О Билли она особо не болтает, а говорит о том, как ее напрягают все эти скандалы дома. Еще она сказала, что, хоть Терри и брат ей, она ждет не дождется, когда он женится на Люси и переедет. Вальтер нормальный мужик, и к ней, и к матери относится по-человечески, но Терри никак не может к нему привыкнуть. Все время обзывает его нацистом.

Позиция Ивон мне была вполне понятна. Утром я прикололся вполне, но жить так изо дня в день я бы не смог. У меня бы крыша поехала. В общем, мы немного опоздали, но, к счастью, Блэки не дежурил, всего лишь миссис Уолтерс, она не стала докапываться.

– Пошевеливайтесь, вы двое!

– Бежим, мисс.

Я поднялся в класс и большую часть утра шатался по школе еще бухой. Я встретил Билли, и было очень странно, что Голли не видно. Я пробзделся по классу художки, повыпендривался перед девчонками. Вот что смешно: раньше на уроках художки я всегда вел себя довольно тихо, работал добросовестно, корпел над рисунками и лепкой. И тут в подпитии на меня снизошло: на этот урок собираются самые ебабельные телки школы. Те, что по какому-то внутреннему ощущению принадлежат к высшей лиге, их фачат взросляки на зарплатах и машинах. Эмми Коннор, Франсез Макдоуэл, Каролин Уркхарт и лучшая, на мой взгляд, Никола Эйрд – все в этом классе. Это как подиум на шикарном показе, а ты приходишь сюда порисовать и насобирать материала для дрочки. Что касается перспектив их отфачить, они стоят на недосягаемом пьедестале, однако все они милые девчонки, все, кроме Каролин Уркхарт, высокомерной дуры, чьи ставки на бирже секса чрезмерно завышены. Не то чтоб я не позволил ей у меня отсосать. Тут я вспомнил о Терри и о том, что она была с этим грязным ублюдком. Бедняга Голли, у него прямо фонари загорались, когда она была рядом. Он даже пытался перевестись на художку, чтобы быть поближе, но его не пустили из-за успеваемости.

Я посмотрел на нее, прямо уставился, борзый с пьяных глаз, и она отвернулась, знает, что я друг Терри, что я тоже знаю. Потом Ники и Эмми стали смотреть на рисунок в моем альбоме – это будет обложка первой пластинки, которую запишет наша группа «Мухлеж». Я заценил сиськи Эмми и представил, как сую промеж них свою шишку, как тот чувак из Лейта, Террин приятель.

– Что это, Карл? – спросила Никола.

– Это обложка для альбома нашей группы. Если мы, конечно, соберемся его когда-нибудь записать, – смеюсь я.

Я могу смеяться, потому что знаю, что мы это сделаем. Я в этом не сомневаюсь. Я сделаю все, что нужно. Если б я мог быть настолько же уверен в других вопросах.

Никола улыбнулась и посмотрела на меня, как на своего придурковатого дедулю.

– Я тут видела тебя с гитарой, – сказала Эмми. – С вами еще играет Мальком Тейлор, брат Анджелы.

– Ну да, он барабанщик. Отличный притом, – соврал я.

Малки едва палочки держит. Но ничего, научится.

Эмми посмотрела на меня и придвинулась, ее волосы чуть не коснулись моей щеки. Ники тоже подошла поближе, ее рука уперлась мне в плечо. Я почувствовал аромат духов и этот безумно свежий девичий запах. В воздухе не осталось кислорода, и уж точно он испарился из моих мозгов. Я подумал, что круто было бы назвать так песню: «Безумно свежий девичий запах». Немного хеви-металлом отдает, правда.

– А откуда взялось это название, «Мухлеж»? – спрашивает Эмми.

Я испугался, что если начну сейчас говорить, то губы мои зашлепают, как старые ворота на ветру. Собравшись с силами, я принялся рассказывать историю о том, как мы с Топси играли в карты в автобусе по дороге на выездной матч «Хартс». Как из-за игры поднялась буча, щелк – и один парень разбил другому нос. Мы как раз искали название, и когда один чувак постарше закричал: «Пиздиться из-за мухлежа смешно», – мы просто посмотрели друг на друга, и дело было решено.

– Я бы послушала вас как-нибудь, – сказала Эмми. – У вас есть запись?

– Ну да.

Тут подошла миссис Харт:

– Давайте-ка за работу, рисунки сами не нарисуются.

Я был так близок к тому, чтобы сказать: приходите ко мне. Ебать! Только представить: Сабрина, Мэгги и Эмми, всех за раз!

Шанс ускользнул вместе со звонком на перемену. Но потом я бы пригласил ее, и, наверное, она скажет да, или нет, или: принеси кассету в школу. Ее подружки не будут торопиться с оценкой, не будут улюлюкать, как некоторые телки, я тоже буду на спокойствии. Если б мне удалось кого-нибудь отпипонить хотя бы раз, тогда бы напряжение спало и я бы стал править миром!

На географии я забил на дельту Ганга, чтобы записать текстовочку для новой песни. География – лучший предмет. Куда поехать, что посмотреть. Когда-нибудь я везде побываю. Но сейчас я в песенном настроении. Я принялся писать про «Безумно свежий девичий запах», но вскоре у меня задымился.

После очередного лирического куплета Макклаймонт меня засек:

– Итак, Карл Юарт, поделись с нами, чем это ты занят.

– Пожалуйста, – я пожимал плечами, – это песня для группы, в которой играю, «Мухлеж». Называется «Нет оценкам». Слова такие: мне не нужно «отлично», «неуд» тоже не нужен, мои друзья обходятся и без оценок… пойми, диплом мне получать в облом…

Раздались смешки, хотя Макклаймонт, надо отдать ему должное, смеялся громче всех.

– Ну что ж, Юарт, я как раз собирался посоветовать, чтобы ты не строил планов стать географом. Но теперь, послушав твои пробы пера, я полагаю, тебе следует посвятить себя песенному жанру.

Тут мы все посмеялись. Макклаймонт нормальный. В первом классе я его ужасно не любил, но когда становишься старше, понимаешь, что он прикольный. Я и на «Тайни» его видал как-то. Хорошо бывает посмеяться на уроке.

Однако после обеда вся моя уверенность испарилась и я почувствовал себя херово: усталый, раздраженный, боялся собственной тени. Дойл глянул на меня в коридоре, и я не понял, чего это он, – то ли мы, типа, друзья, то ли он узнал, что я за «Хартс». Так или иначе, я на его взгляд не ответил. Пиздец какой он жуткий, этот чувак.

Вечером в пятницу я остался дома, смотрел телик, потом записывал музон и играл на гитаре. Когда мама с папой пошли в кино, я позвонил Малки, нашему барабанщику. Я хотел сказать ему, что телочки что-то уже пронюхали, а это верный знак, что о группе идут разговоры. Он прямо весь встрепенулся.

– Эмми Коннор хочет нас послушать, – ахнул он взволнованно.

Потом я сказал ему, что нам придется больше репетировать у него, и он попритих.

То, что в субботу утром я никуда не пошел, вызвало у моих стариков легкие подозрения. Обычно, если я не работал в лавке и не отбывал на выездную игру, я отправлялся в город побродить по пластиночным магазинам. Отец спросил, не хочу ли я сходить с ним на матч «Килмарнок» в Броквилле, но я не вписался. К вечеру, когда он вернулся, я превратился в комок нервов. Они планировали пойти на вечеринку, и как же долго они собирались. Они все еще сердились на меня за то, что не пришел ночевать в четверг. Они не были против, если я оставался в гостях, но я нарушил два правила. Первое – не оставаться в гостях, если утром надо в школу. Второе – я не позвонил им сказать, где я буду. Дурацкое правило, потому что никогда не знаешь, где окажешься, а оказавшись, обычно уже настолько бухой, что и не позвонить.

Мне пришлось пообещать родителям, что я не пойду с пацанами в «Облака» или в город. Я сказал им, что весь вечер буду дома, схожу в «чиппи» за мясным пирогом, маринованным чесноком и бутылкой «Айрн-Брю». Да, потом я выну немного фарша и запихаю туда жареной картошки и так и поужинаю под какой-нибудь фильм ужасов. Да, конечно, я еще, может, возьму маринованное яйцо.

Думаю, они поняли, что я что-то задумал. Наконец они ушли, и я рванул почти сразу за ними, конечно, в «чиппи», но чтобы встретить Сабрину. Сердце у меня забилось, когда пришла первая шестерка и ее в ней не оказалось. Я обломался, потом расслабился, потом снова обломался, потом завелся, потому что почти сразу подошел следующий. Она вышла из автобуса в черном таком жакете. В нем она так круто смотрелась, такая взрослая. И накрашена она по полной. Я оценил, она выглядит как первоклассная телка. В «Облаках» она выглядела совсем по-другому, и уж что-что, а накраситься она умеет.

Я даже слегка припух и на минуту почувствовал себя маленьким мальчиком рядом со взрослой женщиной. Зато теперь она мне очень даже нравится. Мы обнялись и поцеловались накоротке.

Тут до меня дошло, что я у себя на районе и нельзя, чтоб меня с ней увидели, потому что, если Терри засечет ее в таком виде, он ее враз у меня отцапает. Но… хочется, чтоб все видели, все такое, заценили, какая у меня телочка, так что я повел ее к дому.

Потом…

Первый, кого мы встретили, был Биррелл. Он вышел из киоска с «Пинк», рулетами и бутылкой молока.

– Карл! – крикнул он.

– Билли, – кивнул я и выдохнул: – Это Сабрина, да, а это Билли.

Билли улыбнулся и тут проделал нечто безумное и абсолютно обычное одновременно: он коснулся ее руки.

– Привет, Сабрина, – сказал он, – я вроде помню тебя по «Облакам».

Видно, что она немного удивлена, но он так естественно все это сделал.

– Привет, Билли. Как дела?

– Неплохо. Хотелось бы передохнуть после последних выходных, – улыбнулся он, повернувшись ко мне. – «Хибз» продули, Энди Ритчи из Мортона закатил два мяча. Я слышал, «Хартс» тоже обделались. Ты ходил?

– Не-а… я решил взять тайм-аут, как ты говоришь. Может, сходим на каток на неделе, а?

– Да, отлично, зайди за мной, когда соберешься.

– Ладно, увидимся, Билли.

– Покеда, Карл, счастливо, Сабрина.

И он пошел себе по дороге, а я задумался: какого хера я так разнервничался? Держи себя в руках, Юарт, дурило. Билли отлично выступил, а мне стало стыдно. Это убедило меня, какой все-таки Биррелл офигенный чувак. Он может быть занудой, но у него золотое сердце, он всегда по-доброму относится к тем, кто его не донимает. Лучший чувак из всех, что я знаю, не, правда.

Мы пошли дальше по дороге.

– Приятный у тебя друг.

– Да, Билли отличный. Лучший.

– Я не знала, что ты катаешься на коньках.

– Да так, бывает, – немного смутился я.

Я стал похаживать туда с Билли, потому что это самое представительное сборище телок в городе. Туда заходят и богатенькие малышки. Я совсем недавно к нему присоединился, когда врубился, что это и есть его местечко для тайных свиданий. Каток был нашим небольшим секретом от Терри, который бы всех обломал, подмяв все под себя. У меня в голове зрел один планчик: как только мне удастся натянуть там какую-нибудь девчушку, я покажу это место Голли и отдам его во владение нашему нервозному девственнику.

Теперь это уже не случится.

Имейте в виду, на льду я едва стоял, большую часть времени проводил, сидя на жопе, и возвращался промокший насквозь. Биррелл, спортивный гад, давал крутого, и телки заметно впечатлялись его выкрутасами. Он просто садился на скамейку, на полном спокойствии, и влегкую мутил встречи в «Облаках» или «Бустере».

Я забеспокоился, что Сабрина решит, что я шелупонь какая-нибудь, коли живу в спальном районе. Да что там, квартира в Далри – тоже не бог весть какая аристократия. Я все трендел о музыке, заглядывал ей в глаза, чтоб она не заметила граффити на стенах подъезда. Дальше повода для беспокойства не будет, как только она к нам войдет, сразу станет ясно, что мы не оборванцы. Единственное, против чего я бессилен, – это запах ссаки на лестнице. Эти суки Барклаи, наши соседи сверху, просто выпускают собаку, и она бежит по своим делам на пустырь. Но дело в том, что, если дверь в подъезд закрыта, она ссыт, а иногда и срет прямо на лестнице. Когда мы подошли к нашей двери, я вспомнил, что ключ висит у меня на шее на шнурке, как у ребенка, и это такая глупость, такой облом, что мне приходится выуживать его и трясущимися руками вставлять в дверь.

Это так не круто.

Если я не могу вставить ключ в гребаный замок, как же я сумею… все, на хуй.

Все равно дома уже много лучше. Я поставил «Кокни Ребел». Сабрина в восторге от папашиной коллекции пластинок, она никогда столько не видела. Больше восьми тысяч.

– Почти все – мои, – соврал я и сразу пожалел.

Я показал ей свою гитару и несколько песен, которые написал для группы. Мне казалось, она не особо верила моим рассказам, но гитара ее впечатлила.

– А ты сыграешь мне что-нибудь, – спросила она.

– Ну, может, попозже. – Да я буду последним дураком, если стану играть перед ней. – Комбик у меня на ладан дышит, помнишь, я говорил тебе, что коплю на новый.

Мы поставили другую пластинку и уселись на диван. Какое-то время мы целовались, пока я не вспомнил, что Терри рассказывал мне, как он забалтывает телочек. Короче, я спросил ее, занималась ли она любовью, типа, по полной. Она ничего не сказала, только вся притихла.

– Просто если бы согласилась на это, было б здорово. Ну, со мной. Ну, прямо сейчас, – занукал я и постарался закончить на этом, пока не понес полный бред, чушь, ахинею.

Она посмотрела на меня так робко, тихонечко кивнула и улыбнулась.

– Нам тогда надо раздеться, – говорит.

Пиздец. Тут я чуть в штаны не наложил. А она встала с дивана и начала раздеваться, без напряга, как будто проще этого ничего нет на свете! Наверное, так оно и есть, и я задергался: а вдруг она уже тыщу раз так делала, как блядь какая-нибудь сифилитичная, и мой перец загноится или просто отвалится от простого к ней прикосновения.

Похуй. Лучше от трипака помереть, чем сдохнуть девственником.

Я стиснул зубы и дрожащей рукой задернул шторы. Сердце колотится, я еле-еле разделся. Я уж думал, что трясучка не кончится никогда.

Наконец мы оба разделись, и она ни хуя не похожа на телок, которых показывают по телику и в журналах. Сиськи у нее отличные, но кожа такая белая, что кажется холодней мороженого. И с какой стати мы думаем, что телки должны быть загорелые, как в порножурналах. Да и я, заметьте, на Роберта Редфорда совсем не похож. Однако пора приступать. Я обнял ее и удивился, насколько она теплая. Даже трястись перестал. Я еще думал, что, когда дело дойдет до этого, у меня будут проблемы с эрекцией, но мой стоит как следует, по стойке «смирно».

Она с наслаждением смотрит на мой перец, похоже, он ей понравился. А я-то думал, он нравится только мне!

– А можно потрогать? – спрашивает.

Мне остается только кивнуть. Она стала его оттягивать, нежно, но я съежился и напрягся от ее прикосновений, ведь его еще никто не трогал. Потом я расслабился и хоть и нервничал немного, в то же время испытывал наслаждение. Я смотрел на Сабрину и в принципе, наверное, должен был подумать, что она грязная сучка, но на самом деле мне нравится, что она его так приласкала. Но я уже заигрался, я же не хочу кончить прямо на нее, мне нужно туда, мне нужна ее дырка.

Я отстранился, потом приблизился, прижал ее к себе, перец уперся ей в бедро.

– Давай ляжем, – еле прошептал я.

– А может, поиграем еще немного… – спросила она.

– Нет, давай сразу, ложись… – попросил я настойчивей.

Она, как, наверное, и большинство девчонок, насмотрелась голливудских фильмов, хочет, чтоб все было как в кино. Когда знаешь, что делаешь, – это пожалуйста, но если я ее не натяну сейчас же…

Сабрина улыбнулась немного разочарованно, но легла на диван и медленно раздвинула ноги. Про себя я подумал, ну и ну, как же чертовски красива ее мягкая, волосистая пихвочка. Я достал из кармана и натянул резинку, радуясь, что напялил ее до конца без всяких там заминок. И вот я на ней, промеж ног, мой пах уперся в ее, и я попытался проникнуть внутрь. Но лишь поелозил залупой по лобковым волосам, да проскочил мимо, не найдя дырки. Перец стал чахнуть. Мы снова стали сосаться, и у меня снова задымился. Руками я щупал ее сиськи, теребя соски большим и указательным пальцами. Не слишком сильно, но и не слишком мягко, как сказал как-то Терри во дворе сто лет назад. По сиськам я большой спец, сисек было сколько хочешь, даже больше чем достаточно; теперь мне нужна дырка.

Дырка, дырка, ничего, кроме дырки.

Я снова попытался проникнуть внутрь, но только потерся о губы в надежде проскользнуть в смазанную дырищу, но там ничего подобного.

Дырки там нет!

Меня охватила паника… может, она парень из тех, что переменили пол и ей отрезали перец… но вот она берет меня за руку и кладет ее на свой куст.

– Поиграй со мной немножко, – говорит.

Что за хуйня, поиграть с ней? Так мы в больничку тут играем… или, может, она хочет в войнушку поиграть?

Ладно, я потрогал ее, потер пальцами сухую расщелину в надежде нащупать так называемую дырку. Тут-то все и случилось! Я нашел ее гораздо ниже, чем ожидал, почти возле сраки, ебать-колотить! Она такая маленькая, мой перец туда никак не поместится! Я стал совать туда палец, проталкивать, пытаясь ее расширить, но она зажата так плотно, как сомкнутый рот, и я почувствовал, что Сабрина вся напряглась.

– Чуть-чуть повыше, – говорит, – попробуй повыше.

Что опять за хуйня? Почему повыше? При чем здесь дырка? Пиздец, ужас какой-то. Надо было скопить деньжат и пойти к опытным блядям в Лейт или на площадь возле Нью-Тауна. Перец мой все еще твердый, трется о ее бедро. Мы опять стали сосаться, а я все раздрачиваю дырку и думаю о телках из школы, которые мне нравятся. Тут я подумал, может, там сверху есть еще одна дырка, которую я пропустил! Может, она это имеет в виду! В общем, я сделал, как велела, стал тереть повыше, но, ебанись, никакой там дырки нет. Скорее мясистая такая кнопочка, ну я на нее и нажал. И тут она расслабилась, а потом по ней прошла судорога и она застонала…

Вот круто, она завелась не на шутку! Даже укусила меня за плечо.

– Давай… сюда своего малыша…

Ну и любовничек я, думаю, чисто секс-машина, но, ешкин кот, мой малыш не пройдет в твою дырку, куколка, она слишком мала. Может, чувак поменьше, как бедняга Голли… не тут-то было, она схватила мою руку и потянула вниз, и разрази меня гром, если дырка не изменилась полностью! Она теперь такая влажная, широкая, и мой палец с легкостью туда проскальзывает. До меня дошла волна запаха, и я решил, что это ее молофья, или соки, или как там это у них называется. Вот оно! Дурацкая кнопочка наверху открывает дырку! Вот что должны были нам рассказать эти уроды на половом воспитании! Нажать на кнопочку сверху, и дырка откроется. Затолкайте перец в дырку! Всего делов-то!

ПОЧЕМУ ЖЕ ЭТИ СУКИ НЕ СКАЗАЛИ ОБ ЭТОМ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ!!!

Короче, я стал пихать ее потихоньку. Я уже никуда не тороплюсь, теперь-то я знаю, что к чему. Потом я начал входить и выходить, вверх-вниз, но тут перед глазами встала красная дымка, я полетел над Тайникаслом, пошел судорогами, и все это заняло не больше пяти секунд, пока я не начал выстреливать в нее свой заряд, и это просто охуенно.

Ну, на самом деле не так уж это круто, зато какой расслабон!

Охуенно!

Голли, чуваки из школы, девственники гребаные. Ха! Ха!

Но Голли. Бедняга.

И все равно охуенно! Пятнадцать! Несовершеннолетний! Джус Терри? Да он, наверное, пиздит все процентов на девяносто. Сам себя дурачит!

И как это они ходят девственниками. Не то что мы с Билли, мы-то знаем, что почем.

– Круто было, – говорю.

Она обняла меня, как маленького мальчика, но мне чего-то не по себе, мне тревожно чего-то. Я решил написать бедняге Голли в тюрьму. Но чего говорить; не хотелось огорчать тебя там, в тюрьме, малыш, но мы тут с ребятами все отхватили себе по дырочке, и это пиздец как круто!

Мне захотелось одеться и проводить Сабрину домой. Она стала казаться мне толстой, и на лице у нее дурацкое выражение. Трудно даже представить, что я ее только что отпипонил.

– А у тебя раньше было? – спросила она, когда я отодвинулся и стал одеваться.

– Да сто раз, – сказал я таким тоном, чтоб показать, какой это дебильный вопрос. – А ты?

– Нет, это у меня в первый раз… – Она поднялась. После нее осталась капелька крови. Это, наверно, оттого, что у меня такой здоровый перец, что я ее поранил. Она взглянула на диван. – Ну вот я больше и не девственница, – прямо просияла она.

Я посмотрел на свой. На резинке крови нет, ну или совсем чуть-чуть, она даже не красная. Как будто я его окунул в баночку винного уксуса из «чиппи».

Сабрина стала одеваться.

– Ты милый мальчик, Карл. Ты так хорошо за мной ухаживал. В школе все парни такие, им только одно нужно, а ты вот такой замечательный.

Она подошла и обняла меня. Я как-то даже смутился и не знал, что сказать.

Потом она пошла в туалет подмыться. Мне и худо, и круто одновременно, хочется быть другим, и в то же время радостно, что я такой, как есть. Никогда ведь не знаешь, что к лучшему. Если б фачилово было как в фильмах, было б здорово: ни тебе напряжения, ни глупых проколов, ни смущения, ни запахов, ни слизи. Все знают, что делают, и ведут себя как надо. Но я-то думаю, что надо просто стремиться к лучшему. Может, потом и будет поинтересней.

И вот я оделся и посмотрел на себя в зеркало над камином. Тот же я, но пожестче. Даже как будто поросль стала погуще, не пух с жопы на подбородке, скорее нормальные молочно-белые тонкие волоски. Заглянув себе в глаза, я заметил нечто, что не могу объяснить, но раньше этого не было. Говорят, такое случается после первой дырки. Ну да, я теперь скорее мужик, не какой-то дебил маленький.

Я сделал это! Сделал! Сделал!

Теперь нужно выпроводить Сабрину, пока мои родители не вернулись. Она, конечно, хорошая девчонка, но я не хочу, чтоб кто-нибудь думал, что мы гуляем. По-честному, я хочу быть как Терри, фачить разных телок толпами, враз. Не хочу быть привязанным. Терри как-то сказал, что телки – они что пиво: одной кружкой не обойдешься. Я повел ее на автобусную остановку. Она прям вцепилась в меня, и, с одной стороны, я понимаю, что это для нее важный момент, а с другой, хочется, чтоб поскорей пришел ее автобус и я бы остался один и все как следует обдумал.

На углу остановился автобус, и пиздец: из него выходят мои родители. Я отвернулся, но услышал, как маман, подвыпивши, крикнула:

– Карл!

Я неохотно замахал им, а Сабрина спросила:

– Это кто?

– Мои мама и папа.

– У тебя такая красивая мама, мне нравится, как она одета.

Тут я прихуел: как это, мама – красивая? Я промолчал. Смотрю через дорогу, а они… блядь… пиздец… идут к нам, чтобы все испортить…

– Привет, – поздоровалась мама с Сабриной. – Я Мария, мама Карла.

– Сабрина, – робко ответила та.

– Какое красивое имя, – сказала мама и посмотрела на нее с почти что любящей улыбкой.

– А я Дункан, знаю, в это трудно поверить, я ведь мужчина видный, но тем не менее – это мой сынок. – Он пожал ей руку. Вот гад, я, конечно, зарделся. – Мы решили зайти в «чиппи», прихватить что-нибудь поужинать. Вам взять чего-нибудь?

– Сабрине нужно домой, мы просто автобуса ждем.

– Ну что ж, хорошо, не будем вам мешать, – сказал папа, они распрощались и отчалили.

Послышался мамин пьяный хохоток, они завернули за угол, и папан выдал припев из «Suspicious Minds»:

– Не сможем вме-сте жи-ить… с подозренья-ами…

– Ш-ш-ш, Дункан, – засмеялась мама.

Старичье гребаное, так меня опозорить, я уже собрался извиниться перед Сабриной, как она повернулась ко мне и говорит искренне так:

– У тебя такие замечательные родители. Вот бы мне таких.

– Ну да… – говорю.

– Мои тоже хорошие, просто они почти совсем не тусуют.

Подошел ее автобус. Я поцеловал ее и пообещал, что на неделе мы встретимся. Возможно, так оно и будет, никогда ведь не знаешь, кого повстречаешь.

Какая охуенная жизнь!

Я рванул домой весь на взводе, потом подумал, что веду себя как девчонка. Притормозил и пошел спокойно. Нельзя же скакать, как детишки из младшей школы на игровой площадке. Скоро, бля, шестнадцать. Все поймут, что ты пофачился, если будешь на спокойствии. В этом-то весь и прикол: не бегать всем рассказывать, а сделать так, чтоб они сами сообразили. Стать эдаким молчаливым знатоком вопроса. Ведь само фачилово серьезно переоценивают, это точно. В книгах по сексу они еще разные там позы принимают. На фига им это надо, неясно.

Ну, может, еще будет получше. Надеюсь. А вы как считаете, мистер Блэк, о, простите, Пизда с Ушами?

Если будет на то воля Господня, мистер Юарт. В любом случае, как понимаю, вы сделаете из Сабрины честную женщину в крепком христианском браке, освященном святой Пресвитерианской церковью Шотландии?

Как бы не так, Пизда с Ушами. С этого момента я буду фачить все, что движется.

Тут заморосило, я поспешил домой и стал дожидаться родителей с ужином. Надеюсь, они прихватят что-нибудь и для меня. Ладно уж, попробую.

Ну вот я и отстрелялся. Проблема, преследовавшая меня столько времени, разрешена, но Голли забрали, и его еще долго придется дожидаться.

3

Вроде как 90-е: пивная Гитлера

Windows ’90

Мария Юарт скинула туфельку и зарылась пальцами в густой ворс ковра. Шикарная обстановка друзей чем-то напоминала ее собственное жилище. Дом Бирреллов, как и дом Юартов, оснащался на пособия, выданные по сокращению штатов. Деньги эти вселяли уверенность, веру или просто надежду: подвернется что-нибудь, что укрепит их новый статус-кво.

Доминантой интерьеру служило огромное зеркало в позолоченной раме, висящее над камином. Казалось, оно опрокидывает на тебя всю комнату. Мария нашла его слишком большим. Возможно, потому, что она сохранила тщеславие, позволявшее считать, что немолодой возраст и зеркала – так себе сочетание.

Подошла Сандра и прервала ее задумчивость, подлив в бокал вина. Мария восхитилась маникюрным совершенством рук своей подруги, казалось, это руки ребенка.

Дункан и Мария Юарт пришли поужинать и выпить в гости к своим старым друзьям Вулли и Сандре Биррелл. Марии было даже немного совестно, что с тех пор, как они переехали в Бабертон-Мейнс – уже почти три года назад, на район она приехала впервые. Дело в том, что большая часть соседей, с которыми они дружили, постепенно выехали отсюда. И Мария все говорила о людях, которые въехали вместо них, сетовала, что нет у них чувства локтя, что община распалась и теперь это свалка социально неблагополучных элементов. В общем, пропал район.

Она понимала, что эта тема в разговоре напрягала Дункана. Многое изменилось, но Юарты и Бирреллы остались близкими друзьями. Они редко ходили друг к другу в гости парами. Это случалось на Новый год или по особым случаям. Обычно они проводили вместе вечера на выходных, встречаясь в «Тартан-клубе» или каком-нибудь лаунж-баре.

Дункан не мог налюбоваться на ремонт, который Вулли сделал, выкупив квартиру у города. Замена дверей и оконных рам – шаг предсказуемый, но Вулли и Сандра приобрели стиль, который ассоциировался с людьми помоложе. На смену вагонке пришла глазированная штукатурка, деревянную мебель заменили функциональные металлоконструкции, но все это странным образом казалось уместным и вполне подходило Бирреллам.

Вулли тянул с покупкой квартиры до последнего, пока его сопротивление не стало напрасной, безосновательной позой. Арендная плата повысилась, а льготные цены на приобретение съемщиками снизились настолько, что он, как многие уже говорили, обманывал железную дорогу: брал билет и не ехал. В итоге, утомившись от нескрываемых упреков старых соседей, которые хотели отмежеваться от жителей блочных домов более поздней постройки, Вулли нехотя присоединился к празднику новых дверей и стеклопакетов.

Намекали даже, что им с Сандрой лучше было бы переселиться в картонку через дорогу, оставив место в старом крепком доме тем, кто хочет «удержаться на плаву». Вулли нравилось быть неуступчивым и сдерживать натиск, пока на него не насела Сандра, отдав свой голос большинству. Теперь Вулли радовался, что сдался. С тех пор как он решился погрузиться в ремонт с головой и потратить пособие по сокращению на дом и замену окон, Сандра снова стала засыпать без алкоголя и таблеток. Она стала лучше выглядеть. Она набрала в весе, но в ее возрасте ей больше шла полнота, чем бесцветный, измученный вид и худоба. Сандра до сих пор оставалась дамой взвинченной, и теперь основной удар приходился на Вулли. Билли уже давно переехал из дома, остался только Роберт. Ее мальчики… Всю жизнь она ставила их на пьедестал.

Бывало, Вулли становилось тяжело на сердце, когда он видел, что у Дункана и Марии все по-другому. Как они смотрели друг на друга, они до сих пор были друг для друга центром вселенной. Карл всегда был любимым гостем на их празднике, но это был их праздник. Вулли же, со своей стороны, понимал, что его сыновья, только появившись на свет, немедленно заняли его место в сердце Сандры.

Теперь Вулли Биррелл все чаще чувствовал свою бесполезность. Сокращение штатов – это словосочетание значило больше, чем просто потерю работы. Он научился готовить, чтоб кормить Сандру, когда она возвращалась из дома, где подрабатывала прислугой. Но этого было недостаточно. Вулли стал уединяться в собственном мирке, прочность которому придало его второе по важности приобретение – компьютер. И он с огромным удовольствием демонстрировал Дункану возможности машины.

Дункану, как и Вулли, без работы пришлось несладко. Он с большим трудом выкраивал деньги, чтобы выплачивать ипотечный кредит за их маленький домик в Бабертон-Мейнс. Если б Дункану досталась квартира в таком крепком доме, как у Вулли с Сандрой, он бы остался здесь, выкупил ее, сделал бы ремонт. Квартиры в блочных домах никуда не годились. Но бывало жестковато. Карл помогал, у него пошли дела и с клубом, и диджейством, но Дункан не любил, когда мальчик давал им деньги. У него была своя жизнь, свое место в городе. Однако его помощь однажды спасла их от выселения за неуплату. Но эта музыка! Проблема в том, что пластинки, которые он ставит, – это не музыка, в унитаз спустить. А ведь скоро люди снова захотят слушать настоящие вещи.

Это нельзя было назвать настоящей работой, и долго оно не протянется, но, с другой стороны, какую работу можно сегодня считать настоящей? В некотором смысле Вулли и Дункан оба соглашались, что в их сокращении есть и приятные моменты. Старый завод еще боролся за существование, перестроившись в высокотехнологичное предприятие, на котором работала горстка операторов. Парадоксально, но условия заметно ухудшились, а главное, в чем соглашались те немногие из старых мастеров, что остались, работать стало ужасно скучно. Во всей организации сквозило высокомерие и самодовольство, казалось, будто тебя снова отправили в школу.

На кухне Мария помогала Сандре с лазаньей. Матери делили свою тревогу за сыновей. Внешне мир стал много богаче, чем тот, в котором они выросли. Но что-то было утрачено. Стало больше жестокости и грубости, а вот ценности поизвелись. Хуже того, молодые люди, несмотря на их природную порядочность, вынуждены были принимать образ мысли, при котором порок и предательство считались за должное.

Женщины поставили на стол еду, принесли бутылки вина, на что Дункан и Вулли переглянулись и, подбадривая друг друга, прильнули к красным банкам «экспортного». Все сели за стол.

– На этих рейвах, в клубах, везде наркотики, только и слышишь что о наркотиках, – закачала головой Мария.

Сандра сочувственно кивнула.

Дункан слышал уже эту песню. ЛСД и каннабис должны были разрушить мир еще в 60-е, но вот же – всё на месте. Не ЛСД закрывало заводы, шахты, верфи. Не оно разрушало общины. Наркомания казалась скорее симптомом, нежели самой болезнью. Он, конечно, не сказал Марии, но Карл настойчиво предлагал ему попробовать экстази, и соблазн был куда больше, чем он дал понять своему сыну. Может, он еще попробует. Но больше всего Дункана беспокоило то, что он считал низким уровнем современной музыки.

– Это не музыка, чушь какая-то. Они крадут тему и продают ее тем, у кого украли. Воровская тэтчеровская музыка, вот что это такое. Сукины тэтчеровы дети, вот они кто, – ворчал он.

Сандра думала о Билли. Наркотики его не интересовали, но ее малыш зарабатывает на жизнь кулаками. Она не хотела, чтоб он становился профессиональным боксером, но уж слишком больших успехов он добился. Его последний бой показывали по Эс-ти-ви. Сокрушительная победа, сказал комментатор. И все равно она беспокоилась. Невозможно постоянно укладывать соперника, потому что в конце концов тебя самого побьют.

– Даже если наркотики минуют, все равно тревог не оберешься. Вот Билли, например, с его боксом: его же могут убить одним ударом.

– Билли в хорошей форме, и наркотики ему ни к чему, – возразила Мария, – чего еще сегодня желать.

– Да, наверное, – согласилась Сандра, – но я все равно волнуюсь. Один удар…

Она поежилась, поднося ко рту вилку с едой.

– На то они и матери, – весело сказал Вулли Дункану, и Сандра метнула на него ледяной взгляд.

Что это он городит? Он что, не видел его кумира, Мохаммеда Али? Не видел, до чего бокс довел человека?

Мария возмущенно выпрямилась в кресле.

– Слышали, они все собрались в Мюнхен, с малышом Эндрю и… – она опустила глаза и понизила голос, – этим Терри Лоусоном.

– Терри – нормальный парень, – сказал Дункан, – у него теперь новая девушка, вроде даже милая. Я встретил их как-то в городе.

Дункан всегда заступался за Терри. Он, конечно, парнишка жуликоватый, спору нет, но и жизнь его не баловала, а сердце у него доброе.

– Не знаю, – сказала Сандра, – этот Терри бывает дико мерзким.

– Да нет, он как наш Роберт, – вступился Вулли, – вся эта морока с фанатством – всего лишь этап взросления. «Банда Юбилей». «Дикие парни». Команда молодых из Лейта и «Молодые законнички». Теперь вот фанаты. Социальная история. Пацаны взрослеют.

– В этом-то и беда, он растет таким же, как этот Лоусон! Вот на кого он равняется, – выдала Сандра. – Того тоже арестовывали за хулиганство на футболе. Я помню! Отлично помню.

– Сейчас они забирают всех без разбора, Сандра, – успокоил ее Дункан, чувствуя, как злоба закипает у него в груди. – А наш Карл с этим чертовым… идиот чертов, с этим дебильным нацистским салютом в газете. Просто глупые мальчишки выделываются перед друзьями. Они ничего такого не имели в виду. Все они беснуются сверх всякой меры, чтобы отвлечь мысли людей от того, чем это правительство занимается все последние годы, – натурального хулиганства. Хулиганство в здравоохранении, хулиганство в образовании… – Дункан поймал на себе удивленные взгляды Марии и Сандры, послышался Вуллин смешок. – Простите, друзья, чего-то я опять взобрался на свой броневичок, – застенчиво сказал он, – но вот что я хочу сказать, Сандра: твой Рэб – парень необычный, и у него есть голова на плечах. У него хватит ума не впутаться во что-то действительно серьезное.

– Это верно, Сандра, послушай Дункана, – взмолился Вулли.

Сандра и слушать не желала. Она положила вилку.

– У меня два сына: один за деньги бьет людей на ринге, другой занимается тем же на улицах ради удовольствия! Что с вами, мужчины, совсем уже мозги растеряли. – Она всхлипнула и рванула в слезах на кухню.

Мария, поспешив за ней, обернулась и ткнула пальцем в Дункана:

– А твой сын ведет себя как фашист-чернорубашечник! Конечно, у Терри тяжелая жизнь. Но Ивон жила с ним бок о бок и нормальной выросла. А Шина Гэллоуэй, она никогда не сидела в тюрьме, не накачивала себя наркотиками, как ее брат! – Мария поспешила вслед за Сандрой.

Вулли и Дункан закатили глаза.

– Один-ноль в пользу девочек, Вул, – съязвил Дункан.

– Не обращай на нее внимания, – стал извиняться Вулли, – Сандра как увидит Билли на ринге – всегда такая. Сам понимаешь, я тоже волнуюсь, но он-то знает, что делает.

– Мария такая же. Начиталась про Карла всякой чепухи в музыкальной газетенке, он-де употребляет наркотики. Он сказал мне, что это все брехня, что это только ради рекламы, а пишут они то, что хочет слышать публика. Он и до того, как вписался в эту историю с рейвом и таблетками, интересовался расширением сознания. Сейчас-то он отлично выглядит. Я пару раз видел его утром после бессонной ночи – ни тени бодуна. Уж если эти таблетки и убивают, то делают они это просто виртуозно, вот что я тебе скажу. – Дункан кивнул и посмотрел вдаль. – И знаешь что, Вулли, я готов был задушить его собственными руками, когда увидел этот салют в «Рекорд». Понимаешь, Вулли, мой отец в Айшире, он же воевал с этими ублюдками, полноги потерял… ну вот, я туда поехал, и он ничего не сказал, но я-то знаю, что он видел. Мой старик, у него было такое печальное лицо. Это же могло разбить его сердце… – Дункан уже как будто сам был готов заплакать. – Да ладно, – засмеялся он, взял себя в руки и указал на кухню. – Пускай они там слезу пускают. У тебя есть Биллин бой на видео?

– Конечно, – ответил Вулли, беря пульт, – вот, смотри…

На экране замелькала картинка. Суровый, сосредоточенный Билли Биррелл вглядывается в противоположный угол, в Бобби Арчера из Ковентри. Звенит гонг, и он вылетает на ринг.

Билли Биррелл

Холмы

Вот теперь я полетел, хоть и ветер поднялся нешуточный. Я бегу прямо на него, в гору; мой финиш всегда на вершине холма, я приканчиваю дистанцию, как говорит Ронни, всегда всё, как он говорит. Мы поднимаемся на вершину. Мы приканчиваем дистанцию. Мы повышаем выносливость. Всегда мы; и на ринге то же самое. Мы можем ударить сильнее, чем тот парень. Только вот кулаки того парня до Нас не добираются. Ни разу не видел, чтоб Ронни вышел на ринг после гонга или без шлема.

Прости, Рон, но тут ты не прав. На ринге ты всегда один.

Подъем становится круче, и я уже вижу вершину и все препятствия на своем пути. Почти все. На подходе Морган, но я даже не успеваю разглядеть, я прохожу сквозь него, и, думаю, мы оба это понимаем. Как и Бобби Арчер, что остался лежать на обочине позади. Все они – не более чем ступени на пути к Клиффу Куку. Я иду к тебе, Куки, и я тебя отделаю по полной.

Старина Куки, лучший боец Кастом-Хауса. Нравится он мне, наверное, даже больше, чем я могу себе позволить. Но когда мы подойдем друг к другу на ринге, взаимной симпатии не будет и следа. Кто бы ни выиграл, мы выпьем и поболтаем после боя. И правильно, иначе мы никогда больше не скажем друг другу ничего, кроме угроз и оскорблений.

Да нет, скажем. Еще полегчает. В прошлый раз так и было, когда я сделал его, еще будучи любителем. Я запоздал с переходом в профессионалы, но не слишком, Куки. Я опять тебя сделаю.

Склон поднимается, я чувствую напряжение в икрах. Ронни зациклен на ногах: икры ступни. «Лучший удар идет не от сердца, а от пяток, – твердит он, – через все тело к плечу, по руке и прямо в челюсть».

Ронни приучил меня много заниматься физподготовкой. Он считает, что я слишком рассчитываю на решающий выпад. Надо отметить, что усилия мои вполне окупаются.

Кроме того, его беспокоит моя защита: я всегда наступаю, постоянно пересекаю ринг, демонстрирую силу, подкрадываюсь, затравливаю соперника.

Ронни говорит, что, когда я столкнусь с настоящим классом, мне придется временами притормаживать. Я киваю, но сам-то знаю, что я за боец. Если я начну отступать – значит пора завязывать. Я не смогу обороняться. Когда мои рефлексы притупятся и я начну пропускать удары, значит все, я вышел из игры. Потому что настоящее мужество в том, чтобы поставить собственное «эго» на паузу и вовремя остановиться. Самое жалкое зрелище на свете – когда потрепанного старого боксера изводит, как раненого быка, какой-нибудь молодчик, которым он пару лет назад жопу вытер бы.

На вершину и по пологому спуску вниз, к машине. По дороге следить, чтоб не потянуть на спуске какую-нибудь мышцу. Солнце слепит глаза. Когда спуск заканчивается, я финиширую на спринте, выкладываюсь по полной. Ощущения такие, будто табл вставляет. Я остановился, легкие наполнил прохладный воздух. Если Куки попробует сделать то же самое в Кастом-Хаусе или Морган в Порт-Талботе, бродяги просто не дотянут и окочурятся раньше, чем выйдут со мной на ринг. Ронни стирает с меня пот полотенцем и укутывает меня, как будто он роженица, а я его первенец. Мы садимся в машину и едем обратно в клуб.

Ронни вообще молчун. Мне это нравится, потому что мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я не люблю, когда голову заполняет дерьмо, пропитавшее современную жизнь. Этот беспредел все соки из тебя выпивает. Настоящие битвы происходят у тебя в голове, поэтому там все должно быть в порядке. И голову можно так же натренировать, как и тело; просто научиться отделять или сразу закапывать весь кал, которым тебя каждый день закидывают.

Соберись.

Сосредоточься.

Не пускай их внутрь. Никогда.

Конечно, можно пойти по легкой дорожке и залиться синькой или жахнуться герычем, как многие вокруг. Они уже давно сдались, лузеры несчастные. Потеряешь гордость, веру в себя – считай, пропал.

Голли, надеюсь, навсегда с этим дерьмом завязал.

Таблы – другое дело. Но никто ж не знает, что будет, если долго их употреблять. Все, заметьте, знают, к чему приводит регулярное употребление пива и сигарет: они убивают, но бросать никто не торопится. Что ж тогда таблы могут наделать: убить еще раз?

Ронни все помалкивает. Меня это устраивает.

Когда запитаешь и танцуешь под музыку Карла в его клубе – мир кажется чудесным, хотя, по мне, так он слишком увлекся техно, робототехникой, как он это называет. Мне больше нравилось, когда он крутил музон позадушевней. И все равно пластинки у него – супер, он отлично работает. Его узнают, уважают. Мы можем пройтись с ним по магазинам, по клубам, и видно, что мы уже не парни с окраин. Он – N-SIGN, диджей, я – Бизнес Биррелл, боксер.

В самом деле, нам выказывают не больше уважения, чем нашим отцам-рабочим, когда они работали на заводе. Теперь же людей, которые в свое время были солью земли, считают за лохов.

Ронни из того еще поколения. Давным-давно его уволили с верфей в Розит. Теперь его жизнь – это бокс. А может, так оно и было всегда.

Нас с Карлом никто за лохов не держит. Но с этими таблами – точно надо притормозить. Все мы жрем слишком много, ну, может, Терри чуть меньше, надо отдать ему справедливость, что последнее время случается все реже. Да, мир становится чудесным, но, может, и наркот с чеком герыча, и алкан с пурпурной банкой «Теннентз» или пакетом дешевого вина вначале говорили то же самое.

Молчание – золото, это ты, Ронни, прав.

Однако сейчас он молчит как-то по-особенному. Что-то у него на уме, и я знаю, что именно. Я повернулся и посмотрел на его серебряную шевелюру, его физию, красную, как у реального алкаша. Прикол в том, что он трезвенник, это все повышенное давление. Не повезло. Сам никогда не догадаешься, а Ронни мужик неразговорчивый. Все должно твориться внутри. Может быть, я пойду тем же путем. Говорят, что мы похожи, Ронни даже говорит, что нас принимают за отца и сына. Мне эти разговоры не нравятся. Он мне не отец и родным мне никогда не будет. Прикиньте, однако: я каждый день пробегаю по восемь миль, а через десять лет у Джуса Терри цвет лица будет лучше моего. Непруха. Да на холод все это. Беспредел.

И вот он заговорил! Довольно я на обложку нагляделся.

– Хорошо б ты подумал как следует насчет этой поездки, Билли. Мы должны многим пожертвовать, сынок.

Опять МЫ.

– Все уже забронировано, – говорю.

– Понимаешь, – продолжил Ронни, – нам необходимо поддерживать форму. Морган не лох. Он вынослив, и у него есть сердце. Он напоминает мне этого Бобби Арчера, парень он боевой.

Бобби Арчер из Ковентри. Мой последний бой. Парень-то он боевой, но я прикончил его в три раунда. Боевым быть хорошо, но еще лучше, когда умеешь хоть немного боксировать и челюсть у тебя не похожа на хрустальный кубок.

Как только правый хук достиг цели, я развернулся и направился в свой угол. Бизнес кончил.

– Все забронировано, – повторил я. – Мы едем всего на две недели.

Ронни резко повернул, и машина затряслась по булыжной мостовой, ведущей к спортзалу, расположенному в старинном викторианском здании, которое снаружи напоминает сортир. Внутри оно может показаться пыточной камерой, когда за тебя примется Ронни.

Он остановил машину, но выходить не думает. Когда я собрался выскочить, он схватил меня за руку.

– Мы должны поддерживать форму, Билли, и я не понимаю, как ты намерен это делать в течение двух недель на пивном фестивале в Германии с толпой проходимцев, с которыми ты тусуешься.

Капает мне на мозги.

– Со мной все будет в порядке, – объясняю я в очередной раз. – Я буду бегать по утрам и ходить на тамошний тренировочный ринг, – говорю.

Последнюю неделю мы только и делаем, что месим этот кал.

– А что твоя девушка? Что она думает на этот счет?

Есть у Ронни одна особенность: будучи чуваком, который практически ничего не говорит, он легко может перейти всякие границы. Что думает Антея? То же, что и Ронни. Немного.

– Это мое дело. И вот что я тебе скажу: ты сам разошелся как девчонка. Забей.

Ронни нахмурился, потом стал весь такой задумчивый и уставился вдаль, через лобовое стекло. Я не люблю говорить с ним в таком тоне. Это ни мне, ни ему не приятно. Но каждый решает за себя. Тебе могут дать совет, это пожалуйста. Но нужно иметь достаточно здравого смысла и понимать, что, когда решение уже принято, разговор окончен.

Так что заткнись.

– Если б я занялся тобой два года назад, сейчас ты бы уже был чемпионом Европы и претендентом на мировое золото, – сказал Ронни.

– Ну да, – довольно холодно ответил я, оборвав его.

Не собираюсь больше слушать эту чепуху. По мне, так это неуважение к моим старикам. Отец с большим трудом выбил мне это место ученика. А мама вообще не хотела, чтоб я занимался боксом; просила меня бросить навсегда. А стать профессионалом, биться за деньги – для нее это было как переступить черту.

А Ронни все подговаривал меня заделаться профессионалом. Наши мечты должны исполняться, сказал он. Снова НАШИ. Но Ронни никогда не просечь, что на самом деле профессионалом я стал не благодаря ему, а благодаря собственному отцу. Однажды он взял меня в Лондон, и субботним вечером 1985 года мы пошли в «QPR» на поединок между Барри Макгиганом и Эусебио Педроса.

Мы пошли туда с моим дядей Энди, который живет в Лондоне. Помню, какие пробки были на Уксбридж-роуд, как мы тащились на 207-м автобусе и все боялись, что опоздаем на бой. Когда мы туда приехали, на входе толпились двадцать шесть тысяч ирландцев. Я-то хотел посмотреть на Педросу, потому что он был тогда лучший. Девятнадцать раз он защищал свой титул, я думал, что он просто непобедим. Макгиган мне тоже нравился, и хотя парень он был хороший, шансов против Главного у него не было.

Макгиган вышел с белым мирным флагом, он не вписывался в этот ольстерский бред с триколором и красной рукой. Мне это показалось актом капитуляции, как будто он сдался еще до первого выпада. Следом на ринг вышел старик, потом мы выяснили, что это был его отец, и запел «Дэнни-Бой». Песню подхватил весь зал, и католики, и протестанты из Белфаста. Я посмотрел на отца и в первый и последний раз в жизни увидел слезы у него на глазах. И дядя Энди с нами. Вот это был момент. Зазвенел гонг, и я подумал, что тут-то Педроса и испортит всем праздник. Но случилось чудо. Макгиган налетел на него и обрушил целый шквал ударов. Я думал, он себе руки вывихнет, но ко второму раунду он нашел свой ритм и стал проводить комбинации по всему рингу. Можно было подумать, что малыш вот-вот выдохнется, но он продолжал без устали напрыгивать на противника, но не бездумно, а с чувством, с толком. Он атаковал, выстраивал комбинации, но и про защиту не забывал и все оттеснял Педросу к борту. У Макгигана длинные руки, неуклюжая стойка; достать его ударом, наверное, то же, что пытаться отнять мяч у Кенни Далглиша в штрафной площадке. Педроса был великим чемпионом, но в тот вечер на Лофтус-роуд я видел, как он сдал, схуиебился.

После боя мы сели на скамейку перекусить. Из битком набитого паба, который работал всю ночь, дядя Энди принес нам еды. И вот мы сидели под деревьями в парке Шепердз-Буш-Грин, наслаждались атмосферой, обсуждали поединок и восхитительный вечер, частью которого мы стали.

Вот тогда-то я и подумал, что ж, пожалуй, неплохо, если вот так. Я уже много лет занимался боксом и еще дольше ходил на бои, но важнее для меня всегда был футбол. Несмотря на то что в боксе у меня было явно больше шансов. От футбола же не было никакого толку. Жалкие пробы в «Данфермлайн», год в юношеском составе «Крейгостоун».

Я терял время без толку, ну, не то чтоб совсем без толку, мне нравилось играть, но нужно было расти.

Зато теперь мы, конечно же, воплощаем мечты Ронни. Да, возможно, я действительно слишком долго ждал. Я стал неплохо зарабатывать, но главное, что я получил, – это уважение. Теперь мне нравится, когда меня называют Бизнес. Сначала было дико, я даже смущался, но теперь это имя мне подходит.

В самый раз.

Мы вылезли из машины и зашли в клуб, где я принял душ и переоделся. Освежившись, я вышел и стал смотреть на ринг, где малыш Эдди Николь стоял в спарринге с каким-то шимпанзе и разделывал его под орех. Ну что сказать об Эдди Николе. Превосходная работа на ринге. Когда он в настроении – он хорош, но иногда в нем чувствуется какая-то осторожность, будто он знает, что очень скоро кто-то его уроет и этим кем-то вполне может оказаться стоящий перед ним парень.

С Ронни трет какой-то мужик в кремовом костюме легкой, но дорогой ткани. У него бритая голова и солнцезащитные очки с зеркальными стеклами. Подходя к ним, я думаю, что костюм смотрелся бы еще лучше, будь он на человеке посимпатичнее.

– Бизнес, – говорит он, протягивая руку.

Это Гилфилан, и, говорят, он крутой. Он человек Пауэра и, кроме того, спонсор, о чем мне постоянно напоминает Ронни. Он стискивает мне руку; такие рукопожатия любят чуваки постарше, эдакий дебильный тест на крутость. Нужно просто пережать, и он тебя отпустит, типа, «это всего лишь рукопожатие», все мы здесь мужики и тому подобный бред. Но этот мудила клешню не расцепляет. Я указываю свободной рукой и говорю:

– У тебя что, в другой руке обручальное кольцо зажато? Че это такое?

Он ослабил руку.

– Это всего лишь рукопожатие, – смеется.

Я опустил руку.

– Мои руки – рабочий инструмент, а не аттракцион для тех, кто хочет показать, какой он крутой, – говорю я, смотря прямо на него.

– Успокойся, Билли, – встрял Ронни.

Гилфилан легонько стукнул меня в плечо.

– Особо-то его не успокаивай, Ронни, на то он и Бизнес Биррелл, парень, который станет чемпионом, верно, Билли? Не слушай ты его, – осклабился он.

А я все смотрю уроду прямо в глаза. В зрачки. Они расширились, а губы задрожали мелкой дрожью.

– Ну что ж, я рад, что мы оба это понимаем, – говорю.

Это его покоробило. Тут он снова заулыбался, подмигнул и тыкнул в меня пальцем:

– Надеюсь, ты подумал о моем предложении, Билли. «Бизнес-бар». Хочешь ты того или нет, твое имя знает весь город. Ты – знаменитость. Твои бои поражают воображение.

– На следующей неделе я отбываю в отпуск. Поговорим, когда вернусь.

Гилфилан медленно закивал.

– Нет, Билли. Я считаю, мы должны поговорить прямо сейчас. С тобой хочет встретиться один человек. Это много времени не займет. И помни: мы по одну сторону баррикад, – улыбнулся он и повернулся к Ронни: – Тебе слово, Ронни.

Ронни кивнул, а Гилфилан пошел в сторону, туда, где бились Эдди Николь и тот, другой.

– Не стоит отшивать его, Билли, в этом нет никакой необходимости, – зашипел на меня Ронни.

Я только пожал плечами.

– Как знать, – говорю.

– Он спонсор, Билли. И поддерживает нас уже довольно давно. Кроме того, круче кучи. Нельзя кусать кормящую тебя руку.

– Может, нам нужны новые спонсоры.

Лицо Ронни складывается в гримасу, покрывается тревожными морщинами. Ему нелегко.

– Ты никогда не был дурачком, Билли. Мне никогда не приходилось тебе разжевывать, чтоб ты понял, о чем речь.

Я промолчал. Я не знаю, о чем это он, но знаю, что о чем-то, что я должен знать.

Ронни подвис, потом увидел, как Гилфилан посмотрел на часы, и понял, что времени у него совсем немного.

– Соображай, Билли, – сказал он, указывая на свою челюсть. – Ты видел шрам у себя на подбородке?

Каждый ебаный день, конечно, в зеркале.

– Ну а что шрам?

– Ты повздорил с одним пацаном. Этот беспредельщик порезал тебя. Больше он тебя не беспокоит. Ты когда-нибудь задавался вопросом – почему?

– Потому что я надрал ему задницу, – говорю.

Ронни только хмуро улыбнулся и покачал головой.

– Ты действительно думаешь, что этот охуевший тебя боится?

Дойл. Нет. Можешь сколько угодно его отшивать. Он все равно вернется, и однажды ему повезет.

– Ты думаешь, Дойл боится тебя? – повторил Ронни, уже назвав имя.

– Нет.

Я и не думал, что он приссал, и всегда удивлялся, как это так обошлось без матча-реванша.

Ронни грустно улыбнулся и взял меня за руку.

– Есть только одна причина, по которой Дойл тебя не беспокоит. Просто в его голове твое имя связано с такими людьми, как Гилфилан и Пауэр.

Так вот кто притормозил Дойла. Все сходится. Я-то думал, это дружки Рэба из фанатов – Лексо, эта туса. Но они знают, что он за кент, а Лексо к тому же еще и кровный родственник Марти Джентльмена, так что они вовсе не обязательно были бы за нас.

– Он просит всего-то час твоего времени, Билли, чтоб обсудить одно дело, которое может принести тебе дивиденды. Дело вполне законное. Ничего выходящего за рамки здравого смысла, – уже почти умоляет Ронни.

Этот клуб для Ронни – дело всей жизни. И чтобы продержаться на плаву, таким заведениям нужны спонсоры. Бизнес-спонсоры.

– Ладно, – согласился я и кивнул Гилфилану.

Про таких, как Гилфилан и Пауэр, мне известно вот что: это те же дойлы, только преуспевшие. Охуевшие суки. Таких на ринге не зацепишь. За барьер заходят только те, кому ты можешь двинуть, не задумываясь о последствиях; так вымещается злоба – искреннее чувство к тем, кому ты действительно хотел бы смазать по харе.

Подошел Гилфилан:

– Так, Билли, мы не отнимем у тебя много времени. Я просто хочу показать тебе кое-что и познакомить тебя с кой-какими людьми. Увидимся на Джордж-стрит минут через пятнадцать. Дом сто пять, идет?

– Пошло.

– Тогда до вторника, Ронни, – сказал Гилфилан, повернулся и ушел.

Ронни машет ему на прощание, весь такой сюси-пуси. Это не Ронни, и мне даже неудобно смотреть, как он лижет задницу этому мудаку. Думаю, он заметил мое недовольство.

Я пошел позвонить домой, узнать, не вернулась ли Антея из Лондона. Ее первая настоящая командировка – поехала сниматься в клипе. Всяко лучше, чем шататься по барам на раздаче бесплатных ручек и промо-футболок; чтоб тебя клеили, лапали, заценивали всякие бухарики. Модель, ага, гламур.

Никто не подходит.

Я не повесил трубку, а послушал ее голос на автоответчике: Антея и Билли не могут подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, и один из нас вам перезвонит.

Я сказал автоответчику, что увидимся позже, что я поеду навестить маму. Прикол, что я до сих пор воспринимаю дом родителей как свой. Квартира, в которой я живу с Антеей в комплексе Лотиан-Хаус, где есть даже бассейн, похожа на саму Антею. Милая, приятная взору, но как будто не навсегда, а так, на время.

Я оставил Ронни и вышел на улицу. Тут как громыхнет, черные небеса разверзлись, и мне пришлось рвануть к машине, чтоб не промокнуть насквозь.

Внутри я посмотрел в зеркало на свой шрам. Он прямо посреди подбородка, почти как ямочка. Если б он был на полдюйма правее, я был бы как Кирк Дуглас. Я тогда только-только стал профи и как раз готовился к бою. Мы с Ронни заработались, и я поздно возвращался из клуба. На самом деле ехал-то я домой. Только проезжая на автобусе Вест-Энд и увидев Терри, выходящего из «Факленда» (как они называют «Ратленд»), я решил сойти.

В тот субботний вечер в городе была та еще атмосферка, позже я понял причину. Абердин играл в гостях у «Хибз», а у этих команд самые большие в стране банды фанатов. Они искали встречи, может, не все сразу, скорее небольшими группками, чтоб перехитрить полицию. Я побежал и окликнул Терри. Он шел встретиться с моим братом Рэбом и малышом Голли в пабе на Лотиан-роуд.

И Рэбу, и Голли нравилось считать себя фанатами. Рэб вписался через дружков, и больше всего ему нравились шмотки, лейбаки и все такое. Голли – просто маленький шизоид. У него такие были заморочки с этой его женой, Гейл. Она тогда стала встречаться не с кем-нибудь – с Полмонтом.

Голли и Гейл подрались, малышка Жаклин попала под перекрестный огонь, и ей досталось больше всех. На тот момент дело было в суде, а Жаклин лежала в больнице, на отделении пластической лицевой хирургии. Малышке было лет пять всего. Беспредел, дичь полная. Вопреки судебному предписанию Голли пошел навестить ее в больнице. Посмотрел на нее сквозь окошко, но подойти так и не смог, ушел.

Когда мы с Терри зашли, паб кишел пацанами «Хибз». Там были фанаты, которые пытались выяснить, куда подевались абердинские пацаны, и мужики постарше, которые болели еще с тех, «скарферских» времен, – эти просто тусовались и бухали. Многие из них вписались бы, если б абердинцы показались в дверях, но, будучи сами из другой эпохи, они не понимали, на фига бродить по улицам в поисках молодых пацанов. Так, вышли почудить, пивка попить, как Терри.

Рэб, Голли, его приятель Гаррет и еще несколько незнакомых мне пацанов сидели у стойки и пили «Бекс». Вокруг толпились фанаты, которым постоянно поступали сводки: Абердин видели то на Уильям-стрит, то на Хеймаркете, то на Роуз-стрит, а то и по дороге сюда. Они балдели от предвкушения, воздух гудел едва сдерживаемой силой.

В общем, тусовочка была и так неспокойная. Тут я заметил компанию – они пили за дальним углом стойки. Дозо Дойл, Марти Джентльмен, Стив Дойл, Рэб Финнеган и парочка чуваков постарше. Все они скорее местные разбойники, нежели пацаны «Хибз». Я много раз замечал, что чуваки моего возраста и постарше немного завидовали фанатам. Чуваки нашей возрастной группы мочили друг дружку в центре да по районам, тогда как это поколение объединилось и уже дает шоу на высшем уровне. Дойл с компанией заценивали, что за народ, а пацаны постарше, типа Финнегана, похоже, вообще не врубались. И вот все они собрались в этом пабе.

Полмонт был с ними.

Голли их еще не заметил, они не так давно зашли. Это была суббота, и народу было не продохнуть. Но потом он их засек. Какое-то время он просто сидел и бурчал себе что-то под нос. Терри первый заметил.

– Только не надо здесь ничего затевать, – говорит.

Голли уже было настропалился, но прислушался к Терри. У него и так было достаточно проблем, он ждал решения суда. Мы отвели его в самый дальний угол паба, возле двери, и сели рядом. Обернувшись, я заметил, как Дойл подначивает Полмонта. Я решил, что пора допивать, потому что, заведись хоть кто-нибудь, взорвется весь паб, и тут уже совсем невозможно предугадать, как карта ляжет.

Но было уже слишком поздно. К нам подвалил Полмонт, а Дозо и Стив Дойл нарисовались неподалеку. Я-то смотрел за них, туда, где громадная туша Джентльмена поднималась со стула.

Полмонт встал в метре от Голли:

– Ну что, доволен, мать твою, Гэллоуэй? Ребенок, твой собственный ребенок, попал из-за тебя в больницу! Подойдешь хотя бы близко к Гейл или Джеки – умрешь на хуй!

Голли так сжал кружку, что побелели костяшки пальцев. Он встал.

– Пойдем выйдем, – спокойно сказал он.

Полмонт сделал шаг назад. Уж если кто-то и убьет Голли, то уж точно не он. Он даже один на один не вписался бы. Тут вышел Дозо Дойл, посмотрел на меня, на Терри.

– Вы с этим засранцем?

– Это их дело, Дозо, не наше и не твое, – сказал Терри.

– Кто это тут вякает? А? – Дозо посмотрел на Терри.

Тут я уже поднялся.

– Я, – говорю, – на выход. – Я указал на дверь.

Дозо долго не размусоливал, надо отдать ему должное, сразу налетел на меня. Перевернул стол и с ходу вынул мне по подбородку, но я-то знал, что я его вынесу, и это был последний его удар. Я сунул ему пару раз по роже, он шлепнулся на жопу, и я стал его пинать. Терри врезал Полмонту, а когда тот схватился за кружку, один из друзей Рэба, Джонни Уотсон, уебал ему по голове бутылкой «Бекса».

Когда подтянулся Джентльмен, я выдал ему хорошенько левой, и он попятился. Между нами встали Лексо и Рэб, а Демпси подлетел и отлупил Финнегана. Потом я узнал, что фанат Демпси и корешок Дойла из Сайтхилла Финнеган уже давно были на ножах, и для Демпса это была удачная возможность, которую грех упустить. Такой вот беспредел творился.

Весь бар представлял собой сумасшедший микс из пацанов, многие из которых были нешуточно на взводе и только и ждали, как бы разрядиться, отпинать кого-нибудь. Чуваки поспокойнее увидели в этом зачатки гражданской войны и решили все замять. Что меня поразило, так это фанатская дисциплина. Они неделями готовились к встрече с Абердином и вовсе не хотели путать свои карты потасовкой каких-то гопников из-за какой-то коровы, чтоб еще копы, не дай бог, сели им на хвост.

Мне повезло, что здоровяк Лексо остановил наступление Джентльмена. Руки у него – что твои лопаты. Потом еще немного поорали и попихались, но когда вошел пацан и объявил, что Абердин точно на Уильям-стрит, паб опустел, все отправились туда, разбившись на небольшие группы. Тогда Демпси попробовал еще раз наскочить на по-прежнему бухенького Финнегана, только вот некий белобрысый фанат и Стив Дойл удержали его. Мы резко свалили и пошли по дороге. Тут только я заметил, что весь в крови.

– Придется зашивать, – сказал Терри.

– Прости, Билли, – робко сказал Голли, как парнишка, который написал в постель и извиняется перед отцом.

Помню, Стив Дойл выкрикивал нам вслед смертельные угрозы, но мы скакнули в такси и поехали в травмпункт. Тогда я еще так и не понял, что Дойл ударил меня не кулаком, а финкой. Я-то видел только его руку. А все говорили, что меж пальцев было лезвие. Мне наложили восемь швов. Собственно, это был его единственный удар.

Так как рана была прямо на подбородке, пришлось отложить бой с ливерпульцем Кенни Парнелом. Это могло стоить кое-чего Пауэру и Гилфилану, а они могли повесить эту сумму на Дойла.

С тех пор я его, кажется, и не видел.

С парковкой на Джордж-стрит полный беспредел. Пришлось дважды проехать туда-обратно, прежде чем я увидел, как белое «вольво» сдает задом, и я тут как тут, занял ее место. Сириус. До сто пятого дома еще дойти надо. Сперва я решил, что Гилфилан спиздел, по этому адресу расположен банк, абсолютно пустой, как будто перед ремонтом. Я потянул дверную ручку и увидел Гилфилана, он говорил с охранником. Зачем в таких местах ставят охрану, непонятно.

В глубине за письменным столом сидит здоровенный толстяк. Я узнал его по первым рядам возле ринга. Дэвид Александр Пауэр, или Тайрон, как его называют.[27] Огромный детина, черные волосы торчат щеткой.

– Ну как тебе здесь, Билли? – спрашивает он, оглядывая пустое пространство. – Неплохо, а?

– Если вам нравятся банки, то да.

Пауэр встает и направляется к чайнику. Спрашивает, не хочу ли я кофе. Я киваю, и он берется его сделать. Он не такой, каким я его себе представлял. После знакомства с Гилфиланом я думал, он будет вести себя серьезно так, резко, выделываться, типа, гангстер. Однако этот здоровяк оказался таким расслабленным и добродушным, что твой любимый дядюшка, который занялся бизнесом.

– Знаешь что, Билли, через десять лет эту улицу будет не узнать. Весь район от Вест-Энда вплоть до места, известного нам как Толлкросс. Знаешь, что здесь будет?

– Офисы, что еще.

Пауэр улыбается и протягивает мне ирландскую кружку.

– Верно, но и более того – это будет новый финансовый центр Эдинбурга. И что тогда произойдет со всеми этими крепкими старыми постройками?

Я молчу.

– Все изменится, – объясняет он, – здесь будет развлекательный центр. Но не такой, как на Роуз-стрит, с липкими пабами для туристов и пивнухами, куда сползаются жители окраин, чтоб бухнуть в центре. Ничего подобного. Тусовщики, что рейвятся сейчас без устали, станут на десять лет старше и захотят комфорта и спокойствия.

Я вспомнил толпы танцующих на пустырях и в потных ангарах.

– Сложно представить, чтоб они этого захотели, – говорю.

– И тем не менее так оно и будет, – ухмыльнулся Пауэр, – когда-нибудь мы все к этому приходим. И Джордж-стрит будет таким местом. У нас есть Вест-Энд с его мясными рынками и клубный навороченный Ист-Энд. Должно быть что-то посередине. – Он остановился и развел руками. – Джордж-стрит. Улица приятных предклубных баров, в интерьерах классических зданий старых банков. Достаточно стильных для модной публики, достаточно просторных, чтобы устроить что-то еще, когда лицензирование со временем упростится. Но не больше и, конечно, не стильнее, чем «Бизнес-бар». – И он обвел глазами помещение, после чего похлопал себя по пузу. – Однако пора перекусить. А не продолжить ли нам этот разговор за ленчем в «Кафе-Рояль»?

– Почему бы нет, – ответил я на ухмылку здоровяка.

И вот мы в устричном баре: я, Пауэр и Гилфилан. Я пью минералку, Пауэр, как положено, попивает «Боллинжер». Устриц я ем впервые, и они мне не слишком нравятся. Это, должно быть, заметно.

– Вкус к этому приобретается с годами, Билли, – улыбнулся Пауэр.

Гилфилан почти ничего не говорит. По всему видно, что главный здесь Пауэр. В отличие от Гилфилана он не строит из себя гангстера, и это, наверное, означает, что ему и так нормально, он не парится.

Подумав об этом, я решил спросить кое-что и посмотреть, как он отреагирует, если я перестану обходить щекотливые темы.

– Вот, – я дотронулся до своего шрама, – это вы поставили Дойла на место?

Пауэр наморщил нос и впервые показался мне слегка раздраженным, как будто я своей прямотой нарушил некий протокол. Но тут же рассмеялся.

– Дерёвня, что бы мы без них делали?

– Я сам с окраин, – говорю.

Пауэр широко осклабился. И тут я впервые увидел это в его глазах, не суровость, даже не злость, просто другое измерение, где он может оказаться, если ему надо, и нормально себя там чувствовать. И способность эта дана очень немногим.

– Я тоже, Билли, оттуда. С реальных окраин, не с какой-нибудь пошлой усадебки типа Стенхауса, – засмеялся он, и я, по правде, подхватил. – Я попробую выразиться точнее, речь не о плебеях, коими все мы являемся, а о специфическом менталитете. Возьмем Дойла: я хорошо знал его отца. Та же история. Если б их амбиции выходили за пределы района, они были бы опасны. Однако их район – это все, что они знают, там они чувствуют себя в безопасности. Дойлу довольно рулить своим курятником, купить у города квартиру, совершить парочку мошенничеств с жирорасчетами и чеками за квартиру, немного ростовщичества, порошочки, таблеточки, все. Отлично. Пусть себе. Только когда такие, как он, начинают на что-то претендовать, приходится волноваться.

Тут уже я улыбнулся. Пауэр четкий чувак, Дойлы у него на мушке.

– И что тогда?

– Если это придурки, приходится их проучить. Если нет, берешь к себе, вписываешь в тему. Чем более сильные люди тебя окружают, тем ты сам сильнее. – Он кинул взгляд на Гилфилана. – Но речь идет не о физической силе. Это всегда можно купить. Главное здесь, – он постучал себя по голове, – вот где все происходит.

Когда я попрощался и пошел за машиной, моя голова кружилась. Я-то думал, Пауэр мне будет противен, я уже записал его в уроды типа Гилфилана. Но нет, получалось, что он мне понравился, я стал относиться к нему с уважением, даже восхищением. Бред, конечно, но из-за этого впервые за долгое время мне было по-настоящему страшно.

Итальянские воспоминания

Добравшись до машины, я резко стартую, пытаясь прочистить голову. Еду по обходной дороге в сторону Масселбурга и останавливаюсь у Луки выпить кофе. Обед из «Кафе-Рояль» камнем лег на кишки. Ронни, возможно, будет ворчать, но, в конце концов, это была его идея. Пожрать я жуть как люблю: чем больше ем, тем больше хочется. Даже вот теперь соблазняюсь Лукиным мороженым: мой старик водил меня сюда на мороженое, когда я был маленьким. Этот вкус не забывается. Теперь это, конечно, не так вкусно. То есть мороженое, может, и прежнее, только вот мои рецепторы изменились. Все меняется.

Свой бар, собственный бизнес. Звучит неплохо. Единственный способ заработать денег – это иметь собственный бизнес: покупать и продавать. А деньги – единственный способ завоевать уважение. Ужас, конечно, но таков мир, в котором мы живем. Деятели типа Киннока из лейбористов все твердят о врачах, и сестрах, и учителях, о тех, кто заботится о больных и учит детишек, и все кивают, соглашаются. Но в то же время думают, не, я на такую работу ни за что не соглашусь, мне нужны деньги. Беспредел, но ничего не поделаешь. С окружающими людьми стараешься вести себя прилично, а все остальные пусть катятся ко всем чертям, и так у всех.

Я допил кофе и пошел обратно к машине.

По пути домой я засек знакомую фигуру, идущую под дождем. Эту походку я распознаю где угодно: покатые плечи, руки ходят туда-сюда, голова качается из стороны в сторону, и над всем этим колышется копна мелких кудряшек.

Петух потрепанный.

Я тихонько забрался на тротуар, подъехал к нему, затормозил и как заору:

– ТЕРЕНС ЛОУСОН! ПОЛИЦИЯ ЛОТИАНА!

Этот гусь медленно оборачивается, изображая спокойствие, но видно, что в штанишки он наложил.

– Иди ты на хуй, Биррелл, – увидел меня.

– Вышли за границы района, не так ли, мистер Лоусон?

– Ну дык, зашел тут к одной телочке… – говорит.

Гвиздит. Терри и телки, ну да, конечно, более чем вероятно, но не здесь, в Грандже. Если не считать того короткого перерыва в Италии, где он видел, как жарится другая половина человечества, он в жизни не был с девчонкой, чья мама не получала бы счет на квартплату из районного муниципального управления Эдинбурга.

– Не надо, Лоусон, ты здесь барахлишко притыривал. Беспредельщик.

– Иди ты на хуй, – смеется он.

– Ну что ж тогда? Значит, и подвозить тебя не надо?

Ищи дурака. На улице дождь, и Терри забирается в машину. Белая вельветовая куртка намокла на плечах. Он потирает ладони.

– Ну что ж, Биррелл, мой повелитель. Нас ждет один из спальных районов нашего города, который мы оба так хорошо знаем и любим, – говорит он и добавляет: – Пронто.

И мы стали говорить об Италии. Помню, как мы дошли до Ватикана, и Терри, оглядев площадь Святого Петра, запел: «Нет Папы в Риме, часовни не портят мне вид…»

Тут подлетела охрана Ватикана, скрутила мудака, а нам, простофилям, пришлось все улаживать. Полный беспредел.

– Ты же вроде «хибби», Лоусон, – говорю.

– Да, но и этих гондонов нужно подъебнуть. Это ж крупнейшая в мире банда рэкетиров.

Помню еще, он купил в сувенирной лавке пепельницу в виде распятия. Я подумал, что это дурной вкус, и взял себе в виде Колизея.

Да, в Риме мы тогда покурощали. Терри с самого начала раскачал свой хоботок. Я такой:

– Давай затусуем с ребятами из самолета. Из Файфа, реальные пацаны.

– Ох, мистер Биррелл. Я тебе один умный вещь скажу, – начал он, заглядываясь на девчонок, что сидели напротив нас в кафе на набережной, – качество пездочек превосходит здесь всякие ожидания. Наши дворовые мохнатки им и в подметки не годятся. Мне похуй на футбол и как достать билеты. Проиграет ли Шотландия все матчи шесть – ноль или выиграет гребаный Кубок мира – мне насрать. Я приехал сюда поебаться. Точка.

– Боже мой, но это же Кубок мира…

– Да начхать. Если ты думаешь, что я буду тусоваться с упырями в шотландских рубашках, с красными рожами и волосатыми жопами, будь они из Файфа или откуда еще, и петь «Цветок Шотландии», а потом снова петь «Цветок Шотландии», а потом снова петь, то можешь пойти на хуй вместе с ними, малютка Джим. Потому что это, – и он величественным жестом простер руку в сторону девчонок с темными очками поверх причесок (с тех пор он тоже так носит), – это тот холст, который секс-живописец Джус Терри Лоусон рожден покрыть белой маслянистой краской.

Впоследствии я лишь изредка натыкался на него в гостинице, или на железнодорожной станции, или когда он выслеживал меня, чтобы выклянчить денег. Я глазам своим не поверил, когда однажды увидел этого лицемерного подонка, натурально, в килте.

– Спер у чувака из гостиницы, где вчера ночевал. Он пошел в душ и оставил дверь открытой. Осел. Сидит как влитая. Телкам нравится до дури, чувак, надо было раньше догадаться. Отчего, ты думаешь, столько уродов из Шотландии едет на международные матчи в килтах? Телочка меня спрашивает: «А што шотлянды носят под килтом?» Я чуть-чуть приподнимаю, в рамках приличия, под столом и показываю свое добро. Она такая: «Фсе в порятке. А как шотлянды делают любофь?»

– И ты берешь бутылку скотча и присовываешь в горлышко.

Он изобразил губами пердеж.

– Жалоб не поступало, Биррелл, в этом можешь быть уверен.

Да, там он оттянулся по полной, надо отдать ему должное. Теперь, когда у него появился вкус к иностранкам, он ждет не дождется, когда мы поедем в Мюнхен. Только об этом и говорит, но, если подумать, и я тоже, и все мы.

Когда мы подъехали к магазинам прямо возле нашего квартала, Терри засек Голли. Тот ругался с Полмонтом, этим, Макмюрреем. Она с ребенком стояли неподалеку. Они, похоже, уже готовы помахаться. Нам это ни к чему, после всех этих историй. Мы притормозили и вышли, но урод уже учесал. Малыш Голли весь на взводе, и Терри старается его успокоить. И я туда же, но тут я увидел старушку миссис Карлопс. Она вышла из супермаркета и тащит две огромные сумки. Я взял ее поклажу и кинул в багажник.

Терри и Голли позвали меня выпить по кружечке, но в этой компании одной кружечкой никогда не обходится. Кроме того, в поездке мы еще побухать успеем. Я извинился и повез миссис Карлопс домой.

Старушка осыпала меня благодарностями. Божий одуванчик, она никогда сама ничего не попросит, а живет от нас в доме напротив. Как будто я пущу ее тащить эти тюки по лестнице.

Дома ни мамы, ни папы. Рэб с девчонкой сидят на диване, смотрят телик, передачи для домохозяек и безработных.

– А где мам?

– В городе с тетей Брендой. Сегодня ее очередь.

– А пап?

Рэб приставил руку к губам и прошептал:

– Он на занятиях на кулинарных курсах.

Девчонка прыснула как обдолбанная. Мне сразу почудился запах хэша, а тут смотрю, у Рэба в руках огромный косяк. Меня не радует, что он стебется над отцом перед какой-то укуренной коровой. Старик хоть что-то пытается делать. А он еще тут смолит всякую дрянь, совсем оборзел.

Но устраивать сцены – не для меня.

– Ну и чего поделываешь? – спрашиваю.

– Как обычно, а ты – тренировался?

– Когда должен вернуться отец?

– Фиг знает.

Я вот призадумался, интересно, он спит с этой телкой или так просто – тусуется. То, как они расслаблены друг с другом, как смеются ни про что, заставило меня задуматься о нас с Антеей. О нашей жизни. Наших деловых отношениях. Бред какой-то: нельзя же завидовать двум лоботрясам, которые, может, даже и не спят вместе.

Теперь я чувствую себя так, как отец, должно быть, весь день себя чувствует, даже сверх меры, и уже начинаю жалеть, что не пошел с пацанами.

Нет. Сосредоточься. Обозначь цель.

У нас с Рэбом разные пути-дорожки.

Ключ повернулся в двери, это пришел отец.

Эндрю Гэллоуэй

Подготовка

Три недели я ждал результатов. Я думал, что свихнусь, но столько было суеты, столько других проблем, что я едва заметил, как прошло время. Когда я все же думал об этом, что чаще случалось по ночам, я не мог понять, насколько оно усилило тревогу и страх, которые я постоянно испытываю уже не знаю сколько лет.

Гребаных лет.

Тебя заводят, усаживают и начинают успокаивать. Они знают, что делать, – они профессионалы. Но как бы хитро они это ни говорили, суть одна.

– У вас позитивный анализ, – сказала мне женщина в клинике.

Я не настолько тупой. Я понимаю разницу между ВИЧ и СПИД. По этому вопросу я знаю практически все, что нужно знать. Вот что интересно: ты можешь сколь угодно не замечать чего-то, но, усердствуя в этом, ты лишь создаешь пустоту, которая требует заполнения, и информация тайком, подсознательно просачивается сама. Похоже действует и сам вирус. И тем не менее я слышу, как сам говорю:

– Так, значит, у меня – СПИД.

Я сказал это почти осознанно, я сделал такой выбор; что-то во мне, что-то светлое и оптимистичное, что никогда не сдается, страстно желало выслушать весь расклад про то, что это вовсе не смертный приговор, про то, как нужно следить за собой, как лечиться и т. д., и т. п.

Однако первая мысль была: ну все, пиздец. И это странным образом принесло мне облегчение, потому что я чувствовал, что пиздец настал уже давно, и только теперь вот понял как. Все оставшееся время в клинике в моей голове был только белый шум. И вот я вернулся домой и сел в кресло. Я стал смеяться и не мог остановиться, пока гогот не стал безумным, застрял в горле и обернулся мучительными рыданиями.

Попробовал задуматься о всех: «кто?», «как?», «что?», «где?» и «почему?». Так ничего и не надумал. Прислушался к своим ощущениям. Стал гадать, сколько еще протяну.

Лучше не начинать.

Какое-то время просто тупо сидел, думал о неоконченных делах.

Да, лучше держаться. Пока все темы не разрулю.

Я уже перестал тешить себя иллюзией, что смогу сделать что-то полезное. Вытащил бутылку скотча и налил. Виски неприятно обожгло горло и пищевод. Вторая прошла получше, но страх не отпускал. Кожа липкая, воздуха не хватает.

Я все уговаривал себя, что это просто еще один день, который сменит еще одна ночь в долгом темном танце, тянущемся в неизвестное, куда дальше, чем ты можешь видеть. Жизнь продолжается, говорил я себе, и, может, я протяну еще довольно долго. Однако, вместо того чтоб успокоить меня, эта мысль вызвала ужас, который практически разрушил то немногое, что от меня еще оставалось.

Жить я, может, и буду, но лучше уже не станет.

Ты не представляешь, насколько крепко цепляешься за якорь надежды, пока не лишаешься последней. Ты уничтожен, выпотрошен и как будто уже не принадлежишь к этому миру. Как будто в тебе уже не осталось веса, чтоб держать тебя на этой земле.

Реальность распадается на составляющие, и твое зрение передает лишь размытый отпечаток, после чего непременно концентрируется на безнадеге, крайностях и космосе. Начинаешь хвататься за все подряд, за всякий бред, не важно, лишь бы казалось, что в этом можно найти какой-нибудь ответ: из кожи вон лезешь, чтобы понять свое назначение.

На стене напротив как будто есть ответ на вопрос о моем будущем. Самурайский меч и арбалет. Висят там на стене и пялятся на меня.

Будущее смотрит на меня прямо со стены. Не бросай на полпути, заверши начатое.

Я снял со стены большой самурайский меч. Вынул из ножен и посмотрел, как клинок сверкает на свету. Лезвие тупое, даже масла не отрежешь. Подарок Терри, он где-то стырил его для меня.

Но ведь лезвие так легко заточить.

Арбалет совсем не такой декоративный. Я снял его, он такой увесистый, вставил двухдюймовую стрелу, прицелился и, выстрелив, попал в красное посередине мишени на противоположной стене.

Снова сел, стал думать о жизни. Попробовал вспомнить отца, его мимолетные визиты.

– А когда приедет папа? – спрашивал я маму в нетерпении.

– Скоро, – отвечала она, а иной раз пожимала плечами, как будто говоря: откуда мне-то знать?

Промежутки между его появлениями делались все дольше, пока он не стал являться как чужой, непрошеный гость, чье присутствие только коверкает повседневную рутину.

Помню, как он пришел на день фейерверков. Мы были еще детьми. Он взял меня, Билли, Рэба и Шину в парк. Все мы были закутаны от ноябрьской стужи. У него были ракеты, и он просто воткнул их в промерзшую почву. Их нужно было вставить в бутылки, но мы решили, что он знает, что делает, поэтому ничего не сказали.

Нам с Билли было всего по семь лет – мы и то знали. Какого хуя он-то не знал?

Ракеты должны были взлететь и взорваться в воздухе, но его загорелись и взорвались прямо на холодной твердой земле. Он ничего не знал, потому что всегда сидел. Когда я рос, худшее, что моя мама могла мне сказать, – это что я такой же урод, как и мой отец. Я сказал себе, что никогда в жизни не буду таким, как он.

А потом я сел.

Два срока отмотал: один – ни за что, другой за дело. Даже не знаю, каким меня больше переебло. Ведь глупость – это самое страшное преступление. И вот я в своем районе, снимаю квартиру у приятеля Колина Бишопа, который уехал работать в Испанию. Прикол, все говорят, мол, никуда тебе отсюда не деться. Но мне действительно никуда не деться, здесь я и кончусь.

Весь день шпарит дождь, но я вижу, что всё, проссалось, над улицей встала радуга.

Внутри у меня все ходит ходуном. Теперь я думаю, многие ли, прежде чем уйти, сводят старые счеты. Немногие. Большинство надеется протянуть как можно дольше, поэтому им есть что терять, или же к тому времени, когда становится ясно, что это конец, они уже слишком немощны, чтобы действовать. Эти мысли придают мне сил.

Я почувствовал, что, хоть мир и сдал мне худшую из всех взяток, похуй, я все равно жив. Когда я вышел на залитую солнцем улицу проветрить голову, я, как это ни странно, почувствовал такую эйфорию, что искренне думал, что уже ничто и никогда не расстроит меня.

Конечно же, я ошибался.

И доказательства моей ошибки проявились буквально через пять минут.

Отсюда до магазов – пять минут. Когда я увидел, как она выходит с ребенком из газетного киоска, сердце мое заколотилось посреди груди, и я соскочил на другую сторону улицы. Но они были одни, его не было. Я просто не был в настроении с ним встречаться; не теперь, мы повстречаемся, когда я буду готов.

Не теперь.

Я огляделся, чтобы убедиться, что его нет поблизости.

Просто в тот момент я чувствовал себя нормально, я сделал все, что мне сказали в этом медицинском центре, и теперь старался загнать эту мысль в дальний угол сознания. Хотелось думать о ближайшем будущем, о пивном фестивале в Мюнхене и о таблах, которые придется продать, чтобы туда попасть. Билеты на самолет мы уже забронировали, так что теперь нужны были только бабки на гостиницу и расходы. Денек выдался что надо: сначала всю дорогу поливало, но теперь все сверкало и все вывалили на улицу. Время шло к ужину, и народ выкатывался с автобусов, идущих из центра. Я шел вдоль покрытой граффити стены, пытаясь отыскать наши первые пробы. Вот они, медленно, но верно выцветающие:

ГОЛЛИ БЮРО ХИБЗ-ЧЕМПИОН

Им, наверно, уже лет десять, а то и больше. Бюро. У Биррелла было такое погонялово, теперь его так никто не зовет. Мне нужно было подыскать себе кличку понеразборчивей. Мать просекла, что это я, и отлупила меня. Терри – урод, любил прийти ко мне и спросить у мамы: «Здрасьте, миссис Гэллоуэй, а Голли, то есть Эндрю, дома?»

И вот теперь мы едем все вместе: я, Терри, Карл и Билли. Возможно, в последний раз.

Все они – хорошие парни, особенно Биррелл: он просто супер. Поддержал меня тогда в стычке с Дойлом. По полной. У него самого головняка хватило. Пришлось отложить бой. «Вечерние новости» набросились на лакомый кусочек и расписали его как головореза безмозглого, вытащили его дело о поджоге склада, закрытое уже много лет назад. Но Билли перенес все это стоически, он такой. Зато когда бой назначили снова и он растер в порошок того пацана из Ливерпуля, они все принялись лизать ему задницу.

Подумав об этом, я вспомнил те времена, и мне снова стало не по себе. Потом я решил: будет тебе, веселей, Гэллоуэй, держись. Да, когда я вышел из дома, я был в полном порядке.

Потом я увидел их.

Я увидел их и как будто получил сильнейший удар под дых.

Когда все это началось? Давным-давно. Она была с Терри. Мне показалось, что она хорошая девушка. Во всяком случае, она могла легко включить хорошую, когда надо. Во второй раз все уже было по-другому. Мне-то нужно было только присунуть, и я присунул. И очень был доволен собой, пока она не сообщила мне, что залетела. Я не мог поверить. Потом появилась малышка Жаклин. Она родилась на несколько недель позже Джейсона – сына Люси, жены Терри.

Когда я вышел из тюрьмы, меня разрывали желания. Особенно хотелось телку. Ну вот я нашел себе дырочку ценою в обручальное кольцо и ответственность за жену и ребенка. Даже если б условия жизни были бы получше, и то было б слишком. Я использовал любой предлог, чтобы уйти из дома, подальше от нее и ее подруг, таких как Катриона, сестра Дойла. Они сидели дома и курили целыми днями. Я хотел убежать от них, от их детей. Кричащих, ревущих карапузов.

Мне нужен был экшн, не важно где. Для фанатов я был староват, большинство были на добрых пять лет моложе меня. Однако я перевел время на срок, кроме того, выглядел я всегда моложе своих лет. В общем, я протусовался с ними пару сезонов. Потом я стал ходить с Карлом по клубам.

Подальше от них – Гейл и всей этой тусы, но тем самым я, наверное, удалялся от Жаклин. Ну да, причиной многого, что произошло, было мое частое отсутствие. Зато он был рядом. Этот. Она стала встречаться с тем уродом. С ним.

Когда я вызвал ее на разговор, она просто рассмеялась мне в лицо. Рассказала мне, каков он в постели. Лучше, чем я, много лучше, сказала она. Настоящее животное. Фачится ночь напролет, хуем можно сваи забивать. Я представил себе его и просто не мог поверить. Она, должно быть, его с кем-то перепутала. Это не Макмюррей, не Полмонт; не этот нервозный мудила, ссыкливая марионетка Дойла.

Она все говорила и говорила, а я хотел, чтоб она заткнулась. Я сказал, чтоб захлопнула свое грязное ебало, но, сколько бы раз я это ни говорил, она раскрывала его все шире и шире. Я не смог этого вынести. Схватил ее за волосы. Она ударила меня, завязалась драка. Я держал ее за волосы и с божьей помощью собирался ей вставить. Я сжал кулак, отвел резко руку и

и-и-ииии

и сзади оказалась моя дочь, она вылезла из кроватки посмотреть, что это за шум. Мой локоть пришелся ей по лицу, сломал обе челюсти, ее хрупкие маленькие косточки…

я и не думал ее ударить

только не малышку Жаклин.

Однако суд не принял мою версию. И я снова оказался в тюрьме, в Саутоне, на настоящей зоне, не какой-нибудь малолетке. Я снова сел, и теперь у меня было время подумать.

Время, чтобы ненавидеть.

Но больше всех я ненавидел не ее и даже не его. Себя: себя, глупого и слабого урода. Уж его-то я лупил беспощадно. Всем подряд: алкоголем, таблами, герычем. Бил по стенам, пока не ломались кости, а кисти не распухали до размера бейсбольной перчатки. Выжигал сигаретами грязные красно-коричневые точки на руках. С ним я разделался как надо, обоссал его с ног до головы. И сделал это так тихонечко, исподтишка, что не многие заметили, как промелькнула слабая нахальная улыбочка.

Других я пока сторонился. Суд запретил. Сторонился до сих пор. И вот эта овца здесь, в двух шагах от меня.

Вот я увидел ее, но главное – увидел малышку Жаклин: в каком состоянии ребенок. Девчушка была в очках, один только вид которых расстроил меня ужасно. Такая малышка и уже в очках. Я вспомнил школу и как жестоко мы могли дразниться, когда были маленькими, а я ничего не смогу сделать, чтобы защитить ее. Подумал о том, как такая дурацкая, простая, поверхностная, ничего не стоящая вещь, как очки, может изменить ее в глазах окружающих, повлиять на ее детское восприятие.

Это с материнской стороны. Овца слепа, как летучая мышь. Зато хер за километр заметит, с этим у нее никогда проблем не было. Когда мы были вместе, она постоянно говорила, что хочет себе контактные линзы. Она никогда не надевала очки на людях. Когда мы выходили, она держала меня за руку, как гребаного поводыря. Да она сама как собака. Дома-то все было по-другому – сидела, как та толстуха в «На автобусах».[28] Теперь она, похоже, видит получше, должно быть, инвестировала в пару линз: вот почему ребенок одет определенно в обноски. Такие уж приоритеты у этой самодовольной коровы. Вот она сняла с Жаклин очки и протирает их платочком, стоит там в потрепанном жакете и протирает дешевые очки моей девочки. И я подумал, почему не одеть ребенка нормально…

…почему я сам не могу купить малышке одежду…

Сучка не подпускает.

Надо было сразу уйти, но я уже подхожу к ним. Если эта корова действительно вставила себе линзы, пусть она их выкинет, все равно работают хуево. Я уже мог ей присунуть, когда она наконец подняла глаза.

– Ладно, – говорю я ей, а сам смотрю на Жаклин. – Привет, любимая.

Ребенок улыбнулся, но немного попятился.

Она попятилась от меня.

– Это папа, – улыбнулся я. Я слышу, как слова выходят из меня, и это звучит жалко: слащаво и убого одновременно.

– Чего тебе надо? – как у стенки спрашивает прошмандовка. Она посмотрела на меня, как на кусок поноса, и, прежде чем я успел ответить, добавила: – Я больше не хочу неприятностей, Эндрю, я уж тебе говорила. Пиздец. Да тебе должно быть стыдно показываться ей на глаза. – И она посмотрела на малышку.

Это был…

Это произошло случайно…

Эта сука – она виновата… ее ебаный рот, из которого несся весь этот пиздец…

Мне хочется съездить ей по скорченному еблу и выругаться, как матерится эта блядь при ребенке, но именно это ей и нужно, потому я собираю все силы, чтобы сохранить спокойствие.

– Я просто хотел кое о чем договориться, чтоб можно было ее повидать хоть иногда…

– Все уже оговорено.

– Ну конечно, оговорено тобой, я-то ничего не мог сказать… – Я чувствую, что сбиваюсь с темы, а нужно, чтоб все четко. Я просто хочу поговорить.

– Если не нравится, обратись к своему адвокату. Решение по данному вопросу принято, – медленно и четко выговаривает она.

Адвокат, о чем это она, какой еще, в пизду, адвокат, где я его возьму? Тут она увидела мудилу, ну конечно, это он, и потянула малышку за руку.

– Пойдем, папа за нами пришел… – И она скривила мне рожу. Ее слова режут без ножа. Как я вообще мог быть с ней? Видать, совсем рассудка лишился.

И вот он подошел, смотрит на меня, голова набок. Он остался таким же: не худой, но такой плоский, как будто по нему прошлись паровым катком. Спереди вид даже грозный, зато сбоку – как будто под дверь можно просунуть.

– Папа… – Малышка побежала ему навстречу.

Он подхватил ее и передал бляди, которую несчастного ангелочка научили звать мамой. Он что-то шепнул ей на ухо, она взяла ребенка за руку и отошла. Малышка обернулась и помахала мне ручкой.

Я хотел сказать, пока, доча, но слова застряли у меня в горле. Я помахал Жаклин в ответ и смотрел, как они удаляются и малышка задает свои детские вопросы. Хотя безграмотная корова едва ли сможет их понять, не то чтоб ответить.

Подходит он, он уже стоит со мной лицом к лицу.

– Какого хуя тебе надобно? – спрашивает. Но все это – шоу для нее, сам-то он трясется, в глазах – страх. Зато мне теперь охуенно, стоим тихонечко вдвоем, и мне заябись – впервые за долгое время.

Я смотрю на него. Я мог бы сделать его прямо здесь и сейчас. Он это знает, и я знаю, и мы оба знаем последствия. Меня прижмут. С одной стороны копы, с другой Дойлы. Вот это удача. Причем не только о себе приходится думать. Билли вот вписался за меня, и ему по подбородку полоснули за здорово живешь.

– Тебя уже предупреждали, не заставляй нас повторять, – сказал, тыкнул в меня пальцем и зачесал нос. Нервы. Видно, как слезятся его глаза. Один на один – это не его стиль. Как в прошлый раз: тогда приссал и теперь тоже.

У него веснушки на роже до сих пор. Ему двадцать шесть, а то и двадцать семь лет.

– Прикол, в прошлый раз я как-то посильнее нервничал. Может, оттого, что ты был с компанией. Которой сейчас с тобой нет. – Я улыбнулся, смотря на него, а потом через его плечо на нее с ребенком, и чувство вины снова захлестнуло меня.

Малышке Жаклин все это ни к чему. Она смотрит на нас, и я не могу ответить ей взглядом. Я перевожу глаза на него. Тут гудит машина, он посмотрел туда, сказал: «До скорого» – и срулил.

– Вот именно, подпездыш гребаный, – засмеялся я, удивляясь, чего это он так заторопился.

Или, может, он подумал, что я вызвал подмогу. В секунду ярости я делаю шаг, но тут же останавливаюсь. Нет, еще не время.

Я обернулся посмотреть, кто гудел, это Билли, и с ним в машине Терри. Они вышли, а он прямо почесал прочь. Ничего удивительного. Добравшись до нее и Жаклин, он подхватил малышку и усадил себе на плечи.

Этот гондон усадил моего ребенка себе на плечи.

Они стали удаляться. И только блядина Гейл обернулась. Терри, стоя рядом со мной, холодно так улыбнулся, и она отвернулась.

– Ну и что за история? – спросил Билли, кивая миссис Карлопс, которая тащит по дороге два тюка с продуктами.

Я больше не хочу впутывать в это дело ни Билли, ни Терри. Полмонту пиздец. Он умрет. А Дойл? Я взглянул на шрам Билли. Мне терять нечего. Будь что будет.

– Нет никакой истории, – говорю и сам стараюсь улыбнуться миссис Карлопс. Бедная старушенция – прется по жаре с громадными сумками.

Билли подошел к ней, взял оба пакета, засунул их в себе в багажник и открыл перед ней переднюю дверь.

– Садитесь, миссис Карлопс, скиньте обувь, передохните, я вас отвезу.

– Тебе не сложно, сынок?

– Нам как раз по пути, миссис Карлопс, я к маме еду, совсем не сложно.

– Чего-то я слишком много на себя взяла, – прохрипела она, забираясь в машину. – К нам из Йорка приезжает семья нашего Гордона, так что я решила затовариться…

Терри смотрит на все это, как будто то ли миссис Карлопс, то ли Билли ведут себя как дебилы, и тут резко поворачивается ко мне.

– Они опять до тебя доябываются?

– Да брось, Терри, – отвечаю, но воздуха не хватает, а ногти врезаются в ладони.

Терри поднял руки, будто защищаясь. Он, похоже, попал под ливень. Волосы и куртка промокли. Билли провожает их взглядом до перекрестка. Малышка на его плечах. Дело в том, и это хуже всего, что он ей в самом деле нравится. Такое не сыграешь. Я вздохнул поглубже и постарался проглотить комок, застрявший в горле.

– Ну и че, какие планы?

– Я только с тренировки. Ехал по Гранджу, тут вижу – рыскает, чего б подтырить. У него чуть кишка не выпала, когда я его окрикнул.

– И чего ты там выискивал в Грандже, шлялся мимо больших вилл, как будто мы не в курсе? – спрашиваю.

– Я в чужие дела нос не сую, – кивнул он в их сторону, когда они уже скрылись из виду, – и от вас, мистер Голлоуэй, смею ожидать той же любезности.

– Логидзе, – отрезал я.

– Может, по кружечке? – спросил Терри.

Билли резко выдохнул и посмотрел на Терри, как будто тот предложил нечто несусветное.

– Никак не получится. Отвезу старушку Джинти Карлопс домой, а потом пойду к маме на ужин. Мне же нужно держать форму, я, между прочим, тренируюсь.

Терри давай тыркать его указательным пальцем в грудь.

– Так и мы тренируемся, готовимся к пивному фестивалю в Мюнхене.

Этим Билли не проймешь.

– Ну так и готовьтесь на здоровье. Увидимся завтра вечером у Карла в клубе, – сказал он, удаляясь к машине. Тут он обернулся и подмигнул мне. – Не запаривайся, старик!

Я выдавил улыбочку и подмигнул в ответ.

– Ладно, спасибо, Билли.

Билли запрыгнул в тачку и оставил нас вдвоем.

– Ох и гонщик этот Биррелл, знает, как трогаться, – засмеялся Терри. – «Сноп пшеницы»?

– Ну давай. Пивко не помешает, – говорю. Да любая хрень не помешает.

И мы двинули в «Сноп пшеницы». Терри пошел за пивом и завел музыкальный автомат. Я все еще как в тумане. Только и могу думать о том, как стрела из моего арбалета врезается в сраную башку Полмонта, после того как самурайский меч уже отделил ее от плеч. А потом отправить ее посылкой Дойлу. На, получай подарочек. Вот она, сила похуя.

Потом я подумал о дочурке. О маме, Шине. Нет, похуй так похуй.

Терри вернулся с двумя кружками светлого. Терри – офигенный чувак, один из лучших. Бывает, ведет себя как сука, но злого умысла в нем нету.

– Так и будешь сидеть весь в себе? – говорит.

– Этот урод с моей дочкой. Сука… – вскипел я, – а эта проблядь. Идеальная парочка. Я знал, кому она только ни давала, все меня предупреждали, говорили, что ее полрайона переебало. Только я не слушал.

Терри сурово посмотрел на меня, будто он раздражен.

– Сексистские рассужденьица, мать вашу, мистер Гэллоуэй. О чем это ты? Что плохого, если девчонке хочется хорошего хуя? Мы тоже пофачиться не дураки.

Я подумал, что он решил меня подзавести, но нет, он это серьезно.

– Конечно, но я-то толкую про то время, когда мы были, типа, вместе.

На это Терри ничего не ответил. Обернувшись, он заметил, как в паб заходит дядя Алек, и заорал:

– Алек!..

Алек, похоже, совсем схуиебился. Направляясь к нам, идет согнувшись.

– Че с лицом-то? – спросил Терри.

– Да ходил к ней сегодня… – угрюмо проскрипел он, – к Этель.

– Вот как, – выдавил Терри.

Это значит, Алек ходил на кладбище, или в придел вечного покоя, так это, по-моему, называется в крематории. Этель – это его жена, погибшая в пожаре. Задохнулась дымом. Это было давным-давно, когда мы только познакомились. С тех пор сын Алека с ним не разговаривает, потому что считается, что в пожаре виновен он. Кто говорит, что это Алек бухой на газу сковородку оставил, другие, что короткое замыкание. Что бы там ни было, ни ему, ни ей не посчастливилось.

– Чего будете пить? – спросил Терри Алека, потом меня. Я пожал плечами, Алек тоже. – Тогда доверьтесь моему вкусу, будет весело.

Кошмар на улице Вязов

Голова гудела, а во рту было сухо, как у монашки в промежности, и я решил сесть на автобус и отъехать домой передохнуть немного перед походом в клуб к Карлу. Наблюдая, как линия уличных фонарей расщепляется на отдельные пятна света по мере приближения, я вдруг понял, что нахожусь совсем рядом с новой хатой Ларри Уайли, и подумал, не купит ли он у меня таблов. Домофон сломался, но дверь оказалась открытой. Поднимаясь по лестнице, я почувствовал, как сходит на нет таблеточный приход и проступает конкретный бодун со вчерашнего.

Терри тот еще крендель, умеет бухнуть. Он называет это подготовкой к пивному фестивалю. На этих тренировках он выкладывается по полной и начал загодя. Лет так пятнадцать тому. Занимайся Билли боксом с такой же целеустремленностью и самоотдачей, он стал бы чемпионом мира по всем версиям.

Я нажал звонок, зная наперед, что совершаю ошибку. Я сам нарываюсь на головняки и ни хера не могу с этим поделать. Худшее уже случилось, остальное – лишь детали.

Не пофиг ли?

Ларри подскочил к двери живей, чем обычно, и после паузы прокричал:

– Кто там?

– Голли, – ответил я.

Ларри бегло взглянул на меня и проверил, нет ли кого на лестнице. Он был упорот в кашу, паранойя вырывалась из него настолько осязаемо, что хоть на бутерброд намазывай.

– Заходи, – говорит, – живо.

– Че случилось? – выдохнул я, когда он затолкнул меня в дом, захлопнул дверь и закрыл на два поворота два невьебенных цербера.

Он указал в комнату.

– Тут такая херня происходит. – Он махнул рукой, бессмысленно глядя перед собой. – Я жирного Фила порезал, – запечатал он.

Хотелось свинтить сразу же, но обратный путь преграждало слишком много железа, а душевное состояние Ларри было слишком неустойчивым даже по его собственным, опасным для окружающих меркам. Кроме того, мне было не страшно, даже интересно. Я решил, что теперь не самый подходящий момент, чтобы спрашивать, зачем он порезал Фила.

– Ну и как он?

Ларри посмотрел на меня, как будто я обурел не на шутку, но тут же расплылся в прекрасной сверкающей улыбке.

– Хуй знает. – Тут пача его приняла деловое выражение: – Спида реального не надо? – В голосе его звучало плохо прикрытое нетерпение.

Я пришел продавать, а не покупать.

– Ну да, у меня у самого таблы отличные с собой, Ларри… – сказал я, но он уже не слушал.

Я пошел за ним через коридор и в кухню. Жирный Фил сидел на кухонном столе. Я кивнул ему, но он уставился вдаль, как будто что-то выглядывая. К животу он прижимал кусок тряпки, запачканной кровью, но не пропитанной – на пол, короче, не капало.

Ларри был напряженно воодушевлен. Я подумал, не заложил ли он спидка.

– И придем обратно к «до»… – пропел он с интонацией из «Звуков музыки»[29] наигранно-самодовольно, заложив большие пальцы за воображаемые подтяжки. Затем он вынул из серванта стаканы, бутылку «JD» и плеснул по большому глотку нам обоим. – Где, бля, кока-кола? А? – спросил он и заорал в комнату: – КТО СПИЗДИЛ КОКА-КОЛУ, БЛЯ?

Из комнаты послышались шаги, и вошла Мюриел Мейти с бинтом и ножницами. На ней была мужская футболка, наверное Ларрина. Она напряженно взглянула на меня и подошла к Филу.

– Колы нету? – спросил Ларри, на лице которого застыла укоризненная улыбка.

– Не-а.

– Сходи в гараж, принеси бутылочку, да поживее, – стал подгонять он. – Это ты высосала всю колу. Я даже гостю выпить не могу предложить.

Мюриел резко повернулась и замахнулась на Ларри ножницами. Ее прямо-таки трясло от злости.

– Ты, бля, допрыгаешься! Ты меня достал, Ларри, пиздец как достал!

Ларри посмотрел на меня и осклабился. Он развел руки и выставил ладошки.

– Всего лишь поинтересовался наличием кока-колы. Придется пить чистый, Голли. Чин-чин, – сказал он, и мы проглотили вискарь.

Из той же спальни вышла Шерон Форсит. Она смотрела на происходящее с неподдельным возбуждением и благоговейным страхом, как молоденькая актриска, получившая роль в большом кинопроекте.

– Беспредел… привет, Эндрю, – улыбнулась она.

На Шерон был бутылочно-зеленый топик, открывавший живот с пирсингом в пупке. Раньше я такого не видел. Смотрелось она как мегасексапильная шлюха.

– Потрясающе, Шерон, секси, – сказал я, указывая на живот.

– Нравится? Мне кажется – просто круто, мистер Макутто, – хихикнула она.

Жирные волосы, растрепанная прическа, ей не помешало бы помыться. Я мог бы предложить сам ее искупать, если б она согласилась пойти со мной во «Флюид». Карл, правда, такую публику не жалует. Называет их «лоховский сегмент». Жестковато, хоть это, типа, и шутка. Мне Шерон всегда нравилась, она приняла меня, когда я откинулся с зоны, настоящей зоны, несколько лет назад. На зоне я только о сексе и думал, но когда вышел, в голове столько было дерьма из-за этой сучки Гейл, что у меня просто не стоял. Вот с Шерон, с ней мне за нестояк стрематься не приходилось. Она, что называется, умеет себя вести. Выслушивала мои рассказы из серии «вот что тюрьма с человеком делает».

– А больно было?

– Не очень, но потом нужно прочищать все время. Однако давно не виделись… иди ко мне…

И мы радостно обнялись, как в таблах, на танцполе. Она все-таки отличная девчонка, Шерон, пусть даже я почувствовал, как жир с ее волос остается в порах на моей щеке. Интересно, а Ларри ее пялит? Возможный вариант. Вот Мюриел он точно пялит.

Через плечо я увидел, как Мюриел, не отходя от Фила, зыркнула на Ларри, который ответил наглой выпучкой, типа, «а че такого?» и тут же закопался в ящике стола.

Когда мы с Шерон разорвали объятия, жирный Фил что-то замычал. Он тяжело дышал, а Мюриел бормотала себе под нос.

– У меня охуительный геройский есть, – сказал Ларри. – Хочешь жахнуться?

Герыч? Комик, бля.

– Нет, я не балуюсь, – говорю.

– С каких это пор? – подмигнул он.

– Да уж давненько.

Шерон посмотрела на Ларри:

– Нас в клуб не пустят, если мы упоротые придем.

– А че, на стены пялиться у клабберов сейчас самая попсовая тема. В «Фейсе» писали, – хмыкнул он.

Мюриел попыталась снять с Фила футболку, но он отпихнул ее, что, естественно, отозвалось ему еще большими мучениями.

– Ты потерял много крови, – настаивала Мюриел, – тебе нужно в больницу. Я вызову «скорую».

– Нет, – прохрипел Фил, – никаких больниц, никакой «скорой». – Он обильно потел, особенно на голове. Пот скапливался в капельки, покрывавшие лицо.

Ларри согласно кивнул.

Это был тот социальный слой, где любые государственные службы, даже те, что приходят на помощь в критических ситуациях, вызывают инстинктивное недоверие. Никакой полиции. Никакой «скорой помощи», пусть даже он кровью истечет. На простыне проступило пятно побольше. Я мог представить себе Фила в пылающем доме, как он орет в окно: «Никаких пожарных!»

– Но ведь тебе нужен врач, – сказала Мюриел и тут панически затряслась, а Шерон принялась ее успокаивать.

– Не истери, это может Филу отозваться… – Шерон повернулась к Филу, который все смотрел перед собой, прижимая к пузу простыню, – прости, Фил, ты же знаешь, о чем я, если она запаникует, ты тоже станешь волноваться, у тебя повысится давление, и кровь потечет еще сильнее…

Ларри снова кивнул:

– Вот именно! Сама подумай, Мюриел, ты все только портишь, – прорычал он. Он собрал свое хозяйство и повел меня в соседнюю комнату. – Пиздец как заебали. Есть такие, которым уже ничем не помочь, – сказал он, как доведенный до ручки социальный работник.

Когда он снова спросил, я все-таки решил вмазаться. Не то чтоб я согласился, я просто не мог сказать «нет», точнее – сказать «нет» и настоять на своем. Тело похолодело, мысли стали разбегаться, принимая все более абстрактные формы. Сдурил я, конечно: всю ночь пробухал с Терри и теперь был не в лучшей кондиции для торча.

Когда Ларри принялся варить, я процедил: «Так, догнаться только», но прозвучало это глупо и бессмысленно.

И вот я уже нахлопываю вену. Ларри ввел иглу. Как только герыч сделал оборот по кровеносной системе, меня нешуточно накрыло, я потерялся и вырубился.

Я думал, что был в ахуе всего несколько минут, но Мюриел уже трясла и хлестала меня по щекам, и когда я выплыл, ей определенно полегчало. Я почувствовал запах и тут же увидел блевоту у себя на груди. Ларри сидел смотрел фильм с Джеки Чаном.

– Вокруг одни легковесы, – невесело хихикнул он, – а говорил, что говном нормально втираешься.

Я попытался что-то сказать, мол, давно не втирался, но в горле запершило застрявшей и присохшей уже рвотной массой, и я кивнул Мюриел на стоявший рядом с ней стакан воды. Я стал пить и сначала чуть не поперхнулся, но это мне не досаждало, наоборот, глоток воды прошел медленно и мягко, лаская горло и легкие: герыч делал свое дело.

Шерон сидит на диване и гладит меня по голове, зарываясь пальцами в волосы, потом начинает массировать мне предплечья, как будто я в таблах.

– Ты плохой мальчик, Эндрю Гэллоуэй. Ты только что заставил нас как следует поволноваться. Правда, Ларри?

– Ну, – рассеянно буркнул Ларри, не отрываясь от ящика.

Я даже хихикнул, просто представив себе Ларри, который заботится о ком-то, кроме себя.

Так примерно с час я провалялся на волне, подрубался и выныривал. Пальчики Шерон обрабатывали мне плечи и шею, а голос Ларри то вплывал в звуковое поле, то выплывал, как слабый, захлебывающийся радиосигнал.

– …этот герыч – лучший… наваришь, если поможешь распихать… все теперь боятся СПИДа, но если соблюдать меры – можно не париться… замешали говно со спидком… только не таблы, ну их на хуй… Фил решил, что он шибко борзый… стал имена называть… не люблю, когда начинают бросаться именами и ждут, что ты сейчас ветошью прикинешься… говорил там о Дойлах… этой Катрионе… я сказал ему, что знаю Франко и Лексо, так что пусть идет со своими Дойлами… потом он начал пиздеть о деньгах… какого хуя… все с ним вроде в порядке… думает, что Мюриел его пожалеет и подпустит жирную скотину поближе к своей заднице…

Шерон ушла и вернулась в новом наряде, вышагивая передо мной, как модель на подиуме. Он надела белые слаксы поуже и топ в черно-белую полоску. Я сделал усилие, чтобы поднять большой палец. Она пошла в кухню, а Ларри все бубнил о своих последних жертвах и учиненных над ними зверствах в удивительно мягкой, успокоительной манере.

– …та телка, в Диконе… думает, что может задразнить любого до стояка… не на того нарвалась… сыпанул ей пару кристаллов в водчонку, вот тут-то она зажгла… ха-ха-ха… у меня остались фотки с поляроида… вывесим на автобусной остановке возле магазов, если будет выябываться…

А меня не колышет. В этом-то и прелесть. Все похуй.

– …ароматней пизденки не видал… я ей говорю, ты че, воще никогда пизду не моешь… а твой дружок, Голли, этот Джус Терри… сука, скажешь, он не охуевший…

Мюриел вбежала с криком, за ней, грохоча и спотыкаясь, ввалился Фил. Лицо белое от страха, сам шатается, на простыню вовсю хлещет кровь.

– Я отвезу его в больницу, – сказала она.

Ларри, к моему удивлению, поднялся.

– Поехали. Будем держаться вместе. – И пропел: – Знай, мы построили стену-у-у, чтоб любить друг друга ве-е-ечно…

Я хотел было отписаться, но Ларри схватил меня за руки и вытянул.

– Надо послушать, что они там скажут в больнице… чтоб не заложили, если что… – буркнул он.

Мы все затолкались в машину, припаркованную на Монтгомери-стрит. Шерон за рулем, Фила усадили рядом с ней, остальные сзади. Ларри в полном объебосе. Перед выходом он догнался и теперь нещадно рубится.

– Главное, не спиздните чего лишнего… – сказал он, отъезжая.

– Постарайся пробраться закоулками, Шерон, – сказала Мюриель, сжимая в руках «Карту Эдинбурга» Бартоломео. – Еще не хватало, чтобы нас застопорили с вагоном упорытых.

Когда Шерон тронулась, Фил стал паниковать, чего не было раньше.

– КАКАЯ СУКА ЭТОТ УАЙЛИ! – заорал он. – ПОВЕРИТЬ НЕ МОГУ, ЧТО ОН МЕНЯ ПОЧИКАЛ!

Я был в том состоянии, когда не можешь быть уверен, подумал ты это или сказал:

– Поверь.

– НЕ МОГУ… – брызгался Фил. Он повернулся на сиденье и сунул крепким кулачиной Ларри по роже.

Ларри проснулся и жалостно так прогнусавил:

– Это еще что такое?

Мюриел оттолкнула Фила и взяла его за плечи.

– Фил, ебаны в рот, сиди спокойно, ты истекаешь кровью, – взмолилась она.

– Полнейший беспредел, – сказала Шерон.

– Постарайся не двигаться, – упрашивала Мюриел, – мы скоро уже приедем. И помни: Ларри закладывать нельзя.

– Да я в жизни никого не закладывал, – взвизгнул Фил, – но этот… сука… – Фил повернулся и снова предпринял попытку отлупить Ларри, на что тот отозвался лишь «да ладно тебе» и засмеялся.

Однако Фил уже начинал выходить из состояния шока и бодро наскочил на Ларри. Он повернулся и дал ему в поддых. Ларри согнулся, как тряпичная кукла, а голова откинулась назад от удара. Он походил на собачку-болванчика, что ставят в машину.

– Ну хватит, Фил… Достаточно… – почти сразу отреагировала Мюриел.

Я засмеялся. Глаз у Ларри раздулся и стал похож на подгнивший овощ.

– ОХУЕВШИЙ… СУКА… – пронзительно закричал Фил, а Шерон подхватила: «О-о-о-о», когда кровь реальным потоком хлынула ему на колени.

Когда мы въехали во двор больницы, он рухнул на Шерон. Она остановилась метрах в пятидесяти от подъезда. Мюриел не смогла его поднять и рванула через бетонную площадку. Ларри в полном оцепенении повалился мне на колени.

– Охуенное дерьмо, Голли… нечего сказать, – промычал он, повернувшись ко мне вытянутым еблом.

Явились парни из «скорой помощи», вынули Фила из тачки и увезли. Они как следует поеблись, перекладывая его с земли на тележку, хоть и сложили ее почти в ноль. Я рыкнул на Мюриел, и она вернулась, отмахнувшись от санитара, который указывал в сторону приемного покоя.

Она села рядом с Шерон, та ловко развернулась, и мы укатили.

– Куда едем? – спросила она.

– На пляж, – предложил я, – в Портобелли.

– А я хочу в клуб, – заявила Шерон.

– Устраивает, – отозвался я, вспомнив, что хотел попушерить в клубе Карла Юарта, надыбать бабла на Мюнхен.

– Да нас таких ни в один клуб не пустят, – усмехнулась Мюриел.

– Да ладно, «Флюид» – это клуб моего друга, во «Флюид» пустят, – пробормотал я.

Ларри, все еще лежа у меня на коленях, поднял голову, сжал кулак в салюте и шумно выдохнул:

– Клубииииться!..

Ограничения

Ларри так и не прошел мимо здоровяков на входе, и Мюриел отвезла его домой. Нас с Шерон пустили только потому, что я друг Карла, а она со мной. Я был упорот, и клубеж меня не особо интересовал. Какое-то время со мной говорил Билли, и Терри, кажется, сказал что-то про пивной фестиваль. Шерон отвезла меня домой. Помню, как она положила меня в кровать, а потом легла сама. Ночью у меня встал, и я даже не смекнул. Она, должно быть, почувствовала, как он в нее уперся, потому как проснулась, стала играть с ним и сказала, чтоб я ее трахнул.

Когда она стала целовать меня взасос, на минуту мне показалось, что я – это не я. Но довольно быстро я вспомнил, кто я такой есть. Я сказал, что не могу, не из-за нее, дело во мне. Презерватива не было – я просто не мог. Сказал ей еще, что она якшается со всякой шелупонью, включая меня самого, что достойна она лучшего и что надо с этим разобраться, а она крепко меня обняла.

Она отодвинулась, и стало видно ее взмокшее лицо.

– Это ничего… не важно. Я, типа, догадалась. Я думала, ты знаешь: у меня та же история, – сказала она с игривой улыбочкой.

В ее глазах не было страха. Вообще. Как будто она говорила о масонской ложе какой-нибудь. Меня переклинило. Я встал, прошелся, сел скрестив ноги на стул и вперился в арбалет на стене.

Терри Лоусон

Внештатники

На бирже труда не такой мрак, как в собесе, говорят одни. Другие с ними не соглашаются. Полемика эта носит сугубо теоретический характер, потому что, по мне, так это одна хуйня; сборище упырей, которые хотят совать свой грязный нос в твои дела. Да, эти ублюдки вызвали меня, так что пришлось переться на Касл-Терасс. Прибыл как штык ровнехонько в назначенное время. Внутри толпа народу. Пиздец как на стойло похоже. И вот сел я на красный пластиковый стул рядом с такими же уебанцами и стал ждать, пытаясь устроиться поудобнее. Все они на одно лицо: школы, полицейские участки, тюрьмы, заводы, собесы, биржи труда. Везде, где перерабатывают бедняков: желтые стены, голубые лампы дневного освещения и доска объявлений с одним-двумя потрепанными плакатами. На таком плакате первое слово или знак обычно «Не…» и далее, чего не следует делать, либо же это сообщения, содержание которых бывает двух видов. Либо: мы, бля, с вас глаз не спускаем, либо: сдавайте нам своих друзей и соседей. То, что я сейчас читаю, развешано повсюду:

ЗНАЕШЬ, КТО УХОДИТ ОТ НАЛОГОВ?

ПОЗВОНИ,

ОКАЖИ НАМ ПЛАТНУЮ УСЛУГУ

Когда я приходил сюда в прошлый раз, была тут небольшая заварушка. Они подослали ко мне обуревшую корову, чтобы та вывела меня на чистую воду, но все вышло не так, как рассчитывали эти гондоны. Она принесла с собой целую кипу папок, предложила мне работу и предупредила, что, если я откажусь, они прекратят выплату пособия.

Волосы у нее были сухие и ломкие, на ней было платье с принтом. Ноздри ее подрагивали, своим клювом она выцепляла запахи, отождествлявшие меня с гопником с окраин: табак, пиво, что там ей еще наплели собственные предрассудки.

Я посмотрел на папки, а потом не спеша оглядел женщину.

– Я-то на самом деле искал работу на полную ставку, – объяснил я.

Надо отдать ей должное, ей хотя бы хватило вежливости принять слегка смущенный вид, когда она сказала:

– Эта должность и есть на полной ставке. Тридцать семь часов в неделю.

– Мммм… а чтобы торговать прохладительными напитками, такого нету? – спрашиваю. – Я просто всю жизнь продавал соки, развозил их по домам. На грузовичке, знаете?

– Нет, мистер Лоусон, – холодно отрезала она, – мы уже сто раз об этом говорили. Вы больше не будете продавать сок, как вы это называете, с грузовичка. Розничная продажа прохладительных напитков сегодня осуществляется иными способами.

– Но почему? – спросил я и постарался оставить рот приоткрытым, после того как вопрос уже прозвучал.

– Потому что так удобней потребителю, – ответила она уже с высокомерным раздражением.

Высокомерная сучка, тупорылая – пиздец. Не догоняет ни фига, что я просто время тяну.

– Что ж, таким, как я, от этого не легче. Меж тем есть люди, которые до сих пор спрашивают меня, почему соки-воды больше не развозят по району… особенно старушки, которым не выбраться из дома.

В таком духе я протянул какое-то время, но она – ни в какую. Сказала, что я должен принять предложенную мне работу, и все тут.

Я просто не мог себе этого позволить, вот в чем дело. Решающую роль играл фактор времени, а не деньги, хотя бабки предлагались даже не смешные. Наполнять бургеры за семьдесят пять пенсов в час? Но хуже того – потеря времени: сидеть в забегаловке, когда на воле можно делать реальные бабки. У меня нет времени на благотворительность. Тридцать семь часов в неделю заниматься этой фигней? В пизду.

Но я был вынужден согласиться. Надо отдать себе должное, я даже ходил туда первые два дня. Моим напарником был парнишка, рожа вся в прыщах, от которых он не скоро избавится, работая в месте, где даже окна покрыты пленкой жира. Наряженные в форму, как пугала огородные, мы продавали бургеры борзым алканам, тупым студентам и женушкам с детьми.

Но недолго.

В воскресенье вечером я сидел в пабе напротив забегаловки. Базара нет, у меня было полно свидетелей, которые видели, что я сидел там весь вечер, и готовы были подтвердить, какое потрясение я испытал, когда в паб влетел взбудораженный Джорджи Маккэндлз и сообщил, что в новой забегаловке, которую они открыли на моле, случился пожар. Тут же, понятно, послышалась сирена, и мы вывалили на улицу с кружками в руках посмотреть на фейерверк.

Получше гребаного телика будет.

Большим сюрпризом было, что копы не прижали меня сразу же. Они довольно быстро приехали на место происшествия и засекли меня, когда я стоял на улице возле паба.

– Это моя работа, понимаешь, – сказал я одному из копов, типа, я убитый горем. – Что я теперь буду делать?

Это услышал Ральфи Стюарт и говорит:

– Да, Терри, теперь тебе только и остается, что на большую дорогу, такие дела.

Я пришел туда на следующий день. Там не осталось и камня на камне. По развалинам ходили менеджер с чуваком из головного офиса и клерком из страховой компании. Он сказал нам, что заведение закрывается и что мы должны идти обратно на биржу, вставать на очередь. Когда я пришел туда, старая квакалка не удержалась от намеков. Чудо-юдо несчастное, ей в итоге всыпали за превышение полномочий. Это самый грамотный подход: работаешь под простачка, они вписываются, расслабляются, а ты сидишь, киваешь на все, как дубина деревенская, вот они и начинают борзеть понемногу. Тут-то ты и вскидываешь оба ствола. Какие прикольные у них становятся ебла, когда они понимают, что их сделали, что не на того нарвались, что перед ними не лох какой-нибудь, которого можно обсчитывать, а он еще «спасибо» скажет, а реально крутой чувак, который своего шанса не упустит.

Так вот я и кивал как мудак, пока она говорила:

– Забавно, мистер Лоусон, но это уже второй случай, когда место, где вы только приступили к работе, сгорает дотла. – Она не смогла сдержать победной ухмылочки.

Бинго!

Я переключился на вторую. Я просто выпрямился, сфокусировался на ней и глянул на нее, как Биррелл на соперника перед гонгом.

– О чем это вы?

– Я просто хотела сказать… – Она вся засуетилась, сразу изменились взгляд, осанка, голос, интонации.

Я посмотрел на нее, облокотившись на стол.

– Я-то просто хотел сказать, что прошу вас позвать своего начальника и повторить при нем то, что вы только что сказали. Уверен, что полиция также заинтересуется подобным заявлением. Кроме того, я, конечно же, должен связаться со своим адвокатом. О’кей?

Тут она вся на говно изошла, потела, пукала, пускала слюни, сердечко ходило ходуном, а ебло горело, как свеженадраенная сантехника экстра-люкс.

– Я… мне…

– Позовите его, – холодно улыбнулся я, энергично-настоятельно постучал по столу и добавил: – Или ее. Как вам будет угодно.

Итак, она прижала уши и позвала начальника. К тому моменту коровища, понятно, была в полнейшем шоке: начиналось все так буднично, давила себе какого-то ослика с окраин, а обернулось все кошмаром, как в фильме ужасов. Пятно дисциплинарного, бля, взыскания на безупречной характеристике. С такими пятнами намаетесь, миссис, они такие въедливые, ваш «Ариэль» с ними ни хуя не справится. Дело в том, что, даже если это устное взыскание, на следующем заседании аттестационной комиссии про нее скажут: «Этой жирной сучке, конечно, хватит злобы и извращенности, чтобы стать достойным инспектором собеса, однако ей недостает одного важного качества – заботы о посетителе, не умеет она лизнуть, когда нужно. Бросим дуру неумную на рутинную работу, пусть заполняет бланки, пока не появится возможность отправить ее на пенсию или уволить по сокращению штатов».

Так вот сучка получила нагоняй, а я – на горшке вымученное письменное извинение:

Ув. мистер Лоусон!

Пишу, чтобы извиниться от лица Управления по трудоустройству за комментарии, которые, как утверждают, прозвучали в ваш адрес из уст одного из наших сотрудников. Мы признаем, что подобные комментарии не имеют основания применительно к расследованию по вашему делу и могли быть неправильно истолкованы.

Позвольте уверить вас, что по данному вопросу будут приняты все необходимые меры.

Искренне ваш,

Р. Дж. Миллер

Менеджер

Вот Америка – это для меня местечко. Там любой может взбрыкнуть, подать в суд, написать заяву и сунуть под хвост обидчику, или, как они там говорят, отлупить по заднице. А здесь ты что получаешь за оскорбление чиновником? Письменное извинение, настолько равнодушное, что всякий смысл теряется. Подобные комментарии, ебать мой хуй. Даже со своим неполным средним я завсегда увижу, если кто по-английски писать не умеет. Так вот янки бы все разрулили. Там все держится на правах, а не на сучьей классовой системе, как здесь. Они б уже давно этих пидоров снобских на место поставили. То-то сучка кудлатая, взяла, бля, за щеку, и теперь думаешь, что можешь понадрачивать под столом свою высохшую щель, увидев, как в кабинет заходит парень с пропиской на окраине. Думаешь, я впишусь в игры с такой «госпожой»?

Найн, майн швестер, найн, потому что их бин ин Мюнхен очень скоро. Так что свой старый благовоспитанный язык попридержите за зубами, потому что перед вами человек светский в международном масштабе.

На Италии-90 я фачился за Шотландию. В Мюнхене я выступлю с той же программой. Стопудово.

В чем я оказался совершенно прав: копы этим делом не заинтересовались. Странно, что они не пошли прямиком на дом к Бирреллу, с его-то репутацией поджигателя. Хотя теперь это в прошлом, как он сказал чуваку из новостей, когда они раскопали его дело о поджоге: «Теперь я зажигаю только на ринге».

Я наведался на биржу на следующий день; надо же реноме поддержать. Но отдам должное этим гондонам, урок пошел им на пользу. Во-первых, за конторкой умытая телочка, которая позвала меня в свою будку, а во-вторых, она куда спокойнее, подход у нее такой, на мягких лапах.

– Со мной это уже в третий раз, – объяснил я ей, стараясь убрать с лица ухмылку. – В последний раз я только устроился, там сразу случился пожар. До этого я лишился работы из-за наводнения – прорвало канализацию. Я уже подумываю, что я проклятый какой-то!

Наводнение случилось под Италию-90, тем же летом. Конечно, я предпочел сидеть на каком-нибудь пьяццо в Риме, попивать вино и заценивать первоклассных телок, нежели быть на побегушках в пылающем жару ресторанной кухни и называть шефом закомплексованного краснорожего алкаша, которого вышвырнули из арт-колледжа. И все это в разгар лета за двадцать пенсов в неделю.

Так точно. Почему же я о той не подумал?

А эта – сидит за столом и улыбается мне в ответ. Да, девчонка некислая. Как только она уставилась в бланки, я стал заценивать ее сиськи, и по этой части, как ни странно, она оказалась не вполне укомплектована. Забавно, но смотрится она так, будто сиськи у нее должны быть что надо. Это все ее улыбка, уверенность, живость, бля, характера. Короче, сгодится, и если бы мне поднесли ее на блюдечке с голубой каемочкой, я б не отказался, это верняк. Дело молодое, соль жизни, как я люблю повторять.

Эта девчонка порадовала меня, как неожиданный возврат налога. Мы сошлись на том, что я не должен падать духом, что мне нужно продержаться еще немного, пока они не найдут мне чего-нибудь подходящего.

– Когда грузовички «соки-воды» отменили, тогда-то меня и подкосило, – объяснил я.

И это действительно было так. После этого я сменил сферу деятельности.

Кстати, о деятельности, пора встретиться с дядей Алеком, чтобы настоящей работенкой заняться. Я еще не видел чувака, который разбогател бы, наполняя бургеры.

Товары отечественного производства

Я зову Алека дядей в шутку, потому что познакомился с ним сто лет назад, когда попяливал его племянницу. Я дошел до «Вестерн-бара», он тут как тут, смотрит стриптиз, но девку даже не видит. Сам-то я на стриптизе особо не прикалываюсь, мне нравится смотреть, как телки раздеваются, когда хотят, чтоб их отфачили, а не так – только за ради танцев. По мне, так все действо слишком далеко от реальности. Никакой, бля, романтики. Но это на мой вкус.

Он стоит возле бара с «Дейли экспресс» в руках. Такой вот он олд-скульный чувак, пережиток тех лет, когда в «Дейли экспресс» печатали лучший раздел о скачках. Теперь ее уже никто не покупает. Взгляд его перемещается с таблицы скачек на формы стриптизерши.

– Алек, – крикнул я, протискиваясь к старому пердуну.

– Терри… – промямлил он. Сучара поддал уже. – Че те надо?

Я осмотрел тесный бар. Слишком много здесь длинных носов. Легко можно себе представить, как старый осел примется орать мне на ухо про дельце, которое он вычисляет, тут музыка заканчивается, и весь бар в курсе наших планов. Нет. Меня беспокоит, что мне приходится все чаще думать за двоих. Чаще всего по самым простым, базовым вопросам, это-то меня и бесит, это ж гребаная азбука, бля, вещи, о которых он сам должен помнить.

– Пойдем прогуляемся до Райри.

– Ладно… – сказал он, допивая свою пинту по дороге к выходу.

И вот мы выстукиваем через Толлкросс, по Моррисон-стрит, и, заметив впереди симпотную крепкую задницу, я поддаю газку.

Да… охуенная куколка. Короткая юбка, четкие бедра.

Алек пыхтит и отдувается и никак не может за мной угнаться.

– Постой, Терри, чего ты, как на пожар, где горит?

– В штанах, – говорю, похлопывая по ширинке и указывая вперед.

Алек отхаркивает желто-зеленой мокроты и, не сбавляя шагу, сплевывает в канаву.

– Заценив булки, можно составить представление о том, что меж ними, – пытаюсь объяснить я старперу, пока мы ковыляем за крепкозадой да длинноволосой.

Конечно, без понта объяснять это отморозку, который уже много лет как никому не вставлял и может пройти сквозь строй обнаженных супермоделей, чтоб добраться до баночки «Теннентз-супер», но тем не менее.

Вот на что я хотел обратить его внимание, если б он готов был воспринять: есть чуваки, как увидят телкин зад, сразу вау, какая задница, так это – жалкие любители. Дело в том, что они видят только жопу. Профессионал всегда смотрит на бедра (и талию) и как они с жопой соотносятся. Таким образом ты можешь замерить телку в целом. Мало ли у кого красивая задница, две ягодицы, вопрос в том, как она сочетается со всем остальным.

В данном случае – просто охуенно. Хорошей формы крепкие бедра, достаточно крутые, чтобы предположить мощь и выставить в нужном ракурсе задницу, но не слишком большие, чтобы оставить ее в тени. Хорошие бедра должны представлять зад в наилучшем свете. Каждому трофею – достойный постамент. Соль жизни.

Алек думает совсем о другом.

– Дело чистое, – объясняет он, тяжело дыша. Это он о дельце, которое мы собираемся провернуть на следующей неделе на вилле в Грандже. – Охранная система – говна-пирога… хозяин – профессор в универе… написал книгу о современном положении в сфере безопасности Британии. Считает, что частными охранными предприятиями заправляют гангстеры, которые преступают закон и общепринятый порядок… поэтому у него ни сигнализации, ни хуя… прямо сам напрашивается… вперед, Терри!

Напрашивается, говорит. Да не похоже, думаю; телка свернула и пошла вверх по боковой улице.

Вот главное достижение тори: за принципы теперь надо платить. Платное медицинское обслуживание, распродажа муниципального жилья, ипотека, национализированная промышленность с молотка за бесценок, если ты не вписываешься, а буксуешь – ты дебил, даже если, участвуя в этом, ты лишь помогаешь им поглубже залезть в твой карман и оставаться там, пока ты не кинешься. Но ты так доволен своей бумажонкой и кусочком пластика, что даже не замечаешь этого. Да, за принципы приходится платить. А этому чуваку придется выложить за них нехилую сумму, стопудово, а потом его страховой компании, если есть такая.

– …вся семья едет на Тоскану на две недели, так что у нас по всем фронтам чисто, – хрипит он, когда мы заходим в Райри и заказываем пинту мне и две половинки ему. Алек кивает своим корешам-собутыльникам, лицо раскраснелось даже больше обычного. Это, наверное, первое мышечное усилие за последние несколько лет.

– Где это?

– В Италии, – ответил он и посмотрел на меня, как на дебила. – Ты вроде сам оттуда только приехал! – Пригнувшись, он запрокидывает кружечку золотого.

Ну и что, Кубок мира там еще нескоро будет, да к тому же я и в школе с географией не ладил. Я знаю, как добраться до Гранджа, а потом до тайника в Сайтхилле, и мне этого достаточно, благодарю покорно.

Да, в Италии было круто, на Кубке мира. Мохнатки превосходного качества, особенно среди молоденьких телочек. Хотя, надо сказать, как только они надевают обручальное кольцо, тут же начинают жиреть, как в том старинном скетче от Бенни Хилла. Интересно почему?

Алек заглотил полпинты и принялся за вторую, притом что моя кружка и на треть не опустела. Он – лучший домушник в городе, ну или был лучшим. Теперь, чтоб поддерживать его в тонусе, приходится попотеть. Не тема, когда из-за кого-нибудь все дело идет по пидораске. Тут не в доверии вопрос, просто я решил добраться до Гранджа, проверить все ради собственного спокойствия. Но и сообщить о своих планах этому упырю я не могу: сразу взъебнет. Для него я все еще молодой, подмастерье, да и всегда им останусь, однако после второй кружки я нашел повод, чтобы удалиться, а сам дернул прямо к месту.

Дом в Грандже[30]

В Грандже стало моросить, и я спрятался под большим вязом из тех, что выжили в тот год, когда в этих местах свирепствовала голландская язва, уничтожившая большинство стволов. Вот вам, на хуй, Эдинбург – даже у деревьев здесь своя зараза. Странно, что провинциалы на этот факт не налегают. Я, однако, рад, что нашел укрытие, потому что вскоре начался такой ливень, что улицы не видно. Переулки здесь убогие – сплошные пансионы. Мне это не в тему – слишком много хождения туда-сюда. На нашей улице все же больше частных домов, но надолго я решил не останавливаться. Представляя себе, что здесь за народец, я прямо чувствую, как шторы дергаются по сигналу «тревога – гопник» всякий раз, когда я сворачиваю с одной из главных улиц. Да, хата стоит обособленно, но приближаться к ней на такой паранойе было бы еще большим безумием. Может, вернуться сюда попозже, когда стемнеет?

Я уже шел к автобусной остановке, когда почувствовал, как возле меня притормозила машина.

Блядь. Копы. Стопудово.

Пиздец.

Они гаркнули мое имя и, типа, представились сотрудниками местного отделения, я чуть из штанов не выпрыгнул, но медленно обернулся, морда кирпичом, а там Биррелл, мать его, на своей машине. Я сел к нему довольный, что организовалась подбросочка, потому что стало опять накрапывать. Волосы у Биррелла уже отросли как следует, они влажные и уже не стоят, а лежат на черепе. В машине пахнет как в спальне у гея, сплошные муссы, гели и лосьоны. Спортивные чуваки, если приглядеться, самые что ни на есть главные латентные гомики. Не думаю, что телки ведутся на это пидорство. Они предпочитают, чтоб от мужчины пахло натуральней, во всяком случае настоящие сытные телы. Хотя те, что нравятся Бирреллу, жеманные анорексичные сучки в дорогих шмотках, с кислыми мордами, которые лопнули бы, вставь им как полагается, они, может, на эту муйню и ведутся.

Мы потрепались, вспомнили Италию, стали строить планы на Мюнхен в октябре, хотя мне ждать особо нечего, если это дельце не выгорит.

Когда мы подъехали на район, возле магазов, уже почти у самого дома, я заметил Гейл с ребенком. Смотрю, а на дороге стоит этот Головастик ебаный с коротышкой Голли и орут друг на друга!

Ах ты, сука!

Малыш Голли весь на борзом, а Головастик уж сдает.

– Билли, притормози здесь, вон, видишь, возле магазов, – говорю.

Биррелл по-крутому тормозит и дает заднего ходу, как в «Полиции Майами», и мы выходим из машины. Билли окликнул Голли, тот обернулся. Головастик чесанул, как будто жизнь его в опасности. Впрочем, так оно и есть, он еще свое получит. Хотя, чтоб с этим мудилой разобраться, Голли и помощь не нужна.

«Сноп пшеницы»

Голли немного потряхивало, так что я взял его с собой в «Сноп пшеницы», где я вроде как договорился встретиться с Алеком. Биррелл съехал с темы, чтобы не терять форму перед боем. Я его за это не жалую, но в общем и целом желаю удачи. У него получается, он неплохой боксер. Не думаю, что он такой прямо офигенный, как все вокруг воображают, их всех заносит по теме «герой окраин». Хуйня. Но не вздумай сказать об этом кому-нибудь, все скажут, что ты просто завидуешь. Но все равно удачи ему.

Голли и Алек, та еще парочка. Голли зарядил про малышку, про Гейл, Головастика, этого суку Полмонта, а Алек хнычет в кружку про жену, которая погибла на пожаре, и про сына, который с ним не желает разговаривать. Жаль, конечно, но это было сто лет назад, а он все хочет поднажать на чувства. Ни тому ни другому мне особо сказать нечего. Зашли, бля, бухнуть, называется.

– Да ладно, пацаны, мы же тяпнуть собрались!

Они посмотрели на меня, будто я предложил им растлить малолетнюю.

В итоге мы взяли навынос, и закончилось все у Алека. Какое-то время Голли и Алек продолжали в том же депрессивном ключе: мы, типа, сами все испортили, наебнулась наша жизнь.

Голли и впрямь охуел, когда Гейл сказала ему, что фачится с Полмонтом. И уходит от него не к кому-нибудь, к Полмонту. Они подрались, у Гейл с Голли одна весовая категория, и я не уверен, на кого бы поставил, если что.

Помню, как мы потом говорили об этом. Юарт сказал, что Голли ни в коем случае не должен был бить Гейл. Билли промолчал. Тогда я спросил Карла, могла ли Гейл ударить Голли. Тут уж пришла его очередь запнуться. И вот теперь Голли пересказывал события той ночи специально для Алека, погрязшего в собственных несчастьях.

– Я наорал на нее, она наорала на меня. Мы подрались. Она первая мне заехала. Я пропустил и схватил ее за волосы. Тут из спальни выбежала Жаклин, чтобы мама и папа перестали скандалить. – Голли кашлянул и посмотрел на Алека. – Гейл схватила меня за горло. Я отпустил волосы и приготовился вдарить кулаком, для чего и отвел руку. Локоть пришелся малышке Жаклин прямо по лицу, проломил ей скулу, как скелет какого-нибудь… маленького млекопитающего. Я не знал, что она в комнате. Я сам не мог взглянуть на ее личико, такое раскуроченное. Гейл вызвала «скорую», копов, и я снова оказался в тюрьме.

– Очень веселая история, – говорю.

– Простите… простите, что я такой зануда. Пошла эта Гейл на хуй со своим мудаком.

После долгой паузы, во время которой мы все сидим, не зная, куда глаза девать, он отправился к холодильнику и взял еще по пиву. Я пошел поставить музон. У Алека – отличная коллекция записей, единственная проблема в том, что записи эти – на полях «Дейли рекорд». Единственным, что можно слушать, из того, что я нашел, оказалась кассета Дина Мартина.[31] В конце концов бухло сделало свое дело, и горемыки почувствовали облегчение. Потопить печаль, так чтоб она пошла ко дну, не получается, ты просто подтапливаешь суку, а на следующий день она всплывает снова.

В итоге Алек срубился. Хата у него – что забытый богом остров, где время остановилось. Электрический камин с наличником из фанеры под тик, которая уже вся в отслоившихся завитках, видал времена и получше. Ковер настолько истерся и пропитался за годы всяческим калом, что по нему можно кататься, как по ледовой арене Мюррейфилд. На стене – треснувшее зеркало в модной раме под золото. Самую тоску нагоняют измятые семейные фотографии на каминной полке и телевизоре. Похоже, он топтал их в алкоголическом угаре, а на следующий день любовно разглаживал в приступе самоедства. Старые шмотки валяются на спинке усеянной окурками кушетки, снизу обшивку пробили лопнувшие пружины. Пахнет табаком, несвежим пивом и пережаренной хавкой. Кроме наших банок и заплесневевшей головки сыра, в холодильнике ничего, из переполненного помойного ведра на пол валится мусор. Глазго – культурная столица Европы? Хуйня, у Алека на тарелках, сваленных в раковине, культуры куда больше: всё в зеленой плесени и черной тине. Чувак в запое – без вопросов.

Наутро я просыпаюсь с тяжелой башкой, и Голли рядом нет. Пошел, наверное, в магаз за сигаретами. В любом случае я не собираюсь здесь оставаться, чтобы наблюдать, как эти упыри устроят вакханалию самоуничижения. Пора сваливать, пока не затянуло в очередной виток слезливого раскаяния.

Я сел на автобус и уже проезжал Чессер. Корень мой встрепенулся, сколько он уже бабца не видел. Мне чего-то схужело, в автобусах со мной такое случается, и я решил сойти и прогуляться через парк, глотнуть свежего воздуха. Занюхнул подмышки и решил, что проветриться тоже не помешает.

В парке играют в футбол. Команда в синей форме терзает парней в черном с золотом. Те, что в синем, выглядят лет на десять моложе и раз в пять здоровее, чем черно-золотые. Я прошел через висячие сады и остановился, увидев знакомое лицо.

Рядом с ней коляска, она присматривает за малышкой, но в то же время погружена в мысли. Я подкрался к ней и почувствовал возбуждение, которое испытываю всегда, когда бываю с ней рядом.

– Так-так, – говорю.

Она обернулась и неспешно посмотрела на меня. Глаза у нее усталые, ни враждебности в них, ни одобрения.

– Терри, – устало отозвалась она.

– Устроили вчера шоу…

Она обхватила себя руками, посмотрела на меня и говорит:

– Не хочу о нем говорить… и о другом тоже, пошли они оба.

– Меня это вполне устраивает. – Я улыбнулся и подошел поближе. Малышка играет в коляске.

Она промолчала.

Я задумался о том, как она тогда выглядела. Давненько это было, лет пять тому. Когда Голли снова сел и мне тоже небольшой срок влепили. Мы с ней… вместе мы всегда были грязными похотливыми животными. Всегда было что-то такое… я чувствую, как перец мой начинает медленно поерзывать, а изо рта вываливается фраза:

– Ну и какие планы на вечер? Поедете вдвоем в город зажигать?

Она смотрит на меня, как будто говоря, ну вот опять – завел свою шарманку.

– Не-а. Он уехал на две недели в Саллам-Во.

– Конечно, деньги-то надо зарабатывать. – Я пожал плечами, а на уме у меня было что угодно, только не деньги. Мы оба знаем эту скользкую тропинку вдоль и поперек.

Она состроила грустную такую улыбочку, показывая, что не так уж у них все сладко, и предоставляя мне пространство для следующего хода.

– Что ж, если получится сплавить малышку, я не прочь потусоваться с тобой вечерком.

Она явно разозлилась – и как примется стрелять на меня глазами вверх-вниз.

– Я буду вести себя как настоящий джентльмен, – говорю.

За это я получаю невеселую улыбочку, от которой тарелка б треснула.

– Тогда я не пойду, – говорит, и ни хуя она не шутит.

Тут я оказываюсь в наилучшей позиции. Какого хера я опять это затеваю? Ведь у нас с Вив все так хорошо. Да это просто с бодуна такая тема. Кровь из головы отхлынула к перцу, и ты тупеешь как сука и говоришь то, что говорить не следовало бы. Что тут скажешь, что поделаешь? Когда ты сбит с толку, приходится делать то, что от тебя ожидают. Сомневаешься – выделывайся.

– Что ж, я буду изо всех сил стараться сохранить свои благие намерения, но уверен, что окажусь бессилен против твоих чар. Они всегда безотказно на меня действовали.

Это ей понравилось, зрачки расширились, а рот скривила улыбочка. Ее губы. Она всегда была первоклассной соской. Могла бы выступать на чемпионате мира по минету за Шотландию. Да хуй с ней, с Шотландией, она выступила бы и за Бразилию.

– Приходи в восемь, – говорит она скромненько так, как девочка, и это, конечно, пиздец, умора, если знать предысторию.

– Будет сделано.

Вот я и вписался. Чувствую я себя как сука полная, но уверен, что приду как миленький. И я пошел дальше, оставив ее с ребенком, который так и играет в стороне.

Малышка Жаклин меня, наверное, даже не увидела.

По ходу я приглядываюсь к молодым мамашам и гадаю – может, и они в том же стиле выступают. Может, и у них муж поехал на заработки, пребывая в счастливом неведении, что какой-то борзый подонок продувает его женушке трубы, пока он там вкалывает, чтоб семью прокормить. Многие из присутствующих телочек оказались бы с ней в одной лодке, это точно. Ходить по паркам да магазинам, сидеть дома с детишками – не может это так уж всем нравиться. На хуя ждать дома убитого, выбившегося из сил чувака, которому ты уже, может, и не нравишься ни фига, который только и мечтает на работе целыми днями, как бы свалить куда подальше.

Здесь есть женщины – одногодки тех, что танцуют по оупен-эйрам да ангарам, разъезжают по стране вдоль и поперек, отрываются по полной. Этим несчастным коровам тоже небось хочется чего-нибудь похожего: симпатичного молодого поджарого пацана с большим перцем и без забот, который фачил бы ее всю ночь и говорил бы, что она самая красивая, а главное – чтоб и думал так на самом деле. Да, мы все хотим свой кусок пирога; все хотят денег, веселья, да – всего. А с хуя бы не хотеть? Это ж соль жизни. С чего они решили, что телки должны вести себя иначе, чем чуваки, в наше-то время, – это выше моего понимания.

Я выхожу через ворота и иду дальше по главной дороге. Здесь проходит линия фронта блочных коробок. На другой стороне стоят старые дома, те, что мы, живущие в коробках, считали трущобами, теперь-то они благоденствуют. Там тебе и новые окна, и двери, и аккуратные чистенькие палисадники. На нашей стороне в двухэтажных квартирах, которые никто не хочет покупать, все разваливается по кускам.

Я решил, что идти домой я не готов. С тех пор как я переехал обратно домой, матушка злобствует, пиздец, а Вивиан с работы еще не скоро вернется. В брюхе у меня успокоилось, но башка трещит, и я предпочел «Ивнинг ньюз» и кружку пива в «Улье». Свое название пивнуха уже не оправдывает, Карл и Топси катают шары, Софт Джонни у музыкального автомата, и некий Чистюля Уилсон, пятидесятипятилетний дуст в шерстяной паре, за стойкой, и больше никого. Я прохожу, киваю всем по кругу и принимаю свою обычную позу. Забавно видеть мистера Юарта на районе; с тех пор как он завел себе квартиру в центре, а мама с папой переехали в какой-то снобский пригород, он нас особо не балует.

Карл подошел, хлопнул меня по плечу и расплылся в широкой улыбке. Он, конечно, иногда слишком много о себе думает, особенно с тех пор, как у него пошли дела с клубом «Флюид», но я на самом деле обожаю упыреныша.

– Ну как, мистер Лоусон?

– Неплохо. – Я пожал ему руку и схватил краба Топси. – Мистер Мопси, – говорю.

– Можно просто Мопс, – подмигнул мне Топси.

Подвижный, сухощавый, маленький, всегда выглядит моложе своих лет, но борзый, сука, пиздец. В свое время он был заводилой «Хартс», пока банда их не испарилась, когда фанаты «Хибз» подмяли под себя весь город. Топси крепко досталось от этого Лексо, с тех пор он не такой, как прежде. Мне он всегда нравился, олд-скульный такой пацан, старой закалки. Нацик, между прочим, ну не то чтоб, а так, балуется, но через это и у нашего мистера Юарта проблемы были. Карл-то всегда был в полной уверенности, что у Топси из сраки солнце сияет, они давно были неразлейвода. Забавная, впрочем, парочка: мистер Юарт и мистер Мопси.

– Чему же обязаны посещением наших трущоб? – спрашиваю.

– Да вот приехал посмотреть на тебя, дурака, проверить, собираешься ли ты в Мюнхен.

– Я-то поеду, не беспокойся. Биррелл тоже точняк. А вот Голли…

– Да? Что с ним? – озабоченно переспросил Карл.

И я рассказал ему, что случилось вчера и как у Голли едет последнее время крышняк.

– Думаешь, он опять заторчал? – спросил Карл.

Он волнуется за малыша Голли. Бред, конечно, но я тоже волнуюсь. Он один из наиборзейших чуваков, которых мне когда-либо доводилось встречать, но есть в нем какая-то уязвимость. За таких, как Карл, Биррелл или Топси, можно быть спокойным, а вот за Голли иногда приходится поволноваться.

– Пиздец. Ебашить в отпуск с гребаным торчком. На хуй надо.

Топси посмотрел на Карла, потом на меня.

– А чего еще было ждать от этой… мандавохи, – говорит. – Было дело, я и сам ей налаживал в свое время, да кого ни спроси, ей все присовывали, на кой было жениться на такой корове.

– Да иди ты, – залепил Карл. – А что такого, если телка любит пофачиться? Девяностые на дворе.

– Ну да, – согласился Топси, – не поспоришь. Но когда женишься, хочется быть уверенным, что она изменит свои привычки. А у нее все по-прежнему, – добавил он и коротко глянул на меня.

Я – молчок. Топси, конечно, заносит, но в чем-то он прав. Гейл – кусок ебливого мяса, но я так думаю: тогда Голли именно это нужно и было, ведь он только откинулся с малолетки и был еще нераспечатанный. Вольно глумиться над батончиком «Марс» за столиком дорогого ресторана, а если ты в Эфиопии? Прикол, что именно я их и познакомил. Свел их, когда Голли из тюряги вышел. Прямо Купидоном себя чувствовал, ну, подогнал, во всяком случае, Голли телочку.

Что тут поделаешь, если твой лучший друг – дебил.

Нижепоясные проблемы, которым нет решения

Ебля и чувство вины неразлучны, как фиш-энд-чипс. Чувство вины и хорошая ебля. У нас в Шотландии вина бывает католическая и кальвинистская. Может, поэтому экстази стало здесь так популярно. Я говорил об этом с Карлом как-то в пабе, но тот завел шарманку, мол, недозволенные удовольствия во все времена были слаще. Так оно и есть. Верность, моногамия всегда были моим слабым местом. Я всегда разделял любовь и секс, и с этим согласится большинство парней, но это же большинство предпочитает жить во лжи. Потом все выходит наружу, и начинаются серьезные проблемы.

Виви, маленькая шалунья, я люблю ее. Мама моя ее ненавидит, считает, что она виновата в нашем с Люси разводе. На самом деле это совсем не так. Мама просто бесится, что фриц от нее съебал. Я счастлив до жопы, что она избавилась от этого мусора. Ну да, я люблю Вивиан, но вот что я заметил: после полугода совместной жизни мне снова хочется других девок.

Не могу я изменить свою природу. Хотя бывает, я смотрю на Виви, когда она лежит возле меня после любви, мягко погружаясь в дрему, и чуть не кричу, так хочется быть другим.

Не бывать этому.

Вернувшись, я застал маму дома, она накрывала на стол.

– Привет, – говорю.

Ноль внимания. На кухне стоит такой грохот: дверцы серванта хлопают, кастрюли, сковородки звенят, что-то затевается. Это в воздухе чувствуется, как там поет этот ослик: в вечернем воздухе я чувствую не-е-что… о, еее…

И опять сучий салат, и картошка не жареная, а вареная. Уж чего терпеть не могу, так это салат. А она еще свеклы поверх навалила, так что вся жратва в пятнах!

Я всего-то пропустил пару мокреньких с Карлом, Топси и Софт Джонни, но старушка все учуяла. Она жуть как не любит, когда пьют днем. А я так считаю, удовольствия нужно хватать сразу, на месте.

– Чего морду корчишь? – спросила она. – Отличный салат, полезный! Тебе нужно больше зелени. Нельзя питаться только рыбными ужинами из забегаловок! Жареная рыба да кура! От такой жратвы не только человеку, зверю схужеет.

Это навело меня на мысль о том, с каким удовольствием я бы сейчас запитал цыпленка с лимоном и жаренного с яйцом риску. Вместо этого кала. Цыпленка с лимоном у нас китайцы классно готовят.

– Не люблю я салат. Пусть кролики его жрут.

– Вот станешь приносить домой приличную зарплату, тогда и будешь выбирать себе меню.

Да она охуела. Когда у меня лаве на кармане, я всегда стараюсь ей подогнать.

– Ну, это уже совсем никуда не годится. Я предлагал тебе деньги еще на прошлой неделе, двести фунтов, бля, так ведь ты ж не взяла!

– Конечно, потому что знаю, откуда ты их взял! Знаю, откуда у тебя деньги берутся! – съязвила она, а я молча сел и употребил этот кал, положив меж двумя кусками хлеба. Тут она говорит: – Вчера я видела Люси с малышом в торговом центре. Мы с ней выпили кофе.

Прелестно, просто пиздец.

– Да?

– Да. Она сказала, что ты давно не приходил к ребенку.

– А кто в этом виноват? Стоит мне прийти к ним, что она, что этот здоровяк неотесанный такой мне прием устраивают, хоть стой, хоть падай.

Она ненадолго замолкла, а потом произнесла, понизив голос:

– Эта тоже звонила. Твоя Вивиан.

Я перезвонил Виви и сказал, что совсем забыл про турнир по снукеру, в котором обещал поучаствовать, и что мы увидимся завтра. А значит это то, что впервые с тех пор, как мы вместе, в первый раз со времени Кубка мира в Италии я играю налево.

Свобода выбора

Проблема никотина заметно обострилась, белая кнопка звонка отлично оттеняет желтое пятно на указательном пальце. Я нажимаю ее, и за дверью раздается гул. Когда она открыла – я остолбенел. За три часа с тех пор, как мы не виделись, она выкрасилась в блондинку. Не уверен, что это ей идет, но от новизны вздымается сам по себе. Я наконец обратил внимание на ее загар. Она ездила во Флориду с ребенком и Головастиком.

– Привет, – говорит, – заползай. – И проверила, нет ли в подъезде любопытных глаз.

– Ребенка к маме отвела? – спросил я.

– К сестре.

Я усмехнулся и погрозил пальцем.

– Если б я не знал тебя так хорошо, я бы подумал, что ты собралась меня соблазнить.

– Интересно, с чего это ты решил, – говорит.

– Твой новый имидж, мне он нравится… – начал я, но она расстегнула ремень, спустила и сдернула джинсы, топик она тоже сняла.

Хотелось сказать, чтоб попридержала коней, ведь я-то хотел потянуть немного, посмаковать. Это, конечно, соль жизни, но солью хочется приправить какое-то блюдо, а не жрать просто так. Она-то, похоже, решила сорвать покров, в прямом и переносном, и просто тупо хочет, и я подумал: хуй с тобой, пташка, держись. Подтянув пивное пузо, я принялся стаскивать кишки. Последний раз я ей прилаживал уже давненько, и пузо с тех пор поотвисло.

– У тебя презик есть? – спрашивает.

– Нет… – говорю.

Я чуть было не сказал, мол, ты никогда не была такой щепетильной, однако многое изменилось с тех пор, как мы фачились регулярно. Что тут скажешь? Что поделаешь? Наверно, увлечение Голли герычем заставило ее задуматься о подобных вещах.

Она прошла в кухню. На столе – два полных пакета из «Сейфуэйз», в одном из них – упаковка презервативов. Она дала мне один, я его и натянул.

Она повернулась, уперлась локтями о кухонный стол и выставила задницу с заметной разделительной полосой от бикини, оставшейся с отпуска во Флориде. Надо отдать ей должное, тратить бабки Головастика она умеет как следует. Она схватила себя за ягодицу.

– Тебе всегда нравилась моя задница. Не думаешь, что она стала дрябловатой?

Видно, что она поработала над ней на занятиях по аэробике или степу, только выглядит та сейчас даже крепче обычного.

– Да вроде ничего. Нужно только еще одну небольшую пробу взять, – сказал я и, опустившись на колени, дал волю языку, отведал деликатесов обеих ее дырок. В пизду салат, я всегда предпочитал мясо. Благодарных вздохов ждать от нее долго не пришлось. Люблю телочек, которые дают понять, на какой они стадии. Я и сам не сдерживаюсь, и секс со мной обычно довольно шумный. Терпеть не могу смотреть футбол с выключенным звуком.

Еще чуть-чуть, и она говорит:

– Давай, Терри. Вставляй! Сейчас же!

– Ты этого хочешь?

– Да, и немедленно, – говорит. – Хватит, Терри, я не в настроении дразниться… вставляй, мать твою!

– В какую дырку?

– В обе…

Только вот шланг у меня всего один, миссис, вот в чем проблема.

– Это понятно, куда сначала?

– Выбирай… – говорит.

Отлично. Посмотрим, смогу ли я удивить себя и ее, вставив ей в пихву.

Нет.

Я затолкал ей в сраку, она громко матернулась:

– Бля…

В волосах у нее осталась черная ленточка, она подчеркивает пергидролевую ее блондинистость. Лицо кривилось гримасой отупения, я потянул ее за волосы и повернул к себе, гадая, любовь это, или секс, или ненависть, или что. Прикол, что шумел-то один я: ядовитые отбросы, всякие мерзости срывались с моих губ первобытным рыком, постепенно переходя в романтический бессвязный бред. Тут такая хуйня пошла, что понадобятся пояснения. Другой рукой я пощипывал ее пихву, натирал клитор и тут почувствовал, что она кончает, и захотелось мне вытащить из жопы и засадить в главдыру, но ведь не подмывшись никак, так что я разрядил ей мощно в очко и прижал лицом к буфету. Глаза ее с большими кругами вылезли из орбит, как будто любовь хочет вырваться наружу!

Когда я вынимаю, ее как будто потряхивает, она издает такой оглушительный бздеж, что передо мной тут же всплывает вся наша животная мерзость и я не могу смотреть на свой перец. Занимаясь жопосуйством, приходится следить за рационом своего партнера. Я живенько ретировался и отправился наверх, в ванную, смыть всю эту вонь.

Гетеросексуальное жопосуйство: новый вид любви, который еще не обрел имени. Желательно после дюжины кружек в пабе, чтобы дерьмо все вышло, вот и все дела. В наши дни пацану, который ни разу не оттарабасил телочку в орех, я скажу: это то же самое, что в прошлом веке не фачиться вовсе. Сделай шаг, мистер Гэллоуэй! Вперед, мистер Юарт! Жми, мистер аккуратно постриженный спортсмен Биррелл. Насчет Мопси не знаю, он, может, и парней в жопу тараращил. Он джамбо и нацик, так что для полного счастья должен быть еще и пидором.

Я спустился и подождал, пока она подмоется и переоденется. Я пробежал по хате взглядом, и, как и ожидалось, обстановочка здесь стандартная – семейная пара с ребенком, все аккуратно да чистенько, но по-настоящему стоящего – ничего. Не то чтоб я хотел ее обнести, просто вдруг Полмонт Макмюррей припас здесь чего. Следов, однако, никаких. Мне пришло в голову, что он пойдет или уже пошел по той же дорожке, что бедняжка Голли.

– Неплохая квартирка, – говорю, осматривая хорошо меблированную гостиную. Этот ширпотреб из «Чессера» в спальных районах идет нарасхват.

Она выдула струйку дыма.

– Как меня здесь заебало. Я пошла к Мэгги в райсовет. Сказала ей, чтоб она придержала мне квартирку в одном из новых домов, что строят здесь на задворках. А эта корова, сучка надменная, говорит: ничем не могу тебе помочь, Гейл, у тебя нет срочной необходимости. Ну и подруга ты, говорю. Не то чтоб мы особо общались последнее время. Эта корова даже на свадьбу меня не пригласила.

Малышка Мэгги. Теперь она советник, в жилищном комитете притом.

– Им нельзя быть пристрастными. – Я пожал плечами, хотя в свое время она свои пристрастия в отношении меня совсем не скрывала.

– Угу, знаю я, что там у вас были за пристрастия, – засмеялась Гейл, – только теперь она возомнила о себе бог весть что.

Она все себе в жизни устроила, малышка-то Мэгги.

– Она даже дядю своего Алека на свадьбу не пригласила, даром что он как раз сидел за кражу со взломом Повезло ей, а не то пересрался бы женишок ее расфуфыренный. Только бы фото испортил.

Я задумался о наследственности, о семейных наклонностях. Помню, в интервью «Ивнинг ньюз» Мэгги сказала, что всегда проявляла «жгучий интерес к жилищным вопросам». Это у нее от дяди Алека, стопудово! Она просто направила интерес в другое русло!

В этом платье Гейл отлично выглядит, и я прилаживаю ей снова на кушетке. Она благополучно кончила, и я подумал, что чем старше становишься, тем лучше секс. Полмонт, похоже, долго не держит, потому что кончает она чуть не сразу.

Мы решили взять такси и поехать в гостиницу в Полворте, выпить. В машине, на заднем сиденье, она схватила мои натруженные яйца.

– Ты грязный потаскун, вот ты кто, сынок, – говорит.

Бред, конечно, но в данный момент я думаю о Голли, о Вив, о том, что они, наверное, самые дорогие для меня люди на свете и как бы они охуели и обломались, если б узнали, чем я сейчас занимаюсь. Бугор при этом затвердел, напрягся, и я понял, насколько слаб и глуп, потому что, как бы я себя ни уговаривал, жизнь мою всегда разруливали девчонки. Стоит им только посмотреть, и я прибегу язык на плече.

Вот как она:

– Все остальные… они приносят мне деньги, но ебешь меня как следует только ты. И почему ты не миллионер, а, Терри? – засмеялась она.

– А почему ты решила, что я не миллионер? – спустил я на тормозах.

Я не хочу, чтоб она тут при мне поносила Голли или даже Головастика Макмюррея. Перепихон – это все, что мне от нее нужно. После пусть просто исчезнет. Перед факом с ней прикольно: подготовочка, все такое, но после – совсем не то, что с малышкой Вив. Здесь нет ничего, кроме похоти. И все же в этом соль жизни, я всегда так считал. Если б все зависело от меня, я бы полностью разделил секс и любовь. В примитивной ебле не должно быть эмоциональной нагрузки. Слишком много карательных организаций до сих пор сохраняет власть: церкви, школы, все такое – вот в чем проблема этой страны. Если программу сексуального развития для всех и каждого расписывают пидоры подковерные, чему уж тут удивляться, если все пиздец как напрягаются, когда речь заходит о захвате куска скалы, торчащего в южной Атлантике?

В дерьмовом лаунж-баре полно мудачья всякого из пригородов. Напивается она быстро, бухло она вообще плохо держит, и начинает поливать всех грязью. Говорит, что все мужики – козлы, годятся только, чтобы фачиться и зарплату приносить.

– Что мне в тебе нравится, Терри, так это то, что ты не пиздишь. Могу поспорить, ты ни одной девушке не признавался в любви всерьез. Тебя всегда только дырка и интересовала.

Ну и что – это правда?

Голли ужасно не нравилось, когда в поддатии у нее развязывался язык. А мне пофиг. Она права: если что-то мне в ней интересно, так это, безусловно, мсье Пиздин. Если в отношении меня она испытывает те же чувства – тем лучше для нас обоих. Она сама захотела выпить. Я бы предпочел остаться и запулить в нее еще разок. Жду не дождусь, когда мы отъедем в Мюнхен, подальше от всего этого бреда. Как Голли себя ведет последнее время, сразу видно, что всем пора передохнуть, стопудово.

Я попытался съехать с грустной темы и давай городить:

– Значит, очки ты больше не носишь?

– Нет, только линзы.

– А мне всегда казалось, что в очках ты такая секси, – говорю, а сам вспоминаю, как она мне отсасывала, а я вытащил и залил ей все очки в золотой оправе, что она тогда носила. Да, говоря об оправах – надо бы, чтоб она мне еще оправила…

– Ну и надень их тогда себе на хуй, – говорит.

Нет, так дело не пойдет.

Она пошла в туалет, я посмотрел ей вслед, подумал, как я ее выебал, как предал Вив. Теперь, раз уж сделал раз, конечно, смогу повторить. В городе полно жаждущих телочек, во «Флюиде» их хоть отбавляй. Я не хочу, чтоб Гейл думала, что она какая-то особенная. Я взял у бармена ручку и оставил записку на пивной подставке:

Г.

ВСПОМНИЛ О СРОЧНОМ ДЕЛЕ.

СКОРО УВИДИМСЯ

ЦАЛУ,

Т.

Прошмыгнув на мягких лапах в дверь, я словил такси по дороге в город. Я представил себе, как она прочтет эту записку, и бока мои затряслись.

Клубеж

«Флюид» распух от обилия сытных телок, Карл упивается этим вовсю. За вертушками его приятель Крис, а сам он ждет своей очереди, нарезает круги и обнимается с каждым встречным-поперечным – охуевший. Сейчас он повис на девчонке, в которой я узнаю одну из сестер Брук. Заметив меня, они подошли и приобняли меня: девчушку я прижал как следует, а его – так, слегка, он-то знает, тискать парней не моя тема. А уж целоваться с пацанами – с этим я вообще не могу смириться. И не важно, в таблах ты или нет.

– Терри, старина Терри, – сказал он, как мы расцепились.

– Ну как круглые?

– Просто бест, Тер, лучше мне еще не попадались.

Да у этого пидорка все «просто бест».

– Тебе в кайф, куколка? – спрашиваю я сестричку Брук. То ли это Лесли, то ли другая – не могу вспомнить. А следовало бы – еб-то обеих.

– Потрясающе, – отвечает она, обхватывая Юарта за тонкую, девчоночью талию и убирая волосы с лица. – Сегодня я жду от Карла спешл-месседж, правда, Карл?

Спешл-месседж, хуй ли – Юарт.

Тварь худосочная, он заглянул ей в глаза, улыбнулся загадочно и повернулся ко мне.

– Эта девчонка – просто чудо, Терри. Ты посмотри на нее, глаза не нарадуются.

– Не стану спорить, – улыбнулся я.

Юарт из тех чуваков, что заглотят таблетку и думают, что за ними тянется шлейф любви, но это всего лишь масляный след подмазок, вкрадчивый, сука, пиздец.

– Так вы сегодня один, мистер Лоусон? Где же прелестная Вивиан?

– На девичнике с подружками с работы, – соврал я. – А Билли или Голли здесь?

– Билли где-то здесь, – сказал Карл, оглядываясь, – а Голли заявился с какой-то девицей, и оба они в полном ахуе. Он, похоже, упоротый в кашу.

Малышка Брук закачала головой.

– Он такой очаровательный, такой красивый парень, ни к чему ему эта бяка.

Закинутся экстази и с высоты своего ханжеского кайфа думают, что могут указывать всем, что делать.

– Ты был прав, Терри, его несет без остановки. Мы, конечно, все люди чувствительные, как сказал бы доходяга Марвин,[32] но Голли из нас самый чувствительный. Он прямо как клитор, который раздули до метра шестидесяти пяти и слепили по человеческой фигуре, – сказал он, и я рассмеялся, а сестричка Брук задумалась не на шутку.

Потом она повернулась ко мне и говорит:

– Поговори с Эндрю, Терри, он такой хороший парень. Он один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела. У него такие замечательные глаза. Как два озера любви, хочется просто нырнуть в них. – И она обхватила себя руками, как будто сейчас прямо кончит, бля, всего-то подумав о безумных зенках упоротого в кашу Голли. Охуенные должны быть таблы.

Карл схватил меня за руку:

– Послушай, Тер, я играю через минуту, найди его и проследи, чтоб он больше ни во что не ввязывался. Марк сказал, что на входе были какие-то заморочки…

– …Вы так красиво относитесь к своим друзьям, мне так нравится, как вы присматриваете друг за другом, я чувствую, как это исходит от вас, и я могу это перенять, потому что близнецы ведь очень восприимчивы… – Сестричка Брук лепит без умолку.

Пора сруливать.

– Ладно, – кивнул я, чмокнул ее в тощую щечку, ущипнул за задницу и удалился.

Я обернулся, она прилипла как банный лист к Юарту, который пробирается на сцену к вертушкам.

Народу, правда, битком. Я думал найти Голли в чилл-ауте, но там его не оказалось. Тут вижу – шатается по танцполу, распугивая юных рейверов с их отъехавшими улыбочками. Я прямиком к нему.

– Голли!

Состояньице у него – пиздец. Обнаружив меня в поле зрения, он встал на месте, но продолжал раскачиваться из стороны в сторону, как фанерный шкаф из дешевого гарнитура. Как я понял, этот мудак попытался протащить Уайли, но Марк на входе не пустил его ни под каким предлогом. Уайли давай выступать, и его девчонке пришлось отвезти его домой.

Сам Голли притащился с какой-то замарашкой, которой, впрочем, разок присунуть можно было бы. Есть у них нечто общее – от обоих несет, как от законченных наркотов. С тех пор как я видел его вчера ночью у Алека, он, видно, и дома-то не был. Я попытался заговорить с ним, но он не в состоянии поддержать нить. Не знаю, о чем Марк думал, когда его пропустил, пусть он и друг Карла.

– Ну и какие планы, дружище? – спрашиваю. Я чувствую ту же бессильную ярость, что, должно быть, испытывала Гейл, и теперь я могу ее понять.

– «Хибз»… в Данди… Рэба Биррелла прижали… не говори Билли… – промямлил Голли.

– Прижали? Рэба?

Голли кивнул. Телка висит на нем, смотрит на меня и лыбится. Она не обсаженная, таблами уделалась по самое не хочу, как эта близняшка Брук.

– А Ларри порезал Фила, и нам пришлось везти его в больницу, – сказала она. – Только Мюриель и Ларри сюда не пустили, так ведь, Эндрю?

Я не стал обращать на нее внимание, взял Голли за уши и заставил посмотреть мне в глаза.

– Послушай, Эндрю, что значит «прижали»? Копы замели или пацаны отметелили?

– Копы, он ебнул какого-то пацана…

Где бы это записать: Рэба Биррелла забрали. Я всегда считал, что он слишком ссыклив, чтоб копы его приняли, да еще за уличную драку. Голли, правда, говорил, что на футболе он в первых рядах. Однако что сам Голли делает? Сначала идет на футбол с бандой, а потом обсаживается в кал с Уайли и ему подобными. Это ж как вода и масло. Чувак совсем сбит с толку, а узнай он, что я объезжал его бывшую, лучше б ему не стало.

– Да ладно, не бери в голову, дружище, пойдем, присядешь там. – Я указал ему на чилл-аут.

– Мы пришли сюда потанцевать… – влезла телка, вытирая пот со лба.

Нет, только не с Голли, чувак еле на ногах стоит.

Голли промямлил что-то насчет того, что хочет продать таблов. Я взял у него парочку и удалился, направившись поближе к сабвуферу. Пусть эта дурында за ним присматривает. На танцполе есть несколько сытнейших телок, но мне больше нравится знакомиться в пабах, чем в клубах. Громкая музыка не дает раскрыться искусству беседы.

Есть одна, которая мне особенно нравится, настоящий итальянский стиль, первоклассная серия, потолочная модель. После того, что испробовал в Италии, я решил, что такого рода мясцо будет теперь пользоваться у меня повышенным спросом. Я вписывался с телочками и на районе, и мне даже нравилось, но эта история с Гейл и Голли – слишком уж близко к дому.

Да-да, она сидела в баре. Я очень прикололся сразу, как только ее засек. Она выглядела просто охуенно: облегающая футболка, кожаные штаны. Прямые длинные волосы спадали на плечи, и это было так же круто, как, допустим, целая пинта лагера в ее ручках. Вот она – чудо. И вот она направляется к везунчику Карлу Юарту, который стоит за вертушками и крутит пластинки. Я иду за ней.

– N-SIGN? N-SIGN – это ты? – спросила она снобским таким голоском.

Гаденыш должен быть доволен, что стал диджеем.

– Да. – Он улыбнулся и уже собирался что-то добавить, как она выплеснула всю кружку прямо ему в харю.

– НАЦИСТСКИЙ УБЛЮДОК! – заорала она.

Карл в шоке. Стоит бессловесный, пивком обтекает. Ох как круто: Юарту наконец-то заткнули ебло!

Сестричка Брук разохалась и попыталась утешить Карла; стала бредить, на какой она была восхитительной волне и как все обязательно кому-то нужно испортить, потом все столпились вокруг. Юарт с ума сходит от полнейшей, как ему кажется, несправедливости. Бедняжка, его понесло, он зарядил целую речь про себя и Топси о том, что это была всего лишь пьянка со старыми друзьями и дурацкими шутками, как медиа манипулирует сознанием, заманивает в ловушку, провоцирует, про свои драгоценные политические убеждения, либеральные ценности, социалистический путь.

Телка, однако, и слушать не желает, все орет на нашего слегка подмокшего мистера Юарта, а тому уже пришлось как-то решать вопрос с пивом, которое пролилось на пласты и начало стекать на вертушки и усилитель. И он принялся яростно вытирать, используя свою футболку вместо тряпки, пока все не закоротило.

Марк, один из охранников, подошел к ней, ее подружке и дебиловатому, чистенькому такому пацану, ее, наверное, парню. Билли Биррелл тоже подтянулся, он все видел и тут же прискакал.

Биррелл попытался объяснить девочке, что им пора уходить, вежливо, как мне показалось, но дружок ее забычил.

– Ты, бля, с кем тут разговариваешь? – И тон у него такой борзый, но это все выебон, все ради телок. Как бы он ни старался, студентишка из каждой поры сочится.

Биррелл на него ноль внимания, а девчонке сказал:

– Послушай, уходите по-хорошему.

Она давай на него орать, мол, и нацист он, и фашист, в общем, весь набор эпитетов, которыми студенты любят награждать окружающих обычно потому, что, впервые оказавшись вдали от дома, они обнаружили, что терпеть не могут своих родителей и ничего не могут с этим поделать.

Билли спокоен как слон. Ему нечего доказывать таким, как эти, он просто поворачивается и уходит. Чувак, охуевший, сглупил, конечно, схватил его за руку, Билли повернулся резко, инстинктивно и жахнул его лбом по роже. Парень отшатнулся, нос потек. Девчонка застыла в шоке. Билли посмотрел на нее и, указывая на пацана, говорит:

– Ты – чванливая корова, а парень у тебя бодрый, он заслуживает большего. Отвези его домой!

Марк, охранник, забеспокоился о Биррелле.

– Билли, ты в порядке? Рука нормально? Ты же не кулаком его ударил, правда?

– Еще чего. Лбом шибанул, – объяснил Биррелл.

– Молодчина. – Марк облегченно вздохнул и похлопал Билли по плечу. Марк большой поклонник Биррелла, и его совсем не греет, если следующий бой отложат из-за того, что Билли отбил костяшки об ебло какого-то мудака. Тут он обернулся к студентишкам: – ТАК, ЖИВО НА ВЫХОД! ВАМ УЖЕ БЫЛО СКАЗАНО!

Карл призывает всех к спокойствию. Надо отдать ему должное, он даже пытается подмазаться к этой телочке. Он все толкует, что инцидент исчерпан, что это всего лишь недоразумение. Хитрая тварь, у него даже хватило наглости бросить Бирреллу:

– Это не слишком помогло, Билли.

Билли только вскинул бровь и посмотрел на него, как будто говоря: я ж за тебя вписался, мудило.

Те все никак не успокоятся, особенна телка, что подмочила Карла. В дело вступил Голли и орет:

– Кто вы, бля, такие воще… да вы… да вы… – Но он в таком объебосе, что только лишний раз дебилом себя выставляет.

Тут этот пидорок-чистоплюйка Карл Юарт покачал головой и такой:

– Что-то слишком много тестостерона в воздухе…

Если б у него самого и Топси тестостерон не зашкаливало, он бы для начала не попал в газеты, а сейчас бы уже строил планы отфачить эту студенточку. Конечно, к уровню тестостерона у окружающих он чрезвычайно чувствителен. Зато когда тот гуляет у него в штанах, его это нисколько не беспокоит. Я, конечно, за Карла пасть порву, но не могу удержаться от мысли, как круто, что эта телка проучила высокомерного осла.

Крути пластинку, мистер Диджей!

Прикол в том, что пидорок этот продвинулся только благодаря нам. Если б он не дружил со мной и Бирреллом, его бы в школе замудохали, это точно. Стопудово, Соломенная Башка, мать твою. Тогда б у него ни за что не хватило уверенности в себе, чтоб пританцовывать за вертушками с таким видом, будто шняга у него размером с башню Блэкпул. Теперь-то он думает, что прирожденный ебырь, зато я помню, как он бывал счастлив, когда ему давала последняя шмара. Он так выпендривался с этой их с Топси говногруппой, но первоклассные пиздочки и в сторону его не смотрели, пока у него не завелись вертушки, и вечеринки в клубах, и котлета бабла.

Пивная бунтарша все продолжает орать на Билли, а ее маленькая подружка тянет ее к выходу. Бурлак из нее никакой: мелкая унылая сичка, кудрявая, в черном платьице, с пятнами по коже. Да здесь не только тестостерон гуляет, здесь подмешана хорошая доля эстрогена, большая часть которого исходит от этой пивной телушки. Для меня это значит одно: чешется, а почесать некому, ее дружок в любом случае не в счет. Он до сих пор держит нос кверху.

– Все так и будут молчать, – она указала на него, – никто так и не заступится?

У чувихи конкретный недоебит, в таком случае единственный, кто может помочь, это Мегаштык Лоусон! Я выхожу на первый план и подмигиваю Бирреллу:

– Так вот как ты тренируешься, Биррелл, нормальных людей запугиваешь, а фашистов защищаешь? Да ну ваш клуб, – сплюнул я, повернувшись к Крутой Пивной Девке, ее кудрявой подружке и раненому дружку, – мне здесь делать нечего!

Как только я сделал шаг к двери, они, безусловно, последовали за мной. Марк и его дружок проследили, чтоб они дошли до выхода. Помятого усадили в такси и отослали домой или в ближайшую к дому аптеку. Телка, что облила Юарта, еще и озлобилась на несчастного.

– Ни на что не годен, – прошипела она, когда машина набрала скорость.

– Ты в порядке? – спрашиваю.

– Да, в порядке! – проорала она.

Я воздел руки к небу. Подружка схватила ее, подошла ко мне и потянула за рукав:

– Простите, спасибо, что вступились за нас.

Телка, что облила Юарта, вся под напряжением, кусает заусенцы. Я подмигнул ей, примирительно так, и она ответила натянутой улыбочкой.

– Слушай, твоя подружка немного перенервничала, – сказал я кудрявой малышке, – я поймаю нам такси.

Та благодарно кивнула.

Я выскочил на улицу, подозвал тачку и запрыгнул на заднее сиденье, оставив дверь открытой. Они посмотрели на меня секунду и загрузились.

Мы поехали к ним на квартиру на Стаут-Клерк-стрит. По дороге я болтаю с кудрявой, решив, что если я уделю все внимание ей, то мои шансы быть приглашенным вырастут вдвое. Они, конечно же, позвали меня выпить и раскумариться. Хата покруче, чем я предполагал, похожа скорее на жилище яппи, нежели студенческую берлогу. Мы сидели и разговаривали о клубной жизни и политике. Я развалился в кресле, дав им возможность вести беседу, но несли они типичный студенческий бред, к которому, должен признаться, даже симулировать интерес затруднительно. Единственное, что можно делать в подобной ситуации, это кидать в нужных местах выразительные взгляды, что я и делаю время от времени. Пивная овца слишком запарена, чтоб обращать внимание, но подружка ее вся уже извелась, как ей хочется.

Обе как будто под кайфом, точнее на отходах. Они сказали, что фигачили потихоньку с пятницы, когда вышли поклубиться.

– Надо было больше таблов брать, – сказала Пивная.

На что я беру ту пару, что я взял у Голли, и выкладываю перед ними.

– Берите, реально хорошие.

– Вау, сноуболы, точно можно?

– Угощайтесь, – пожал я плечами.

– Это правда так мило с твоей стороны, – улыбнулась мне Пивная.

Я сохраняю спокойствие, потому что, если будешь из штанов выпрыгивать, такого типа телка задразнит, пока у тебя яйца не взорвутся.

Не прошло и получаса, как обе снова под кайфом. Сначала они наградили бойфренда всеми известными под солнцем хуями, а теперь мы сидим в обнимку на диване, обогреватель на полную, и они говорят мне, какой я милый, и поглаживают меня по лицу, волосам, одежде и все такое. Бальзам на эго, еб твою. Однако с эго у меня никогда проблем не возникало, подсознание – вот что меня интересует. Я подумал, что, может, надо было бы слиться, но в голове засел старый амфетаминовый извращенец, который раздувает во мне тлеющие угли разврата и неразборчивости и подстрекает на продолжение блуда.

– Ну что ж, девушки, коли так сложилось, проработаем ситуацию? Нас было двое на двое, но одного мы отослали, такая асимметрия мне по душе!

Они посмотрели на меня, потом друг на друга и медленно, но уверенно начали раздеваться. Ну и ночку мы себе устроили!

Проснулся я посреди ночи и стал тихонько разглядывать угомонившихся шлюшек. Вид спящей девушки может ввести в заблуждение: во сне они как будто приобретают невинность, подтвердить которую поутру не в состоянии. Почему, какого хера? Сон, сучки, это бессознательное состояние. Любой владелец похоронной конторы за полчаса сделал бы из Чарли Мэнсона «мирно усопшего».

Я оделся и вышел в зябкую ночь. Чувство вины и одиночества прибило, как никогда раньше. Мне ужасно хотелось увидеть Вив. Но сначала придется избавиться от ненужных запахов и соков.

Конкуренция

С виду хата и впрямь берется на раз-два. Алек, надо отдать должное мудиле тряпичному, через ограду перемахнул у всего честного люда на глазах. Мне это никогда не удавалось. Только если Белка-шпион меня подсаживал.

– Это полностью изолированный дом, палисадник спереди и сзади, сбоку аллея к воротам гаража. С улицы дорожки не видно из-за кустов и свисающих ветвей деревьев, – объяснял Алек, как опытный риелтор. Только на риелтора ни фига он не похож, доложу я вам.

Проехавшись пару раз мимо, я вышел и открыл черные деревянные ворота, чтобы Алек подъехал на вэне прямо к дому. Я заценил дорогие, с двойным остеклением двери, выходящие в патио позади дома. Из кухни в боковой проулок вела простая стеклянная дверь. Хозяин, пиздец, придурок.

Алек подрулил на колымаге мордой к дому, мудило, так что в случае шухера нам придется выезжать задом. Ни фига. Старый пес, косячит, сука, собственных правил не соблюдает. Я постучал пальцем в окно вэна и зашипел:

– Не забывай об отступлении, Алек, не забывай.

Он стал неуклюже разворачиваться и съехал с дорожки. Когда мы уже заехали и закрыли ворота, я засек, что прямо на улице припаркован старый синий микрик, весь побитый, хуже нашего. Его как будто бросили, во всяком случае, на полицейскую машину наблюдения он совсем не похож. Ежели ее бросили, тоже ничего хорошего, значит какая-нибудь дотошная сука может настучать, и тогда за развалюхой приедут на эвакуаторе.

Фактор риска подскочил как следует.

Алек вышел из вэна и стремно так посмотрел на стеклянную дверь в кухню. Мы подошли поближе, и тут я увидел причину его беспокойства – одна из панелей была разбита вдребезги.

– Что за нахуй? – прошептал он. – Мне это не нравится. Давай-ка залезай в машину, съябываем!

Ни фига.

– Какого хуя… какая-то сука хочет очистить нашу хату! Пойдем-ка разберемся!

Мы открыли дверь и на цыпочках вошли в темную кухню. Я хрустнул ботинком по осколкам. Мы пошли по кафельному полу, и тут раздался такой жуткий грохот, что я чуть не обосрался. Я понял, что это Алек рухнул на жопу.

– Что за хуйня… – процедил я сквозь темень неуклюжему алкану.

– Я поскользнулся, – простонал он.

Вонь – пиздец, такая едкая, что беднягу Алека стало тошнить. Я уже подумал, что нас решили подставить, но тут понял, что кто-то насрал прямо на пол и на кале Алек и поскользнулся.

– Засранцы, мать их… – только успевал вставить Алек меж порывами. Блевотина расплескивалась по кафелю.

Тут прямо перед нами в дверном проеме я увидел фигуру. Сталь сверкнула лунным отблеском, и я смекнул, что в руке у него перо. Молодой пацан, лет восемнадцать, приссал, дрожит весь, помахивает пером на вытянутой руке.

– Чего вам надо? Дэнни! – просипел он, обернувшись к лестнице.

Алек встал и, указывая на пацаненка, завел:

– Это ты тут насрал, пизденыш ты эдакий?

– Ну… да… – И давай снова ножом махать. – Вы кто такие!

Так. Пора разобраться.

– Опусти перо, сучонок, а то мне придется сделать это за тебя, и тогда я воткну его в твою грязную сраку.

Я его предупредил. И он понял, что я не шучу. Я сделал шаг. Он отступил.

Тут за ним, дрожа, потея, подволакивая ноги, появился некто.

– Терри, – просипел он. – Терри Лоусон… хуй ли ты здесь делаешь, котяра?

– Спад… ебать мой хуй, вот так история! Это наша тема, старик, мы эту хату не один месяц выпасали!

Это Мерфи, Спад Мерфи, из Лейта.

– Но мы-то, типа, первые сюда пришли, – настаивал он.

Я завертел головой.

– Прости, дружище, ничего личного, но мы слишком долго пасли этот дом, чтобы рисковать делом из-за двух наркотов гребаных. Придется подвинуться…

– Не наркот я!.. – выпалил молодой.

– Зато на пол срешь! Грязная тварь! Животное! – заорал Алек, тыкая в пятно на «харрингтоновской» куртке.

– Парень первый раз на деле, Алек, – вписался Спад.

– Надо же, никогда бы не подумал, – сказал я, качая головой. – Туго нынче с персоналом, старина?

Спад прикрыл лицо и вытер лоб рукавом куртки. Бедняга, что-то он совсем сдал.

– Нынче все не слава богу… – Он посмотрел на меня. – Слушай, придется как-то делиться…

Я взглянул на Алека. Мы знаем, что скоро надо будет съябывать. Хуй ли тут тусоваться. Молодой без перчаток, а у Спада дурацкие рабочие рукавицы, в которых все равно ни фига не унесешь. Хватит с них компакт-дисков, по пабам сливать.

– Ладно, можете взять си-ди.

– Да, у него большая фонотека. – Спад пошел на попятный. – И еще видео…

Я прошелся по хате. Спад совсем опустился, тупой наркот. Голли подтусовывал с его дружком – Мэтти Коннелом. Я ему говорил, чтоб он с ними не якшался. Наркотам нельзя доверять, а уж работать с ними – ни в коем случае. Какие есть правила – все нарушили. Начиналось все чин чинарем, но довольно быренько все схуиебилось. Мы пошли на второй этаж, и на лестнице я догнал Спада. Да, наркотам доверять нельзя, и Спад тому живое доказательство. Чувак из их тусы кинул его и всех своих дружков. Они сбывали в Лондоне крупную партию герыча, и тот срулил со всеми бабками!

– Я слыхал, Рентон вас опрокинул, чувак. Тебя, Бегби и Больного, так мне говорили. Как так получилось?

– Ну дык… уже пару лет прошло. С тех пор я его не видел.

– А как там остальные, Больной как?

– Он остался в Лондоне. Месяц назад приезжал проведать маму, пару раз бухнули.

А мне не позвонил, сучонок. Все равно мне Больной всегда нравился.

– Понятно. Как увидишь, передай ему наше с кисточкой. Больной – охуенный чувак. А Франко как, все сидит?

– Ну дык. – Видно, что Спаду не по себе от одного только упоминания этого имени.

Ну и отлично, думаю, там Франко самое место. Не знает чувак, когда лезть на рожон. Он либо завалил бы кого-нибудь, либо его мочканули, это факт. Хуже Дойла, такой чувак. Однако меня больше интересует содержимое этого дома, нежели то, что у мистера Бегби в голове. Звуковая система и усилители – произведение искусства. Телик – тоже. Семья музыкальная – в подвальной комнатушке две скрипки, труба и орган «Хэммонд» в придачу. У детишек – компьютерные игры и два новеньких велосипеда. В спальне полно ювелирки, но стоящих – только пара вещиц. Два антикварных столика уйдут через Пизбо за город, к одному мутному скупщику. Компакты и винил – херня, пусть забирают Спад с малым. Загонят, купят дерьма, на ложке поджарят, пустят по венам – все дела.

На очереди следующий этап: вынести товар из дома, загрузить в вэн, отвезти на базу. И меньше всего я хочу, чтоб Спад и молодой проследовали за нами; место, на минуточку, тайное, секретный склад, а с этими пиздливыми упырями на хвосте он долго не протянет.

– Спад, а почему вы микрик во двор не загнали?

– Думали, что он будет виден из соседнего дома.

– Ни фига, деревья прикрывают, – сказал я, зайдя в большую спальню. – Вы же не собирались тащить все это хозяйство через главный вход?

– Нет, одна ходка с вещмешками, набитыми до отказу, – ответил Спад и с надеждой взглянул на меня, – крупный габарит нам хранить негде.

Пусть даже не мечтает. С наркотами работать нельзя.

– Прости, дружище, тут я тебе ничем не помогу. Зато компакты и видео у вас и в мешки поместятся.

Я посмотрел на него в ожидании, что он поднимет вонь, но он в полном ахуе. Да и качать права – не в его манере. Отличный парень, но слишком мягкий, вот в чем его проблема. Поэтому все на него кладут. Грустно, но правда. Он сел на кровать с медной рамой.

– Чувствую себя прескверно…

– Обезьяна на загривке дает о себе знать? – говорю, а сам прочесываю бельевой шкаф. Есть шикарные шелковые трусики.

– Ну да… – Спад поежился и попытался сменить тему: – И надолго они отсюда свалили?

– На две недели.

Спад уже лежит на кровати, ноги поджал, дрожит, потеет.

– Старик, а может, мне здесь потусоваться на спокойствии…

– Да ладно, приятель, здесь нельзя оставаться, – едва не рассмеялся я.

Спад тяжело задышал.

– Послушай, чувачок, я подумал, что здесь я как раз мог бы слезть с герыча… приятная обстановка… спокойствие… всего на пару дней… спрятаться от всех, отсидеться, переломаться по-сухому…

Да, чувак витает в облаках.

– Как пожелаешь, Спад. Только не думай, что я составлю тебе компанию. Я должен делами заниматься, босс.

Я вышел, спустился по лестнице, волоча весь скарб, который смог унести. Я хотел слить поскорее от этого ебанько и отсюда вообще. Алек весь заляпанный, до сих пор пахнет жидким калом этого молодчика, его по всему дому уже растаскали. Сначала он пытался отмыться, но теперь добрался до бара и сидит тянет виски. Это мне уже поперек горла.

– Ну и че, пьянь, прикажешь с тобой делать?

– Поправился немножко, – запыхтел Алек, стараясь выпрямиться в мягком кожаном кресле. – Пропущу малыша, будет потеплее, – залыбился он и посмотрел на молодого, который шарил по видео и компашкам. – Пусть парень поможет тебе с погрузкой, это небольшая компенсация за то, что он меня засрал всего!

Малой, конечно, обломался, но тут нашел «Бешеного быка»[33] и аж просветлел.

– А можно я этот фильм себе оставлю?

– Посмотрим, приятель, а теперь подсоби-ка мне с телевизором, – сказал я. Радости ему мало, но он схватился за край, и мы вышли через кухню, стараясь не вляпаться в жидкий кал. – Тебе никто не говорил, что срать можно в последнюю очередь, когда все, что ты хотел стырить, уже упаковано?

Он такой, как будто его не касается.

– Кроме того, нельзя срать на дороге к отступлению. А что, если шухер, – предостерегал я малого.

Парень оказался работящий, отличный гуртовщик, и вскоре мы загрузили вэн под завязку. Бедный хуйкин. Раньше, когда для рабочего люда было полно мест и физический труд был в почете, он бы вкалывал себе на складе, пока не навернулся бы, затаскивая мебель в хату какого-нибудь жирного осла. Был бы законопослушным гражданином. Теперь, если не считать самоубийства, преступление для таких, как он, – единственный выход.

Уголком глаза я зацепил два ковра на стене. Я знаю, есть такая придурь у жирдяев, с другой стороны – они, должно быть, стоят немало. На стену повесили, значит не хотят, чтоб по ним ходили. Выглядят они очень качественными, так что я свернул ковры, пока сучка Алек напихивал целый вещмешок бухла. Как он стал бухать – это уже за гранью, это уже не смешно. Если б ему удалось забраться в Форт-Нокс, он бы ломанулся мимо золотых слитков к тумбочке, где один из охранников припрятал выпивку.

– А где Дэнни? – спросил малой.

Я почти забыл – это ж так Спада по-настоящему зовут.

– Наверху, худо ему, – сказал я и указал на край свернутых ковров: – Подсоби-ка, приятель.

– Ладно, – согласился он, прихватил свой край и осторожно улыбнулся: – Простите, что насрал на пол и все такое. Меня так вперло, что мы сюда забрались… я просто не мог удержаться.

– Первый раз это все делают, обычно посреди комнаты. Присутствие кала на полу – верный знак, что работал новичок или дилетант.

– Дэнни… э, Спад тоже так говорил. Интересно, а почему так?

Споры об этом домушники ведут с ветхозаветных времен.

– Некоторые считают, что это проявление классовой войны. Типа, вот вы сколько нажили, зато мы вас сделали, суки. Но я так считаю, что это скорее обмен информацией.

У молодого опять ебло скривилось. Да уж, на НАСА в области дизайна ему никогда не работать – железная истина.

– Ну это как оставлять что-то взамен того, что взял. Вот, например, не любим мы подавать нищим на улице, даже если бабок у нас полно. Считается, что транзакция, в ходе которой один дает, другой получает, не может принести удовлетворение. Меня, впрочем, это никогда не парило, коль скоро я был на месте получателя. В общем, да, есть такое мнение.

Чувак закивал, но по нему видно – не понял.

– Ну хочется тебе оставить небольшой презент, свою визитную карточку, – объяснил я, изобразив звук пердежа.

Малой засмеялся – вот это его уровень.

– Вот что я тебе скажу, приятель. Тебе надо подумать над диетой. Если хочешь остаться в игре, ешь поменьше грубой пищи и чуть больше железа. И постарайся перейти со светлого на «гиннес».

– Точно, – сказал он с таким видом, будто это действительно может серьезно помочь в карьерном росте.

Алек, пошатываясь, подошел к вэну с мешком, оттянутым под весом бутылок. Я подхватил старого бомжа и попытался запихнуть его на переднее сиденье «транзита» – за руль. Не так-то просто это ему дается, и в мешок он вцепился так, будто тот полон королевских драгоценностей. Наконец забрался.

– Может, я поведу? – спросил я, он-то уже в нули.

– Не-не, я в порядке…

Я зашустрил: захлопнул задние двери вэна и отпер ворота. Малой сначала стоял смотрел на все это, а потом спрашивает:

– А как же мы со Спадом? Когда подскочить за долей?

Ну и придурок. Я рассмеялся, сел в машину и взял с торпеды «Дейли рекорд» недельной давности.

– Ты кто по знаку зодиака?

Он вылупился и говорит:

– Э… Стрелец…

– Так, Стрелец, – говорю и делаю вид, будто ищу в газете. – Активность Урана принесет вам благополучие, особенно если вы прислушаетесь к советам более опытных коллег по работе… такие дела, приятель! А вот еще: вложения в компакт-диски и видеокассеты принесут вам наибольшую выгоду в текущий период, а сбыт этих товаров по окраинным пабам за наличную валюту – наиболее успешное и ненапряжное занятие.

– Э…

– В газете написано, что ваша доля все еще в доме. Видео и все остальное – это же целое состояние! Не говоря уже о си-ди.

– Но… – запнулся он.

– Мы же сами себе глотки режем, приятель! Весь товар, – я кивнул на багажное отделение, – нам же придется его где-то прятать. Нас могут выследить. Мы берем на себя все риски. В следующий раз, когда увидимся, я угощу тебя кружкой пива и закуской, за то что ты нам помог.

– Но…

– Никаких «но», приятель. Пойди покидай компакты и видео в мешки и поторопись, а то вам пиздец!

Он постоял минуту, подумал и поплелся назад. А мы рванули по дорожке и на улицу.

– Придурки, – засмеялся я.

Алек дыхнул на меня, несет от него даже хуже, чем обычно.

Вэн этот чем-то напоминает Алека. Он хоть и полон всякого добра, но сам хрипит и на ладан дышит. Алек повернул слишком резко, и сзади что-то затрещало, значит не так уж мы все хорошо запаковали, как мне казалось.

– Ебать мой хуй, Алек, езжай помедленнее или пересдай на права! Не хватало нам копов на хвосте. Соберись!

Это его, похоже, немного протрезвило, но когда мы въехали в промзону, он погнал по обочине, и сзади опять что-то хрустнуло.

На этот раз я решил ничего не говорить. Белки у него пожелтели – и это нехороший знак. Теперь он в любой момент может начать отмахиваться от воображаемых демонов. Мы добрались до склада, заехали внутрь и разгрузили товар. Таскал-то все преимущественно я, а Алек стонал и потел и проблевался дважды. Все стеллажи заставлены до потолка, как на складе уцененных товаров.

– У нас почти не осталось места, Алек, надо будет что постарее отвезти в Пизбо.

– У него магаз забит до отказу, – сказал Алек, усевшись на большой «маршалловский» комбик.

Как меня все это подзаебало.

– Это просто смешно, Алек, получается, что мы работаем только для того, чтоб оплатить аренду склада, до отказа забитого товаром, который мы даже не можем сбыть.

– Проблема в том, Терри, – Алек закашлялся, – что теперь если электротехнику держать полгода, то потом ее никто не хочет покупать… она устаревает… товар обесценивается… новые технологии, все такое…

– Я знаю, но свежий товар по магазам распихивать нельзя, копам нужно будет проследить путь всего лишь одной вещицы, кто-нибудь запаникует, расколется, и тогда нам хана.

– …все меняется… устаревает… технологии…

Считается, что люди стучат либо по злобе, из подлости, либо из личной выгоды – но это все миф. Может, это и верно, когда речь о крупных преступлениях или, наоборот, о бедняках, которые из сил выбиваются, чтобы как-то скрасить свой быт, и какой-нибудь мерзкий ублюдок все им портит. Для таких, как мы, – главная опасность в тупоголовых уродах, которые сдают чисто по дурости. Сами того не желая, они распускают язык в пабе, а в комнате для допросов садятся на измену. Опытному копу расколоть таких несложно.

– …все меняется… товар устаревает… очень быстро… худо дело… – вещал Алек, – а будет еще хуже…

Это точно. Когда свяжешься с ни на что не годным алканом, в этом можешь быть уверен на все сто.

Карл Юарт

Ich bin ein Edinburgher[34]

Вся туса в сборе: я, Джус Терри, Голли и Билли Биррелл, только при сборке произошел какой-то сбой. Мы приехали в Мюнхен на Октоберфест, но вскоре нам пришлось удалиться с поля празднеств, потому что ситуация стала развиваться вопреки намеченному плану.

Да, каждый вечер мы нажирались, как крысы из сточной канавы, чем, собственно, и планировали заняться в ходе этой увеселительной прогулки. Официальная цель путешествия – съехать с таблов на пивко, перестать жрать экстази, которым мы слишком увлеклись дома. Это была отчасти моя идея; с тех пор как я стал серьезно заниматься диджейством, я полностью погрузился в ночную жизнь, что открыло мне широкий доступ к препаратам. Не то чтоб от них был какой-то вред, но такого кайфа без расплаты тоже не бывает, поэтому мы решили съехать на время, перейти на бухло, ну а там посмотрим.

Смотреть, конечно, было не на что. Все вернулось к тому, что было до экстази: махаться рвались все, а телку склеить не мог никто. Результат был вполне предсказуем, но здесь-то весь город – одна сплошная телка. Уж если здесь тебе никто не дает, можешь спокойно взять бритву, отрезать хрен на хрен и съесть как деликатес. Дело вот в чем: хоть все мы и выросли на бухле и вся наша культура насквозь пропитана пойлом, мы уже слишком отвыкли от такого времяпрепровождения.

У каждого из нас, конечно же, было свое расписание. Когда компания подонков едет на двухнедельный бухач – это не так-то просто, как может показаться со стороны. У Билли был намечен бой, он думал оторваться от клубной жизни и сохранить форму. Его менеджер, Ронни Алисон, очень не хотел отпускать его, когда до важного мочилова оставалось всего два месяца, но он сделал неверный ход, сказав Билли «нет» напрямую. Билли может быть своенравным до твердолобости, и если скажешь ему «сахар», он ответит «хуй». Ронни он именно так и сказал.

У Джуса Терри – свои тараканы. Он от бухла и не отрекался, и Великая Чистая Надежда Продавца Прохладительных Напитков не позволила ему с головой уйти в новую клубную экстази-культуру, как это произошло с нами. Октоберфест для бухариков, что Ганг для индуистов или Лурд для католиков, и Терри был полон решимости окунуться в лечебные воды «штайнера». В общем и целом можно сказать, что Терри Лоусон был движущей силой этого праздника.

Энди Гэллоуэй, как обычно, плыл по течению. С Голли, как ни крути, ничего хорошего не получится. Еще до отъезда на него навалилась увесистая куча проблем. Голли – хороший парень, которого просто преследуют неудачи. Если кто и заслужил отпуск – так это он.

Ну а я? По правде говоря, меня все устраивало. Как муха, попавшая в самый ядовитый, наивкуснейший в мире кал, я барахтался по музыкальным магазинам и заценивал пласты с евротехно. Техносцена переживала бум, и в этом был мой главный интерес. Мы провели здесь уже почти неделю, и большую часть дня я ходил по магазинам, заценивал пластинки. Но однажды мне удалось ускользнуть, и я посетил пару клубов вместе с Билли, который очень уж хотел притормозить с выпивкой. И хотя Голли и Терри так толком и не заметили нашего отсутствия, таблеток мы все равно не хавали, соблюдая наш сугубо синий пакт, Господь Всемогущий тому свидетель.

Сам пивной фестиваль – это было что-то с чем-то. Безудержный, обрывающий путы запретов Содом и пропитанная алко Гоморра. Наша тяговая сила все еще оставляла желать лучшего. У нас были две основные проблемы: первое – это то, что мы утратили способность впаривать все эти коды и инсинуации, которые составляют суть любого пьяного яйцеподката, а более открытый таблеточный бред казался здесь неуместным. Второе – мы просто разучились пить. Мы набухивались до бесчувствия, прежде чем сами это осознавали. В акклиматизации к новому статус-кво и прошла первая неделя. Случались, конечно, встречи на сексуальной почве; так, в первую же ночь я собрался было отфачить бельгийскую птичку, однако был настолько бухой, что нормального стояка не вышло, пришлось кабаку полувялую на клык бросить, в общем – минет с гондоном и хиленький оргазм. В другой раз Терри бухой в сраку так увлекся прелюдией, что загипнотизировал сам себя и рубанулся, заставив бедную фрейлейн искать свечки. Голли и Билли, как ни странно, даже до этого не дошли. Все это навело меня на мысль, что сколько ни говори о колониальной эксплуатации, разграбленной экономике, иммиграции, но реальная причина низкой численности населения Шотландии в одном: все так набухиваются, что просто не стоит.

Все идет к тому, что к концу отпуска на нашем счету будет больше гостиниц, в которых мы жили, чем телок, которых мы отфачили. Сначала мы загрузились в турецкий мини-отель с узенькой лестницей, ведущей в просторную комнату с двумя двухъярусными койками. Внизу помещался маленький бар, и, когда мы вернулись с фестиваля убитые в дугу, я стырил с прилавка бутылку «Джонни Уокер Ред Лейбл». Мы завалились на наши нары и пили, пока не вырубились.

Потом помню, как меня разбудили упыри-турки, которые вломились в нашу комнату, орали и поносили нас, и один прошел в туалет. А случилось вот что: Терри проснулся ночью посрать, но вместо толчка нагадил в биде. Я думал, такие только во Франции ставят, но в этой ночлежке оно почему-то присутствовало. Короче, Джус в итоге понял, что насрал куда не следует, и, прежде чем рухнуть на матрас и вырубиться, включил кранчик, чтобы смыть какашки. Кал застрял в дырочках, вода пошла наружу и залила комнату под нами, где некая парочка собиралась мирно и вдоволь пожариться в свой медовый месяц, вместо чего на них шматами падала влажная штукатурка и лились каловые воды Терри.

Нас вышвырнули, мы оказались на улице с набитыми впопыхах сумками.

– Грязные английские ублюдки! – крикнул нам турок.

Билли хотел было поспорить насчет «английских», но Терри сказал:

– Похуй, Биррелл, сожрем. Что мое – то мое, – бросил он турчонку с деланым английским акцентом, и мы поплелись по улице.

Было около пяти утра, мы еще бухие, в полном пердимонокле. Мы доспали на вокзале и провели весь следующий жалкий день в похмельном шатании в поисках новой хаты.

Ситуация не располагала к разборчивости, что дают – бери, но новые места были пиздец как дороже. Голли ныл, что он на мели и не может себе этого позволить, но остальные решили, что в бурю – любой порт свой.

Билли всю дорогу твердил, что надо устроиться, именно так – устроиться.

– Мне нужно устроиться, у меня же бой на носу, – скулил он.

Его скулеж настораживал больше всего, ведь Биррелл особо никогда не жаловался. Он принимал все как есть.

Основную ответственность за турецкое наводнение все возложили на Терри, и спорам не было конца. На следующий день за завтраком мы все еще переругивались. Мне надоели все эти ссоры, и я отправился прогуляться и посмотреть новых пластинок. Нашел превосходный магаз, в углу здесь стояли вертушки с наушниками. Первый же выбранный мной трек я проиграл трижды. Не мог решить. Начало вроде четкое, что надо, но потом все как-то рассыпается. Не-а. Второй – просто угар, выпущен на бельгийском лейбле, о котором я никогда даже не слышал, не то чтоб мог произнести его название. Все наращивает и наращивает, сучка, а потом затихает немного, снимает пару слоев, чтобы снова закрутить гребаный вихрь. Отличный трек, чтобы с ходу расшевелить танцпол. Лучший на свете. Потом нашел на том же лейбле еще одну невьебенную тему и безумный трек со спецэффектами, который, если срезать басы и выкрутить верхние, когда он доходит до ровного апогея, потянет на саундтрек к концу света.

В магазе я разговорился с чуваком, который флаеры разносит. Его зовут Рольф, он, должно быть, наш ровесник или чуть моложе: смуглый такой тусовщик с хитрой улыбочкой. На нем футболка с логотипом немецкого технолейбла. Немчура вся так свежо да бодро выглядит, и не скажешь точно, сколько им лет. Он рассказал, когда и где будет вечеринка, и вытянул для меня несколько треков, один из которых – беспредельный забой, в общем, его я тоже взял. Вскоре в магазине появилась четкая телочка, стройная длинноволосая блондинка в футболке без лифчика, она пришла встретиться с Рольфом.

– Это Гретхен, – представил он.

Я хлопнул ее по ладошке и сказал «привет». Перед тем как уйти, Рольф записал мне свой номер. Смотря им вслед, я подумал, что хорошо, если у этой телочки есть сестра или похожие на нее подружки: пизденки бундеслиги, как сказал бы Терри.

Я заценил еще несколько пластов, а потом зацепился языком с Максом – продавцом и его корешами. Мы говорили о музоне, и чуваки проявляли тот же искренний интерес к происходящему в наших клубах, что я испытывал по отношению к местным. Суть в том, что хоть мне немного и стыдно, но обсуждать музон, врубаться, кто что слушает, впитывать, че к чему, на сегодня мне нравится больше всего. Для меня это высшая форма наслаждения, если не считать сет за вертушками. Конечно, мне нравится тусоваться с парнями, но теперь все как-то подуспокоилось. Да, мы можем собраться вместе, посмеяться, но ночевать за пазухой друг у друга совсем уже необязательно.

В общем, большую часть дня я провел в магазе. С музыкой такая тема, что, если ты действительно врубаешься, в какой бы точке Земли ты ни оказался, через пару часов найдутся люди, которые покажутся тебе давно потерянными и вновь обретенными друзьями.

Конечно, Не Слишком Тощий Лоусон все твердит, что нужно держаться всем вместе, но только тогда, когда это нужно ему. Лишь мелькнет какой-нибудь пиздоинтересик, его и след простыл. Так и сегодня утром он хотел, чтоб мы все тусовались вместе, пока не настало его время разнюхивать, че как. В этом весь Терри: понравится ему телочка, официантка в пабе или продавщица в магазине, он начинает ее донимать, пока она не согласится с ним выпить. Стыдно ему не бывает, и, судя по всему, он наметил себе уже несколько жертв. Терри переносит одиночество только в компании телевизора. Билли решил вернуться и потренироваться, а Голли хотел продолжить бухыч.

Понятно, что, когда я вернулся в гостиницу под вечер, Терри не было, Билли нарядился в спортивный костюм и отправился на пробежку, а Голли поддатый сидел на балконе с пакетом из фаст-фуда.

– Превосходный эль, – театрально промурлыкал он и вперил в меня свои фонари. – Понимаешь, если я буду платить за эту хату, то денег на выпивку в баре у меня уже не останется.

Это, конечно, не тема, если он так и будет набухиваться дома. По мне, в отпуске так не пьют, но если ему нравится – дело его.

Вечером мы решили предпринять вылазку в студгородок, провести инвентаризацию прямо на месте естественных залежей. Сели на «У-бан» и доехали до станции «Университет» просто потому, что на этой остановке сошла большая часть попутных пташек. Мы прошлись немного и засели в итоге в месте под названием «Шиллинг-салун». В большом баре стояло множество столов для пула. Место было очень характерное, пожалуй даже слишком. Какой-то немецкий пацаненок рассказал нам, что это пивная Гитлера – он был здесь завсегдатаем, когда впервые переехал в Мюнхен.

Короче, там мы и набухивались потихоньку, только теперь вдали от обезумевших фестивальных толп[35] просто сидели себе в старой пивнухе Адольфа. Довольно быстро мы перешли на стаут, только Билли притормаживал, помня о предстоящем поединке. И конечно же, Джус Терри выдавал бедняге по первое число.

– Да ладно тебе, Биррелл, вояка гребаный, ты же вроде как в отпуске. Давай для поднятия настроения, – говорил он, с презрением глядя на апельсиновый сок Билли.

Тот лишь улыбнулся.

– Позже, Терри. Приходится следить за собой. У меня, между прочим, бой через несколько недель. Ронни Алисон взбесится, если я не буду поддерживать форму.

– Вы его послушайте. Прямо портрет кисти Рембрандта. Хуй его с холста стянешь, – рассмеялся наш кудрявый кавалер.

– Не гони, Терри. Меня еще ни разу в жизни не укладывали, а будь ты моим тренером – уж я бы навалялся, – отпарировал Билли и взглядом дал понять, что разговор окончен.

Это правда. Мы все гордились Билли. Ронни Алисон предостерегал его, чтоб он держался подальше от нас – от выпивки, клубов, футбола, – но Билли по хуям его предостережения. Такой вот он, Биррелл. Он мог принять удар и ответить на него, не то чтоб это слишком часто случалось с его заторможенностью. Полагаю, я уже давно взял на себя роль его ходячей совести, потому и встрял.

– Ты прав, Билли, не парься, – подбодрил я его и повернулся к Терри: – Ты же не хочешь, чтоб Билли рисковал ради пары кружек. Проблема нашего отпуска вот в чем, – продолжил я, – слишком много пойла и никакой ебли.

Все равно меня никто не слушал. Терри с Билли вовсю гоняли шары, а Голли заценивал девчонок, что работали за стойкой.

– Хорошо, что еще Гитлер не пожаловал, – пошутил я после того, как Билли не попал своим полосатым шаром, – а то б еще попытался, сучара, аннексировать наш стол.

– Кием по сральнику получил бы гаденыш нацистский, вот и весь разговор, – отреагировал Терри, похлопывая толстым концом по ладони.

– Во времена Гитлера этих столов здесь не было, – заметил Билли, – их завезли янки уже после войны.

Тут я призадумался.

– Представьте себе, – говорю, – если б пул был здесь, когда Гитлер захаживал, ну, выпивал и все такое. История человечества могла бы пойти по другому пути. Ну, вы же знаете, какой он был одержимый. Допустим, этот пизденыш вложил бы всю свою энергию в овладение кием, стал бы мастером пула.

– Пулфюрер Гитлер, – выпалил Терри, выкинул руку в нацистском салюте и щелкнул каблуками.

Несколько немцев оглянулись на него, но Терри похуй. Мне, впрочем, тоже, все равно вокруг нет фотографов, которые могли бы раздуть безобидную шутку до Нюрнбергского судилища.

– Не, ну правда, – говорю, – пул – такая игра, засасывает. Давайте взглянем на это с другой стороны: сколько потенциальных диктаторов, мечтающих о мировом господстве, обломалось на уровне гребаного пула в ближайшей пивнухе?

Терри, однако, не слушал. Он восхищенно зырил на официантку, которая принесла нам по очередной порции. Все они были в традиционных баварских костюмах, подпирающих сиськи, чтоб пацанам было лучше видно.

– У вас очаровательное платье, – сказал Терри, когда она ставила кружки на стол, на что девчонка только усмехнулась.

Мне не понравилось, как он смотрел ей прямо в расщелину. Я-то поработал и в барах, и в ресторанах и терпеть не могу уродов, думающих, что ты – пустое место, просто объект, прислуга, которая появилась на этой земле исключительно ради их чаевых. Когда она отошла, я говорю:

– Заткни ебальник, мудила, какого хуя ты тут плел про очаровательное платье.

– Ты о чем, еб твою, отвесил девушке комплимент, ну и что, – возразил Терри.

Ни фига, не отвертится, потому что Лоусон, один из самых сволочных людей на белом свете, пропедалировал эту чепуху с нацистским салютом в свое удовольствие. Этот чувак достиг в вопросах морали и мысли таких же высот, что и Пол Дэниелс[36] в комедии.

– Слушай, ты, девочку заставляют так наряжаться. Она не сама этот костюм выбирала. Она следит за нашими кивками, весь вечер принимает заказы у таких, как мы, и стоит нам только лениво махнуть лапой, она тут как тут. Кроме того, ее еще и нарядили сиськи наружу, все ради нашего удовольствия. Если б она сама надела такое платье, нет вопросов, можно за это искренне поблагодарить, тут я ничего против не имею.

– Вот что, – сказал Терри, – тебе просто никто здесь не дает, вот ты и паришься. Не надо только на других перекладывать. Эта девчонка все равно ни слова не понимает, – добавил он, наклоняясь для удара.

Терри всегда умел низвести любую принципиальную позицию до уровня низменных желаний.

– К языку это не имеет никакого отношения, чувак, девушки все понимают, когда на них косится полупьяная тварь вроде тебя. Это международный язык.

Мистер Гнев Саутонский Микрорайонный так просто не сдается:

– Ты сам же и начал. Дома ты свои грабли только на девок и складываешь. Мистер лапа. И кто из нас развратник пресмыкающийся? – Его лицо скривилось в обвинительной гримасе, при этом нижняя челюсть выдвинулась на несколько сантиметров вперед. Что-что, а обвинять эта сука умеет лучше всех. Надо было ему в королевские прокуроры пойти.

– Это другое дело, – говорю, – это когда я под таблами. Я тогда свои грабли вообще на всех складываю. Я становлюсь такой тактильный… это все экстазин гребаный. Помнишь, я даже поглаживал однажды твой черный вельветовый пиджак.

Он уже на меня не смотрит: склонившись над столом, направляет кий вдоль все еще выдвинутой челюсти, и от мягкого удара шар легко закатывается в лузу. Что уж тут говорить, в пул он играть умеет. Принимая во внимание, сколько времени он проводит за бильярдом в пабах, было б очень странно, если б он не умел играть в пул.

– Послушайте оба, – втесался Голли, – мы пришли сюда на разведку, так что давайте без разглагольствований. Я лично в жизни ни одной немки не отфачил, и домой я не вернусь, пока этого не сделаю, пусть это будет даже старая кобыла. Этот гад, – он указал на Билли, – привез нас сюда под ложным предлогом. Он говорил, что немки просто ноют и лезут в штаны. Пиздеж, хуже, чем англичанки.

– В Испании в прошлом году мне приходилось от них отбиваться, – возразил Билли, который, похоже, немного не в духе, потому что Джус Терри опять его делает. Билли не большой спец по пулу, но проигрывать не любит ни в чем.

– Ну да, Испания. Ебнуться можно. Да в Испании все в штаны лезут, – усмехнулся Голли.

– Конечно. Телки за тем туда и едут, чтобы выебать, то есть чтоб их там выебали… ну, вы понимаете. Как только они у себя на заднем дворе – все совсем иначе. Кому хочется, чтоб тебя шлюхой называли. Здесь есть шанс отжарить кого угодно, только не немку, – заявил Терри.

Я закачал головой:

– Дело не в телках. И не в Октоберфесте. Разладился здоровый механизм, – говорю, – и это мы. Проблема в нас самих. Надо попробовать продержаться подольше без блядского пойла. Мы уже отвыкли бухать, зарейвились вконец. А ты что? – Я повернулся к Билли: – Тебе что, Ронни Алисон запретил трогать мохнатку полтора месяца до боя, или что?

Терри готовится закатить черный.

– Хуев сто. Если я еще никому не присунул, то только потому, что у меня трое мерзких бухих уродов на хвосте.

Я засмеялся, а Голли в сомнении закатил глаза и резко выдохнул, отчего губы затрепыхались в пердежной трели.

– Ох, – Терри надулся и без видимых усилий отправил черный шар в нужную лузу, – только послушать нашего пиздоэксперта Биррелла. Надеюсь, руками ты машешь лучше, чем кием, приятель, – засмеялся он.

– Не, ну правда, ты вот своей шваброй меня компрометируешь, – указал он на Террину копну. – Тебе не говорили, что прическа под тедди-боя смотрится уже дико?

Тут уж Терри и сам подзавелся.

– Отлично, тогда давайте разбежимся на хуй, – распетушился он. – Посмотрим, кто каких результатов добьется этой же ночью! Ждите меня к утру. – Он развязно прошелся, повесил кий на стенку и допил свой «штайнер». – Я отправляюсь на большую охоту, пацанва, вот что я вам скажу. И теперь, когда я освободился от тяжкого, утомительного багажа, все пойдет совсем по другому сценарию.

Он оглядел нас с ног до головы, надменно вскинул голову и скипнул, прихватив благоухающий букетик.

– Он что, спида обфигачился или че? Скользкий тип, – простонал Голли.

– Похоже на то, – сказал я.

Голли поднапрягся. Качает головой и теребит сережку в ухе. Когда у него чего-нибудь на уме, сережке всегда достается. С тех пор, как он бросил курить.

– У него дома есть Вив, хуй ли он так выступает.

– Да иди ты, Голли, – засмеялся Билли. – В отпуске – другое дело. На дворе тысяча девятьсот девяностый, чувак, а не тысяча шестьсот девяностый.

– К сожалению, – сказал я, и Билли удивленно уставился на меня.

Голли только сурово покачал головой.

– Нет, Билли, не дело это. Она очень милая, даже слишком для этого жирного ебыря. Впрочем, как и ее предшественница Люси.

Мы с Билли переглянулись. Спорить с ним на этот счет не то чтоб очень просто. Дело в том, что парням достаются девчонки, которых они сумели достать, а не те, которых они заслуживают.

– Понимаете, – продолжил Голли, – мы другое дело, мы птицы вольные.

– Билли не такой уж вольный, он живет с Антеей, – напомнил я малышу.

– Ну да, – нерешительно согласился Билли.

– У вас чего, не заладилось? – спросил Билли.

– Да и не ладилось особо никогда, – ответил тот.

Я заметил, что пару недель назад во «Флюид» он пришел без нее, и точно помню, он сказал тогда, что она, мол, осталась на время в Лондоне.

– Вот как – понятно, но ты ж не докучаешь всем своими отношениями, Билли. Да никто из нас этого не делает. Терри – другое дело. Тому всего несколько недель, как он вис у всех на ушах. Нам приходилось слушать, какая она особенная, Вивиан такая, Вивиан сякая. «Как я люблю малышку Виви». Пиздеж.

– Терри он и есть Терри, – пожал я плечами и повернулся к Голли: – Легче Папу Римского отучить молиться, чем отвадить этого упыря от мохнаток. – Голли хотел что-то сказать, но я продолжил: – Вив мне нравится, и я согласен, что так не поступают, но это их дело. Что меня бесит, так это префикс «малышка», который он ставит перед именем любой телки. Он, понимаете, снисходит, покровитель гребаный. Но что касается их с Вив отношений, повторяю, это их дело.

– Внутренние дела, – улыбнулся Билли. – Он, конечно, проказник, но с кем не бывает. Среди нас нет никого, кто бы мог похвастать безупречным отношением к девушкам.

Голли кивнул в знак согласия, но малой все никак не успокоится. Пальцы опять цепляют мочку.

Возник студент-очкарик, стал раскладывать по столам флаеры: высокий, тощий, похожий на отличника парень, на остром клюве окуляры в золотой оправе. Это ж сколько немцев до сорока носят очки: буквально каждая сука. От старых чертей можно ожидать чего-нибудь в стиле: «Да я ж ничего этого не видел, посмотрите, что у меня с глазами!» Но очкастые – все молодежь. Я взглянул на флаер, который он положил передо мной. Это завтрашняя вечеринка, та же, на которую приглашал тот чувак, Рольф.

Я с ним заговорил, купил ему пива. Звать его Вольфганг. Я ему рассказал про флаер, на что он:

– Тесен мир, Рольф мой лучший друг. У нас с ним есть место, где можно отлично провести время. Можем взять твоих друзей и поехать к нам, покурим гашиша.

– По мне, так отличная идея, – говорю, но Билли с Голли особого интереса не проявляют. Это внесет коррективы в соревнование по прыжкам с шестом наперевес, а Голли не хочет опаздывать. Билли тоже в сомнениях, наверняка думает об утренней пробежке. В итоге Голли взглянул на меня и пожал плечами:

– Надо уважить хозяев, – говорит.

Мы вышли из паба, сменили «У-бан» на «С-бан» и проехали минут двадцать пять. Сойдя с поезда, мы ломанулись пешком, и это длилось целую вечность. Похоже, что мы оказались в старинном городке, который поглотили окраины.

– Куда это мы идем, приятель? – спросил Голли, а мне пробурчал: – Чего-то мы далековато забрались.

– Нет, – сказал Вольфганг, вышагивая длинными ногами, – мы уже недалеко. Идите за мной… – И повторил: – Идите за мной…

Голли заржал.

– Ну ты и гунн, пиздец. – И запел: – За ним, идем за ним… за Вольфгангом пойдем мы на край света…

К счастью, этого Вольфганга обидеть, похоже, просто невозможно. Он слегка недоумевает, не понимает, о чем этот малыш толкует, и быстро шагает вперед, так что все мы за ним еле поспеваем. Даже Биррелл, он-то, мать его, не так уж много выпил. Может, он бережет силы для пробежки.

Я-то думал, это будет тесная квартирка. Но мы пришли в огромную пригородную виллу с множеством ходов и помещений, стоящую на большом участке земли. Но главное – в одной из комнат я нашел вертушки, микшер и кучу пластинок.

– Шикарная хата, дружище.

– Да, отец с матерью разводятся, – объяснил Вольфганг, – папа живет в Швейцарии, мама в Гамбурге. А я продаю для них этот дом. Только торопиться мне некуда, верно? – И он лукаво улыбнулся.

– Куда уж там, – сказал Биррелл, ошарашенно оглядываясь по сторонам.

Мы вломились в большую комнату с вертушками, окна которой выходили через заросший патио в просторный сад, и плюхнулись на кресла-подушки.

Я подступился к вертушкам, поставил пару треков. Подборочка здесь хорошая: по большей части евротехно, но есть и пара пластов чикагского хауса, есть даже классика – несколько старинных синглов Донны Саммер. Я поставил «Крафтверк», самый заковыристый трек с «Trans-Euro Express».

Вольфганг взглянул одобрительно и пустился конвульсивно так пританцовывать, на что осевший на белой подушке Голли осклабился, да и Билли не сдержал улыбки. Вольфгангу, однако, похуям.

– Хорошая песня. А ты в Шотландии диджеем работаешь, так?

– Да он лучший, – вклинился Голли, – N-SIGN.

Вольфганг улыбнулся:

– Я тоже люблю поиграть, но я не так хорош. Надо больше игры… практики… тогда, – он указал на себя, – хороший.

Конечно, все это брехня, диджей он превосходный. В деньгах он, похоже, не нуждается, испорченный жирдяйский сынок, так что целыми днями торчит за вертушками. Все же он привел нас сюда, и это будет поинтересней самой сытной телы. Мы пошли осматривать дом. Четкая хата, полно свободных комнат. Он рассказал, что у него две маленькие сестренки и еще два младших брата, и все они в Гамбурге с мамой.

В дверь позвонили, и Вольфганг пошел открывать, оставив нас наверху.

– Сойдет, мистер Юарт? – спросил Голли.

– Палаты роскошные, мистер Гэллоуэй. Еще офигенно повезло, что Джус Терри не с нами, сучара, он бы уже обчистил весь плейс.

Голли засмеялся:

– И вызвал бы Алека Конноли, чтоб приехал из Далри на своем вэне!

Гостиная просто замечательная, стены обшиты дубом, мебель в старосветском стиле. В таких комнатах рассиживаются всякие упыри с глубоким голосом, когда к ним приходят брать интервью с Би-би-си или Четвертого канала, а ты как раз бухой вваливаешься домой. Они обычно рассказывают нам про то, какие мы ничтожества и подонки, или про то, какие выдающиеся люди их друзья. «В каком-то смысле Гитлера можно было бы назвать первым постмодернистом. К нему так и следует относиться, как мы уже начали воспринимать Бенни Хилла».

Гитлер.

Хайль Гитлер.

Какой я был мудак. Бухой шатался со старыми приятелями. Мы решили сделать на нашем автобусе «Последняя миля» небольшой памятный тур. Какая-то жопа с камерой узнала меня по статьям в музыкальных журналах, где рассказывалось про клуб. Он спросил, фашисты ли мы, и в ответ мы, по приколу, закосили под Джона Клиза.[37]

Какой же я тупой. Тупой настолько, чтобы не понять, что они могут быть сколь угодно «ироничными», но парням с окраин так себя вести не полагается. Даже если мы выросли на этом, только у нас это называется «прикалываться».

Да хуй с ним, эта комната больше, чем квартира моих стариков и их новая коробка в Бабертон-Мейнз, вместе взятые. Пришел Рольф со своей подружкой Гретхен и еще три девушки: Эльза, Гудрун и Марсия. Когда Голли нравится девушка, он становится такой неспокойный, глаза точно выпрыгивают из орбит, и по всему видно, что он с ходу помешался на этой Гудрун. Девчонки, однако, все потрясные, даже сравнивать бесполезно. Этот эффект, когда сытных тёл набивается целая комната, меня просто вырубает. Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие. Хотя бы Биррелл повел себя достойно: встал и пожал всем руки.

По рукам пошли косяки с травой и гашиком, все нормально так курнули, кроме Биррелла, который вежливо отказался. Странным образом это произвело впечатление на девушек. Я объяснил, что Билли готовится к поединку.

– Бокс… а это не очень опасно?

На этот случай у Биррелла припасена реплика:

– Опасно… для тех, кому хватает ума выйти со мной на ринг.

Все засмеялись, Голли изобразил, типа, он дрочит, а Билли коротко поклонился в шутейном самоуничижении.

Я пытаюсь понять, кто с кем фачится, чтоб случайно не наступить кому-нибудь на мозоль, и Марсия, как будто прочитав мои мысли, говорит – я, мол, девушка Вольфганга и живу здесь вместе с ним.

Этому я даже рад, потому что при ближайшем рассмотрении она показалась мне слишком правильной и суровой. Та, что Гретхен, – птичка Рольфа, значит остаются Гудрун и Эльза.

С приближением ночи я почувствовал, что Марсии что-то не в кайф. Надо полагать, это «что-то» – мы. Особенно она выпучивается на Гэллоуэя, который стал уже шумноват.

– Мюнхен – отличный город, совсем не такой, как Эдинбург, – выкрикивает он, – и знаете почему? Старичье здесь не то, ну то есть пожилые люди – совсем другие, такие милые. – Тут он начал говорить по-немецки, и причем все понимают пизденыша.

– Брехня! – крикнул я.

– Нет, Карл, – ответил тот. – Здесь нет пятидесятилетних упырей в дешевых свитерах, которые сидят по пабам в Лейте и готовы изрубить молодых в томатное пюре только за то, что им самим уже не двадцать. – Он взял у меня косяк и замолк, чтоб затянуться. – Как, впрочем, и нам. Четверть века. Древние мы уже, пиздец.

Тут он прав, как подумаю об этом – дрожь по телу. Я вспоминаю, как отец говорил: «Стукнет двадцать восемь, считай, напрыгался», – так что у нас совсем немного времени осталось. Многое изменилось за последнее время: каждый занялся своими делами. Голли с Терри до сих пор постоянно тусуются на районе, и хоть у Голли квартира в Горджи, это скорее почтовый ящик, куда приходят счета, так что от старых мест он далеко не отходит. Мы с Билли часто встречаемся, обычно где-нибудь в клубах. Мы оба теперь чуваки центровые, так что с Билли я больше тусую. Наши старики дружат, работали вместе, так что наша с ним дружба вроде как была предопределена. Но больше всех я до сих пор люблю Голли, хоть он и частенько бесит меня, когда заявляется в клуб. Он банчит таблетками, и я в принципе не против, но иногда качество оставляет желать лучшего, и это может подпортить вечеринку. Кроме того, он забывает об элементарной осторожности. Терри – блатной, это совсем другой мир, у него свои завязки. Однако мы все равно близки, хоть и не так, как раньше.

Да, время бежит, все меняется. Да и хуй-то с ним: настало время бодриться – веселиться, лишать прекрасных дев их девственности… хотелось бы.

Боже – Эльза, Гудрун… но и Рольфова Гретхен… да, как тут выберешь. Такое бывает, когда видишь сразу много красивых девушек, их обаяние складывается, производит суммарное действие. Чтобы выявить различия, требуется какое-то время. Я стараюсь сохранить спокойствие, потому что ненавижу выставлять себя мудаком перед девушками, а в алкашке это проще простого. Я думаю, что это как раз то место, где можно устроить серьезное фачилово с какой-нибудь четкой телочкой. Я б застрял здесь на несколько дней с одной из немецких куколок, срулив на время от коллег, требующих слишком много внимания, в особенности мистера Гэллоуэя, настроение которого скачет как гребаный шарик-раскидайчик.

В комнату вошел огромный черный кот. Голли потрепал его немного, и теперь он сидит на ручке кресла и смотрит на Биррелла, прямо уставился на него. Тот сверкает на него своим боксерским взглядом.

К нему подошла Марсия и закричала что-то по-немецки, кот повернулся и выпрыгнул в окно. Она обернулась к нам и говорит:

– Грязный бродяга.

– Нельзя так о нашем Голли, – говорю, и некоторые из них врубились и захихикали.

– Да, не стоит мне его кормить, – сказал Вольфганг. – Когда он приходит – писает везде.

– Теперь я устала, – вдруг заявила Марсия, закатив глаза.

– Вы все должны остаться у меня, – сказал Вольфганг заплетающимся языком. Глаза у него набухли, обдолбался он в никакос. Марсия стрельнула на него глазами, но он даже не заметил. – Если хотите, оставайтесь на всю неделю, комнат здесь полно, – продолжил он, помахивая косяком.

Супер!

Марсия сказала ему что-то по-немецки, потом налепила фальшивую улыбочку и обернулась к нам.

– Вы приехали отдыхать и не хотите быть привязаны к нам.

– Да нет, – говорю, – все очень здорово, правда. Таких милых людей мы еще не встречали. – Как же я обдолбался. – Правда, Голли?

– Да, и не только здесь. Таких нигде не встречали, – заворковал он, как на звезды глядя на Гудрун и Эльзу. – Это правда.

Я посмотрел на Биррелла, который молчит, как обычно.

– Если это не составит вам неудобств, было б просто здорово, – говорю.

– Тогда договорились, – припечатал Вольфганг, мельком взглянув на Марсию, будто говоря, не забывай, мол, это все-таки хата моих родителей.

– Чудесно, – сказал Голли, конечно же, подсчитывая в уме, сколько он сэкономит.

Вот только Билли что-то надулся:

– Ну вот, только мы устроились. Кроме того, мы должны подумать о Терри.

– Точно… предпочел бы забыть о нем… – Я повернулся к Вольфгангу и Марсии. – Это очень мило с вашей стороны, и мы с удовольствием погостили бы у вас, но с нами есть еще один друг, – объяснил я.

– Еще один – это не проблема, – сказал Вольфганг.

Марсия даже не попыталась скрыть раздражение. Выдохнув, она отвернулась и, размахивая руками и ругаясь по-немецки, вышла, хлопнув дверью. Вольфганг проводил ее наплевательским взглядом и пожал, обдолбанный, плечами.

– Просто она сегодня немного напряженная.

– Вольфганг, – лукаво посмотрела на него Гретхен, – ты должен давать ей больше секса.

Вольфганг, и глазом не моргнув, отвечает:

– Я стараюсь, но, возможно, я слишком много шаблю, чтобы хорошо ебаться.

Все как давай гоготать, ну или почти все. Биррелл изобразил легкую улыбочку на несколько секунд. Какое впечатление у людей от шотландцев останется. Тем более нам с Голли пришлось расстараться.

– Превосходно! Deutschland über Alles,[38] – крикнул я и поднял бутылку.

Все поддержали тост и выпили, кроме Биррелла. Он стрельнул в меня своим боксерским взглядом, который так и завис в обдолбанном мареве.

Мы все действительно накурились в сяку и уже готовы были зарубиться. Рольф с девчонками собрались уходить, и на прощание Голли поднял на них бровь и с трудом произнес:

– До завтра, девочки.

Биррелл как будто чем-то недоволен, возможно, недавней стычкой, но тем не менее встал и проделал ту же процедуру с рукопожатиями.

И вот нас расселили. Биррелл с Голли заняли комнату мальчиков с двумя кроватями. Меня положили в соседнюю, девчачью, и, похоже, мне придется делить ее с Терри, так как здесь тоже две отдельные кровати. Надо будет запастись противогазом. Я выбрал кровать ближе к окну, скинул одежду и шмыгнул под одеяло. Белье такое чистое и свежее – вздрочнуть страшно. Марсия, наверное, как эти простыни: жесткая и холодная. Я уже боюсь, как бы не вспотеть, пиздец. Помню, как, ложась спать в гостиницах, я думал, что давно уже не спал не под покрывалом, а под нормальным пуховым одеялом. Вот и теперь лежу под простыней. Если повезет и мне приснится поллюционный сон в цветах «техноколор», я залью ее молофейкой.

И хоть я и почувствовал себя немножко героем фильма ужасов про дом с привидениями, силы уже на исходе, и я погружаюсь в глубокий сон.

И вот я на скамье подсудимых, и все они тут, обвиняют меня, тычут в меня пальцем. Встает Джус Терри и смотрит на прокурора, который похож на Макларена, менеджера мебельного склада, на котором я когда-то работал. Этот гондон называет меня фашистом, все из-за того идиотского салюта, который пропечатали в «Рекорд», после того как мы наткнулись на фотографа возле «Дерева» и выделывались, типа, мы Джон Клиз в «Башнях Фоулти».[39]

И Терри настраивает всех против меня.

– Карл Юарт… мне нечем оправдать его поведение. – Он пожал плечами. – Все мы допускали в прошлом ошибки, но Юарт открыто отождествляет себя с режимом, который возвел геноцид в идеологию… это непростительно.

Встает Биррелл:

– Я ходатайствую, чтобы комиссия по военным преступлениям со всей строгостью подошла к рассмотрению дела этого лоха, который к тому же еще болеет за «Хартс», – ухмыльнулся он, после чего повернулся ко мне и прошептал: – Прости, Карл.

С балкона донесся слабый шум…

Тут в поле зрения появляется судья. Это Блэки, пиздец, завуч нашей школы…

Шум становится громче. Блэки стучит молотком по столу.

Тут поднялся Голли и перелез ко мне на скамью.

– Пошли вы все на хуй! – кричит он. – Карл охуительный чувак! Кто вы, бля, такие, чтобы кого-нибудь судить? КТО ВЫ, БЛЯ, ТАКИЕ, НАХУЙ?!

И вот я вижу, что и Терри с Билли переметнулись к нам, и мы уже стоим все вместе и распеваем. На балконе проплывают лица, там и «Хартс», и «Хибз», и «Рейнджеры», и Абердин, и все мы поем КТО ВЫ, БЛЯ, ТАКИЕ, НА ХУЙ. Сперва они рассердились, потом занервничали, потом стали отступать: судьи, учителя, начальники, чиновники, политики, бизнесмены… все бегут из зала суда… и последним убегает Блэки…

– Вы видите, что за менталитет у этого отребья! – кричит он, но его голос тонет в нашем гоготе…

Охуительный сон… лучший на свете… проснулся я, однако, разрываясь от желания поссать.

Я встал и вышел в коридор. Темно, как в жопе. Пузырь сейчас лопнет, а тубзик не найти. Не отыскать даже гребаный выключатель, не пойму, куда идти. Я провел рукой по стене, пока не наткнулся на дверную раму. Сама дверь оказалась приоткрыта, и я проскользнул в какую-то комнату. Единственное, что я понял, – это не тубзик, хотя я вообще слабо что соображал…

Ууууусукабляпиздец сейчас вырублюсь и обоссусь…

Тут я чуть не споткнулся обо что-то и уже решил, что сейчас точно прорвет, но стиснул зубы, присел на корточки и увидел, что это какая-то сумка. Я стянул трусы, высвободив перец, яйца и страдающий пузырь, и давай туда ссать. И ссал, и ссал в надежде, что не протечет наружу, но сумка, похоже, водонепроницаемая. Что там внутри – да похуй… уф… в пизду оргазмы и приходы, нет на свете ощущения лучше, чем избавление от этих страданий!

Боль стихла, облегченный и благодарный, я стал распознавать очертания комнаты. На двух кроватях спят два чувака. Вместо того чтоб выяснять, кто это, я быстро и бесшумно выскочил, влетел в свою комнату, забрался под простыню и тут же отправился к морфею.

Планирование непредвиденных обстоятельств

Проснувшись поутру, я сразу сообразил, что сортир как раз напротив моей комнаты, и черт меня дернул пройти мимо. Ну и хуй ли? Если не засекли с поличным, лапы на кассе, просто отрицай все. Ничего не знаю. Душ здесь потрясный, для такого старого дома – просто хай-тек, и я долго стоял под ним, и сильные струи выбивали из меня сон. Затем я вытерся, оделся и спустился вниз. Голли уже встал и сидит в патио, из которого открывается вид на большой сад. Но утро туманное, и особо ничего не разглядишь. Биррелла еще не видать.

– Доброе утро, мистер Гэллоуэй, – салонным тоном.

– Мистер Юарт! – откликнулся он в том же духе, настроение у него, похоже, отличное. – Как поживаете, мой добрый друг? Как настроение нашего парняги?

– Превосходно, мистер Г. А где Белка-шпион? Что с нашим важным спортсменом? Он все еще точит на нас зуб за то, что мы разрулили для него бесплатную хату? – засмеялся я. – Или он уже забрался в курятник в поисках яиц?

– Скорее, чешет яйца, валяясь в койке, ленивая тварь. Я так и не смог его разбудить. Тот еще спортсмен!

Я стал рассказывать Голли о своем сне.

Сны – хитрая штука, это точно. Я об этом много читал, все от популярной психологии до Фрейда, но наверняка никто ничего не знает. Вот что бесит меня больше всего. В этом мире слишком много упырей, готовых объяснить, что к чему. То есть то, как они это видят. Какого хуя они так уверены? Где, бля, смирение перед лицом удивительного многообразия и сложности бесконечной Вселенной?

– Похоже на полный бред, – рассмеялся Голли, но я думаю, ему по кайфу, что во сне он оказался лучшим.

– Тебе-то небось тоже снится всякая чертовщина, – говорю.

Тем временем на балкон вышел Билли.

Голли замотал головой.

– Не-а, мне ничего не снится, – говорит.

Билли не на шутку рассержен, в руках у него мокрый спортивный костюм.

Мое тактическое решение – какое-то время просто не обращать на него внимания. Голли его еще не заметил. По мне, так полный бред – это то, что говорит Голли. Сны всем снятся.

– Не пизди, Голли, все тебе снится, ты просто не запоминаешь, наверное, потому что спишь слишком крепко.

– Не-а. Мне ничего не снится, – уперся Голли, из него хуй что вытянешь.

– А в детстве?

– Если только совсем маленький.

– Ну а тогда?

– Не помню, так, всякий бред, – сказал он, глядя в сад. Туман потихоньку рассеивался.

Билли принес насквозь промокший спортивный костюм и кроссовки, держа их кончиками пальцев на вытянутой руке. На плече – вывернутая спортивная сумка. Какое-то время он всем этим помахивает. С брезгливо-сердитой гримасой он повесил все это на решетку балкона. Я прям в комок сжался на стуле.

– Гэллоуэй, это ты обоссал мой спортивный костюм?

– Ты чего, Билли? – спросил тот.

Билли выкрутил и выжал спортивные штаны.

– У меня в сумке лежала беговая одежда, так вот ее пришлось постирать, потому что вся она промокла и воняла, и похоже, что какая-то сука на нее нассала, – сказал он, понизив голос. – Это, наверное, тот кот, мешок с дерьмом, сука. Вот беспредел-то. Если только близко подойдет, пизды получит, точняк.

– Мы воспользовались гостеприимством, – заметил Голли, – так что не стоит бычить на хозяев, Билли.

– Я ни на кого не бычу. Если б я забычил, я б уже все знал наверняка. Костюмчик мой, пиздец… это никуда не годится.

– Мы должны будем отплатить им тем же – принять их в Эдинбурге, – говорю.

– Ага, в наш гадюшник, – отозвался Голли, – вот они порадуются.

– Да нет, – говорю, – у меня есть хата, у Билли тоже. Места достаточно.

– Ну конечно, у вас с Билли прелестные квартирки в центре, как я мог забыть об этом? – осклабился он. – И не ссал я на твой драгоценный костюмчик, еб твою.

Мы с Билли закатили глаза. Это на Голли не похоже.

– Что за хуйня, – говорю, – вы оба не с той ноги встали. Я уже почти соскучился по Джусу Терри.

Из кухни пришли Вольфганг и Марсия, они приготовили завтрак.

– Доброе утро, друзья… как дела? – спросил Вольфганг.

– Чтоб этот кот больше мне на глаза не появлялся, – заявил Билли.

– Простите… а что случилось?

Голли рассказал, что знал.

– Простите, – повторил он.

– А что мне твое «простите». – Билли занесло, Голли пихнул его локтем. – Понимаешь, костюм… мне же нельзя прерывать тренировки. Я должен хотя бы по пять миль в день пробегать.

Мы позавтракали и договорились, что останемся на неделю. Откровенно говоря, нам с Голли было совестно, что Билли так разнылся. Уж от него такого нытья ожидаешь в последнюю очередь. В общем, поехали мы в гостиницу за вещами. Мы с Голли приоткрыли дверь в номер Терри. Он лежал на кровати, перещелкивал каналы и, пока не увидел нас, имел довольно хитрый вид.

– Не помешали, Теззо, ты не дрочишь? – спрашиваю.

На лице заиграла очаровательная улыбка, брови взлетели.

– Есть среди нас мужчины, которым не приходится хвататься за член, чтобы кончить, сынок. За них это делают другие люди.

– Кто ж этот несчастный, которому ты заплатил, и во что он тебе обошелся? – спросил Голли.

Наш дорогой мистер Лоусон бросил на Голли такой испепеляющий взгляд, каким бы оборванца-гопника наградили на снобской вечеринке.

– Во-первых, он – это она, а во-вторых, вы скоро познакомитесь. Но если говорить о пидорах, хотелось бы знать – вы-то где были? Замутили трехсмычковый междусобойчик?

Мы рассказали ему про новый плейс и спросили, впишется ли он. Сначала он сомневался. Он склеил какую-то телку, собирался встретиться с ней попозже. Кроме того, у Терри был отчим-немец, которого он терпеть не мог, так что заодно он ненавидел всех немцев, кроме тех, что с мохнатками. Уж так у него была устроена голова. Однако, когда он услышал слова типа «большой дом» и «бесплатно», отношение к вопросу резко изменилось.

– А что, неплохо, больше лаве на бухыч останется. Если только это не слишком далеко от центра. У некоторых из нас в этом городе уже есть половые обязательства.

Биррелла достал этот гнилой базар. У него бой на уме. Раньше, правда, предстоящие выступления на ринге его не особо волновали. Он всегда был невозмутим, как шкаф. Что-то, однако, изменилось.

– Ты сказал, что тебе нравится эта гостиница, Терри. Мы приехали и устроились, а теперь… – Его нытье прервала зевота.

– Да бог с ним, Вильгельм, – сказал Терри, уж он-то своего никогда не упустит. – Брось, давай-ка соберем манатки и съедем из этого клоповника.

– У меня очень туго с бабками, Билли, – взмолился Голли, развернув свои фары на Билли.

– Ладно, тогда пошли, – согласился он, поднимаясь с кровати. Бедный Билли, совсем обессилел. Сбои в режиме, похоже, окончательно выбили его из колеи. Когда мы уже паковались (снова), он отвел меня в сторону. – Надо будет переговорить с Лоусоном, чтоб он вел себя как следует на новом месте. Не хотелось бы обыскивать его всякий раз перед выходом на предмет столового серебра.

Я думал о том же.

– Да нет, не может он так положить на гостеприимство, – осторожно заключил я, – но ты прав, мы будем отслеживать ситуацию.

Гостиничный персонал не был в восторге, когда мы сообщили, что съезжаем на неделю раньше.

– Вы забронировали номера на две недели, – сказал менеджер. – Две недели, – повторил он, подняв два пальца.

– Да, только у нас планы изменились. Прояви гибкость, приятель, – подмигнул Терри, натягивая рюкзак. – Будет вам небольшой урок. Вот и войну вы так же просрали. Иногда полезно бывает изменить планы, воспользоваться новой ситуацией. Планирование непредвиденных обстоятельств, мать твою.

Менеджеру совсем не весело. Он здоровый, жирный, с красной рожей, в очках и с зачесанной назад серебряной шевелюрой. На нем дорогой пиджак и галстук. Он больше похож на одного из приятелей моего отца из клуба «Горджи Би-эм-си», чем на айн Мюнхенер.

– Как же я сдам теперь эти номера? – заныл он.

Терри устало-раздраженно закачал головой:

– Твои проблемы, приятель. Я не умею управлять гостиницей, это твое дело. Спроси меня, как продавать сок с грузовика, и я дам тебе несколько ценных советов. А гостиничный менеджмент – не моя специальность.

Да уж, тут Лоусона не превзойти. Стоит себе и несет в полной уверенности, что управляющий немецкой гостиницей автоматически должен знать биографию шотландского гопника.

Похуй, пусть пердит себе под нос сколько угодно, а мы отчаливаем.

Мы пошатались немного по городу и отправились на мясной рынок заглотить чего. В очереди за пивом с крендельками Терри и Голли постреливают зенками, вычисляют мохнатку. Основной контингент – офисные служащие, но есть и несколько туристов.

– Есть кое-что, – заметил Терри и продолжил: – Еще скажите, что этот управляющий не охуел. Гостиничный менеджмент! За кого он меня принимает? Кстати, наша Ивон занималась этим в Телфорде, – заключил он и повернулся к Бирреллу. – Твой брат, Рэб, забросил колледж?

– Да. Не знаю, чем он сейчас занимается.

Билли взял напитки, себе – пинту «штайнера». Я кивнул ему, напоминая о бое.

– Не увлекайся, Билли.

– В отпуске – имею право, – говорит. Обоссанный спортивный костюм сбил ему весь режим, вот он и сник.

– Вот это дело, Биррелл, промочи глотку. – Терри поднял кружку и чокнулся с Билли. – Бизнес Биррелл дело говорит!

Я вспомнил его сестру Ивон. И Билли, и Голли ей налаживали. А я нет. Получалось, что меня вроде как обделили, облапошили, как будто лишили меня права, принадлежащего мне по рождению. Это неправильное чувство по отношению к Ивон, ведь в корне его – соперничество с брехливым мистером Лоусоном. Когда вернусь домой, приглашу, может, ее в клуб, попробую с ней замутить ради того только, чтоб посмотреть на его рожу! Сейчас не только Биррелл, который Бизнес, но все мы интуитивно двинулись к столику, возле которого засела целая стайка пташек. Голли впереди колонны – и это лучшее построение. Девчонки, правда, уже заканчивают и, как только мы сели, сразу засобирались. Поймав взгляд одной из них, я сделал вид, что нюхаю подмышки. Девушка улыбнулась, а я спросил:

– Не останетесь с нами выпить?

Она посмотрела на подружку, потом на меня:

– Нет, не думаю, – сказала и ушла.

Терри взглянул на меня через стол:

– Да, – говорит, – язык у тебя подвешен как надо, Карл. Они прямо чуть к ногам твоим не пали.

Вот он, лоусоновский рай: пофачился и пивко посасывать. А мы дрочим.

Мы взяли еще по паре. Хорошо сидим, с пивком, на спокойствии, перекидываемся шуточками, время для нас остановилось. Я, правда, чувствовал себя порядочным гондоном из-за этой истории с Биллиной сумкой. Он все никак не успокоится: кроет гребаного кота и сокрушается о сбитом режиме тренировок. Пару раз я чуть было не сознался, что, конечно же, было бы ошибкой, поэтому решил отправиться в пластиночный магазин, который засек по дороге, послушать местного техно, пока не распустил язык по пьяной лавочке. Голли не против, он вообще витает где-то, Билли тоже пофиг, а вот Терри отпустил комментарий, который я оставил без ответа. Никогда не знаешь наверняка, прикалывается он или говорит всерьез. Скоро ему встречаться с телочкой, так это он, наверное, подзаводится, тренируется перед прыжком.

– Как ты себя ведешь, Лоусон, дрянной мальчишка! – крикнул я, отчаливая, на что Билли и Голли засмеялись, а Лоусон поднял два пальца вверх. Реплика из далекого прошлого, еще, думаю, из школы.

Через некоторое время я встретился с ними, и мы направились к Вольфгангу и Марсии. Терри хату одобрил, но долго не задержался.

– Город ждет, я должен выполнить свои половые обязательства, пацаны. К ночи не ждите, – самодовольно ухмыльнулся он, уходя.

Мы дали ему адрес и рассказали, как добраться, Билли даже нарисовал подробнейший план. Мы решили дать нашим хозяевам передохнуть и отправились втроем на прогулку. Далеко не поехали, отправились на местности в традиционный паб: большие деревянные столы, скудный декор.

Мы ни хера не поняли в меню, а из персонала и посетителей не нашлось никого, кто говорил бы по-английски. Это ж было захолустье. С таким же успехом можно было бы ожидать, что в пабе где-нибудь в Пиблз или Батгейте с тобой с ходу на дойче зашпрехают. Голли неплохо говорил по-немецки, но и он ни бельмеса в этом меню не понял. В итоге мы решили заказать наудачу. Бирреллу досталась куча сосисок, Голли принесли яйца с капустой и рисом, а я получил большой кусок говядины с подливой и чем-то похожим на соленья. Мы всё перемешали и поделили, так чтоб всем было по кайфу. Затем мы выпили и переместились в бар понавороченней, на берегу озера, – смотреть, как старые богатенькие в костюмах пастельных тонов выгуливают своих облезлых собачонок, и яхты пришвартовываются к пристани, и солнце садится за Альпы, как лейтская шлюха на дымящийся штырь.

Воздух стал прохладнее, поэтому мы ушли с террасы вовнутрь и выпили еще по паре кружек. Потрендели чутка, погнали на Терри, ведь его не было. Билли все зевал, а Голли скоро начал меня конкретно доставать: пьяный, расхристанный, порет всякую хуйню, задает одни и те же вопросы, повторяет все по многу раз, брызжет слюной. Полный набор того, от чего мы думали избавиться, начав принимать экстази. В итоге мы решили, что ему пора домой. Дома я быстро и крепко заснул меж простынями. Вот что значит чистая совесть.

Посреди ночи меня разбудил Терри, нашел-таки дорогу домой. Сучара заполз ко мне в кровать.

– На хуй, Терри, вон твоя кровать… – говорю, но он – ноль реакции. Я не хочу спать в одной постели с этим грязным порочным упырем. Я поднялся и запрыгнул на его кровать. Ноги застыли от влажного холода. Вот мудило раскудрявое, обоссал собственную кровать, гондон.

Крайняя плоть

Ну и ночка была – жуть. Терри, сука, заебал. Он даже с места не сдвинулся, так что переворачивать матрас обоссанной стороной вниз, снимать и сушить на батарее белье пришлось мне, пока этот колдырь лежал в коме. Пиздец. Я выдернул из-под него простыню, снял покрывала и заснул на перевернутом матрасе.

Утром я проснулся, и взору моему предстал Не Слишком Тощий Лоусон в коротких запачканных трусалях. Я пошел к Билли и Голли. Гэллоуэй уже встал, а выглядит, будто и не ложился. Сидит читает немецкий разговорник. Билли мучительно долго поднимается и с трудом натягивает спортивный костюм. На мои жалобы он лишь бормочет «край» или «беспредел» и отправляется на пробежку.

Я спустился на кухню выпить кофе. Марсия уже там, она сказала, что Вольфганг отправился на встречу с адвокатом по поводу продажи дома. Поддерживать вежливую беседу удается не без труда: совершенно очевидно, что наше присутствие этой фрейлейн нежелательно, как и ей понятно, что мы это знаем и что нам похуй. До нее дошло, что устыдить нас, чтоб мы упаковались и слились, просто невозможно, так что остается дни считать.

Мы отправились в местный паб. День выдался чудесный, время подошло к ленчу, и в битком набитом биргартене мы уселись рядом с двумя дяханами. Я сижу молча и думаю об этой части света, о ее красоте, о том, что эта земля стала «центром движения», как сказал мой старый кореш Топси, возбужденный известием о предстоящем мне путешествии.

Терри видит, что я на него затаил. Не для того я приехал в Германию, чтобы ссаки его обтирать.

– Эти немцы – твои друзья, Карл, так что, думаю, они скорее простят нас, если узнают, что это ты нассал в кровать. Это будет тактически верный ход.

– Я их не знаю, Терри, мы только познакомились, и не я обоссал им кровать, а ты.

Терри поднял руки вверх.

– Ну что, бля, ты теперь меня весь день пилить будешь? Международное содружество единомышленников и музыкантов по всему свету, Юарт, – это ж твоя тема, – говорит. – Я тебе вот что скажу: хорошо еще, что я не остался у своей новой телочки. Вот был бы номер, если б я в ее кровати обоссался. Но мы вернулись на фест, а потом она запихнула меня в поезд. Это все, что я помню. Слава яйцам, хороший таксист попался…

– Когда вернемся, разберешься с бельем, Терри, ладно?

– Да угомонись ты, псих ебаный, – выдал он и подмигнул, – ты-то получше койку себе забарахлил. Уж не знаю, что там эта Марсия. Душноватая она, но хороший размер все вопросы решает.

– А ты решишь вопрос с бельем. Так?

Ноль внимания, сука.

– Может, позвонишь маме в Саутон-Мейнз, чтоб она приехала и выстирала его за тебя? – рявкнул я.

На минуту Терри задумался, как будто рассматривая такую возможность. Потом повернулся и завел беседу с дяханами, соседями по столу.

Гондон. Голли сидит в дурацкой бейсболке. Вчера купил. «Байерн Мюнхен». Потому, наверное, что они (к счастью) вышибли нас из Европейского кубка. Смотрится он в ней, как нуждающийся в социальной защите. В такой кепке мало кто прилично смотрится. Особенно радуют придурки, которые переворачивают их козырьком назад и пучок волос сквозь дырку просовывают. Он хоть от этого воздержался. Будет кому пожечь старые фотки, это точно. Он, как обычно, уставился в никуда, а Билли сидит и ухмыляется, наблюдает, как мы с Терри цапаемся.

– Рад снова видеть улыбку на твоем лице, – заметил я.

– Да, ты прав, – он закачал головой, – все дело в тренировке…

– Если б мне пришлось в отпуске всю дорогу бегать и следить, что съел, что выпил, я бы обломался, – говорю.

– Не в том дело, Карл, – замотал головой Билли. – Мне тренировки в принципе нравятся. Вот только последние дни, еще до того, как мы сюда приехали, – еле выношу. Я все время чувствую такую усталость. Это на меня совсем не похоже, – уныло заключил он. – Просто до свиданьица, а тут еще эти ссаки бесконечные.

– Что значит усталость, как будто ты нездоров?

– У меня что-то не так… внутри. Как будто я подхватил какой-то вирус. Сил нет.

Тут вмешался Голли:

– Что значит вирус, ты-то как мог вирус подцепить?

– Не знаю, – взглянул на него Билли. – Я просто выжат как лимон. Беспредел.

Голли медленно кивнул, как будто стараясь понять, потом тихонько хихикнул про себя.

– Пойду возьму выпить. Тебе опять апельсиновый, Билли?

– Просто воды.

Все притихли. Но это не было неловкое молчание – наоборот, вполне уместное. Терри сидел, откинувшись в кресле, спокойный, со своим обычным я-уверен-в-себе выражением на лице. В общем, спрашивать пришлось мне:

– Ладно, Лоусон, твоя взяла. Расскажи, как ты вчера повеселился?

Я заценил его пивное пузо, из-под красной футболки выползающее и на синие шорты нависающее. Сравнил его со стиральной доской Биллиного пресса. Не так давно их животы выглядели почти одинаково. Блэкпул, восемьдесят шестой год.

Терри картинно запустил пятерню в свои мелкие кудри.

– Следи за развитием. Сегодня вечером мы опять встречаемся, – сказал он, но голос его съехал с монорельса абсолютной уверенности.

– Ты, похоже, не в восторге, – заметил Голли, учуяв сомнение.

– Дело вот в чем, у меня чего-то шишка чешется. С гондонами я не заморочился, я и не знаю, как их здесь в аптеке попросить.

Так. Нарисовался шанс подколоть Терри.

– Типичная папистская заморочка, – говорю.

Один из главных мифов про Шотландию – это противостояние протестантов и католиков. На самом деле против католиков у нас только антикатолики. Большинство антикатоликов бывают в церкви только на свадьбах и на похоронах. Я-то никогда в эту хуйню не верил, это полная дичь, но паписты должны были дотянуть до двадцатого века, что уж тут говорить. Хотя бы для того, чтоб расшевеливать иногда ваших упырей из «Хибз». Правда, среди нас нет ни одного настоящего католика. Биррелл, наверное, католик наполовину, как и я, но зуб не дам.

– Я все думал, когда ты разродишься своим ежедневным сектантским бредом… уже десять, между прочим, но ты молодец, идешь по графику, – сказал Билли.

До этого он сидел и жмурился на солнце, а тут встал и шлепнул меня по затылку, и боль превысила предел обидчивости. Рука у него тяжелая, а я с бодуна. Тварь. Я обвел взглядом сад и глубоко вздохнул. Да, его мама, наверное, католичка, как и моя.

– Да, так вот вчера ночью у меня уже почесывалось, – сказал Терри, продолжая тему.

Я даже рад, не хочется заводить спор о том, у кого больше болельщиков (у нас, а раньше – у них), чья банда круче (их, а раньше – наша), где больше или меньше быдла, яппи, безумных фанов, пабов, шлюх, рейверов, больных СПИДом, школ, магазинов и больниц – в Лейте или в Горджи. Хуй-то с ним. Мы в отпуске.

Тут лицо у Голли загорелось. Мне знакомо это озорное демоническое выражение, и я не ошибся.

– Дело вот в чем, дружище, у тебя слишком длинная крайняя плоть, – сказал он Терри.

– Ну!

Терри как пыльным мешком по голове огрели. Билли лыбится, я тоже, хоть и почесываю затылок до сих пор.

А наш мистер Гэллоуэй с невинным видом и широко раскрытыми глазами продолжает:

– Я к тому, что у тебя действительно длинная кожура, из-за чего ее, наверно, труднее содержать в чистоте, ну, как голову в шлеме, – спокойно объяснил он.

Мы с Билли весело переглядываемся, Джуса Терри зацепило.

– Что ты городишь, еб твою? – ткнул он пальцем в Голли.

– А что, разве не так? – Малыш просто в мегаударе.

– Так или не так, похуям. Разве о друзьях разговаривают в такой манере?

Голли спокоен, как слон. Когда он в форме, он, пожалуй, единственный, кто может сравниться с Терри по части стеба. Он – сама непоколебимость.

– Послушай, дружище, мы с тобой много лет играли в футбик. Я твой кожух тыщу раз видел. И не надо говорить, что я пялился на твой шланг, ведь и ты его под спудом не держал.

– Да его кожух под спудом не скроешь, – засмеялся Билли.

– Че? – отозвался Терри.

Голли взглянул на Терри, потом на меня и Билли, потом снова на Терри.

– Вспомни, как ты засовывал себе под кожу сигареты, типа, ты куришь. Это ж был твой коронный номер, помнишь? Ты все смотрел, сколько ты сможешь туда запихнуть. Все мы видели перцы друг друга. Не будем это отрицать. Я только говорю, что у тебя довольно длинная крайняя плоть по сравнению с другими, отчего, полагаю, тебе следует быть чуть более внимательным в отношении личной гигиены, только и всего. Это я все к тому, что у тебя чешется, – объяснил Голли, поворачиваясь ко мне спиной, потому что я уже не могу сдержаться, и все мы загоготали.

Все, кроме Терри, конечно. Но с ним толком никогда не понять, действительно он обломался или просто подыгрывает, чтобы поддержать покатуху.

– Ты просто больной. Тебе, значит, интересно чужие шишки рассматривать?

– При чем тут «рассматривать», Терри. Это всего лишь наблюдение. Мне на чужие шланги похуй, просто твой я видел из года в год, когда учились в школе, играли в футбол, все такое. Я эту тему не раздуваю…

– Она и так порядком раздулась, – подмигнул Билли, – кожура то есть.

– …так что нечего так взбрыкивать, – добавил Голли.

Терри уставился на него ледяным взглядом и выпрямился в кресле.

– Так, значит, ты поступаешь? – Он кивнул на дяханов. – По всему миру о моем шланге трещишь?

– Нет… это не так… никому я не рассказываю, я… ебать… ладно, ладно, прости. Давай просто забудем этот разговор, – сказал Голли, и мы с Билли сдавленно захихикали.

Терри начал выступать, как будто защищает себя в суде. Практика у него, заметим, имеется, ворюга гребаный.

– То есть ты признаешь, меж парней не должно быть таких разговоров, если эти парни – друзья, а не пидоры?

– Только если ты признаешь, что у тебя длинная крайняя плоть, – отпарировал Голли.

– Ни фига, никаких условий! Если я признаю, это будет означать, что я признаю твое право разглагольствовать о моем члене, чего я не допускаю. Это понятно?

Я задумался над его словами. Голли тоже: давай сережку выкручивать. Я не мог понять, чего это Терри так вспух, я не ожидал от него такой щепетильности в отношении своей крайней плоти. Он всегда своим шлангом светит. Среди нас у него самая здоровая шишка. Я чего-то не врубаюсь, но Терри, похоже, конкретно зацепило, и это уже немного выходит за рамки, но у Голли хватит ума обратить на это внимание.

– Тут с тобой не поспоришь, старик. Правда хуя на стороне Тощего Лоусона. Признаю свое поражение, – и Голли протянул руку.

Терри посмотрел на нее и пожал.

– Но дело вот в чем, – продолжал Голли, кивая в сторону пожилых немцев, – здесь бы тебе ничего не угрожало, с твоим-то кожухом.

– Че! – снова возмутился Терри.

Мы с Билли чуть со смеху не обкакались. Терри, похоже, собирался с силами, чтобы ответить, но так и не поспел.

– А таким, как я, – прямая дорожка в Дахау, мне-то обрезание произвели.

Помню, как Голли обрезали. Как он показывал нам в сортире в «Последней миле», когда еще даже швы не сняли.

– А зачем тебя обрезали? – спросил Билли.

– Тесновато было. Это случилось, когда я налаживал одной из близняшек Брук, – объяснил Голли.

– Близняшки Брук, – с удовольствием повторил я, и Билли тоже заулыбался. Даже Терри немного подуспокоился. Как я их люблю – ебануться можно. Лучшие телочки на свете!

– Он так натянулся, что просто лопнул! – пустился в подробности Голли. – Разошелся, как молния. Я охуел. Сперва я решил, что это гондон лопнул и затянулся вокруг залупы, но уж слишком было больно. И тут я сообразил, что это моя, блять, крайняя плоть! Да, похоже было на сломанные жалюзи, когда веревка наматывается на ролик, там где штырь переходит в залупу. Залупа посинела, потом почернела. Сестренки Брук позвонили в «скорую», меня отвезли в больницу: срочная ампутация крайней плоти.

– Ну и как, теперь лучше? – спросил Билли.

Мистер Эндрю Гэллоуэй надул губы.

– Поначалу было пиздец как больно, и не верьте, если кто-нибудь будет впаривать вам обратное. Особенно когда швы еще не сняты, а ночью во сне у тебя встал. Зато теперь ебется лучше прежнего. Телочкам это нравится. Я бы на твоем месте тоже подумал бы, Терри, с твоей-то кожурой. Сам знаешь, как говорят: сплошная кожура, а под ней ни хера.

– Ты это о чем?

Голли положил одну ладонь себе на грудь, другую простер к Терри.

– А вот о чем: вопрос не в том, достаточно ли хлеба, нас интересует, есть ли в этом сэндвиче колбаса?

– Все у меня со шлангом в порядке, сынок, – рявкнул Терри, снова выставляя оборону, – и из-под крайней плоти вылазит здоровенный штырь, когда на то есть причина. Ты просто подумай, где был мой перец прошлой ночью, а где твой: зажал его меж потных ладошек, как обычно! Так что даже не начинай! Да тебе вообще не тот кусок отрезали, когда обрезали, малыш.

Близняшки Брук. Хмм. Хмм. Менаж а труа с ними – голубая мечта. Я ни разу не обмолвился об этом с Терри, потому что он спокойно мог заявить, что уже проделал это с их мамой и двоюродной сестренкой до кучи. Бред, конечно, но однажды я пытался замутить с ними обеими, затащив их к себе после клуба. Мне дали от ворот поворот.

– Слушай, а кому из них ты тогда налаживал? – спросил я.

– Хуй знает, – отозвался мистер Гэллоуэй, – я их не различаю.

Билли задумался.

– Точно. Они идентичны. Никаких даже родинок, насколько я смог разобраться. Я думаю, Лесли стала чуть полнее Карен, но пару лет назад они были как две капли воды.

– Знаете, как можно их различить? – отважился Терри.

– Знаю, что ты скажешь, – отрезал Голли, – одна проглатывает, другая сплевывает.

– Это ты о Лесли, она ведь сплевывает, – говорю, – она и в рот-то берет неохотно. Я-то знаю, сколько раз пробовал.

– Неверно, – сказал Терри, – возьмет, если гондон натянешь. Но из них двоих ебется лучше Карен. И в жопу дает хоть куда.

– Поверю тебе на слово, – говорю, – я не большой любитель в сраку налаживать. Это развлечение для неопределившихся. Знаешь, что говорят о пацанах, которые вставляют телкам в зад: такие просто ждут момент, чтобы наладить какому-нибудь пидорку.

Терри вперил в меня испытующий взгляд.

– Пиздеж! Даже не пытайся мне это впарить, Юарт. Это потому только, что ты забитый, пассивный и нелюбопытный колдырь. Побывать везде надо, старина. Представляю тебя в деле: пять минут в позе миссионера и обратно – в пивнуху.

– Смотрите-ка, как заговорил, а? И то верно, чего ждать-то? Зачем, по-твоему, шотландцы изобрели преждевременную эякуляцию? Чтоб больше времени на паб оставалось. Хайль Шотландия! – Я поднял бокал, и дяханы подняли свои в ответ.

Терри посмотрел на меня взглядом хищника.

– Ты с сестренками Брук больше всех тусовался. Они из «Флюида» не вылезают. Ты когда-нибудь пялил их обеих, шведской тройкой?

Читает, сука, мысли. Билли навострил уши, а Голлины глаза, как две огромные спутниковые антенны, направлены на меня. Меня немного переклинило, я подумал, что кто-нибудь из сестренок мог дать Терри весь расклад, поэтому я решил, что честность – лучшая политика.

– Не-а, как-то раз они пришли ко мне обе после «Флюида».

– Да, та телка окатила тебя тогда флюидами как надо, – сострил Голли.

Терри улыбнулся, как будто створку доменной печи приоткрыл.

– У меня есть для тебя история, я ведь в нее потом в ответку запустил, – говорит.

Дело в том, что он не брешет. Жирная тварь. Как он этого добивается – выше моего понимания. Поперек себя шире, одежда и прическа вышли из моды десять, нет – пятнадцать лет назад. Род, бля, Стюарт эйсид-хауса, на хуй.

– Отвали, Лоусон, – фыркнул Голли. – Хули он пиздит.

Терри посмотрел на него, как бы говоря, уж мы-то знаем, в каком ты был тогда состоянии, но не успел это вымолвить, Голли поддал газку:

– Ну же, Юарт, что там было с Брукихами?

– Ну так вот, пришли ко мне обтаблеченные все в никакос. Ну сами понимаете: танцевали, обнимались, целовались, создавали, в общем, позитивные, бля, вибрации. Потом притомились немного и завалились на диван. Тут я и предложил, чтоб мы все втроем пошли и зарубились на моей большой кровати. Только вот к тому времени из-за гребаного экстазина я превратился в лесбияна, на хуй. Я даже не помышлял о том, чтоб вставить, эта чувственная возня меня вполне устраивала. Карен сразу вписалась, вся такая «это будет здо-роо-вооо», зато Лесли – ни в какую. Я не собираюсь раздеваться и ложиться в постель с собственной сестрой, говорит. Тогда я такой: да ладно, Лес, вы же девять месяцев провели в одном лоне. Просто представь, что эта кровать – одна большая матка. Меня другое волнует, говорит, проблема в том, что ты будешь там с нами, и тебя в нашем лоне я представляю как огромную плаценту.

Голли медленно переглянулся с Терри, и его пневматический свист перерос в гогот. Терри присоединился, Билли тоже.

– Плацента Юарт, – фыркал Голли, потом вдруг посерьезнел и, указав на меня, говорит: – Это псевдоним с будущим!

– Диджей Плацента, офигенно звучит, – засмеялся Терри.

Мы отправились в город на «С-бане» и решили проехаться с другой стороны, чуть подальше, и остановиться в Штарнберге, пропустить по кружечке в баре на берегу озера.

День стоит ясный, безветренный, но на озере густая рябь. Я подумал: как это в закрытом водоеме создается такое движение? Может, это от яхт или от подземных источников? Я уже думал было обсудить это, но развивать мысль – лениво. Лучше послушать, как небольшие волны шлепают о край деревянной набережной, в паре метров от нашего столика. Это приятный, даже возбуждающий звук, наводящий на мысль о двух обнаженных телах (имеется в виду мое и какой-нибудь сытной телы, а лучше двух, возможно близняшек Брук), которые шлепаются в королевском алькове. Ожидание затянулось. Прошло уже десять дней. Какая-то собачонка поводит носом, она напомнила мне о старом Голлином псе – Кропли. Я такой же ебливый, как Кропли летом, пока его не стерилизовали, беднягу.

Терри посмотрел на собаку, которая с любопытством уставилась на него.

– Здорово, чувак, – говорит, – как будто все понимает.

– Может, ты ему просто понравился. Выебать собачку – тебе это раз плюнуть, – сказал Голли.

Пока Терри строит рожи, Билли говорит:

– Голли, помнишь, у тебя есть такой приятель, он еще с моим братом дружит, сытый такой пацан, учится на ветеринара.

– Ну да, Гаррет его зовут.

– Он учился в снобской школе, но тусуется с «Хибз», довольно борзый, – сообщил мне Терри.

– Короче, – продолжил Биррелл, – Рэб все говорил, что собаки понимают человеческую речь, а Гаррет такой: не стоит очеловечивать наших четвероногих друзей, Роберт, это унижает достоинство обоих видов.

– Типичный Гаррет, – рассмеялся Голли.

Я этого парня не знаю, слышал только, поэтому промолчал. Меня, конечно, подмывало сказать, что для «хибби» он слишком красноречив, но сдержался. Сейчас не та карта, чтоб блефовать: Плацента Юарт. Не хочу, чтоб это снова всплывало. Придется подождать.

Терри же заладил про свою телочку. Она немка, изучает испанский и итальянский в мюнхенском универе, но английский у нее тоже для койки сойдет. Нам всем завидно, и, возможно, в этом реальная причина выступлений Голли по поводу Терриной шишки. Однако крайняя плоть у него действительно длинная, это подтвержденный факт. Длинная у него кожура или короткая, мы его отпустили и договорились встретиться в павильоне «Хакер-Сайкор» на фесте. Мы, не сговариваясь, стали подхихикивать, когда он удалялся и ветер с озера раздувал его кудряшки во все стороны.

Он сам борзый вполне, голову не опустил, а повернулся, ухмыльнулся так саркастически и показал нам средний палец.

Вот что называется «тырить»

Пару кружек спустя мы отправились в центр и проходили по подземному переходу местной станции «С-бана». На выходе из тоннеля столпилась кучка девчонок, совсем еще дети. Непонятно, чем они себя занимают в этом городишке, которым заправляют стариканы и богатые пассажиры.

– Смотри-ка, и тут пизденочки, – заметил Голли. Совсем, видать, отчаялся.

– Детишки, – говорю, но не слишком убедительно.

– Ну и хуй ли, – сказал Голли и тут же к ним подкатил. – Enchildigung bitte, mein deutsch не очень хорош. Шпрех зе инглиш?

Они давай хихикать, прикрывая рты ручками. Действительно, совсем еще дети. Мне стало как-то не по себе, и Билли, наверное, тоже.

– Где здесь продаются компакт-диски? – улыбнулся Голли.

Он довольно впечатляющий коротышка: огромные глаза, ровные зубы и, когда он спокоен, ленивая улыбка на губах. Фары его имеют редкое свойство и некоторых телок просто с ума сводят. Ими можно краску со стен снимать, а иногда они производят тот же эффект на девичью одежду. Голли и Терри недостатка в мохнатках не испытывают, все потому, что в них есть шарм и самоуверенность. Телки это любят. Дома они частенько выходят на охоту вдвоем, хоть и подкалывают друг друга и даже действуют друг другу на нервы. И чего ему надо от этих малышек, я не понимаю.

– Они продаются в одном магазине, вон там, – сказала вежливая серьезная девочка, указывая через дорогу.

Мне практически пришлось оттаскивать Голли от малышек.

– Тормозни, Голли. У тебя дочке скоро будет столько же лет. Ты хотел бы, чтоб в этом возрасте ее клеили двадцатипятилетние пацаны?

– Да я просто прикалывался… – говорит.

Я уже хотел было сказать, что строгач в Саутоне полон чуваков, которые говорили то же самое, но это было б слишком даже в шутку, потому что Голли – офигенный пацан, он просто прикалывался, и это я, наверное, слишком впечатлительный. Однако малолетки везде малолетки: в Германии или в Шотландии – не важно. Я вижу, что Билли смотрит на Голли с сомнением. Не знаю, что с коротышкой происходит. Терри говорит, все потому, что он якшается с мудачьем всяким, с Ларри Уайли и ему подобными. Может, он и преувеличивает. Было дело, Голли вписывался в истории с крутыми бойцами, но теперь вроде завязал.

Билли сам темная лошадка, особенно когда дело касается девушек. Он имеет успех, потому что всегда в форме и прикинут как следует. Сложно представить, как Билли клеит телочек, как он с ними заговаривает, но язык у него, похоже, на эту тему заточен. Когда у него появляется новая пассия, он никогда не показывает ее нам. Увидеть ее можно только в его тачке или когда они прогуливаются, и обычно это первоклассные варианты. Он никогда не остановится, чтобы познакомить, и никогда ни под каким предлогом не обсуждает своих телок, если только они не из района и тогда всем и так все известно. Иногда он приводит в клуб девчонку, с которой живет. Потанцуют вместе, а потом тусуют отдельно со своими друзьями всю ночь. Я с ней толком так и не разговаривал, она, похоже, либо тупая, либо застенчивая. Такой вот он, Билли, настоящая Белка-шпион.

– Я диски тырить не собираюсь, – сказал Билли, мотая головой и с отвращением глядя на Голли. Он-то живо просек, к чему коротышка клонит, когда мы направились к музыкальному магазину Мюллера.

За прилавком толстая теха и скучающая молодуха. Компакты расставлены по здоровенным деревянным полкам. Голли взял один и сорвал алюминиевую наклейку.

– Нужно только отодрать полоску, а потом спрятать ее, и все, – сказал он, кладя диск в карман.

Билли нахмурился, отошел от нас, и вот он уже на улице.

– Конечно, Биррелл, ворчливая сука, мы не крутые спортсмены с аккуратной стрижкой, – сказал мне Голли, – поджигатель гребаный.

– Золотой кулак Стенхауза, конь педальный, – рассмеялся я.

Голли с тем же деланым выражением на лице запел тему из «Белки-шпиона»:[40]

– Где-е же-е ты-ы, агент-бе-елка…

Тут вступаю я:

– …он кру-ужится по стра-не, как его зовут…

Тут мы прикладываем пальцы ко рту:

– Тссс… Белка-шпион!

По кражам я не большой спец, а Голли, у него есть опыт, но не такой, как у мистера Теренса Лоусона и его старого дружбана Алека. Эти заморачиваются по полной: взламывают хаты, грабят магазины, весь набор. Перед выходом из дома нам с Билли пришлось переговорить с этим нечестивым пузырем молофьи. Мы сказали, что в отпуске никаких воровских дел быть не может. Кудрявый бес надулся и говорит:

– Мне уже давно не пятнадцать, а двадцать пять. Я в курсе правил поведения, уроды. Знаю, когда работать, а когда отдыхать.

Вышло так, что мы еще и виноваты, что заикнулись.

Терри всегда называл воровство работой. Для него, наверное, это и было основным занятием, с тех пор как его уволили с развозки соков. И вот после всех прекрасных речей я сам вписался тырить. Вот почему Биррелл завелся. Но в чем-то Голли прав: это ж преступление против разума. В таких условиях очень сложно ничего не спереть. Я же не сумасшедший, чтоб упускать такую возможность. Кроме того, нужда тоже есть: у меня уже много старых альбомов пошло по бороде.

В общем, вышел я из магазина, заглянул в соседнюю лавку, купил непрозрачный пакет и бутылку воды для веса, пошел обратно и стал планомерно сдирать наклейки с дисков, после чего возвращался и сгружал их в пакет. Дамам за прилавком из-за полок ничего не видно. Нет ни камер, ни зеркал. Делать не хуй: просто приходится тырить. У Голли, однако, другой подход, он больше заботится о наживе, чем о личном интересе. Он надел маску Джуса Терри и беспощадно сметает самые популярные на сегодняшний день альбомы. Он берет то, что купят в «Серебряном крыле», «Доспехе», «Уклонисте» и «Улье». Просто блевать тянет от его подборочки: сборник «Now That’s What I Call Music»,[41] тома 10, 11, 12 и 13. Фил Коллинз («But Seriously»), Глория Эстефан («Cuts Both Ways»), Тина Тернер («Foreign Affair»), «Симпли Ред» («A New Flame»), Катрин Джойнер («Sincere Love»), Джейсон Донован («Ten Good Reasons»), «Юритмикс» («We Too Are One»), куча Паваротти после Кубка мира, куча дерьма, с которым стыдно на глаза показываться, и это мне совсем не в кайф. Он светит мне каждым диском, доволен собой до жопы, фары под бейсболкой так и мигают. Не понимаю, как можно приколоться пиздить пластинки, которые ты даже не поставишь никогда.

Сам-то я по старому списку прохаживаюсь. Это так называется, когда заменяешь древние пласты на компакты. Подумать, так это чистой воды надувательство: тебя вынуждают переходить с винила на CD. Если покупаешь CD-плеер, тебе должны всю коллекцию винила на новые компашки поменять. Я взял бо́льшую часть «битлов», «стоунзов», «цеппелинов», Боуи и «Пинк Флойда». На компактах я только старье и слушаю, танцевальная музыка, само собой, должна быть на виниле.

Хорошо зашли, у каждого по полному пакету компашек. Пока мы идем к дому скинуть барахло, Белка-шпион смотрит удотом тоскливым. Тут же они с Голли затеяли бессмысленный спор на тему «жлобство-снобство», в который на районе вписываешься, как только научаешься говорить. Добравшись до дома, я позвонил Рольфу и Гретхен и предложил им встретиться на фесте, если они, конечно, не прочь выпить. Потом мы резко срываемся на станцию и садимся на поезд до Мюнхена.

В центре мы зашли немного размяться в паб и уже собирались идти на встречу с Терри и его птичкой в фестивальную палатку «Хакер-Сайкор», где планировалось уже всерьез подойти к вопросу распития. И тут кто бы, вы думали, выплывает, идет к нам собственной персоной, пташку тянет за руку? Подружка Терри Хедра – сытная, пиздец. Когда он нас представлял, мне пришлось избегать взглядов Голли и Билли. Думаю, что первое, о чем они подумали, – был минет. Что она нашла в Терри – мне никогда не понять. Я поделился с Билли, пока Голли хвастал Лоусону нашими воровскими успехами, и тот ответил:

– Да это просто оттого, что она иностранка, для тебя это экзотика. Она ничего себе, но если б она была из Вестер-Хейлз, ты бы подумал – телка как телка, обычная.

Я снова взглянул на девушку и постарался представить ее в торговом центре Вестер-Хейлз жующей хлебцы «Кроуфорд», и понял, что Биррелл по-своему прав. Но правда и то, что мы сейчас не в Вестер-Хейлз. Когда мы шли по улице, Терри обратил внимание на вывеску на фасаде большого общественного здания.

– Зацените, пацаны, ну, притормозите.

Написано по-немецки, но внизу есть английский перевод:

КОМИТЕТ ГОРОДОВ-ПОБРАТИМОВ

МЮНХЕНА И ЭДИНБУРГА

ГОРСОВЕТ МЮНХЕНА ПРИВЕТСТВУЕТ

МОЛОДЕЖЬ ЭДИНБУРГА

– Это вы – молодежь Эдинбурга, – хихикнула Хедра.

– Так и есть, бля. Нам здесь налить должны. На халяву. Это ж мы и есть молодежь Эдинбурга, – с гордостью сказал Терри.

– Нам туда нельзя, – замотал головой Билли.

Голли пренебрежительно посмотрел на него. Терри деланым пидорским голоском сказал:

– То нельзя, это нельзя. Где кураж, Биррелл? На ринге оставил? – Он ударил Билли в плечо, не обращая внимания на его растущее раздражение. – Вспомни Саунеса! Где наша не пропадала!

Грэм Саунес сам из наших краев, и для Терри остался героем даже после того, как стал менеджером гуннов. Когда Саунес сделал перманент и обзавелся эспаньолкой, Терри, желая походить на него, даже отрастил себе бородку, которая смотрелась как пушок на жопе. Если он хочет кого-то сподвигнуть, он всегда говорит: «Вспомни Саунеса». В детстве мы часто видели, как он возвращался с тренировки. Однажды он дал Терри пятьдесят пенсов на сладости. Такие вещи не забываются. Терри простил ему даже ту гнусную подножку Джоржу Маккласки на Истер-роуд несколько лет назад.

– Маккласки сам без мыла куда хочешь влезет, не фиг было брать «виджи» в «Хибз», вот в чем дело, – говорил он на полном серьезе. Каждый дурак знал, что Саунес сам – «джамбо», но Терри как будто не хотел этого замечать. – Саунес – «хибби», мать вашу, – заявлял он. – Если б он был в городе, то отжигал бы с пацанами из «Си-си-эс»[42] в дизайнерских шмотках, а не пукал бы с вами, гопниками, «джамбо» засаленными.

Какого хуя он тут дизайнерские шмотки приплел? У Терри такое же представление о моде, как у Сидни Дивайна[43] об эйсид-хаусе. Так или иначе, но, вспомнив Саунеса, мы целеустремленно поднялись по каменным ступеням, ведущим в здание. В дверях нам преградили путь два здоровенных охранника. Мне чего-то Саунеса вспоминать сразу расхотелось. К счастью, за мордатыми возник чувак в костюме и велел им расступиться. Биррелл же, накрученный Терри, похоже, готов был уже выступить. Нам улыбался бородатый мужик, похожий на Рольфа Харриса, в дорогом пиджаке, с какими-то бумагами в руках.

– Я Хорст. А вы делегаты из Эдинбурга?

– Так и есть, начальник, – сказал Голли, – для друзей мы Амстердамская Сборная Молодых Психов и Беспредельщиков.

Хорст потеребил бороду.

– Амстердам не подойдет. Мы ждем группу из Эдинбурга.

– Да он прикалывается, приятель, эдинбургские мы до мозга костей, – объяснил Терри. – Перед вами трое «хибби» и один «джамбо». Убогих представителей «виджи» среди нас нет.

Хорст оглядел нас одного за другим, потом заглянул в бумаги, потом снова на нас.

– Отлично. Нам сообщили, что рейс задерживается. Молодцы, что так быстро добрались из аэропорта. Кто из вас чемпион по сквошу – Мардо Кампбел-Льюис из Барнтона?

– Вот он, – указал Терри на Билли, потому что из нас у него наиболее спортивный вид.

Хорст вытащил бэдж делегата, передал его Бирреллу, и тот стыдливо его нацепил. Тут он посмотрел на Хедру, которая спокойно его рассматривала. Нормальная девчонка, четкая.

– А где остальные девушки?

Голли схватился за сережку.

– Хороший вопрос, приятель. С тех пор как мы сюда приехали, с девушками нам не слишком везет – не дает никто.

Билли вмешался, чтобы заглушить наш хохот.

– Они едут за нами.

Нас провели в холл, где с потолка свисали громадные люстры, а за столами благопристойно заседало множество делегатов. Они ели и пили, а официанты и официантки им прислуживали. Хорст выдал нам пригласительные, Голли схватил бумажку и говорит:

– Это я, Кристиан Нокс, молодой изобретатель из колледжа Стюартс-Мельвиль.

– А кто Роберт Джонс, скрипач… из ФОК… фестивального общества Крэгмиллара… – спросил Хорст.

Это по мне.

– Это я, приятель. Только не ФОК, а ОФК.

Хорст посмотрел на меня в замешательстве и протянул бэдж. Я прикрепил его на ворот замшевой куртки.

Мы сели за стол, полный жратвы. Вина залейся, а Голли даже немного напрягся, когда официантка спросила, есть ли ему восемнадцать и можно ли ему пить.

– Да у меня дочь твоего возраста, – выдал он.

Мы тихонько загудели: «Ууууу!» – и Голли еще больше занервничал. Хавка просто превосходная. Для начала нам подали салат из морепродуктов, потом жареного цыпленка с картошкой и овощами.

Через какое-то время я отметил некоторое волнение, послышались возбужденные голоса, я обернулся и увидел двух старых перечников, чьи лица мне были смутно знакомы. Одна так просто баба-яга, голос резкий, глазки-буравчики постоянно сканируют окружающий мир в поисках, чего бы осудить. Другой щеголеватый, подтянутый, разряженный упырь с сытым лицом, которое светится примерно таким выражением: «У меня всё заебись, и пусть все об этом знают». С ними куча молодых гондонов: парни и девушки все чистенькие, причесанные, с ясными глазами, не привыкшими видеть будничную суровость жизни. Они смотрятся как лохи, которые у нас на районе доходили до того, что бегали в магазин для всяких старых упырей. Как Биррелл, боксер-тимуровец, понимаешь!

– Оп-па… – Терри опрокинул в себя бокал вина, вытащил бутылку из ведерка со льдом и засунул ее под куртку. – Праздник, похоже, закончился…

– Это старая карга из горсовета Эдинбурга, та, что разорялась в новостях на счет непристойностей, которые творятся на фестивале, – напомнил Биррелл. Я знал, что ее где-то видел. – Она завернула грант Комитета по физкультуре для нашего боксерского клуба.

Они смотрят на нас и рады видеть своих сограждан и земляков почти так же, как вы бы обрадовались засорившемуся сортиру, встав с чудовищного бодуна. Хорст подскочил с двумя мордатыми охранниками.

– Ваше присутствие нежелательно! Покиньте помещение! – заорал он.

– Здорова-корова, мы ж еще десерт не съели, – засмеялся Голли. – Нормальные землячки! – рявкнул он на весь зал и поднял большие пальцы.

Рожа у щеголеватого мигом перекосилась. Весь лоск пиаровский как корова языком слизала.

– Уходите, или мы сейчас же вызовем полицию! – раскомандовался Хорст.

Кому понравится, когда с вами разговаривают в таком тоне, грубить незнакомым людям вообще непростительно, особенно если и места, и жрачки на всех вроде хватит, но у упырей все козыри на руках.

– Вот вы как, ну, хуй ли тут, – говорю. – Пойдем, пацаны.

Мы встали, Голли набил напоследок рот, и пошли. Терри посмотрел на одного отдыхающего, который давился от тихого смеха, отчего глаза у него выпучивались.

– Давай так, – ухмыльнулся Терри, скривив губы и потряхивая бедрами, – я и ты, фриц поганый. На выход. Пшел!

Я схватил его за руку и потащил к двери, надрывая живот от его пантомимы:

– Пошли, Терри, харе охуевать!

Немцы смущенно так смотрят, не хотят, видно, здесь затевать, но меня волнует полиция. Мстительной старой козе из горсовета доставит особое удовольствие посмотреть, как копы вяжут гопников, но, с другой стороны, если происшествие попадет в газеты, будет плохая реклама для города, так что хоть с этой стороны мы децл прикрыты. Если только никто не взбрыкнет, конечно.

Мы выходим, Терри движется вызывающе медленно, пренебрегая опасностью немецкого нападения. У двери он обернулся и крикнул на весь зал:

– «Си-си-эс»!

На публику работает, орел. На футбик Терри и сам уже давно не ходит, не то чтоб с братвой. Что он там крикнул – никому не понятно, ну и выяснять никто не стал. Он еще раз обернулся и счастливый, что смельчаков не оказалось, скрылся за дверью.

Уже на выходе эта каракатица из горсовета, Мораг Бэннон-Стюарт, говорит:

– Вы позорите Эдинбург!

– Давай, сучка козырная, соси хуй, – проскрежетал Голли, к ее ужасу и возмущению, и мы выкатились на улицу, довольные и негодующие одновременно.

Мюнхенский пивной фестиваль

Здесь круто: ряды столов забиты бескомпромиссными бухариками, духовой оркестр режет умпа-умпа-бац. Чтоб в такой атмосфере и не набухаться, не знаю кем нужно быть. И это далеко не сугубо пацанская тема, здесь толпы телочек, и все они знают, зачем пришли. Вот она – жизнь: палатка «Хакер-Сайкор» на Октоберфесте, и вот-вот польются по накатанной мегалитры «штайнера» – заябись! К алкоголю я прежнего рвения уже не проявлял, но этот бухыч был просто лучший. Сначала мы сидели все вместе за большим деревянным столом, но вскоре стали расползаться. Думаю, Бирреллу хотелось повращаться больше других, потому что Голли проебал ему все мозги на тему воровства.

– Постой, Биррелл, – взмолился он, когда Билли поднялся, – не охуевай, а как же Gemeinschaft![44]

Билли тоже может дать говна: он отличный парень, но местами дает такого – пуританского. В общем, он отошел и разговорился с какими-то англичанами. Терри высматривает телочек, несмотря на то что с ним Хедра. В этом весь Терри: я, конечно, его люблю, но он – пиздец какая сука. Я часто думаю, что, если б он не был моим другом и мы бы познакомились теперь, в следующий раз, если б такой случился, заметив его, я бы перешел на другую сторону улицы. Мне захотелось размять ноги, и я присоединился к Билли. Чуваки из Англии оказались нормальными пацанами. Вот уж мы потерли с ними пьяными языками, обменялись кучей историй про бухыч, про рейв, про махачи на футбе, про наркоту, про еблю, про всю хуйню, ради которой стоит жить на этом свете.

В какой-то момент происходит следующее: одна жирная корова, по-моему немка, забралась на стол, сняла майку и давай махать огромными сиськами. Мы давай ее подбадривать, и тут я понимаю, что уже конкретно на кочерге, набухался в ноль, оркестровые барабаны пульсируют в голове, а тарелки грохочут прямо под ухом. Я встал, чисто чтобы проверить, способен ли, и пошел гулять по палатке.

Голли покупает мне еще одну нехилую кружечку и начинает втулять, что мы – это Gemeinschaft и есть, однако я не в состоянии выслушивать его пьяный бред, потому что, надравшись, он становится такой липучий, виснет на тебе, тянет куда-то. Мы с ним теряемся, и я обнаруживаю себя рядом с девчонками из Дорсета или Девона, откуда-то оттуда. Мы звонко чокались «штайнером» и разговаривали о музыке, о клубах, таблетках – обычный, короче, треп. Одна из них меня реально приколола, ее зовут Сью. Она ничего себе, но больше всего мне нравится, что голос у нее как у крольчихи из рекламы карамели «Кэдбери», той, что говорит кролику «притормози и спокойно наслаждайся». А глаза у того кролика выпучиваются, навроде как у Голли, когда он в таблах. У меня, может, у самого сейчас глаза такие, потому что я вдруг представил, как мы неторопливо занимаемся любовью весь день под солнцем на какой-нибудь ферме в Сомерсете, и вот уже я ее обнимаю, и она позволяет мне немного ее пооблизывать, но вдруг отворачивается, может, потому, что я слишком горяч и давление губ зашкалило… Братец Кролик – это ж я, просто я с головой погрузился во всю эту технодурь и хардкор, все спешу куда-то, а сейчас можно просто расслабиться, братец Кролик…

Как же нахуячился! Я пошел к бару и купил пива ей и ее друзьям и взял еще шнапса на запивку. Мы их заглатываем, и вот уже Сью танцует со мной прямо возле оркестра, но это больше похоже на полеты вслепую, и тут этот англичанин, манчестерец, притянул меня за шею и говорит:

– Слушай, приятель, ты откуда?

А я ему:

– Из Эдинбурга.

И тут он отвял, наверное потому, что через плечо я видел, как Билли просто взял и ебнул какого-то чувака, может, кого-нибудь из его друзей. И не то чтоб сильно, просто экономичный такой боксерский удар, и чувак тут же сел на жопу. Общее настроение как-то странно меняется, и даже сквозь несколько слоев заглушающей алкоизоляции это невозможно не почувствовать. Я отцепился от манчестерца, который, похоже, прихуел немного, запрыгнул на Сью, и мы пьяным галопом пускаемся вон из палатки и закатываемся за караван, из которого доносится звук генератора.

Она запустила руки мне в ширинку, а я пытаюсь расстегнуть ее джинсы, они пиздец какие узкие, но мне все-таки это удается. Под трусалями я нащупал ее щель и запустил туда палец. Там все мокрое, так что пройдет без помех, у меня тоже шняга горит, а я, когда бухой, в таких ситуациях немного нервничаю. Иногда шланг набухнет, но корень все равно книзу тянет. Сначала нам никак не пристроиться, в итоге я посадил ее прямо на генератор, который трясется – пиздец, снял одну штанину, а трусы у нее такие белые хлопковые, растянутые, что просунуть можно не снимая, и сперва немного туго, но потом все наладилось. Мы ебемся, но это не тот неторопливый, тягучий, как карамель «Кэдбери», секс, которого я хотел, а напряженный, дерганый, жуткий перепихон. Ей приходится упираться руками в трясущийся генератор и, отталкиваясь от него, тыркаться в меня. Я, в свою очередь, пихаюсь в нее и смотрю на капли пота на ее лице, и теперь, когда мы ебемся, мы куда как больше отстранены друг от друга, чем во время танца. За нами шатаются тени, и из общего гула выделяются возбужденные голоса англичан, немцев, Биррелла, хуй знает кого.

Я думаю, как возьму ее с собой к Вольфгангу и Марсии и мы спокойно, не торопясь, с чувством пофачимся на кровати, как вдруг прямо на нас несется девка, но нас не видит, потому что ее неслабо выворачивает, она старается убрать волосы с лица, но безуспешно. Теперь мои горизонты сузились, я просто хочу выпустить в Сью заряд, но она резко отстраняется, и я выпадаю. Она натягивает джинсы, застегивает ширинку, и я тоже пытаюсь заправить шнягу в штаны и застегнуться, как слабоумный пытался бы сложить пазл.

– Что с тобой, Линси? – Она подбежала на помощь подруге, которая опять сблеванула. Тут она бросила на меня такой взгляд, будто это я виноват, что эта корова так набралась. Я, конечно, купил всем шнапса, но насильно его в глотку никому не заливал.

По выражению ее лица и языку тела становится совершенно очевидно, что Сью больше мной не интересуется, что она сожалеет обо всем, что было. Я расслышал, как она пьяным голосом пробормотала про себя:

– Даже без гондона… пиздец как глупо…

Да уж, тут не поспоришь. Я тоже начинаю раскаиваться.

– Пойду посмотрю, как там парни… увидимся внутри, – говорю, но она не слушает, ей просто похуй, и ни один из нас не кончил, так что, даже обладая чрезвычайно гибким воображением, успешным факом это не назовешь. Ну и хуй ли: не о чем беспокоиться. Говенный секс тоже изредка нужен, чтобы понимать, каким должно быть четкое фачилово. Если б каждый перепихон был как параграф из порноучебника, это не имело бы смысла, потому что не было б ни исходной точки, ни ориентира. Вот как нужно на это смотреть.

Я пошел дальше, спотыкаясь, а проходя мимо того, с расквашенным носом, я зацепился за веревку от тента и чуть не ебнулся. Ему помогает друг, который держит его голову подбородком вверх. За ними идет девушка и с североанглийским акцентом говорит:

– Как он? Он в порядке?

Те – ноль внимания, она поморщилась, посмотрела на меня и говорит:

– Ну и хуй-то с вами! – Но все равно поковыляла за ними дальше.

В палатке я пошуровал какое-то время, пока не нашел Билли, который уже в серьезнейшем уборе. Он не отрываясь смотрит на костяшки пальцев и потирает их.

– Билли, где Голли? – спросил я, подумав, что Терри хоть с Хедрой, а Голли так вообще один.

Биррелл посмотрел на меня борзо так и сурово сквозь щелочки глаз, но тут, типа, понял, что это я, и расслабился немного. Он растопырил пальцы на руке и говорит:

– Не могу я на всякое мудачье расходоваться, у меня скоро важный бой. Если костяшка не заживет, Ронни с ума сойдет. Но они уже обуревали, Карл. Что я мог поделать. Они уже оборзели. Беспредел. Надо было позвать Терри, чтоб он тут разбирался!

– Все понятно. Где Голли? – снова спросил я.

Весьма возможно, что мутант-коротышка уже вписался в какую-нибудь передрягу. Меня, однако, удивляет Биррелл, он же среди нас вроде как самый благоразумный.

– Ему стало плохо. Он наблевал на спину девушке, с которой танцевал. А где Терри? Мне одному пришлось убирать трех упырей. Где вы были?

– Не в курсе, Билли. Пойду их найду. Жди здесь.

Терри сидел рядом с Голли, вид у которого был помятый. Внизу на черной футболке подсыхал блевонтин, потные волосы встали дыбом, он тяжело дышал, глотая воздух. Терри же ухмылялся и прикалывался вовсю.

– Второсортный материальчик-то, – ревел он Хедре и какому-то немцу. – Посол несчастный. Эй, Гэллоуэй, веди себя, как подобает «хибз», мать твою, – и, указывая на Голли, запел: – Или же ты просто переодетый «джем-тарт»… говно-говно-говно-Гэллоуэй… – Тут он вдруг кивнул мне: – А где Белка-шпион? Видел я тут, как он всадил пару гвоздей. Он совсем уже потерялся. Те чуваки к нему даже не заводились. Не может он больше пить, не держит алкашку. У него, наверное, в голове гонг прозвенел, – засмеялся Терри, – остались секунды! Динг-донг! – И он начал петь тему из «Белки-шпиона»: – У него в запасе хитрых штучек тьма, даже злые разбойники не приложат ума… пуленепробиваемая куртка…

Тесен мир? Да это просто глобус для начальных классов, так мне показалось, когда к Терриному фрицу подошли друзья и один из них – Рольф. Мы тут же признали друг друга и пожали руки.

– Мы идем на вечеринку, – сказал Рольф, неодобрительно глядя на пивной угар и умпа-умпа-бэнд, который все еще играет, – там музыка получше.

Это по мне.

– Четкач, – говорю.

Парни, может, это слово и не знают, но вряд ли кто понял меня неправильно. Говорят, что язык тела составляет как минимум пятьдесят процентов общения. Я, конечно, в этом не разбираюсь, но думаю, что слова и речь переоценивают. Вот танец не врет, музыка не врет.

– Я вписываюсь, – сказал Терри, – здесь какой-то разнос пошел, пиздец. – Тут он начал говорить, как тот очкастый мальчонка в феске, один из друзей Белки-шпиона: – Придется нам закормить его таблетками, пока он не убил кого! – И, вернувшись к своему тембру, добавил: – Вернем ему вибрацию любви, так-скать. А то он уже решил, что сидит в гребаной «Последней миле» и сейчас время последнего заказа!

Мы зацепили Билли и порулили бурно шатающейся тусой к выходу с поля, спотыкаясь о крепления палаток. Прохожие, смотря на нас, нервничают: мы и впрямь как выбившиеся из сил лососи, которые еле гребут против течения, чтоб отложить икру. Как только мы вышли с поляны, я стал постепенно приходить в себя. Мы направились к центру города, а мои мысли вернулись к этой пташке – Сью. Я думал, как мы могли бы повеселиться, и о том, что так бухать нельзя, и надо ж было так затупить и облажаться, надравшись этим стариковским пойлом. Мы идем как будто уже очень долго. Билли плетется сзади, все потирает кулак. Вдруг он кричит:

– А ты где был, Лоусон, еб твою? Где ты был?

Терри только засмеялся и давай отмазываться, отшивать его, как бухого:

– Да-да, конечно, Биррелл, все в порядке, конечно, конечно…

А вот я забеспокоился, потому что Билли матерится редко, если вообще матерится. Это он в своего старика такой. Его младший брат Рэб матерится как сапожник, впрочем как и все мы.

– ГДЕ ВЫ БЫЛИ, СУКИ, БЛЯДИ! – злобно заорал Биррелл на всю темную улицу, и все обернулись.

– О-па! – Рольф подошел ко мне. – С таким, какой он сейчас, мы на вечеринку не попадем. А вместо этого нас, возможно, арестуют.

– Еще пиздец как возможно, – засмеялся Терри. Он приобнял Хедру, и ему все похуй.

Я немного отстал, чтоб успокоить Билли. Я положил ему руку на плечо и говорю:

– Не горячись, Билли, мы хотим на тусень попасть, мать твою!

Билли остановился и так и застыл, потом подмигнул мне и посмотрел так, будто ничего не произошло.

– Я спокоен, – говорит, – абсолютно спокоен. – Потом он обнял меня и сказал, что я всегда был и остаюсь его лучшим другом. – Терри и Голли мне тоже очень дороги, но ты мой лучший друг. Помни об этом. Иногда я с тобой жестче, чем с другими, но это потому, что ты способен. На многое, – произнес он почти как угрозу. Я таким Биррелла уже сто лет не видел. Бухло прям в голову ударило, а в глазах толпятся черти. – Ты на многое способен, – повторил он. Потом уже про себя он сказал: – Беспредел.

Я хоть и не понимаю, о чем это он, однако его отношение ценю. Во «Флюиде» сейчас, наверное, тоже нормально, но здесь просто охуенно, я смеюсь, и в кармане у меня позвякивает. И я шлепнул его по спине. А мы тем временем уже идем через пустырь возле запасной ветки и заходим в огромную промзону. Везде свет, стоят грузовики, и впечатление такое, что здесь еще кто-то работает. Клуб, рейв, или, как говорят немцы, «вечеринка», проходит в старинном, похожем на громадную пещеру промышленном здании, занимать которое, понятное дело, им никто не разрешал. Вокруг как будто работающие фабрики и конторы. Я обернулся к Голли.

– Если эту малину не зашухарят в ближайшие двадцать минут, я лизну у Терри крайнюю плоть, – засмеялся я, но бедный коротышка все еще слишком бухой и не может ответить.

И вот мы внутри. Голли стер почти весь блевонтин с футболки и застегнул до упора свой «пилот». Я рад, что мы наконец дошли, потому что, пока мы шли, на улице заметно похолодало.

Вокруг импровизированной диджейской сцены выставлены пары колонок – обычная саунд-система, однако оборудование, похоже, может выдать хорошего децибела. Народ постепенно собирается, и я думаю, как было бы здорово здесь сыграть.

Линия баса, понятное дело, пульсирует по всему помещению, рикошетом отскакивая от стен, резонируя, и вот брошена наконец первая мелодия, и все вокруг зажигается, и такое взрывное возбуждение можно испытать только в большой тусе.

Биррелл вроде и сам уже угомонился, еще до того, как мы его закормили таблами под завязку. Эти вибрации и музыка у него, похоже, ассоциируются с миром. Немцы – офигенные. Рольф – с Гретхен, Гудрун и Эльза тоже здесь, и я чрезвычайно рад, что у Гретхен есть подружки, и не одна. Смотрятся они как форварды пиздо-бундеслиги, но в моем состоянии любая девчонка такой может показаться: таблетки уже проклевываются, прорезаются сквозь мутные алкоголические слои, восстанавливая некоторую четкость и ясность зрения. Я наткнулся на Вольфганга и Марсию.

– Ты ведь поиграешь пластинки, так?

– Я ужасно жалею, что не взял с собой сумку, да хоть бы несколько твоих пластинок.

– Всегда что-то остается на потом, – говорит.

Тут в разговор вмешалась Марсия:

– Ваш друг, тот, с волосами, он очень странный и шумный. Ночью он пришел к нам в комнату и встал в ногах кровати… я увидела его во тьме с этими его волосами… и одежды на нем не было… я даже не знала, кто он такой…

На это Вольфганг рассмеялся, и я тоже расслабился.

– Да, до этого мне пришлось встать, чтоб впустить его в дом. Я показал ему кровать в твоей комнате, но ты спал. Я пошел к себе в кровать, ожидая, что он последует в сон… что он будет спать. Потом я услышал крики Марсии и увидел, что он стоит над нами. Я встал и отвел его обратно в кровать. Но он сказал, что хочет спуститься, выпить еще пива. Я дал ему несколько бутылок, но он не отпускал меня спать. Он желал говорить со мной всю ночь. Я его почти совсем не понимал. Он все время говорил о каком-то грузовике сока. Я не понимаю. Почему вы всегда так много говорите в Шотландии?

– Ну не все, – возразил я. – А как же Билли?

Марсия немного оттаяла и даже улыбнулась:

– Он очень милый.

– Может, он немец, – пошутил Вольфганг.

Я рассмеялся и притянул их к себе и обнял, чтобы вибрации наши совпали, особенно мои и Марсии. И Вольфганг говорит: «О… о… Карл, друг мой», – но Марсия все еще немного напряжена. Едва ли она съела таблетку. Таблы разрулил Рольф, и это охуенный стаф. Хороший экстазин всегда можно различить по тому, с какой скоростью пролетает ночь, но когда музыка прекратилась, вызвав шумный вздох неудовольствия, я подумал, что это просто смешно, уж не такие они офигенные. Несмотря на таблы, голова работает медленно (возможно, из-за бухла), и только через минуту до меня доходит, что мои слова оказались пророческими и сквозь толпу к вертушкам продираются погоны. Копы во всеоружии, чувствуют себя уверенно и хотят, чтобы мы исчезли. Терри что-то проорал ради того только, чтобы немцы изумленно на него обернулись.

– Скажи своему другу, – посоветовал Рольф, – что противодействие полиции в этой стране ни к чему хорошему не приводит.

Я хотел заметить ему, что в нашей стране та же фигня, что нас, впрочем, не останавливает, но тут я врубаюсь, что у пацанов все на мази и что на экстренный случай у них есть план «Б». Все, конечно, хотят продолжения банкета. Кроме того, у полицейских стволы, и уж не знаю, как там Терри или кто еще, но мое отношение к вопросу этот факт меняет кардинально. Губы мои каким-то таинственным образом стали как застежки-липучки, и я жду не дождусь, как бы слить отсюда куда подальше. Факт в том, что, где бы ты ни схлестнулся с копами, победитель, как правило, один.

Рольф и его друзья сказали нам, что у них было застолблено место для вечеринки, но они его потеряли. Пока мы все кумекаем, куда бы податься, звук и свет погрузили в два больших вэна и вечерина рассеялась так же быстро, как собралась. Немецкая эффективность. Тот же процесс в Ю-Кей занял бы не один месяц, все бы шатались вокруг да около в полном ахуе. В рядах начинается легкая паника, что на этом все и закончится, не-немцы особенно разоряются. Какой-то англичанин с высоким снобским голосом завопил:

– И куда же нам теперь идти?

Билли холодно так улыбнулся и говорит:

– На танцы. На танцы, еб твою, – и закивал головой, как заводная игрушка.

Услышав такой ответ, парень слегка занервничал и неуверенно протянул руку Бирреллу, который, даром что в таблах, пожал ее слишком, на мой взгляд, небрежно.

Терри слушал-слушал все эти разговоры и вдруг как выдаст Вольфгангу:

– А че, Вольфи, поехали тогда к тебе, старина.

Вольфгангу это не улыбается.

– Народу слишком много, а завтра много работы.

– Не упрямься, старина, – продолжил Терри, одной рукой обняв его, другой прихватив Марсию, которая напряглась нереально. – Мы ж кореша, вы приедете к нам в Шотландию. Друзья, – подмигнул он и объявил всем вокруг: – Я, как только их увидел, сразу подумал – друзья. Так и было: в голове у меня выскочило одно только слово – друзья.

Билли посмотрел на Терри и поднял бровь.

– Да тебя ж там не было, – говорит. – Его там даже не было, – объяснил он этому английскому снобу. Он теперь решил, что это нормальный парень, и положил руку на плечо своему новому лучшему другу. – Это Гай, – сказал он мне. – Такой вот гай, – засмеялся он, и парень тоже стал нервно подхихикивать.

Я подумал: интересно, сколько раз бедняга слышал эту шутку.

– Если б я там был, я бы вписался, Биррелл, – возразил Терри.

– Вписался бы разрулить барахлишко у него дома, – не унимался Билли. – Он же ему матрас обоссал. Беспредельщик ты, Лоусон.

Терри улыбнулся и съехал с темы. Ему все похуй. У него такое выражение, как у пса, который лижет себе яйца, и так ему вкусно, что и чесаться не надо.

– Иди ты на хуй, Биррелл. Давайте замутим вечерину…

Тут Вольфганг, похоже, стал догонять тему про матрас.

– Что это значит… что он говорит? – спросил он немного смущенно.

Терри снова приобнял его.

– Да я просто прикалываюсь, дружище. У тебя же до фига места, давай все туда двинем. Зададим жару, – заорал он, – будем излучать любовь! Поехали! Пусть парни тащат туда аппарат.

Я подумал о своих пластинках, о том, что можно будет замутить небольшой сет, показать немчуре нашего шотландского стайла. Шотландский стиль… смех, да и только, вот и Голли плетет что-то Эльзе и Гудрун. Вот снял и выкинул футболку. Вокруг все глаза, зубы, улыбки. А он все впаривает, и что волосы у них такие красивые, и что немецкие парни совсем не так романтичны, как шотландцы, а я все ухохатываюсь, хотя по части романтики с обтаблеченным Голли никто тягаться не может. Если только я.

– Там будет просто охуенно, Голли, – сказал я, прервав его словесный понос.

– Так хуй ли, – поддакнул Терри.

– А если полиция… – упирался Вольфганг.

– Да хуй-то с ними. Что они могут – только разгонят нас опять. Устроим дискач!

Последнее слово, как правило, остается за Терри. И вот мы затолкались в вэны да тачки, и караван двинулся к Вольфгангу, который конкретно подссывает. Марсия в тихой ярости накалилась практически добела. Рольф скрутил косяк, я пыхнул и передал дальше, пропуская Биррелла, который и так отмахнулся. Голли примостился между двумя девушками и положил голову одной из них на плечо.

Борьба за право тусоваться

Добравшись до Вольфганга, мы принялись выставлять аппарат. Вся туса ждала в саду. Из балкона получилась офигенная диджейская. У пацанов хватило кабеля, чтоб подсоединить колонки, а я выставил усилок и микшер. Чтобы все законектить, потребовалось минут двадцать, не больше.

За вертушками стартовал Лютер. Крутит неплохо. Я весь извелся, так хочется встать за пульт и показать фрицам, на что я способен.

Марсия все никак не успокоится, и лоусоновская болтовня только усугубляет ее печаль.

– Да ладно тебе, куколка, ну вечерина, ну и что, – мелет Терри, – видишь ли, мы должны бороться за право тусоваться. Дело в том, – втуляет он ей и нескольким смущенным немцам, что оказались рядом, – что мы – «хибби» с западного Эдинбурга. Долгие годы нам приходилось биться с «джамбо»… – он повернулся и посмотрел на меня, – ничего не хочу сказать против таких, как присутствующий здесь Карл, но нам было совсем не так просто, как чувакам из Лейта. Они толком и не знают, что это значит – быть настоящим «хибби».

Хрень эта никого не впечатлила, а Марсию и подавно. Она поднесла руки к ушам:

– Так громко!

Вольфганг потряхивает репой в такт, весь ушел в музон. Он знает, что такое техно.

– У наших шотландских друзей должна быть своя вечеринка, – сказал он, и мы с Терри прямо расплылись от удовольствия.

Голли замкнуло: он завился в такой бешеный чувственный экстазийный клубок с двумя телочками из бундеслиги, что не сразу и разглядишь в них Эльзу и Гудрун. Все трое попеременно сосутся друг с другом. Прервавшись на сек, он крикнул меня:

– Карл, подь сюда. Привстаньте. Эльза. Гудрун.

– Вот что я вам скажу, – начал я, – вы самые красивые пташки из всех, что я когда-либо видел.

– Тут ты не ошибся, – подтвердил Голли.

Эльза засмеялась, но заинтересованно так, и говорит:

– Я думаю, ты говоришь это всем девушкам, которых встречаешь, когда ешь экстази.

– Это точно, – говорю, – но при этом никогда не кривлю душой.

И это действительно так. Эльза и Гудрун. Вот что мне нравится больше всего в таких сценах. Можно восхищаться красотой одной женщины, но когда видишь целую толпу красавиц сразу, эффект от этого зрелища настолько сильный, что тебя просто уносит.

Он подвел меня к ним поближе:

– Ладно, давай попробуй.

Девушки расплылись в улыбках, так что я вписываюсь и сосусь сначала с одной, а потом и с другой. Потом Голли снова облизывает их обеих. Потом птички стали целоваться между собой, а Голли поднял бровь. Женщины такие красивые, а мужики – такие псы, что будь я телкой, был бы лесбой стопудово. Когда они оторвались друг от дружки, Эльза говорит:

– Теперь вы должны делать то же самое.

Мы с Голли переглянулись и давай ржать.

– Ни хуя, – говорю.

– Я его обниму, вот и все, – сказал Голли, – люблю я его, сучару, хоть он и «джамбо».

Я тоже люблю этого коротышку, так мило, что он вписал меня в свою темку. Вот это настоящий друг. Я сжал его в объятиях и сладко так прошептал на ухо: «Си-эс-эф».[45]

– Соберите банду для начала, – засмеялся он, отстранился и толкнул меня в грудь.

Я вернулся к вертушкам, проверить, что там с саундом. Хорошо, что я прикупил несколько пластов: одолжив парочку из коллекции Рольфа, я смогу выдать качественный сорокапятиминутный микс. Я приготовился сразиться с вертушками. Миксер вроде какой-то незнакомый, а может, это просто таблы, да и похуй, главное – начать, а там – видно будет.

За мной козлом прыгает Терри.

– Давай, Карл! Вынеси немчуру! N-SIGN Юарт. Вот он, мой чел, – говорил он, тряся какого-то немца и указывая на меня. – N-SIGN. Это я придумал ему псевдом. N-SIGN Юарт!

Не знаю, чего там Терри про немчуру плетет, ведь его собственная мама пялилась с немцем, и довольно продолжительное время. И вот я встаю и закатываю «Energy Flash» Белтрама. На танцполе – моментально – взрыв! Скоро отплясывала вся туса, музыка струилась из меня, через винил, прямо в колонки и – в толпу. И хотя перед тем, как поставить некоторые треки, я слышал их только частично и в наушниках, выходило все гладко. Получался винегрет: я миксовал ю-кейный эйсид-хаус «Beat This» и «We Call It Acieed» со старинными чикагскими хаус-гимнами вроде «Love Can’t Turn Around» и вписывал меж ними бельгийский хардкор типа того трека «Inssomniak».

Но главное – все это работает; трясущиеся задницы и полный танцпол сигнализируют:

Ты делаешь все охуительно, ты на своем месте.

Кто-то все время подходит к домофону, машины подъезжают, вся вечерина на полянке возле дома у меня как на ладони, все тянут руки к небу, и никогда в жизни мне не было так хорошо. Это мой лучший сет. Когда я закончил, все потянулись ко мне, жали руки, обнимали, захваливали. Но это не пиздеж какой-нибудь, а настоящая похвала. В таком состоянии почувствовать разницу несложно. Когда я трезвый, меня это пиздец как смущает, но в таблах просто принимаешь это как должное.

Подошел Голли с девушкой под ручку и тычет на Вольфганга; тот медленно вытанцовывает и обнимает всякого, кто проходит мимо.

– Вольфганг-то – настоящий – говорящий – кровь леденящий, офигенный чувак!

Он вытащил круглых и давай мне засовывать.

– Съем через сек, – сказал я и сныкал в карман рубашки.

Прошлая табла уже отпускает, но сейчас я хочу продержаться какое-то время на чистом адреналине. Он все больше тусует с Рольфом, они трут о герыче: качество, все такое. Взглянуть на Рольфа – тот же Голли, только менее испорченный и маниакальный, не такой задроченный и – немец. Таким бы мог быть и наш Голли, если б обстоятельства складывались в его пользу. Впрочем, не так уж я хорошо знаю этого Рольфа, может, он просто выглядит таким бывалым.

Гэллоуэй – вот что он за чувак? Парень в полнейшем объебосе, гонит, что любит всех и каждого и что это – лучшая в его жизни ночь. В какой-то момент он встал на парапет балкона и поднял сжатую в кулак руку под гул всеобщего одобрения. Рольф только улыбался и придерживал его за ногу, а потом помог ему слезть.

Уже поднимается солнце, мы пытаемся помочь, прибираем всякий щит, одновременно пританцовывая. Разруха не сильная, тусовщики отнеслись к дому с уважением. Солнце хоть и пригревает, но воздух стал холоднее и влажнее. Уже чувствуется октябрь, зима подбирается. Голли все бодрится, его заносит, как воздушный змей, на коленках у него Гудрун, и он плетет ей что-то. Я сижу рядом с ними на диване и думаю, куда же подевалась Эльза. Проглотив таблетку, жду, когда подействует. Большую часть аппарата уже упаковали, но разошлись еще не все. Мы пристроили вертушки обратно на вольфганговский усилок, микшер и колонки. Рольф крутит такой мягкий отходовый сет, и у него отлично получается. Голли говорит:

– Придется отдать тебе должное, Карл, ты потрясающе выступил. У тебя что-то есть, чувак, как у Билли к боксу. Ты отлично сводишь. Такие, как я, – мы ни фига не умеем. Вот ты – Бизнес Биррелл, – он кивнул в сторону Билли, который примостился на полу, потом на меня, – а ты N-SIGN.

Мы с Билли переглянулись быстро, по касательной, и пожали оба плечами. Голли раньше никогда ничего подобного не говорил, никогда нас не захваливал даже в шутку, а теперь вот вроде и не шутит. Я взглянул на Терри, они с Хедрой растеклись по бесформенному креслу. Он уже давным-давно не работает, и видно, что Голлины откровения его не радуют. Указывая на меня, он в сотый раз за вечер сказал:

– Да, Гудрун, это N-SIGN Юарт. – Хотя сто раз для Терри далеко еще не предел, однако он трясет ее за плечи, поворачивает в мою сторону и продолжает: – N-SIGN. Про него писали в журнале «DJ», до вас он, может, и не доходит… там была статья про перспективных диджеев, которые будут заводить в девяностых…

Хотя не думаю, чтоб Терри так уж обломался. Он-то всегда на плаву удержится, подныривая и залегая на дно, но удержится. Живучая тварь – в этом его сущность.

Гудрун встала и отправилась в тубзик. Сладкая девочка, я смотрю ей вслед, наслаждаясь ее легкой, грациозной походкой. Голли, похоже, этого не замечает, он посмотрел на меня, потом уставился в пустоту.

– Ты слышал, что я видел ребенка, с ней и этим, еще до отъезда?

И Терри, и Билли говорили мне об этой встрече. Ничего хорошего. Я стиснул зубы. Сейчас у меня нет ни малейшего желания вписываться в шоу Голли, Гейл и Полмонта с приглашенными знаменитостями Александром (Дозо) Дойлом и Билли (Бизнес) Бирреллом. Только не здесь. Только не сейчас. Но моему другу невесело.

– И как она? – спрашиваю.

Голли все смотрит в пустоту. Стараясь не встречаться со мной взглядом, он сказал совсем тихо:

– Она меня даже не узнала. А его зовет папой. Его.

Терри, однако, расслышал; затянувшись сперва косяком, он повернулся к Голли и пожал плечами:

– Так уж сложилось. Моя тоже того упыря папой зовет. Лошару неуклюжего зовет папой. Но это естественное развитие событий. Он ей хавчик подгоняет, ложку ко рту подносит, вот и все.

– Мне от этого не легче! – сорвался Голли на пронзительный, почти панический крик.

И вот теперь я ему сочувствую, по-настоящему переживаю за Голли, потому что для него ничего нет хуже, чем бессильное осознание факта.

– Она вспомнит о тебе, Голли, должно пройти время, – говорю.

Не знаю, чего я рот открыл, я в этом не рублю абсолютно, просто показалось, что это верные слова в подобной ситуации.

Голли стал реально загоняться. Как будто над его головой собралась туча и с каждой минутой становится все чернее.

– Ребенку без меня даже лучше, тут ты прав, Терри. Капля молофьи – это все, что я могу из себя выжать, – сказал он с перекошенным ебалом. – С первой же дыркой. С Гейл. В восемнадцать лет. Радостный до жопы, что развязал наконец. Какая непруха… то есть… не то я хотел сказать…

Я глянул на Терри, тот поднял бровь. Никогда еще ничего подобного от Голли не слышал. Имейте в виду, я так и думал, что до тюрьмы он так никому и не присунул. Об этом постоянно велись какие-то разговоры, но все больше ерундовые. На площадке, в столовке, в пабе. Ну, не постоянно, но частенько.

Самому мне просто офигенно. Не нравится мне эта тема, я хочу, чтоб Голли чувствовал себя так же, как я.

– Слушай, что-то ты депрессуху гонишь. Это ж вечерина! Ебаный рот, Голли! Ты молодой, здоровый мужик!

– Да я урод никчемный, наркот гребаный, – усмехнулся он в приступе ненависти к себе.

Я посмотрел на его детское личико и ущипнул его за щеку.

– Вот что я тебе скажу: как бы ты себя ни травил, выглядишь ты все еще очень даже ничего себе.

Но он пока не вписывается.

– Вся дрянь внутри, старичок, – засмеялся он глухо так, тихо, что у меня – мурашки по коже. Потом задумался и говорит: – Можно наскрести собачьего дерьма и положить в нарядную подарочную коробочку с блестящей крышечкой, но внутри-то все равно будет дерьмо собачье. Похоронку уже кому надо выслали, – простонал он.

– Да ладно, Голли, – говорю, – я сказал, что ты неплохо выглядишь, но чтоб сравнивать тебя с подарочной коробочкой с блестящей крышечкой – такого не было. Выше голову, сынок! В конце концов, – я встал в позу, изображающую старика Блэки из нашей школы, – есть мнение, что в современной системе среднего общего образования нет места гражданскому и религиозному воспитанию. Я этих модных взглядов не разделяю. Как, скажите, образование может быть общим без воспитания ГРАЖДАНСКОЙ позиции и РЕЛИГИОЗНОГО видения мира?

Ну наконец-то он засмеялся. Билли все это прослушал, поднялся и говорит:

– Пойдем, Голли, прогуляемся.

Голли встал. Вернулась Гудрун, и Билли, отступив, кивнул на нее. От этого Голли еще больше развеселился, и они вышли вместе в сад.

За вертушки встал Вольфганг, и музон снова потихоньку набрал обороты. Рольф трясет головой и смеется. Здоровяк поставил мощнейший трек, сучара, и я чувствую, как накрывает табл, меня слегка мутит, в ушах отстраненный звон, и если я сейчас не встану, то тут же и зарублюсь. Народ побросал мешки и стулья и вывалил на танцпол. Нужно добыть эту тему, не забыть выяснить, кто это. Немцы пустились в пляс, все, кроме Марсии, которая, как они говорят, не очень радостная. Эта хрень с нацизмом где угодно могла всплыть. Нам говорят, что нацисты – психи, но, может, они не бо́льшие психи или извращенцы, чем либералы. Просто тогда менялась эпоха и у всех поехала крыша. Это может произойти когда угодно и где угодно. Мне так кажется, судя по развитию событий, что капиталистическая система никогда не станет устойчивой. Найдется чувак, способный восстановить порядок, и богатые впишутся в расклад, если он оставит их при своем. И произойдет это в ближайшие лет тридцать.

Вот что меня поражает. Нацики – это не кто-то там. Они есть в каждом народе, как в каждом человеке есть какое-нибудь зло. И беспредельничают они чаще всего потому, что сами боятся или же все вокруг их опускают. Только с любовью мир станет лучше, и я буду дарить эту любовь вместе с музыкой. В этом моя миссия, вот почему я N-SIGN. Карл Юарт им никогда не нравился, потому он – безмозглый мальчишка, выкидывающий руку в нацистском салюте перед таблоидным фотографом, чисто ради прикола, на отдыхе с дружками по футболу. Безмозглый мальчишка даже не знал, кто они такие – эти нацисты, просто его всегда учили относиться к ним с ненавистью и отвращением. Зато он знал, как взбрыкнут чванливые упыри на работе, которые смотрели на него, слышали его окраинный говорок и считали его белым отбросом.

Карл Юарт – гопник, белое отребье – им не нравится. Зато как им нравится N-SIGN. N-SIGN играет в ангарах на лондонских вечеринках, поднимает фонды антирасистских групп, любых достойных гражданских организаций. Они обожают N-SIGN. И ни за что на свете не станут думать о том, что единственная разница между Карлом Юартом и N-SIGN состоит в том, что первый разгружал по складам коробки и получал копейки, тогда как второй крутит на тех же складах пластинки и зашибает будь здоров. Тот факт, что они относятся к этим двум так по-разному, говорит значительно больше о них, чем о Карле Юарте и N-SIGN. В пизду все это, теперь я буду благоразумным и добродетельным. Прикосновение настоящей любви – это великая удача, и это не в твоих руках. Лучшее, что ты можешь сделать, что действительно в твоих силах, – это стать правильным.

Я встал и пошаркал немного с Рольфом и Гретхен. Тут я услышал, как Терри говорит что-то Билли, стоя в большом коридоре, и пошел разнюхать, что к чему. Билли стоит на лестнице рядом с потрясающе красивой девушкой. Амазонка – пиздец, в убийственном облегающем платье в черно-белую диагональную полоску. Светлые волосы убраны наверх, надменный взгляд, выражение полнейшего самолюбования, все говорит за то, что секс с ней будет потрясающий, но больше – ничего. В Биллином состоянии этого даже больше чем достаточно. Хедра тоже здесь, они с той, похоже, подружки. Меня никто не видит.

– Голли совсем чего-то ебанулся, я, бывает, за него прямо беспокоюсь, – говорит Терри. – А эта история с моей кожурой. Что это такое? Скажи пожалуйста!

– Да он просто прикалывался. Посмеялись децл, – сказал Билли, раздраженный тем, что Терри отвлек его от телочки, которую он, безусловно, клеил. Лоусон, возможно, сам хочет без мыла пролезть, несмотря на присутствие Хедры.

– Да, но смеяться тоже по-разному можно. Не знаю, что там с ним в турма приключилось. Может, его какой-нибудь здоровый пахан отпидорил. Вот у него крышняк и поехал на тему чужих шлангов.

– Ваш друг и нашим и вашим? – улыбнулась Хедра.

– Чушь собачья, – сказал Билли, обращаясь к Терри, но смотря на меня в поисках поддержки.

У Терри, похоже, наболело, и он хочет высказаться.

– Он об этом никогда не говорит. Что-то с ним там приключилось. Вы же видите, какой он с тех пор, как мы сюда приехали? Настроение скачет, как гребаный раскидайчик.

Я вклинился в разговор, слегка еще приходуясь таблой, отчего все вокруг мерцало и поблескивало.

– Дай ты ему отдохнуть, Тез. Его отец из тюрьмы не вылезал, и сам он отсидел два года ни за что, а потом что было, все мы знаем. И к тому, что там у него было на зоне, это никакого отношения не имеет.

Терри сурово так посмотрел на меня. Видно, что он поддатый, хоть алкашку держит как надо. Таблетки его никогда особо не интересовали.

– Я знаю, что ему непросто пришлось. Я за него во что хочешь впишусь. Не надо мне Голли расхваливать, Карл. Он мой лучший друг… ну и вы, конечно, тоже, и это не бухой базар. Просто проглядывает в нем иногда червоточина, схуиебинка какая-то. То он вдруг препирается с ни хуя, соперничает, хуй проссышь в чем, то давай всех расхваливать, а себя опускать.

– У Голли обостренное чувство несправедливости, вот в чем дело, – говорю, – не просто так он в тюрьме за здорово живешь посидел.

Билли бросил на меня холодный взгляд.

– У его малышки, может, тоже чувство несправедливости и все такое, – говорит.

Даже сквозь таблетку я почувствовал, как кровь застыла в жилах. Терри глянул на меня, потом на Билли:

– Это был несчастный случай, Билли, еб твою, ты здесь совсем не прав.

Билли поднял глаза и сморгнул.

– Это был несчастный случай, Билли, сам знаешь, – согласился я.

Билли кивнул:

– Знаю, я просто хочу сказать, что такие несчастья имеют привычку случаться, когда ты ведешь себя как жопа.

Терри осклабился:

– Это все началось с Головастика гребаного, Полмонта и его дружка Дойла. Надо будет их поучить еще разок.

Заява эта подвисла на время, пока мы задумались над собственной беспомощностью, ощущая ее весомость и нашу ограниченность. Терри – пиздун голимый, я посмотрел на Билли и закатил глаза, и он, конечно, подумал то же самое. Полмонт – задрота, но он завязан на Дойла, и чтоб Терри что-то там говорил кому-нибудь из его банды – без мазы. Билли ему навалял, и то потому, что по работе он связан с еще более крутыми разбойниками. Но таким, как мы с Терри, лучше с ними не связываться, если, конечно, не хочешь посвятить этому всю жизнь. А жизнь в таком случае может оказаться очень короткой. Потому что с этими упырями не разделаешься. Никогда. В пизду, у меня есть в жизни занятия поинтересней. Какой бы крутой ни была твоя туса, свое место лучше не забывать. На кладбище полно чуваков, которые так и не просекли эту иерархию. Есть такие уровни, на которые даже заглядывать не хочется. Точка.

Терри просто так не отпустит. Он вопросительно, даже с вызовом посмотрел на Билли.

– Дойл и этот упырь Полмонт. Они свое получат.

Билли пожал плечами, типа, не готов вписываться. Терри, однако, хитрая тварь, знает, как с нами работать, ему известно, на каких струнах играть, на какие кнопки жать.

Меня так его игры просто выводят.

– Только не от меня, – говорю, – на хуя с этими упырями вендетту устраивать, Терри. Ты их никогда не одолеешь – они этим живут. А у нас и другие дела найдутся.

– Не такие они крутыши, как о себе думают. Вот тогда на Лотиан-роуд и Дойл был при перышке, и Джент там был, но Билли все равно обоих сделал, и Полмонту задницу надрали, – завел свою песню петух саутоновский, – я вот только об этом, Карл.

Но все мы знали, что это только разговоры. Причем пьяный базар, скучнее которого нет, когда ты в таблах.

– В пизду, – сказал я Терри и повернулся к Бирреллу, – ты правильно решил, что если уж драться, то на ринге и за бабки, – говорю, стараясь поддержать Билли в положительном умонастроении, но сам поглядываю на здоровенный шрам у него на подбородке, который Дойл оставил ему выкидным ножичком. – Ты уложил его несколькими ударами, уже после того, как он, охуевший, оставил тебе шрам на всю жизнь. Потом тебе пришлось думать, не вернется ли он, потому что все только и говорили, что ты его сделал. Ну и кто победил? По мне, так никто. С насилием так часто бывает: каждый пытается хоть на ничью вытянуть, а в итоге проигрывают все:

БИРРЕЛЛ – 3, ДОЙЛ – 3.

– Ну да… – вроде как согласился Билли. Потом подумал чего-то и говорит: – Я тут переговорил с братишкой об этих его фанатах, после того как его забрали в Данди.

Рэб, младший брат Билли, он мне всегда нравился. Четкий пацан.

– Ну, с кем не бывает, – говорю.

Терри все презрительно так поглядывает. Билли поймал его взгляд и говорит:

– Там, кроме всего, были еще и пацаны «Хибз», когда мы с Дойлом схлестнулись. И Лексо с тусой за нас вписались.

– Однако Джента ты на жопу посадил, – улыбнулся Терри.

У Билли, правда, лицо как было каменным, так и осталось.

– Он как раз поднимался, Терри. И вставал бы снова и снова, пока не схватил бы меня своими ручищами. И Дойл тоже. Я был рад, что Лексо встал между нами.

– Да они сами охуевшие напрочь, – сказал Терри.

Тут я давай ухохатываться над хитрым Лоусоном.

– Когда тебя свинтили на матче «Хибз» – «Рейнджерс» на Истер-роуд, ты по-другому пел. Помните? Головорез из банды фанатов «Хибз» Теренс Лоусон, изумрудная мафия!

Это была отличная возможность сломать лед, и мы все засмеялись.

– Когда это было. Я был пацаненок безголовый, – сказал Терри.

– Да уж, с тех пор, как видно, многое изменилось, – саркастически поддакнул я.

– Хитрый гад, – смеется Терри.

У него, видать, туз в рукаве, уж я-то знаю. Кто-то попадется ему на язык, он все ждет момента, чтоб отыграться за стебалово, которое Голли устроил насчет его крайней плоти.

Билли посмотрел на Терри.

– Так и наш Рэб молодой еще.

– Ему уже двадцать, пора бы знать, что к чему.

– Тебе было семнадцать, а ему двадцать – не вижу большой разницы, – скептически заметил Билли.

– В годах нет, а вот в опыте – да.

Фу ты, бля, какие мы педанты. Я взглянул на Билли.

– Рэб крутышом никогда не был, Билли, все это он делает, чтобы произвести на тебя впечатление. Я Рэба люблю, но он не боец.

Билли пожал плечами, но сам знает, что это правда. Рэб всегда смотрел на Билли снизу вверх. У Билли есть, однако, дела поинтереснее, он поймал взгляд юной амазонки, которая сидит на ступеньках выше по лестнице, болтает и раскуривается. Забавно вот что: будь я пьяный, я бы постарался заглянуть ей под юбку, но в таблах даже не подумаешь так себя вести. Я смотрю, куда направлены глаза Терри, и уж они, конечно, сверлят прямо туда, при этом одной рукой он обнимает Хедру, а другой прижимает ко рту бутылку пива.

Я встал и потянулся.

– Я в Шотландии больше торчать не намерен, – изрек я. – Шотландия, Британия – дерьмо сплошное. Даже по телику в субботу вечером гонят повторы «Только дураки и лошади» аж восемьдесят первого года выпуска. В пизду.

Тут они подзавелись. Билли завел песню, типа, нет на свете Шотландии места милей, а Терри стал плести что-то про «Неожиданные истории»,[46] мол, это единственное, что можно сейчас по ящику смотреть.

Да мне, в общем-то, начхать. Я в полном ахуе, но думаю запитать еще одну.

– Коротышка Голли наверняка все таблы сныкал, – предположил я, заранее зная ответ.

Терри положил руку Хедре на бедро и расслабленно так поглаживает. Странно видеть его таким, сложно представить, что Терри способен заниматься любовью неспешно, чувственно, исследуя партнера. С другой стороны, он-то, может, обо мне так же думает, что я – тыркун потливый. Наблюдать за этим движением в новинку, и оно вроде как предполагает в Терри другие возможности. Ну на фиг, он опять завел свою отповедь:

– Гэллоуэй уже наверняка в кашевары убрался. Если коротышка собрался на вечеринку, то отжигать будет до упора, подкармливать огонь спидком и таблами. Хоть мы и на отдыхе, поутру его ждет то же самое, что и дома, а успокоиться, просто рубануться он уже не может. У него на руках куколка, которая так и жаждет забраться к нему в койку, но нет, ему веселья подавай!

Мы все прыснули. Подошел Рольф с друзьями, вернулись Голли с Гудрун, и все мы отправились к дивану и мешкам, оставив Биррелла с крупной девицей в полосатом платье и ее подружкой. Все как-то чуть подутихомирилось, так что слышны стали собственные мысли. Я что-то сказал про Сью, крольчиху «Кэдбери» с фестиваля, что было ошибкой, Террины глаза загорелись мгновенно.

– Голос у нее, может, и похож на кроличий, но вот поебстись как кролик ей точно не удалось, – заржал он.

Голли тоже ухмыльнулся. Чувствую, как отвисает у меня челюсть. Что это за на хуй?

– Мы все видели, старичок, – объяснил Терри, – у нас были отличные места, сидели прямо возле ринга. Пока все это не зашло слишком далеко.

– Знаешь, тебе еще повезло, что она забралась на генератор, она, может, решила, что вы фачились так, что земля дрожала!

Терри ухмыльнулся, как педофил, который устроился Санта-Клаусом в большой универсам.

– Да, мы пронаблюдали, как Соломенная Башка со всей дури машет туда-сюда своей прыщавой потной белесой задницей, а девушка сидит, пиздец, скучает, – объявил он, ко вниманию Хедры, Рольфа, Гретхен, Гудрун и нескольких немецких тусовщиков. – Когда же она заметила, что мы наблюдаем у него из-за спины, радости на ее лице не прибавилось! Тут подоспела ее подруженция, и зрелище произвело на нее неизгладимое впечатление. Она так завелась… – Терри так затрясся от хохота, что едва смог остановиться, впрочем, все уже еле сдерживаются, – что блеванула.

– Да меня самого вывернуло. Запоздалая реакция! – засмеялся Голли.

Терри, видно, вернулся после набега на холодильник, приховал под мешком несколько бутылок пива. Он открыл одну зубами и, заметив, что Биррелла нет, говорит:

– А наш добрый друг Бизнес Биррелл, что лупил всех, кто мимо проходил, – он переключился на тон школьного учителя, – не самое приятное зрелище, но все же не такое отталкивающее, как ваши, мистер Юарт, совокупления!

Когда тебя выбрали объектом для стеба, тут уж ничего не попишешь, принимай как есть. Не имея возможности увернуться, я как могу снижаю силу психологических ударов, пока они не иссякают. Затем, спустя какое-то время, чтобы никто не истолковал мой уход как бегство изнеженного лошка, я отправился во двор прогуляться. Терри поплелся за мной, сказав, что ему надо поссать. На самом-то деле он пошел за Бирреллом шпионить.

Проходя по коридору, мы видим, как Билли проследовал мимо и вверх по лестнице, к спальням, и не один, а с этой высоченной супермодельной девкой. Я услышал за спиной голос Терри:

– Белка-шпион, похоже, вышел на легальное положение!

Билли покачал головой и улыбнулся мне, когда я уже выходил в патио. Терри долго думать не нужно, чтоб переключиться на новый объект для стеба.

Я же на улицу, в сад. Солнце встает, но со стороны гор к нам подбираются крапчатые, сплошной пеленой, облака и несут с собой темень, самое время, чтоб отпустило. В какой-то момент за веселье всегда приходится платить, и вообще-то говоря, чем больше тусуешь, тем больше расплачиваешься. Надомные фонари еще горят, и в саду еще полно народу, сидят закутанные, свежим воздухом наслаждаются. Подходит ко мне этот англичанин Гай.

– Шикарный был сет, – говорит.

– Спасибо, – говорю, слегка смутившись, – слатал кой-чего из кучи обрезков.

– Да, но ведь сработало. Отлично вышло. Слушай, я сам клуб мучу на юго-востоке Лондона. «Имплоуд» называется.

– Я слышал о нем.

– Да, а мне о «Флюиде» рассказывали.

– Да?

– Да, конечно, еще как. Твой клуб в большом почете, – говорит.

Стоишь себе просто, головой качаешь и даже сказать не можешь, что чувствует эдинбургский гопник, когда чувак, который в Лондоне знаменитым клубом заправляет, говорит, что он о тебе слышал да плюс уважает и все такое.

– Спасибо.

– Слушай, а не хочешь приехать поиграть в Лондоне? Мы, конечно, заплатим прилично и расходы покроем. Проклубим тебя, мало не покажется.

Он еще спрашивает?

Глупо отказываться. Мы обменялись телефонами, дружескими объятиями и деловым рукопожатием. Нормальный пацан. Я сперва сомневался, потому что к чувакам из снобов отношусь с большой осторожностью. Но этот нормальный. Когда ты в таблах, весь этот кал предрассудочный отступает. Просто сдаешь багаж в камеру хранения и начинаешь все по новой.

Тут я заметил кое-кого, и этот кое-кто привлекает меня не меньше, чем лондонские перспективы. Это та пташка, что целовалась со мной, Гудрун и Голли. Ее зовут Эльза, она болтает с друзьями. Я подошел к ней, она признала меня и наградила крепким объятием.

– Привет, дееетка, – широко улыбнулась она.

Она обтаблеченная в кашу до сих пор, говорит, что только что запитала вторую и та как раз начинает вставлять. Я положил руки ей на талию, наслаждаясь текстурой материала, из которого сшит ее топ, и контурами ее тела.

В такой обстановке жизнь, отношения между людьми становятся простыми и незапарными. Как грубо, некрасиво да еще долго и неуклюже прошел бы тот же процесс где-нибудь в пабе или на пьяной вечерине. Мы пошли прогуляться вместе. Моя рука у нее на талии, пальцы теребят пояс джинсов. Сад заканчивается обрывом, и мы смотрим на озеро сквозь кроны деревьев, и горы служат фоном этой картине.

– Прекрасный вид, да? Это замечательная страна. Лучшее место на земле. Мне здесь очень круто.

Она посмотрела на меня, зажгла сигарету и улыбнулась так лениво-рассеянно.

– Я из Берлина, – говорит, – там совсем другое.

Мы сидим и молча смотрим друг на друга, я думаю о прошедшем вечере и понимаю, что это как раз то, что мне нужно: музыка, туса, путешествия, наркота и пара таких вот глаз и губ рядом. Мне здесь нравится, и по поводу Британии ни фига я не шутил – хуевейшая страна. Кто не родился с серебряной ложкой во рту и не готов становиться задротой и жополизом, не может выжить там по закону. Никак. Для начала в Лондон. К тому же Рольф с друзьями приглашали нас поиграть на вечеринке, которую они устраивают в аэропорту в ноябре. Я даже думаю, может, на хуй все, останусь здесь до ноября: подучу язык, сменю обстановку.

Мы с Эльзой пососались немного, потом опять прошлись. Как только станет ясно, что Терри сваливает к Хедре, мы залезем в большую кровать в девчачьей комнате и покувыркаемся. Или даже лучше оставить их здесь, а самому отъехать с Эльзой, когда она будет готова уйти. Из виду я уж ее точно не выпущу. Бывает, что, когда ищешь чего-то большего, чем просто перепихон, можешь нарваться на настоящую удачу.

Когда мы вернулись к дому, там закипала какая-то буча, суета. Голли забрался на крышу и стоит там, еле удерживая равновесие на высоте метров двенадцать.

– СЛЕЗЬ ОТТУДА, ГЭЛЛОУЭЙ, ОБУРЕЛ СОВСЕМ! – разоряется Билли.

Глаза у Голли сумасшедшие, мы все пересрались, будто он уже сверзился. Я рванул в дом и вверх по лестнице. Из светового люка свисает пара ног. Сперва я решил, что это Голли спускается, но Рольф сказал, что это Терри, который застрял, пытаясь за ним подняться. Гудрун ужасно напряглась и расстроилась.

– Он только поцеловал меня и побежал наверх, – испуганно сказала она, – что-то не так?

Сцена, конечно, полный сюр. От Терри мне видно только пузо да ноги, но я слышу, как он орет.

– Спускайся, Энди, спускайся, нахуй, дружище, – умоляет он.

Я побежал вниз, на улицу. Отсюда видна верхняя часть Терри, который машет руками, как гребаная ветряная мельница. Голли сидит на корточках рядом с ним, ноги по обеим сторонам двускатной крыши.

– Пожалуйста… пожалуйста… приедет полиция, соседи вызовут… – плачется Вольфганг.

Поверх всего Марсия орет на него по-немецки, но, чтоб понять о чем, переводчик не нужен.

– Он сказал, что идет в туалет, а сам побежал наверх, – сказала Эльзе Гудрун, которая побежала за мной вниз, – он головой заболел.

– Ты черепицу на крыше поломаешь, – молит Вольфганг.

Тут я заорал что есть мочи:

– Слезай, Гэллоуэй, всеобщее внимание хочешь привлечь, хрен моржовый! Имей совесть, мать твою. Люди нас приютили. Мы на отдыхе! Им это надо?!

Голли что-то ответил, но я не расслышал слов. Потом подошел поближе к льстивому Терри. Вдруг Лоусон схватил его и грубо потянул внутрь дома. Безумное зрелище: безногая хищная тварь затаскивает коротышку в нору, и оба исчезают. Чистый театр, в саду слышны аплодисменты. Я пошел наверх.

Когда я поднялся, Голли уже вовсю ухохатывался, но смех у него какой-то странный. Он расцарапал лицо и порезал руку, когда Терри протаскивал его в люк. Билли рассержен не на шутку, но предпочел вернуться к своей амазонке в полосатом платье.

– Обязательно нужно весь вечер изговнять, – сердито сказал Терри, уводя Хедру в нашу комнату.

Только Гудрун, похоже, осталась к нему благосклонна, на все готова. Он положил голову ей на колени, она поглаживает его волосы.

– К чему все это, куколка? – весело спрашивает он. – В чем смысл?

Мне нечего сказать этому придурку, и я срулил. Маленький ублюдок шибко прикалывается устраивать идиотские спектакли. Неудивительно, что после всего вечеринка сошла на нет. Поэтому, когда Вольфганг и Марсия сказали, что пора сворачиваться, противиться никто не стал. Я с облегчением свалил от Голли, и когда Эльза предложила поехать с ней к Рольфу и Гретхен, уговаривать меня не пришлось.

До Рольфа пешком два шага. Как только мы вошли, он поднял руку и говорит:

– Я спать.

Гретхен пошла за ним, и мы с Эльзой остались в гостиной вдвоем.

– Пойдем в кровать? – спросил я, указывая на комнату, где Рольф предложил нам залечь.

– Только сначала ты кое-что проделаешь…

Музыка меня уже порядком утомила.

– Я бы пропустил… к тому же все пластинки я у Вольфганга оставил.

– Да нет, я про презерватив, резинку, для секса, – объяснила она, и я заржал, как полный идиот.

Повисла неуютная пауза.

– Я свои у Вольфганга оставил, – говорю.

Она сказала, что у Рольфа есть. Я постучал в дверь.

– Рольф, прости за беспокойство, но мне нужны, э, гондоны…

– Возьми здесь… – выдохнул Рольф.

Я зашел тихонько, смотрю, а они фачатся прямо на кровати, даже одеялом не прикрылись. Я отвернулся.

– На тумбочке… – пропыхтел он.

Им, похоже, по барабану, так что я подошел и взял парочку, потом еще один, на всякий пожарный. Я обернулся и метнул быстрый взгляд на Гретхен, которая, налаживаемая Рольфом, наградила меня сонной такой, коварной улыбочкой и едва сподобилась прикрыть ладошкой маленькую грудь. Я отвернулся и быстро ретировался.

В результате той ночью мне понадобился всего один презик, и я так и не кончил. Это все из-за таблеток, у меня от них такое иногда бывает. Пришлось постараться, чтоб успокоиться наконец, но процесс того стоил. В итоге она просто вытолкнула меня из себя.

– Просто обними меня, – сказала она, я послушался, и мы заснули.

После полового крушения разбудила нас Гретхен. Пока она одевалась, я сообразил, что уже, должно быть, довольно поздно. Они с Эльзой стали говорить по-немецки, всего я не понял, но общий смысл в том, что Эльзу, типа, к телефону. Она встала и надела мою футболку.

Я стал ждать, надеясь, что когда она вернется, то залезет обратно ко мне в кровать. Сложно представить себе более сексуальное зрелище, чем едва знакомая пташка в твоей футболке. Я натянул на себя покрывало.

– Мне нужно идти, у меня консультация, – объяснила она.

Вспоминаю, говорила, что учится на архитектора.

– А кто звонил?

– Гудрун. Она у Вольфганга.

– Что там с малышом Голли?

– Странный он, ваш друг, тот маленький. Гудрун сказала, что она хотела с ним остаться, но секса у них не было. Она сказала, что он не захотел с ней секса. Это необычно, она очень привлекательная. Большинство мужчин захотели бы заняться с ней сексом.

– Это точно, – говорю, но по ее реакции понимаю, что сказал не совсем то, что она хотела услышать. Надо было сказать: ну да, но с тобой захотели б еще больше, но сейчас это прозвучало бы говенно. Кроме того, мы прожарились полночи и теперь я понемногу выезжал на отхода. Часть мозга, отвечающая за секс, была уже пресыщена и благополучно отключилась. Теперь мне хотелось выпить по несколько кружек с пацанами.

Она оставила мне свой номер и отбыла в университет. Без нее мне все никак не устроиться, кровать кажется слишком большой и холодной. Я встал и обнаружил, что Рольф с Гретхен тоже ушли. Рольф оставил записку с аккуратно нарисованным планом, как добраться до Вольфганга.

Выйдя на воздух, я решил прогуляться и вывернул из проулка на большой проспект. Снова потеплело, бабье лето без боя не сдастся. Я зашел в большой пригородный торговый центр и нашел булочную. Выпил кофе, съел банан. Ощущая нехватку сахара в организме, я решил подлечиться большим куском шоколадного торта, который так и не доел, – слишком сытно.

Решив, что к дальнейшим прогулкам не готов, я нашел кеб и показал водителю адрес. Он указал мне на противоположную сторону улицы, и тут уж я узнал это место. Я уже пришел, только не тем, бля, путем. Не люблю географию со школы.

Голли у себя, Вольфганг и Марсия ушли по делам, а Терри с Билли отбыли в город. Надо думать, поехали встречаться с Хедрой и этой здоровенькой в платье, которая Билли понравилась.

Мы вышли и молча направились в местный бар. Снова слегка похолодало, и я накинул шерстяной джемпер, который до того был завязан на поясе. Голли надел кенгуруху и накрылся капюшоном. Я дрожу, хотя мне и не холодно. Покупаю две пинты. Мы садимся за столик возле камина.

– А где малышка Гудрун? – спрашиваю.

– Хуй знает.

Смотрю на Голли. Капюшон он так и не снял. Под глазами темные круги, и лицо как будто покрылось пятнами, но только с одной стороны. Сыпь какая-то.

– Такая сексапильная малышка, – говорю, – ну а как там та крупная телка в полосатом платье, за которой Биррелл ходил? Присунул уж, наверное?

Голли выплюнул жевку в огонь. Женщина за стойкой посмотрела на нас с отвращением. Мы немного выделяемся из общей массы: здесь все больше старички, семьи с детьми, красивые парочки.

– А не похуй ли, – раздраженно сказал Голли, сделал большой глоток и снял наконец капюшон.

– Ну что с тобой, – говорю, – ты был с красивой девушкой, ты ей очень понравился. Мы на отдыхе. Что, бля, за проблемы?

Он ничего не сказал, уставился в стол. Мне видна только макушка темно-каштановых неблестящих волос.

– Я не смог… с ней… понимаешь…

– Почему? Она бы вписалась!

Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза:

– Потому что у меня гребаный вирус, вот почему.

Тупо ударило в груди, и глаза мои замкнуло на его, казалось, на вечность, которая пролетела между двумя ударами сердца. Он запаниковал, затараторил:

– Знаешь только ты. Не говори ни Терри, ни Билли, понял? Никому не говори.

– Да… но…

– Обещаешь? Поклянись, мать твою!

В мозгу у меня лихорадочная пляска. Не может такого быть. Это же малыш Эндрю Гэллоуэй. Мой друг. Малыш Голли из Саутон-Мейнс, парнишка Сьюзен, брат Шины.

– Да… да… но как? Как, Энди?

– Шприц. Герыч. Я только пару раз поставился. Этого, похоже, достаточно. Я сам узнал на прошлой неделе, – сказал он и сделал большой глоток, но закашлялся и сплюнул немного пива в огонь. Зашипело.

Я обернулся, но тетушки за стойкой уже нет. На нас уставились несколько чуваков, но я зыркнул на них, и они отвели глаза. Энди Гэллоуэй. Поездки еще в детстве, потом первые путешествия без взрослых: Бернтисланд, Кингхорн, Уллапул, Блэкпул. Я, мои мама с папой, Голли. Футбол. Споры, драки. В детстве он всегда лазил, забирался на верхотуру. Деревьев в районе не было, поэтому он лазил по балконам, бетонным перекрытиям, карнизам. Его так и звали – обезьянка. Хитрая обезьянка.

И вот я смотрю на его тупое пятнистое лицо, в его пустые глаза, и мне кажется, что он стал кем-то совсем другим, кого раньше я не замечал. Это грязная обезьянка, и она сидит у него на загривке. Я снова смотрю на него сквозь мрачные линзы своих отходов. Ничего не могу с этим поделать, но Голли кажется мне грязным внутри. Он уже не похож на нашего Голли.

Откуда у меня такие реакции?

Я потягиваю пивко и смотрю на его профиль, а он пялится в огонь. Он сломан, он разбит. Я не хочу находиться с ним рядом, я хочу быть с Эльзой, вернуться к ней в кровать. Глядя на него, больше всего хочется, чтоб их сейчас здесь просто не было: ни его, ни Терри, ни Билли. Потому что они здесь чужие. А я свой. Я везде свой.

4

Приблизительно 2000: фестивальная атмосфера

Windows ’00

Услышав, что он устроился охранником, старинные знакомые смеялись в голос. Энди Нивен, древний приятель, после недоверчивой паузы снова стал подхихикивать.

– Дейв Гэллоуэй – охранник, – произнес он в энный раз, качая головой. – Я слыхал о браконьере, который заделался егерем, но это еще смешнее.

Впрочем, последнее время он мало с кем общался. Дейв Гэллоуэй избегал пабов, он не любил рассказывать старым друзьям о своем новом занятии. Расхлябанный пьяный разговор, и вот тебя уже сдали. Подобные ситуации уже не раз рушили его жизнь и жизни тех, кто от него зависел. Если б он был с ними, все могло бы сложиться иначе. Он думал о семье, из которой уже много лет как ушел, вспоминал, как Сьюзен сказала ему, чтоб он из неизбежности сделал наконец доброе дело – а именно съебался уже раз и навсегда. Потом и его дочь Шина сказала ему то же самое, она больше не хотела его видеть.

Они были очень похожи – Сьюзен и Шина, обе были сильные, а ему было и радостно и грустно одновременно.

Однако остался Эндрю, он до сих пор с ним встречался.

На этот раз он не собирался садиться в тюрьму за мошенничество, он просто попытался устроиться на работу. Теперь если он чего и потеряет, то только работу, но не свободу. Дейву больше не хотелось сидеть, слишком большая часть его жизни пропеклась за решеткой, слишком много повидал он тесных серых комнат, наполненных запахами и маниями чужих людей. Теперь он устроился на работу. Браконьер заделался егерем.

Вглядываясь в мониторы центра управления громадного жилого здания в одном из спальных районов, Дейв Гэллоуэй решил, что мониторы – это его окна в мир, черно-серый, бетонный внешний мир. Больше других он любил шестой монитор: камера давала общий план, и за панельной точкой открывался вид на реку.

Другие показывали мрачные коридоры, и лестницы, и входы в закрытые дворы. Видеонаблюдения редко записывались на пленку, ведь кому придет в голову просматривать их, если только на них не зафиксировалось убийство?

Жителям это тоже было известно. Дети просто охуевали. Совсем маленькие могли весь день простоять под камерами, корчить рожи, показывать средний палец. Иногда камеры залепляли, обычно это делали подростки в масках. Два монитора вообще не показывали. Никто не потрудился заменить сломанные камеры, к которым они были подключены.

В одной смене с Дейвом работал Альфи Мюррей, алкоголик на излечении и ярый последователь «АА».

– Даниэль еще не появлялась?

– Нет, тебе повезло.

Даниэль была молоденькой женщиной, которая, встав рано поутру, выходила голая на общий балкон и выставлялась перед одной из камер в ее корпусе. Губы ее шевелились, она что-то говорила в объектив. В отличие от Альфи Дейву Гэллоуэю было все равно, увидит он ее или нет. Зато больше всего ему хотелось узнать, что она там говорит, когда каждое утро смело выходит перед ними и нет на ней ничего, кроме улыбки на беззвучных устах.

Они даже подумывали навестить ее. Дейви был бы просто счастлив спросить, что за слова она там говорила. Однако это было бы крайне неосторожно. Она, возможно, стала бы все отрицать, а записи с этой камеры обычно не производились, исключая те периоды, когда какое-нибудь жестокое преступление провоцировало всплеск возмущения, так что доказать они ничего не смогли бы. Они могли бы сделать, что полагалось, – сообщить в полицию, но тогда она бы перестала, а этого они не хотели. Никто не жаловался и даже, похоже, не знал. Она никому не причиняла зла, а Альфи, надо сказать, вообще помогала неслабо.

В любом случае у Дейва не было никакого желания связываться с полицией. Он знал, что вскоре его узнают, поскольку в этом городе он в свое время был хорошо им известен. Кроме того, его смена уже заканчивалась, и скоро он пойдет поболтать с Эндрю.

Эдинбург, Шотландия

Вторник, 23.28

Покидание

Джус Терри Лоусон в который раз проклял своего старого приятеля Алека (Почту) Конноли, вытащил ногу из-под одеяла и потянулся ею за пределы кровати. Ноги обдало холодом, пальцы сжались. Вот осел. Конечно, здоровенная сорокадюймовая плоскоэкранная плазменная панель в идеальном состоянии, которую он стырил для Терри, была заябись. Молодец, Алек. Но безмозглый алкоголик и придурок забыл прихватить пульт дистанционного управления с хаты в Бартоне, которую в целом сработал весьма профессионально. Попытавшись переключиться с «Би-би-си-1» сразу на Четвертый канал, Терри почувствовал, как усилился дискомфорт и повысился уровень потливости. Скоро там начнется какой-то французский фильмец, где то жопами, то сиськами светят с завидной неизбежностью. Про Пятый канал можно просто забыть, как, впрочем, все и сделали.

Смешно, размышлял Терри, думая о снобах, которые приехали в город на Фестиваль. Пропечатай оголенную жопу или сиську в газете, которую читают гопники, и это сочтут угнетением женщины, покажи то же самое во французском кино – и они будут аплодировать и назовут это искусством. Так что по-настоящему вопрос, что считать искусством, должен стоять так: «На это хочется подрочить, и если да, то кому?» – думал Терри, изогнув спину и раздвинув ягодицы, чтобы пердануть в полную силу.

Погружаясь обратно в кровать, смакуя набирающий силу теплый кисловатый аромат, Терри подпер себя подушками. Комнату освещал экран. Открыв маленький холодильник рядом с кроватью, он вытащил и открыл банку «Ред-страйпс». Заканчивается, подметил он. Он сделал первый глоток ценителя, затем присосался полным ртом. Взял мобильный, позвонил матери, смотревшей внизу «Ист-эндеров», запись вчерашней серии, которую она пропустила за игрой в бинго. Стали зудеть геморройные шишаки, возможно, бздеж вызвал раздражение. Повернувшись на бок, Терри оттянул ягодицу и отодвинул одеяло, чтобы дать возможность холодному воздуху освежить сраку.

Элис Ульрих взяла телефон, ожидая услышать свою дочь Ивон. Элис оставила фамилию второго мужа потому, что хоть он, как и ее первый мужик, и дал деру, в его случае скрываясь от немалых карточных долгов, по крайней мере, не оставил ей такого кровопийцу сына. Элис было крайне неприятно услышать, что это звонит ее сын сверху по своему мобильнику.

– Послушай, ма, когда в следующий раз пойдешь наверх пописать или че, принеси несколько банок пива из большого холодильника. А то мой личный запасец уже почти иссяк… – Терри услышал на том конце недоверчивое молчание. – Ну, когда в туалет пойдешь, прихвати. Я просто уже тут устроился.

Она повесила трубку. Сценарий этот был ей знаком. Но на сей раз в ней что-то резко переменилось. В фокусе оказалась вся жестокая правда ее жизни, и, нажав на паузу, чтобы исполнить то, что предрешил неумолимый жребий, она пошла на кухню и достала из холодильника шесть холодных банок. Медленно поднявшись по лестнице, Элис вошла с провиантом, как делала прежде столько раз. В комнате стояла привычная вонь: жопные газы, запах несвежих носков, молофьи. Обычно она выражала слабый протест, сгружая все на тумбочку, но на этот раз нет, она обошла кровать и сложила все мальчику в холодильничек. Ей был виден только силуэт его мелких кудряшек. Что касается Терри, то он смутно ощутил ее присутствие, боковым зрением зафиксировав какой-то раздражитель.

– Спасибо, – нетерпеливо процедил он, не отрываясь от телевизора.

Покинув комнату, Элис пошла в свою спальню, забралась на кровать и стащила со шкафа старый чемодан. Медленно и разборчиво она сложила вещи, стараясь не помять одежду, затем оттащила чемодан в коридор. Позвонила подруге, вызвала такси, в ожидании которого стала искать листок бумаги, чтобы написать записку. Бумаги она не нашла, поэтому разорвала пакет из-под кукурузных хлопьев. На обратной стороне нацарапала записку и оставила на серванте.

Дорогой Терри!

Долгие годы я ждала, что ты уедешь из этого дома.

Когда вы поженились с малышкой Люси, я подумала: слава богу.

Но это длилось недолго. Потом была эта Вивиан… опять ничего.

Поэтому уезжаю я. Квартиру оставляю на тебя. В райсовете скажи, что я покончила с собой. Господь знает, эта мысль достаточно часто меня посещала. Следи за собой. Ешь побольше зелени и поменьше этих помоев. Мусорщик приезжает по вторникам и пятницам.

Береги себя.

С любовью, мама.

P. S. Не пытайся меня найти.

С утра Терри разбудил «Большой завтрак». Эта Денис Ван Бол. Фу ты, еб твою. Впрочем, разок можно. Из ящика просто не вылезает: в «Гладиаторах» – она, в «Празднике»… да везде. Зарабатывает, сучка. Не стоило ей только химию делать, ему она блондинкой больше нравилась. Последнее время она поднабрала, так, во всяком случае, смотрится. Джентльмены предпочитают блондинок, самодовольно подумал он. Он и Род Стюарт. Этот Джонни Воган хорош, но с такой работой кто хошь справится, решил он. Хотя на хуй, еще вставать в такую рань. Подкидываться по утрянке и городить всякую хуйню на весь свет. Прямо как он, когда соки-воды развозил! Не, на фиг. Терри позвонил маме по мобильному, чтоб она принесла ему чаю и тостов. Не помешало б и вареное яйцо. Телефон звякнул внизу раз, другой, третий. Старушка, должно быть, по магазинам пошла.

Он встал, обвязал вокруг богатой талии банное полотенце и спустился вниз, где и обнаружил записку. Держа ее в одной руке, другой он придерживал полотенце и пялился на картонку, не веря своим глазам.

Совсем ебанулась, сказал он про себя.

Терри принудили действовать. Ему пришлось выйти за едой. На улице стоял холод, кроме того, Терри никогда жаворонком не был. Промозглый воздух цапнул его сквозь полинялую, изношенную футболку с надписью «Smile if you feel sexy».[47] Не лето, а сплошное разочарование: на дворе август, а холод, как в ноябре. Местные лавчонки – на фиг, лучше прогуляться бодренько. В одной стороне Стенхаус, в другой Сайтхилл. Сайтхилл, решил он и покатился в сторону больших домов. А что, Сайтхилл ничего на самом деле, он ему всегда нравился.

Однако это утро довольно быстро выбило его из колеи, на хуй. Когда он прошел под виадуком и быстро направился к торговому центру, ему казалось, что он видит свой район глазами изнеженного гомика из паблик-скул, автора статей на злободневные социальные темы, которые изредка появлялись на газетных разворотах. Повсюду собачье дерьмо, битое стекло, стены исписаны, оглушенные валиумом молодые мамаши толкают перед собой коляски с орущими детьми, снуют краснорожие алканы, скучающая молодежь вышла по таблетки да порошки. Терри недоумевал: то ли это от общей подавленности, то ли оттого, что уж очень давно он не ходил в магазин за продуктами.

Чего это ей моча в голову ударила, размышлял он. Последнее время она вообще чудила, но ведь она, заметьте, как раз достигла возраста между пятьюдесятью и шестьюдесятью, который, как полагал Терри, для женщины весьма опасен.

Клуб «Фриндж»

Рэб Биррелл вылез из такси и, почти не разгибаясь, пересек короткое расстояние между поребриком и входом в клуб «Фриндж». Он чувствовал себя алкоголиком, тайком пробирающимся в винник. Если б мимо проходил кто-нибудь из его знакомых… едва ли это возможно. Впрочем, такие пошли времена, что своего пацана где угодно можно встретить. Рейверы и фанаты в первобытном виде поизвелись. Им на смену пришел более информированный класс обычных тусовщиков, способных самым непостижимым образом оказаться в месте, где вы меньше всего ожидали их встретить. Бирреллу представилась причудливая картина: «Фриндж» полон колбасеров – тайных поклонников искусства. Сам Рэб в искусстве мало чего понимал, зато ему сильно нравилась атмосфера Фестиваля, бодрая суета, в которую погрузился город.

Его друг Энди, с которым они снимали квартиру, проследовал за ним. Рэб засветил две клубные карты, которые ему организовал его брат Билли. Он же достал ему два билета на закрытую премьеру фильма, который им обоим понравился. Рэб Биррелл оглядел компанию присутствующих здесь лондонских деятелей искусств и медиа. На три фестивальные недели эти упыри сподобились даже открыть отделения собственных клубов, чтобы не дай бог не выйти за пределы круга тех мудил, с которыми они непрерывно надрачивают друг другу все остальное время. Биррелла бесило, что именно этот класс людей, по сути, решал, что тебе читать, смотреть и слушать. Он метал критические оценивающие взоры. Большой специалист по классовой борьбе, всякий раз, когда какой-нибудь взгляд, жест, реплика или акцент совпадали с его ожиданиями, он с удовлетворением извращенца смаковал подтверждение невеселых прогнозов.

Энди прочитал презрение на его лице и, передразнивая его выражение, сказал:

– Угомонитесь, мистер Биррелл.

– Тебе-то что, ты в Эдинбургской академии учился, – подколол Рэб, заценивая парочку симпатичных женщин у барной стойки.

– Вот именно. Мне от этого не легче. Я ходил в школу с такими вот упырями, – ответил Энди.

– Значит, тебе будет легче найти с ними общий язык, так что заказывай выпивку, иди к тем пташкам и начинай съем.

Энди возвел глаза к небу, изображая покорность, и Рэб уже собрался двигаться, как почувствовал руку на своем плече.

– А мне говорили, что гопников сюда не пускают, – ухмыльнулся ему огромный детина.

Рэб сам был метр восемьдесят, но рядом с этим гигантом почувствовал себя лилипутом. Притом – ни грамма жира, сплошные мускулы.

– Хуя себе, Лексо, как дела, чувак? – улыбнулся Рэб.

– Неплохо. Пойдем выпьем по бокалу шампанского, – сказал Лексо, указывая на угол, где Рэб отсканировал мужчинку пидорского вида и двух женщин, одной в районе двадцати, другой – лет тридцать.

– Это придурки из телекомпании. Они снимают документальный фильм о фанатах. Вот, вписали меня консультантом.

Рэб с одобрением отметил желтую яхтенную куртку «Пол-энд-Шарк», в которой щеголял Лексо. Одна из тех двусторонних моделей, что вошли в обращение как средство для запутывания следов еще в стародавние времена. Он вспомнил представление, которое устраивал мэтр Конрад Дональдсон: «Вы утверждаете, что обвиняемый был в красной куртке, потом в черной. Тем временем на другом была черная куртка, которая каким-то чудом обернулась синей. Вы признали, что употребляли алкоголь. Принимали ли вы другие психотропные средства в тот вечер?»

Обвинение выразило протест, и вопрос был снят, однако пятно уже было не смыть. Лексо и Гоусти всегда требовали от пацанов качественного прикида. Однажды они отослали двух известных бойцов домой из-за того только, что на них были джинсы и куртки от Томми Хилфигера («гопника Хилфигера»). «Лучше удавиться, чем так наряжаться, – припечатал Гоусти, – нужно держать марку. Вы ж не из деревни, в конце концов».

С тех пор как его друг Гоусти пал от рук копов, Лексо стал более-менее законопослушным.

– Пойдешь завтра на Истер-роуд? – спросил Рэб.

– Нет, я там уже сто лет не был, – закачал головой Лексо.

Биррелл кивнул задумчиво. Такие времена настали, что старичков действительно легче встретить в клубе «Фриндж», чем на Истер-роуд.

Рэб и Энди выпили из высоких узких бокалов, после чего откланялись. У Лексо были свои дела: представляя их, он сделал свое шоу и уже потихоньку стал вытеснять из компании. Рэб долгое время прожил в одной комнате со своим старшим братом Билли и лучше других понимал, как долго можно удерживать внимание крутого пацана. Что бы они ни брали, что бы ни давали, делают они это в соответствии с собственными правилами. Попытки заставить обратить на себя внимание назойливыми разговорами их только раздражают. Кроме того, Рэбу Бирреллу довольно противно было наблюдать, как эти телевизионщики ловили каждое слово Лексо, как загорались их глаза, когда тот рассказывал истории своей жизни, специально отобранные и искусно составленные, чтобы изобразить его самого великим вождем, одерживающим великолепные кулачные победы над всеми и каждым. Когда Рэб и Энди уже уходили, Лексо сказал:

– Скажи своему брату, что я о нем спрашивал.

Рэб представлял себе комментарии, которые Лексо выдаст любопытным медиатипам, что-нибудь вроде: н-да, этот Рэб Биррелл, нормальный такой чувачок. Пару сезонов подтусовывал с фанатами, но топ-боем никогда не был. Смышленый, учится теперь в колледже, так говорят. Вот брат его, Билли, совсем другая история. Был в свое время хорошим боксером…

С Билли всегда была другая история. Рэб подумал о конверте, который тот дал ему несколько дней назад, дома у родителей. Там было две клубные карты «Фриндж», два билета в кино и пять сотен фунтов. Он посмотрел вниз и почувствовал, как пачка оттопыривает карман его «левисов».

– Мне это не нужно, – ответил он, даже не попытавшись вернуть конверт.

Билли отмахнулся и поднял руки.

– Бери. Гульнешь на Фестивале. Студентам не до жиру, – добавил он.

Сандра кивнула в знак согласия. Вулли зависал в компьютере, ползал по Интернету. Большую часть времени он проводил, разглядывая различные сайты на компьютере, который им купил Билли. С тех пор как его отправили на пенсию, Интернет и стряпня стали его равновеликими навязчивыми идеями.

– Да ладно, Рэб, для меня это ничто. Я не стал бы делать таких подарков, если б не мог себе этого позволить, – упрашивал Билли.

И он вовсе не рисовался, ну, может, совсем чуть-чуть, но, в сущности, он просто был самим собой. Он помогал близким ему людям просто потому, что мог, вот и все. Но, заметив на лице матери пресыщенно-снисходительное выражение, он подумал, почему нельзя было сделать это не при всех, наедине. Засовывая конверт в карман, он выдавил увечное «спсибо» и подумал, как это странно, когда твой собственный брат является одновременно и твоим героем, и смертельным обидчиком.

Билли в таком месте был бы абсолютно расслаблен, в своей стихии, как вот сейчас Лексо. А вот Рэб поднапрягся. Неплохо было бы отправиться сейчас в «Стюарт» или «Резерфорд», подумал он. Там должно быть полно фестивального сброда: сидят глушат, типа, трущобы изучают.

Где-то в районе Голубых гор, Новый Южный Уэльс, Австралия

Вторник, 19.38

Хочу, чтоб все это уже закончилось. Фигачишь до упора, потому что хочется почувствовать или увидеть что-нибудь новенькое, но длится это недолго. Я больше не могу так, не могу столько, потому что дошел до момента, когда это уже ничему меня не может научить. Это уже просто борьба какая-то. Чему, бля, я могу научиться, не спав несколько дней подряд? Это как в детстве, когда мы кружились и кружились на одном месте до потери сознания, а потом лежали на траве перед домом, голова кружилась, подташнивало, а отдышавшись, начинали снова. Взрослые, вышедшие посидеть на солнышке, говорили, чтоб мы прекратили. Они знали, что мы просто охуеваем и что никакого просветления сознания за этим не последует. Было время, когда я считал, что они просто не хотели, чтоб мы получили доступ в некий тайный мир, но теперь я понимаю, что им просто в лом было прибирать за нами, блюющими замарашками.

И вот я занимаюсь тем же, вру сам себе во имя забвения. Я, скорее, хочу видеть не больше, а меньше, поэтому я так и обфигачился. Подытожим: я охуеваю без видимых на то причин.

шшшшуууууумммм

Впирает жестко, все таблы и марки, что я запитал. Все порошки, что я пустил по носопырке.

жжжжуууууухххх

Я кричу, чтоб услышать, как мой голос отзовется эхом в Голубых горах, но я даже не вижу других объебосов, хоть и нахожусь прямо среди них. Не вижу я и густой пышной листвы, что окружает поляну, где мы устроили танцы. Нет, я кричу, но даже собственного голоса не слышу, и никто не слышит сквозь беспрестанную пульсацию баса, и я чувствую, как содержимое кишок покидает меня и мягкая земля несется и плашмя бьет по лицу.

Эдинбург, Шотландия

Среда, 11.14

Письмо матери, Алек Почта

У Терри возникли проблемы. Серьезные проблемы. Всю жизнь о нем заботились женщины. И вот его мать ушла. Ушла, как прежде ушла жена. С бывшей она сохранила хорошие отношения ради внука Джейсона, во всяком случае так говорила старая перечница. Возможно, она обговорила свой план с Люси и они вступили в тайный сговор против него под покровительством этого здорового дебила, с которым снюхалась Люси. Впрочем, если быть до конца честным, он никогда эти отношения всерьез не воспринимал. Для него это был не более чем перепихон с симпотной телочкой, которая умела принарядиться на выход. Все это длилось год, что примерно на год дольше, чем должно бы, если б на свет не явился ребенок. С Вивиан все было иначе. Маленькое сокровище, а он так паршиво с ней обращался. Она была его единственной постоянной девушкой. Три года. Любил ее, но обращался паршиво, а она всегда прощала. Любил и уважал настолько, чтобы понимать, что он подпорченный фрукт и только переводит ее время, и он оставил ее, чтоб она пошла своей дорогой. После той ночи на мосту он сошел с рельсов. Да ни хуя он на рельсах-то и не стоял, о чем он говорит?

Потом еще случались короткие, эпизодические сожительства. Находились женщины, готовые пустить его к себе, но довольно быстро они понимали, что проблемы, приведшие их к употреблению валиума, прозака и прочих транквилизаторов, бледнеют перед новым положением вещей. В его сознании их лица слились в одну размытую недовольную физиономию. Не проходило и месяца, как они брали себя в руки, и он вылетал обратно к мамочке. И вот она ушла сама. Терри попробовал рассмотреть этот факт с разных сторон. Как ни крути – его кинули. Собственная мать. Что происходит с женщинами? Что за проблемы? Его бросили, но не все. Зазвонил телефон, это был его корешок Алек Почта.

– …Терри… – сухо прохрипел он в трубку.

Терри достаточно хорошо знал Алека, чтоб различить чудовищный бодун. Впрочем, это не требовало особых логических способностей, ведь у Алека было всего два рабочих режима: бухой и с бодуна. Сам факт его существования на планете последние несколько лет ставит под сомнение всякие изыскания в области физиологии и медицины. Прозвище Почта Алек получил после того, как недолгое время вполне легально проработал в штате Королевской почты.

– Так-так, Алек. Четыре всадника Апокалипсиса снова на хребет присели?

– Если б только четыре, еб твою, – простонал Алек, – голова раскалывается. Слушай, Терри, мне нужно помочь тут с одной работкой, нормальной, типа, не блатной, – добавил он, почти извиняясь.

– Иди ты, – недоверчиво сказал Терри, – да когда ты чем-то неподсудным зарабатывал, джентльмен ебаный удачи?

– Не гундось, – отрезал Алек, – встречаемся в «Райри» через полчаса.

Терри пошел переодеться. Поднялся по лестнице, зашел в спальню, по дороге критически осматривая свое жилище. Теперь ему придется тащить весь дом на себе, это не просто гемор, это конкретная запара. Впрочем, старушка, может, еще придет в себя.

Бегло осмотрев квартиру, Терри пришел к выводу, что стеклопакеты, которые поставил райсовет, – это серьезная простава. Стало много теплее и тише. Заметим, между прочим, что сырое пятно под подоконником не просохло до сих пор. Уже несколько раз приходили, что-то заделывали, но, сучка, опять проступает. Пятно напомнило ему об Алеке. Терри пришлось признать, что пора делать косметический ремонт. Только в его комнате – богато. Плакат с чешущей задницу теннисисткой, другой, изображающий обнаженную женщину, вписанную в профиль Фрейда, «что у мужчины на уме». Дебби Харри периода конца семидесятых, Мадонна начала восьмидесятых. Теперь у него еще есть «Олл сейнтз». Сытные телы. «Спайс-герлз» – таких можно встретить в «Лорде Томе» или любой забегаловке на Лотиан-роуд. На стенку имеет смысл вешать только классных, недоступных телок. Порножурналы Терри покупал, только если обнаженной там позировала недоступная звезда.

«Балморал»

Моложавая женщина с бледным напряженным лицом сидела нога на ногу на кровати гостиничного номера. Оторвавшись от журнала, она зажгла сигарету, рассеянно оглянулась, ни на чем не сосредотачивая взгляд, и выпустила колечко дыма. Ничего особенного – номер как номер. Она поднялась, чтобы выглянуть в окно, и увидела возвышающийся над ней замок. Сам по себе факт не вполне обычный, сейчас он ее не впечатлял. Вид из окна для нее стал таким же скучным и двухмерным, как фотообои.

– Еще один город, – задумчиво прошептала она.

В дверь постучали уверенно и ритмично, и крепко сбитый мужчина вошел в номер. У него была стрижка «ежик» и очки в серебряной оправе.

– Дорогая, все в порядке? – поинтересовался он.

– Да вроде.

– Пора звонить Тейлору и идти ужинать.

– Я не голодна.

Она кажется такой маленькой на этой массивной кровати, подумал мужчина, задержавшись взглядом на ее обнаженных предплечьях. Под кожей ни мясинки, и наблюдение это встрепенуло его собственную пышную плоть. Голова – обтянутый пластикоподобной кожей череп. Она дотянулась до тумбочки и стряхнула пепел в пепельницу, а он вспомнил, как выебал ее, всего лишь однажды, и как давно это было. Она не слишком концентрировалась и, в общем, не кончила. Он так и не смог пробудить в ней страсти и после всего чувствовал себя унылым попрошайкой, которому выдали милостыню. Грубое оскорбление. Но он сам виноват, спутал дело с удовольствием; впрочем, последнего-то и не получилось.

Тогда примерно эта фигня с расстройством аппетита и началась. Франклин напрягся, подвис на секунду, понимая, что готов в стотысячный раз повторить сцену, которая в стотысячный же раз ни к чему не приведет.

– Послушай, Катрин, ты же знаешь, что сказал доктор. Ты должна есть. Не будешь есть – помрешь… – неуверенно сказал он, опустив слово «мясо». Сейчас оно казалось совсем неуместным.

Она быстро взглянула на него и отвела пустой взор. При определенном свете ее умиротворенное выражение уже походило на посмертную маску. Франклин испытал обычный отлив смирения.

– Сейчас позвоню консьержу…

Он поднял трубку и заказал клубный сэндвич и кофейник.

– Я думала, вы с Тейлором пойдете ужинать, – сказала Катрин.

– Это тебе, – сказал он, безуспешно стараясь прикрыть болезненное обострение убаюкивающим смирительным покрывалом.

– Я не хочу.

– Ну попробуй, детка, пожалуйста! Попробуешь? Ради меня, – взмолился он, тыкая в себя пальцем.

Но Катрин Джойнер была уже далеко. Она едва заметила, как ее старинный друг и менеджер Митчелл Франклин Дилэни-младший вышел из номера.

Хер наружу для девчонок

– Хер наружу для девчонок! – крикнула Лиза студенческого вида парням, которые проходили мимо них по вагону.

Один струхнул и раскраснелся, другой – посмотрел на них и улыбнулся. Когда жертвы перешли в следующий вагон, Энджи и Шела звучно захихикали. Шарлин, которая была моложе своих подружек (им было лет по двадцать пять), выдавила натужную улыбочку. Они часто шутили насчет «малышки Шарлин» и какое растлевающее воздействие они на нее оказывают. Шарлин так полагала, что эти трое кого хочешь растлят.

– То ж подсосы сопливые, – сказала Энджи, качая головой и убирая со лба копну каштановых кудряшек.

Здоровенное круглое лицо, залепленное косметикой, крупные руки с неприятно длинными красно-желтыми искусственными ногтями, которые она налепила на Ибице. При ней Шарлин чувствовала себя маленькой девочкой, и иногда ей ужасно хотелось зарыться в убежище ее огромной груди, которая, казалось, минут на десять предвосхищает вход ее подруги в любое помещение.

Лиза встала, и Энджи с Шелой мгновенно затарахтели.

– Уж не в погоню ли ты за сопляками собралась? Ебливая сучка, – усмехнулась Шела.

Шела высокая, долговязая, с короткими, торчащими как шипы прядями крашенных перекисью волос, тонких и сухих, как она сама. Пьет и ест, как свинья, а все равно худая, фигура как у плечиков. Перематерит и перепьет любого заядлого бухарика и матерщинника. Энджи не нравилось, что все, кроме нее, могли есть и пить, что захотят, а стоило ей только посмотреть на пакетик чипсов, как это уже отображалось на весах.

– Я что, пизданутая, – сказала Лиза, при этом хитровато так кивнула, – пойду в сортир покурю. – И она двинулась, преувеличенно раскачивая бедрами, пародируя модель на подиуме. Она коротко обернулась, чтоб оценить реакцию своих подруг, и подивилась на их средиземноморский загар; как хорошо с ним выглядишь и чувствуешь себя. Это стоит того, несмотря на риск заболеть раком кожи, а к сорока стать похожей на старую высохшую сливу. Поживем – увидим.

Энджи подмигнула Шарлин.

– Ты жопой можешь губы накрасить, – крикнула она вслед Лизе и, повернувшись к Шеле и Шарлин, спросила: – Вы сомневаетесь, что эта корова пошла выменем махать перед рыбаком в лодке?

– Да, она еще нескоро на землю после Ибицы спустится. Прос-с-ститутка, – засмеялась Шела.

У Шарлин заныло в груди от одной мысли, что все это заканчивается. Не оттого, что заканчивается отпуск, и даже не оттого, что придется идти на работу: у нее есть столько историй, что на какое-то время сносная жизнь ей обеспечена. Ей было больно оттого, что они не будут вместе каждый день. Она будет скучать по ним, особенно по Лизе. Забавно, но именно ее она знала очень давно. Они вместе работали в комитете по транспорту. Лиза с ней тогда особо даже не разговаривала, и Шарлин думала, что она для нее слишком молодая и не слишком прикольная. Потом Лиза собрала вещички и отбыла в Индию. И только в прошлом году, когда Лиза вернулась в Эдинбург, она наконец подружились с Шарлин, которая к тому времени уже затусовала с ее старыми корефанками Энджи и Шелой. Шарлин думала, что Лизе будет сложно принять ее. Однако случилось обратное, и они быстро стали близкими друзьями. Лиза – та еще машина.

– Так она ж сказала, что хочет вечером куда-нибудь пойти, Фестиваль ведь в разгаре, – сказала Шарлин.

– На хуй, я пойду спать, – сказала Шела, вытаскивая из уголка глаза крошку со сна.

– Одна? – дразнилась Энджи.

– Это точно. С меня довольно. У некоторых из нас между ног нормальные пихвы, клуша, а не тоннель под Ла-Маншем. Если б ко мне домой пришел этот Леонардо Ди Каприо с пятью граммами кокоса и двумя бутылками «баккарди» и сказал: «Пойдем, детка, в кровать», я бы обернулась и ответила: «Дружище, давай как-нибудь в другой раз».

Шарлин, испытывая нездоровую ажитацию, смотрела, как Шела вытянула из глаза козявочку, скатала ее и выкинула. Шарлин старалась, чтоб кривляния подруги не слишком ее обламывали. Ибица с этой тусой – место не для слабых духом, и временами ей казалось, что это уже слишком.

Итоговый счет говорил сам за себя: 8, 6, 5 и 1.

Один – понятно, это Шарлин. Было еще два, с которыми она не дошла до финала, один из них был куда лучше, чем то напряженное тырканье, которое в итоге случилось. Даже в отпуске Шарлин ненавидела случки на одну ночь.

Тот парень обпотел и облизал ее с ног до головы и рубанулся, как только выпустил заряд в гондон, который еще и натягивал с кривой рожей. Она была пьяна, но, как только он начал, пожалела, что не напилась еще больше.

Утром он встал рано, оделся и сказал:

– До скорого, Шарлотта.

Даже парень, с которым у нее был только петтинг, и тот звал ее Арлин и наблевал на пол в ее спальне в шале. Это тот, что потом еще обозлился и сказал, что она со странностями, потому только, что она не захотела с ним фачиться.

Сан-Антонио – не место для слабых духом.

И вот она возвращается домой к маме.

Энджи потеряла сережку с большим таким кольцом, и Шарлин думала, что стоит об этом напомнить, но Энджи заговорила первой.

– Да уж, довольно с меня хуев. Лиз – другое дело. Она спать не пойдет, к себе во всяком случае. Что за баба?

– Секс-машина. Оттарабасить парня из Транента в сортире самолета уже на обратном пути. Из Транента! Лететь на другой конец света, чтоб заняться этим с чуваком из Транента! – с ужасом сказала Шарлин.

Тут она вздрогнула. Затем они туда и поехали, чтоб пофачиться. А у нее была всего одна случка, и то говенная. И теперь они станут это обсуждать.

Энджи закинула в рот жевачку.

– Да, но ты сама виновата, потащила ее на «Манумишн» в последнюю ночь, вот она там вся и промаслилась.

– Ну дак, когда эта парочка принялась совокупляться, я не знала куда глаза девать, – сказала Шарлин, вздохнув свободно, что по ней не прошлись.

Шела взглянула на нее и, потягивая водку с колой, замешанную еще в аэропорту Ньюкасла, рассмеялась:

– Как не знала: парнишке этому прямо под сраку!

В туалете Лиза оттянула по краям светлую шевелюру, чтобы добраться до темных корней. Пора уже подкрашивать. Сама она этим никогда не занималась, Энджи постарается записать ее на следующую неделю. Чтобы вовремя убрать секущиеся кончики и поддерживать волосы в приличном состоянии, нужен профессионал. Любыми средствами следует избегать домашних потуг, от которых волосы станут либо жирными, либо пересушенными.

От солнца у нее выступили веснушки. Лиза задрала кофту – осмотреть линию загара. Чтобы начать загорать без верха, потребовалась пара дней, и вот теперь, когда загар стал наконец ровным, нужно лететь домой на гребаном самолете, чтоб на следующей неделе пойти на работу в заебавший центр телефонных заказов в «Скотиш спинстерс». Увидимся на будущий год.

На будущий год сиськи будут загорать с первого же дня. Лизе всегда хотелось иметь сиськи побольше. Один задротыш сказал ей однажды: «Будь у тебя сиськи побольше, фигура была б идеальная». Отвесил, типа, комплимент, мать его. Она парировала, сказав, что, если б шланг у него был такой же длинный, как нос, он тоже был бы ничего. Ебырь тоскливый, у него тут же началась паранойя, он стал весь такой застенчивый и угловатый. Некоторые вставляли как надо, но когда их самих взъебывали – они стухали моментально. Хуже всех были красавчики: эгоцентричные зануды, нарциссы бесхарактерные. Но опять же, если перефачиться с уродами, страдала самооценка. Это, конечно, проблема, но из тех, что лучше иметь.

Малышка Шарлин в отпуске вела себя немного странно. Лиза подозревала, что все это было для нее немного слишком. Она удивлялась себе, с какой заботой отнеслась к младшей подруге. Когда они ходили в «Вест-Энд» в Сан-Антонио, она, как мама клуша, приглядывала за ней всякий раз, как разношерстная компания в шортах и футболках пастельных тонов подкатывала к ним, сверкая полными надежды глумливыми ухмылками. Среди таких всегда попадался какой-нибудь недоносок, который направлялся прямиком к Шарлин. Подруга ее была маленькой брюнеткой. Тип «темной ирландки», как она говорила, делал ее похожей на цыганку. Это с материнской стороны. Ее по всем меркам симпатичное лицо и богатый бюст предполагали живейшую сексуальность, но была в ней какая-то серьезность, какая-то неуверенность. Видно было, что все это ее смущает, хоть она и старалась вписаться изо всех сил.

Внизу, под окном вагона, проплывал Бервик. Сколько раз Шарлин видела этот городок из окна, и все равно он производил на нее впечатление. Помнится, как-то, возвращаясь из Ньюкасла с вечеринки, она решилась сойти и исследовать его. Городок оказался вполне приятный, но лучше всего смотреть на него из поезда.

Энджи толканула Шарлин локтем, когда та взяла у Шелы бутылку.

– Эта-то тоже не в себе, – она покосилась на Шелу, – почти такая же, как ты. Помнишь, как ты жарилась с тем чуваком в Бастере?

– Ах… да, тетка, – устало ответила Шела. Она не была в состоянии вспомнить, когда точно это было, зато почувствовала настроение Энджи.

– Да он был бухой!

Теперь Шела вспомнила. Лучше рассказать самой, чем выслушивать версию Энджи.

– Ну да, мы пошли к нему, но у него так и не встал. С утра я встаю, одеваюсь, а он такой весь игривый, присунуть хочет. Ну я его и послала.

– Это никуда не годится, – сказала Энджи, понимая, что это не та история, которую она имела в виду. Но так как она уже поднабралась и забыла оригинальную версию, эта тоже сойдет. – Ладно еще когда глаза залиты, но утром, по трезвянке, тем более ночью у него еще и не встал.

– Я и говорю. Это как спать с незнакомым. Будто я шлюха какая-нибудь. Я сказала, чтоб он отъебался, тебе дали шанс, сынок, но ты не смог его реализовать. А знаете, что она сказала, – Шела указала в сторону, куда ушла Лиза, – она сказала, что я сбрендила. Сказала, что нужно было дать ему утром. Я говорю, в пизду, мне пришлось восемь «даймонд-уайтс» заглотить, чтобы с ним поцеловаться. Не собираюсь фачиться с неизвестным уродом, у которого бодун вместо гондона.

В этот момент вернулась Лиза и в сомнении закатила глаза, проскальзывая на свое место рядом с Шелой.

Шарлин с тоской посмотрела в окно, когда поезд проезжал мимо бервикширского побережья.

– Может, она и права. Тут все дело в мочеточнике. После бухой ночи у пацанов дольше стоит. Я об этом читала. Через это дело моя мама сто лет не могла уйти от отца, даже когда он уже совсем спился. Он просыпался поутру и налаживал ей с пьяного стояка. Она-то думала, это значит, что он ее все еще любит. Это не более чем химическая потребность. Он бы и в бутылку вставил, если б там было достаточно тепло и мягко.

Все почувствовали, что Шарлин сказала лишнего. Наступила долгая нервная тишина, Шарлин подергивалась, пока Лиза не произнесла преспокойно:

– Хорошо, что не бутылкой.

Для такой шутки смех был слишком громкий, но для катарсиса – в самый раз. В эту минуту в размякшем от алкоголя мозгу Лизы начали появляться мутные нездоровые мысли о Шарлин и ее отце.

Лиза посмотрела в глаза Шарлин. Темные, ввалившиеся, впрочем, как и у Шелы, и у Энджи, и, конечно же, у нее самой. Будут тут круги под глазами, конечно, они ж отрывались весь отпуск. Но глаза Шарлин чем-то отличались, в них читалась какая-то неотступная боль. Это ее и напугало, и озаботило.

Звукозаписывающая компания

Франклин Дилэни сидел с Колином Тейлором в людном кафе-баре на Маркет-стрит в Эдинбурге. Интерьер был не в его вкусе: неброский, как будто замалчивающий свою стильность; такое место можно обнаружить в модном квартале любого западного города.

– Катрин все мозги мне проебала, – доверительно сказал он.

Франклин пожалел об этом признании, как только его сделал. Тейлор был человек малосимпатичный, основной интерес – нажива. Одежда его смотрелась дорого, но слишком неношеной, нетронутой, чтобы походить на костюм живого человека. Он был как манекен, и шмотки его подтверждали статус полуфабрикатного эталона корпоративных правил. Зато голос был вполне настоящий.

– Она должна есть, иначе скопытится, на хуй. – Он устало покачал головой. – Вот бы она передознулась – всем бы такую услугу оказала!

Менеджер Катрин Джойнер резко взглянул на директора ее звукозаписывающей компании. С этим английским мешком говна никогда не поймешь, когда он на понт берет. Он уже давно пытался овладеть британской традицией иронии и сарказма, но так и не преуспел.

На этот раз Тейлор не понтовался.

– Мне это осточертело. Если она крякнет, мы хотя бы на несколько пунктов продвинемся. Хватит с меня этой примадонны, – усмехнулся он, неодобрительно поглядывая на салат, который перед ним поставила официантка.

Он старался приобщиться к здоровой пище, но она оказалась не слишком аппетитной. Бифштекс Франклина смотрелся куда лучше, хотя этот янки гребаный и не заметил. Еще начнет, как обычно, сетовать на качество британской еды. Тейлор наблюдал за Дилэни. К американцам он никогда пристрастия не испытывал. Большинство из тех, что встречались ему в музыкальном бизнесе, были задротами-середнячками, которые хотели, чтоб все было как в США.

– Она до сих пор величайшая белая певица в мире. – Франклин почувствовал, как голос скакнул вверх, как бывало всегда, когда он принимал оборону. Тейлор ему никогда не нравился. На его место можно было бы поставить любого пидора из звукозаписывающей компании, каких он повидал немало. У сучки свои проблемы – она ебанутая, однако ему следовало бы проявлять больше уважения к ее таланту, который принес его жопной компании немало бабок, а ему – всеобщее признание. Хоть теперь кажется, что это было давным-давно.

– Да, конечно, – Тейлор пожал плечами, – жаль только, что это не подтверждается продажами.

– На новом альбоме есть несколько отличных номеров, но начинать с «Предана тобой» было ошибкой. Этот сингл ни за что не стали бы крутить по радио. «Женщина-загадка» – вот идеальный выбор для заглавной песни. И она хотела с нее начать.

– Мы обсуждали эту тему столько раз, что я уже со счету сбился, – устало сказал Тейлор, – и ты не хуже меня знаешь, что голос ее наебнулся, как и голова. Да ее на пластинке едва, еб твою, слышно, так что, какой бы сингл мы ни выбрали, была бы та же хуйня.

Франклин почувствовал, как внутри всколыхнулся гнев. Он жевал превосходный бифштекс и, к своему великому огорчению, очень больно прикусил язык. Он страдал молча, глаза его слезились, щеки горели, кровь смешалась во рту с коровьей, отчего казалось, будто он ест свое лицо изнутри.

Тэйлор принял его молчание за согласие.

– По контракту она должна выпустить с нами еще один альбом. Буду с тобой откровенен, Франклин, если на этот раз она не возьмет себя в руки и не наверстает упущенное, я буду чрезвычайно удивлен, если она выпустит следующий альбом на этом лейбле… или на каком-либо другом. Концерт в Ньюкасле разнесли все газеты из тех, что потрудились напечатать хоть что-либо, публики приходит все меньше. Уверен, что завтра здесь, в Глазго, повторится та же грустная история.

– Это Эдинбург, – заявил Франклин.

– Не важно. Для меня все едино – обязательный концерт для шотландской деревенщины в конце тура. Это дела не меняет. Жопы на сиденьях, вот что нам нужно, приятель, жопы на сиденьях.

– Билеты на этот концерт продаются хорошо, – возразил Франклин.

– Только потому, что шотландцы настолько удалены от цивилизации, что до них не дошла весть: Катрин Джойнер потеряла голос. Похоже, что Стена Адриана[48] отфильтровывает часть новостей. Однако это хороший ход – привезти ее сюда, на Эдинбургский фестиваль. Они тут что хочешь схавают. Любой конченый фрик из бывших может всплыть здесь на поверхность, и те, кто устраивает солянку, назовут это «мужественным» или «вдохновенным» возвращением. При этом люди здесь настолько привыкли ходить на большие концерты, что пойдут на что угодно. На следующей неделе она может выступать с той же программой в гадюшнике у них на местности, так они даже не подумают на нее сходить.

В глазах Тейлора заиграли злобные озорные искорки. Он вынул газетную вырезку и положил рядом с Франклином.

– Ты видел рецензию на прошлый концерт?

Франклин промолчал, стараясь сохранить невозмутимое выражение под неотступным ироничным взглядом Тейлора, и стал читать вырезку:

ПЕРЕБОРЩИЛИ С МЯТНЫМ СОУСОМ, МИССИС ДЖОЙНЕР

Катрин Джойнер

«Сити-холл», Ньюкасл-на-Тайне

Вокальная техника вибрато – метод противоречивый, если не сказать больше. Часто это последнее оружие не вполне добросовестного артиста, поистрепавшегося певца, чей голос потерял былой диапазон. В случае Катрин Джойнер чрезвычайно грустно, а иногда просто больно наблюдать публичное унижение талантливой певицы, которая в свое время могла вызывать разные суждения, однако безоговорочно была выдающимся явлением в поп-музыке.

Теперь, когда голос Джойнер бывает слышно, каждая песня звучит так, будто ее блеет жертвенная овечка, часто прибегающая к жалким трелям, сталкиваясь с самыми незначительными мелодическими сложностями. Складывается впечатление, будто наша Кэт просто разучилась петь. Подвыпившая, средних лет публика в припадке ностальгии была готова к сопереживанию, прояви исполнитель хоть немного сценического обаяния, но Джойнер, как и ее голос, витала в облаках. Общение с публикой на нуле, чему лучшее подтверждение – ее упорное нежелание исполнить нам «Настоящую любовь», ее главный хит по обе стороны океана. Долетавшие из зала просьбы певица старательно игнорировала.

В конце концов, это ни на йоту не изменило общего впечатления. Так же по-овечьи Джойнер исполнила хиты «Я знаю, ты используешь меня» и «Оставь свою любовь». Нездорово худая Катрин сегодня источает тот сексапил, что делает Энн Уидкомби[49] похожей на Бритни Спирс. Признаться, весь концерт пропах мятным соусом, и нам остается только молиться, чтобы музыки ради эта представленная ягненком овца поскорей попала в лапы каннибала Лектера.

Франклин с трудом сдерживал злость. Артисту нужна поддержка, а ее осмеивает и списывает со счетов собственная компания.

– Заставь ее есть, Франклин, – улыбнулся Тейлор, поднося ко рту вилку с жирной курицей, – просто заставь ее поесть. Пусть она снова станет сильной.

Боль во рту уже затихала, зато возмущение продолжало расти.

– А ты что думаешь, я не пробовал? Я испробовал всех известных человечеству врачей, клиники, специальные диеты… каждый день я заказываю ей клубные сэндвичи в номер!

Тейлор поднес ко рту бокал красного вина.

– Ей хорошая ебля не повредит, – задумчиво проговорил он, заговорщически поглядывая на Франклина, который только сейчас понял, что директор звукозаписывающей компании уже немного навеселе.

– Мятный соус, а? Неплохо сказано!

Я знаю, ты используешь меня

Джус Терри не любил высоты. Он под такую работу не заточен. Мыть окна – пожалуйста, но забираться на такую верхотуру – это просто не для него. Как же он оказался на подвесной платформе, где город как на ладони, и моет окна отеля «Балморал»? Какого хуя он позволил этому старому синяку Алеку Почте вписать его в это шоу, было вне пределов его понимания. Алек сказал, что им заплатят сразу и наличными, потому что Норри Макфейл попал в больницу и ему собираются делать операцию на плече. Норри не хотел потерять выгодный контракт с гостиницей, поэтому доверил Алеку завершить начатую работу.

– Ебанический видок отсюда, скажи, Терри, – прокашлял Алек, отхаркнул комок мокроты и сплюнул.

Несмотря на приличную высоту и шум машин, Алеку показалось, что он расслышал, как харчок расплескался по асфальту.

– Ну круто, – ответил Терри, стараясь не смотреть вниз на Принцесс-стрит.

Можно просто перелезть через перила – и привет. Делов-то. Даже слишком просто. Удивительно еще, чего не так много народу прыгает. С бодуна и того легче. Долю секунды почувствуешь тщетность всего, и ты уже там. Слишком большой соблазн. Интересно узнать бы, какой процент самоубийств среди высотных мойщиков окон. В голове Терри всплыла картина из прошлого, и его замутило. Он схватился за перила, потные руки онемели на металле. Он сделал глубокий вдох.

– Да, не каждый день такой вид открывается, – восхищался Алек, смотря на замок сверху.

Из внутреннего кармана комбинезона он вытащил полбутылки виски «Феймос граус». Открутив крышку, сделал мощнейший глоток. Он дважды подумал, прежде чем нехотя протянул бутылку Терри, и обрадовался, когда Терри ее отклонил. Чувствуя, как алкоголь приятно обжигает его внутренности, он взглянул на Терри, чья кудрявая копна развевалась на ветру. Зря он привлек сюда этого бездельника и ворюгу, решил Алек. Он-то думал – за компанию, но Терри все больше помалкивал, что на Терри было абсолютно не похоже.

– Вид охуительный, – повторил Алек, слегка споткнувшись, отчего закачалась вся платформа, – прямо жизни не нарадуешься.

Терри постарался взять себя в руки, чувствуя, как кровь застывает в жилах. Особо долго жизни не порадуешься с таким-то мудаком, на такой-то верхотуре, подумал Терри.

– Да, Алек, это точно. А когда обед? Я с голоду, пиздец, помираю.

– Ты ж только что в кафе позавтракал, жирная тварь загребущая, – ухмыльнулся Алек.

– Да когда это было, – ответил Терри. Он осматривал спальню, находящуюся по другую сторону окна, которое он мыл. Моложавая женщина села на кровать.

– Харе телок заценивать, грязный подонок, – озабоченно выпалил Алек, – одна жалоба от посетителей, и на кону средства к существованию нашего Норри.

Терри засек на столе нетронутый клубный сэндвич. Он постучал в окно.

– Да ты ебнулся! – Алек схватил его за руку. – Норри в больнице, ты его подставляешь!

– Все путем, Алек, – сказал Терри успокаивающим тоном, несмотря на покачивания платформы, – я знаю, что делаю.

– Доябываешься до гостей…

Женщина подошла к окну. Алек съежился, отошел на другой край платформы и еще раз приложился к «Граусу».

– Прости, куколка, типа, – начал Терри, когда Катрин Джойнер подняла глаза и увидела у себя за окном какого-то толстого парня.

Ну конечно, они моют окна. И долго же он на нее смотрел? Он что, следит за ней? Псих. Нет, Катрин на эту удочку не поймаешь. Она подошла к нему.

– Что вам надо? – резко спросила она, приоткрывая огромное окно.

Полутруп гребаный, подумал Джус Терри.

– Э-э-э, прости за беспокойство и все такое, куколка… я тут бутер приметил, там, на столе, – он указал на клубный сэндвич.

Кэтрин отвела с лица волосы и заткнула за ухо.

– Что?.. – Она с отвращением посмотрела на еду.

– Ты ж его не будешь, так?

– Нет, не буду…

– Давай тогда мне.

– Ну ладно… о’кей…

Катрин не могла придумать ни одной причины, чтобы не отдать этому человеку сэндвич. Франклин, может, даже решит, что это она его съела, и тогда, возможно, хоть на минутку перестанет ее доставать. Парень, конечно, назойлив до неприличия, ну и похуй, бери – не хочу.

– Конечно… пожалуйста… в самом деле, почему бы вам не зайти и не выпить еще и кофе… – язвительно сказала она, недовольная, что ее потревожили.

Терри понял, что Катрин просто так шутит саркастически, однако решил вломиться в номер по-любому. Можно изобразить тупого, притвориться, что принимаешь все за чистую монету. Богатые примерно такого поведения от представителей низших сословий и ожидают, так что всё на своих местах.

– Очень мило с вашей стороны, – улыбнулся Терри и зашел.

Катрин сделала шаг назад и метнула взгляд на телефон. Псих какой-то. Надо позвонить в охрану.

Терри заметил эту реакцию и поднял руки вверх.

– Я просто кофе зашел попить, я не больной какой-нибудь, как в Америке, на куски резать не буду, ничего такого, – объяснил он, расплываясь в улыбке.

– Приятно слышать, – ответила Катрин, беря себя в руки.

Алек Почта немало удивился, увидев, как его друг исчез в номере.

– Что там за тема, Лоусон? – крикнул он, начиная паниковать.

Терри подмигнул Катрин, которая все еще оценивала расстояние между ней и телефоном, после чего отвернулся и высунул голову в окно.

– Да девчонка тут одна пригласила зайти перекусить. Американочка. Надо уважить, а, – прошептал он рассерженной физии Алека и закрыл окно.

Кэтрин подняла брови, увидев в собственной спальне облаченную в комбинезон фигуру Терри. Это мойщик окон. Он здесь работает. Он просто хочет кофе. Спокойствие.

– Прямо изнуряет себя. Чтоб работу выполнить то есть. Нельзя работать в таком стрессе. Смертельный номер. Вот в чем Алека проблема, – Терри кивнул за окно, где человек с красным лицом размахивал по окну Катрин тряпкой, – слишком много стрессов на работе. Я ему говорю, Алек, говорю, на твоей работе все язву зарабатывают, а у тебя уже две, завязывай.

Этот гондон не робкого десятка.

– Да… то есть – понятно. А ваш друг кофе не хочет?

– Не, у него есть свой напиток, он на нем и отвисает.

Терри присел на стул, казавшийся слишком изящным и декоративным, чтоб его выдержать, и принялся вгрызаться в сэндвич.

– Недурственно, – чавкая, объявил он. Катрин тем временем зачарованно смотрела на него, разрываясь между диким ужасом и любопытством. – Всегда интересно было, какие бутеры в шикарных местах делают. Я, кстати, был тут на прошлой неделе в «Шератоне», у приятеля на свадьбе. Неплохую пирушку закатили. «Шератон» знаешь?

– Нет, не знаю.

– Это на другом конце Принцесс-стрит, там, на Лотиан-роуд. Мне тот райончик не слишком нравится, но теперь там значительно спокойнее, чем раньше. Так говорят, во всяком случае. Я теперь в город редко выбираюсь. В центре так заряжают – не напасешься. Но Дейви с Руфью выбрали это место… Руфь – та телка, на которой мой друган Дейв женился. Хорошая девка.

– Так…

– Не в моем, в общем-то, вкусе, слишком выдающийся бюст, понимаешь. – И Терри сложил ладошки лодочкой у себя на груди, лаская большие невидимые груди.

– Так…

– Но ведь это выбор Дейва, так? Я ж не могу каждому встречному-поперечному указывать, на ком, бля, жениться, так?

– Так, – сказала Катрин с ледяной решимостью.

Она подумала о последних четырех-пяти годах, которые он спит с ней. С ними.

Турне. Еще одно гребаное турне.

– Ты-то сама откуда?

Короткая вопросительная фраза, произнесенная Терри, вырвала ее из гостиничного номера в Копенгагене и забросила в кукурузные поля детства.

– Ну, в общем-то, я из Омахи, Небраска.

– Это в Америке, да?

– Да…

– Всю жизнь хотел съездить в Америку. Тони, мой друган, только оттуда вернулся. Сказал, между прочим, что сильно перехваливают вашу Америку. Каждая суч… пардон, все гонятся за этим, – Терри потер большим и указательным пальцами, – гребаным янки-долларом. Здесь, между прочим, тоже такая мода пошла. На станции Уэйверли за сортир тридцать пенсов берут! Хочешь поссать – плати тридцать пенсов! За такие бабки надо проссаться как следует. Я б и посрал заодно, если все в одну цену, старина! Что это за хрень, скажи, пожалуйста, если знаешь!

Катрин угрюмо кивнула. Она не очень-то понимала, о чем говорит этот человек.

– Так и что занесло тебя в Шотландию? Первый раз в Эдинбурге?

– Да… – Этот жирдяй ее не знает. Катрин Джойнер, одна из величайших в мире певиц! – Вообще-то, – надменно затянула она, – я буду выступать.

– Типа, танцевать?

– Нет, петь, – прошипела Катрин сквозь стиснутые зубы.

– А… Я сначала подумал, может, ты танцуешь по клубам в Толлкроссе, че-нибудь в этом роде, но потом решил, что этот плейс шибко навороченный для гоу-гоу-герлы… – он оглядел громадный сьют, – надеюсь, ты не обижаешься. Ну так, и чего ты поешь?

– Ты, может, слышал: «Не разбивай мне сердце снова»… или «Я твоя жертва»… или «Я знаю, ты используешь меня»… – Катрин так и не собралась с силами, чтоб упомянуть и «Настоящую любовь».

Глаза Терри выпучились – он признал ее, затем замерли на мгновение – засомневался, и снова расширились – догадка подтвердилась.

– Да! Я их знаю – все!

И он запел:

Часто после любви

Ты смотришь так отстраненно,

Как будто не со мной.

Когда же спрашиваю, ты удивляешься – о чем я.

Ты быстро одеваешься,

Включаешь телевизор – на футбол.

Я для тебя немного значу.

Ты даже зовешь меня чужим именем.

…Обожаю эту песню! Это ж правда жизни… то есть такие парни бывают, понимаешь, о чем я? Как только вынима… ну, после секса, вот, типа, и все, верно?

– Да…

Катрин не могла сдержаться и мягко смеялась над представлением, которое устроил Терри. Дичь полная. Она так давно ни над чем не смеялась.

– Тебе надо на сцене выступать, – улыбнулась она.

Терри ощетинился, как будто ему всадили пару кубов гордыни неочищенной.

– А я и пою, караоке, в «Последней миле», в «Брумхаусе». В общем, спасибо за бутер. Мне пора за работу, пока этот ган… пока мой коллега Алек Почта не стал капать мне на мозг.

Он на секунду задержал взгляд на ее фигуре. Тростиночка.

– Вот что, ты же позволишь мне угостить тебя сегодня вечером? Ты не занята?

– Нет, но я…

Джус Терри был достаточно опытным пользователем мощного шароподкатного пресса, чтобы дать Катрин время оценить ситуацию.

– Ну тогда я вытащу тебя бухнуть маленько. Покажу тебе город. Настоящий Эдинбург! Это свидание, как у вас там в Штатах говорят, – подмигнул он.

– Ну, не знаю… наверное…

Катрин не верила своим ушам. Она собралась выйти в город с толстым мойщиком окон! Он может оказаться извращенцем, ловцом душ или похитителем. Его не заткнуть. Он жуткий доставала…

– Идет, тогда встречаемся внизу в Элисон. Словечко из местной музыкальной тусы, как раз для тебя, да ты, наверно, знаешь – Элисон Мойе,[50] шикарное фойе? Тогда в семь, идет?

– Идет…

– Зашибись!

Джус Терри открыл окно и не без труда вылез обратно на платформу, стараясь не смотреть вниз.

– Пиздец как вовремя, бля, – заныл Алек, – я не собираюсь тут один корячиться, мы так не договаривались. Норри нам двоим за окна платит, не только мне. Норри… в гребаной реанимации, Терри. На больничной койке, страдает от окостенения сухожилия на той руке, что окна моет, врубэ? Что, думаешь, он почувствовал бы, узнай он, что мы тут рискуем оставить его без средств к существованию?

– Не ной, еб твою, заебал. Я всего-то назначил свидание телке, которую раньше в «Top of the Pops» показывали!

– Да ну. – Алек открыл рот, показав желтые с червоточиной зубы.

– Святая правда. Там она, пташка эта. «Не разбивай мне сердце снова» – это она пела.

Алек открыл от удивления рот, когда Терри в подтверждение вышесказанного запел:

И страдала я всю жизнь,

Солнца нет – одни дожди,

Но ты в жизнь мою вошел

И тучи руками развел.

Но улыбка твоя стала холоднее,

И в сердце чувствую печаль,

И душа моя от страха замирает

В предчувствии, что скажешь ты – прощай.

Не разбивай мне сердце снова,

Не сокрушай мои основы.

О, почему же, боже мой,

Не можешь быть со мной одной.

Зачем играть нам в эти игры.

Я знаю – кто-то есть еще,

О ней ты думаешь ночами.

Не разбивай мне сердце снова.

– Я эту песню помню… так, а как же ее зовут. – Он украдкой глянул в окно на Катрин.

– Катрин Джойнер, – сказал Терри с той же надменной самоуверенностью, с какой он выкрикивал ответ на викторинах в «Серебряном крыле», когда знал его наверняка. Настоящее имя Элиса Купера? Винсент гребаный Варьер. Как два пальца.

– Может, и билеты на ее концерт достанешь?

– Все будет, Алек, все будет чики-пуки. Мы теперь в теме и можем поиграть на кое-каких струнах, мать твою. Мы старых обид не забываем.

Хитрый гад, тридцать шесть лет, а все с матушкой живет, подумал Алек.

Голубые горы, Новый Южный Уэльс, Австралия

Среда, 9.14

Единственное, что я фиксирую, – это пульсация баса, биение жизни, непрерывный бум-бум-бум-бит. Я жив.

Я балансирую. Частичная потеря сознания – еще не полная тьма: будто стоишь себе невозмутимо посреди солнца, пытаясь увидеть что-то за ослепительными языками пламени, всматриваясь в великолепную расщелину вселенной, твою задницу, твою задницу, твою задницу…

Я поднимаю глаза, передо мной зеленый холст. Не пошевелиться. Я слышу голоса вокруг, но не могу сконцентрироваться.

– Что он принял?

– Когда он начал?

Голоса мне знакомы, но имен вспомнить не могу. Среди них, может, есть лучший друг или бывшая любовница. Собрать толпу и тех и других за последние лет десять было так несложно; насколько искренними, настоящими казались эти отношения тогда, настолько же легкомысленными и пустыми теперь. Но вот они сгрудились вокруг меня, слились в невидимую силу доброй воли человечьей. Может, я помираю. Может, так оно все и происходит, путешествие в страну смерти. Смешение душ, сливание, ощущение причастности к одной духовной силе. Может, так он кончается – мир.

Сладкий запах усиливается и обостряется в моих ноздрях до едкой химической вони. Я вздрагиваю, тело бьет конвульсия – одна, вторая, отпустило. Голова распухает так, будто череп и скулы вот-вот треснут, и сокращается обратно до нормальных размеров.

– На хуй надо, Риди! Ему только аммиака не хватало в носопырку охуевшую, – ворчит девичий голос.

Она постепенно вырисовывается: золотистые дреды, может, они просто грязные, но для меня – золотистые. Черты лица складываются в женскую версию игрока «Арсенала» Рэя Парлора. Ее зовут Селеста, она из Брайтона. Английского Брайтона, не здешнего. Здесь же наверняка свой Брайтон есть. Да, точно.

В голове что-то залипло. Мысли как будто в луп запустили, зациклили; вот что значит циклиться: навязчивая идея в квадрате.

Риди тоже сгустился прямо у меня перед глазами. Большие голубые глаза, волосы ежиком, обветренная кожа. Тряпичные заплаты наметаны так густо и бессистемно, что ни хера не разглядеть, что это была за одежда. Сплошная заплата. Все вокруг. Здесь все залатано. Хуй знает, на чем все держится, вот-вот посыпется.

– Прости, Карл, дружище, – извиняется Риди, – просто хотелось оживить тебя как-то.

Надо позвонить Хелене, но мобильный наябнулся, слава яйцам. Здесь все равно приема нет. Да и не в том я состоянии, чтоб извиняться, признавать свою вину. Вот что объебос ответственный делает: время приостанавливается, и ты оказываешься в положении, когда попытка принести извинения может только все еще больше испортить, так что ты даже не пытаешься. Все, отпустило, я даже чувствую, как лицо кривится улыбочкой. И все равно в ближайшем будущем меня ждет эта приемная дикого ужаса и тревожной неуверенности.

Тревога.

Мои пласты.

– Где, бля, мои пласты?

– Ты не в состоянии крутить, Карл.

– Где пласты, на хуй?

– Расслабься… здесь они, старина. Но ты играть все равно не будешь. Не дергайся, – убеждает меня Риди.

– Да я, бля, ща их всех сделаю… – слышу я себя.

Я выставляю указательный палец пистолетом и произвожу жалкий звук, изображающий выстрел.

– Слушай, Карл, – говорит Селеста Парлор, – посиди немного, собери голову. Винтиков повывалилось до хуя.

Селеста из Брайтона. Риди из Ротерхэма. Куда ни поедешь, везде тысячи англичан, ирландцев да и шотландцев тоже. Светлые все головы. Калифорния, Таиланд, Сидней, Нью-Йорк. Не просто тусуются в свое удовольствие, не просто живут этим, они, бля, заправляют темой, они все рулят! Легально или нелегально, в одиночку или сообща, вкладывая никому не нужный больше антрепренерский талант, свободные, пиздец, акцент здесь пофиг – не тема, показывают местным, как это делается.

Австралия – другое дело, это и впрямь последний рубеж. Столько народу осело здесь после того, как мечту размазали по стенке полицейские спецотряды и воротилы черного рынка, охуевшие драгдилеры, взращенные тэтчеровским режимом. Британия и так казалась старой развалюхой, а с новыми лейбористами, модернизацией, модными барами, обкокошенным медиа и рекламным пидорьем куда ни плюнь, как ни странно, стала еще обшарпанней. Достаточно было один раз мрачно произнести «время, джентльмены», чтобы граждане туманного Альбиона дали ходу до дому, бегом на последний автобус или электричку, чтоб поспеть до полуночи. Старый добрый смирительный кулак все еще таился под подкрашенной слащавой повседневностью.

А вот в Австралии – нет, там все было свежо и снова по-настоящему.

На рейвы за Центральным вокзалом в Сиднее можно было зайти просто по дороге в магаз. Потом все снова ушло в поля, в самодельные лагеря в стиле «Безумного Макса». Мы дичали, посреди дня могли впасть в транс под бешеный гибрид диджериду[51] и техно. Отъезжали, терялись, никаких властей – шугаться некого, мы сохраняли свободу эксперимента, пока капитализм пожирал сам себя.

Да и не в этом дело.

Пускай охуевают, копят богатства, которые нет даже надежды потратить. Бедняги, они потеряли всяческие ориентиры. Пятьдесят штук в неделю футболисту. Десять штук за ночь диджею?

На хуй.

Отъябись и присохни.

Здесь я хотя бы чувствую себя в безопасности, здесь хватает спокойных, рассудительных чуваков. Всяко лучше, чем та туса, с которой я связался на Мегалонге. Сначала было весело, к тому же я никогда в знакомствах особо разборчив не был. Говорят, что, независимо от идеалов и какой бы демократичной система ни была, лидер всегда проявляется. С этим можно согласиться или поспорить, но вот что упырь себя всегда проявит – это точно.

Воздух был свежий и легкий, было сыро, впрочем, помню, там было пекло. Северная территория, прошлое лето. Невыносимая жара высасывает все соки. А Бриз Томпсон тем не менее смотрит на меня.

Лицо у него как угорь-мурена, нет, правда. Я плавал как-то с маской по рифам и столкнулся с таким нос к носу. Злобные твари.

Я для него угроза. Он говорит без слов: ты диджей, играй музыку. Не провоцируй меня, не думай, откажись от мыслей в мою пользу, я могу думать за всех нас. Ведь я пиздец какой великий харизматический лидер.

Прости, Бриз. Ты всего лишь вонючий упырь из богатеньких, у которого есть звуковой аппарат. Ну выебал ты несколько пизданутых телочек, которые сами не знают, чего хотят, а кто их не ебал?

Слава яйцам, сам я – гопник, и уровень моего цинизма не позволяет, чтоб меня гипнотизировал идиот, который лепит что-то, как пидор, еб твою.

Как только задели интересы главного, лов-энд-пис куда-то сразу улетучился. Нет, это не Северная территория, это Мегалонг-Вэлли, но тем летом было жарко, как в Эллис-Спрингс. Нет. Было сыро, влажно.

Репа ни хуя не варит…

А думаю я о том, что всю жизнь чувствовал себя аутсайдером никудышным. Даже в племени, в толпе, в тусе я был чужой. И тут я снова его вижу. Бриз – властолюбивая тварь подковерная. Одно и то же постоянно: «Я план мероприятия не составляю», и даже когда ты в полном жесточайшем ахуе, он с тобой нежен и аккуратен, как удар по яйцам. Я его опять вижу. Он прогоняет какой-то библейский кал, что я, мол, как Самсон, потеряю силу, если обрезать мою белобрысую шевелюру, которая и так выпадает, мать ее.

Хуй там был. Лучшего сета я в жизни не играл. Ослепительно. Он все дуется. Потом он уже не может сдерживать свою злость. Он начал что-то там молоть, я просто отошел. Он поперся за мной и дернул меня за руку. «Я с тобой разговариваю!» – взвизгнул он. Это предел. Я обернулся и врезал ему. Применил боксерский удар, мне Билли Биррелл как-то показывал. Не такой уж прямо удар получился, с биррелловским, конечно, смешно сравнивать, но Бризу и этого хватит. Он попятился в шоке и давай хныкать и угрожать одновременно.

Ничего он не сделает.

Влип в еще одну хуевенькую историю. Вот что политика с человеком делает: от клубов, где бабло реальное платят, нос воротишь, чтоб играть для засранцев, которые тебя просто ненавидят.

Вот что я еще скажу о Бризе: чувак умел развести костер, или, скорее, умел припрячь нас развести костер. Его костры – это целое событие, со своей церемонией и помпезным ритуалом. Они освещали все вокруг, мерцающий свет поднимался вверх, языки пламени хотели перещеголять друг друга в темной пустыне. Я вспомнил о нашем районе, Билли Биррелл оценил бы по полной. Уж как он любил костры. Да, Бриз умел развести костер и развести застенчивых конфузливых малышек: они раздевались и танцевали перед ним, а потом шли к нему в палатку.

Пизданул сучку, получил удовлетворение, Schadenfreude[52] эдакое. Кто так говорил? Малыш Голли. Уроки немецкого.

Хуй с ним, с Бризом. Там я встретил Хелену. Она снимала все на фотик, а я снял ее. Когда она наснималась вдоволь, мы тихо свалили. Сели в ее старенький джип и поехали. Места, чтоб не париться, было до фига. Всегда было место.

Просто смотреть на ее лицо, пристально следить за ней, пока она везет нас через пустыню. Я даже иногда сменял ее, хотя до этого за руль в жизни не садился.

Поезжайте туда сами, увидите, какое там пространство, какая свобода. Как мы заполняем это пространство, как время наше заканчивается.

Эдинбург, Шотландия

15.37

Мразь

Лиза пыталась уговорить всех пойти куда-нибудь, но никто не вписался. Шарлин даже подмывало, но она все-таки решила поехать сразу домой к маме. В такси она репетировала свой отчет, решала, что рассказать маме об отпуске, а что оставить при себе.

Когда она вошла, мир рухнул. Там был он.

Он вернулся.

Тварь охуевшая, сидит себе на стуле возле камина.

– Так-так, – сказал он самодовольно, с вызовом.

Не удосужился даже изобразить раскаяние, просто пролез в их жизнь, как жалкая гнида. Теперь он был настолько уверен в слабости ее матери, что просто не считал нужным ни обуздывать свою заносчивость, ни скрывать свой мерзкий нрав.

В голове Шарлин крутилась единственная мысль: такси я отпустила. Несмотря на это, она взяла свои сумки и вышла из дома. Краем уха она слышала, как мать говорила какие-то глупые, неверные, трусливые слова и как они развеялись под напором звуков, похожих на скрип отпираемого гроба, которые стал издавать ее отец.

Холодно не было, но после Ибицы Шарлин чувствовала, что прохладный ветер пронизывает ее до костей. Увидеть его снова – вот это шок. В припадке нездорового смирения она решила, что, хоть потрясение и велико, его появление не было для нее сюрпризом. Шарлин шла уверенным шагом, но куда идет, не понимала. К счастью, двигалась она по направлению к городу.

Дура, слабачка, овца ебаная.

Почему?

Какого хуя

Она отправилась к Лизе.

В автобусе Шарлин почувствовала, как чувство потери, самоуничижения обострилось до такой степени, что уже как будто не хватало дыхания. Она взглянула на моложавого мужчину на сиденье напротив, он качал на коленях ребенка, снисходительно на него поглядывая. Что-то внутри у нее опять треснуло, и она отвела взгляд.

По улице женщина толкала коляску. Женщина. Мать.

Зачем она опять его приняла?

Потому что не могла остановиться. Она не остановится, не сможет остановиться, пока он не прибьет ее насмерть. А потом он будет ползать на коленях по ее могиле, вымаливать прощение, говорить, что в этот раз зашел слишком далеко, что ему так жаль, так жаль…

И поднимется ее гребаный призрак и будет смотреть на него с неполноценной неосмысленной любовью слабоумного, разведет руками и заблеет тихонечко: «Ну ничего, Кейт… ничего…»

Шарлин ехала к Лизе. Ей нужно было с ней увидеться. Они много бухали, смеялись, жрали таблы, звали друг друга сестрами, но на самом деле были еще ближе. Лиза – это все, что у нее осталось.

Проблема была не в том, что приходилось признать, что она списала со счетов своего отца, это произошло уже много лет назад. Но в какой-то момент Шарлин осенило, что это же произошло теперь с матерью.

Проблема с футболкой

Рэб Биррелл медленно обводил бритвой контуры лица. На подбородке он заметил несколько поседевших волосков. Уныло размышляя, что вскорости он и девушки, которые ему нравятся (то есть молоденькие и стройные), будут работать в разных секторах сексуального рынка, Рэб побрился аккуратно, с расстановкой.

Любовь уже несколько раз ускользала из его пальцев, и последний раз несколько месяцев назад, это было наиболее болезненно. Может быть, думалось ему, он сам этого хотел. Он и Джоан: расстались, прожив шесть лет. Кончено. Она его бортанула и пошла себе дальше. Ей и нужно-то было: немного секса, немного любви, немного не честолюбия даже, нет, слишком спокойной и расслабленной она была для каких-либо амбиций, просто хоть какой-то движущей силы. Вместо этого он колебался чего-то, ходил усиленно налево, а их отношения тем временем застоялись и стухли, как еда, которую забыли положить в холодильник.

Когда на прошлой неделе он встретил ее в клубе с новым парнем, в горле у него пересохло. Все они мило улыбались и вежливо жали руки, но внутри его покорежило. Такой красивой, такой жизнерадостной он не видел ее никогда.

А тот, что с ней был, – Рэб хотел оторвать сучаре голову и затолкать ему же в сраку.

Он вытер лицо полотенцем. Неудачи на любовном фронте – единственное, что было общего между ним и его братом Билли. Пройдя в спальню, Рэб натянул зеленую футболку «Лакост». В дверь постучали.

Он вышел в коридор, открыл дверь и увидел перед собой собственных родителей. Несколько мгновений они стояли с открытыми ртами, как курортники, приехавшие по путевке, типа, только вышли из автобуса и ждут, пока гид скажет, что дальше делать.

Рэб вышел на лестницу.

– Заходите.

– Мы заехали по дороге к Вив, – сказала мама, переступая порог и внимательно осматриваясь.

Рэб был в легком шоке. Мама с папой до этого еще ни разу к нему не приезжали.

– Вот решили посмотреть твою новую квартирку, – засмеялся папа.

– Я здесь уже два года живу.

– Боже, неужто так долго? Как время летит, – сказал Вулли и выковырял сыну из уха остатки пены для бритья. – Ну ты и неряха.

Непринужденное отцовское запанибратство одновременно и напрягло, и успокоило. Родители прошли за ним в гостиную.

– И чем же ты теперь питаешься, жена-то от тебя ушла? – спросила Сандра, готовая отыскать в глазах сына любой намек на притворство.

– Мы не были женаты.

– Шесть лет жить под одной крышей, спать в одной постели, по мне, так это муж и жена, – резко сказала Сандра, и Рэб почувствовал, как по хребту пробежал холодок.

– Гражданский брак, что называется, – поспешил улыбнуться Вулли.

Рэб взглянул на стенные часы.

– Давайте я напою вас чаем, но дело в том, что я как раз собирался выходить. Вечером на Истер-роуд наши играют.

– Мне нужно по-маленькому, сынок, – сказала Сандра.

Рэб проводил ее по коридору и указал на стеклянную с напылением дверь. Вулли тем временем с удовольствием уселся на диван.

– Если ты собрался на матч, надень, может, тогда футболку, что тебе мама на Рождество подарила, ту переливчатую, зеленющую такую, – предложил Вулли с воодушевлением.

– Ну нет, как-нибудь в другой раз, – поторопился возразить Рэб, – мне уже пора бежать.

Футболка была – дикий ужас.

Услышав этот разговор, Сандра, не замеченная Рэбом, застыла и сделала шаг обратно к двери.

– Он ее никогда не носит. Она ему не нравится, – упрекнула она, и глаза ее наполнились слезами. Повернувшись на каблуках, она направилась обратно в туалет, добавив: – Ничего-то у меня не выходит…

Вулли поднялся, схватил Рэба за руку и притянул начинающего обалдевать сына к себе.

– Послушай, сынок, – торопливо зашептал он, – твоей маме нездоровится… с тех пор как она вышла из больницы после этой гистерэктомии, она все время на нервах. – Он покачал головой. – Ходишь как по лезвию бритвы. То она «опять ты в своем Интернете», а если нет, тогда «Билли купил тебе дорогущий компьютер, он так и будет пылиться?» – Он пожал плечами.

Рэб сочувственно улыбнулся.

– Порадуй ее сынок, и мне станет легче. Надень эту чертову футболку на матч. Один раз, сделай одолжение старику, – отчаянно взмолился Вулли, – она вбила это себе в голову, только об этом и говорит.

– Я люблю сам покупать себе одежду и сам выбирать, что носить, папа, – ответил Рэб.

Вулли снова сжал ему руку:

– Ну же, сынок, всего разок, сделай одолжение.

Рэб воздел глаза к потолку. Он пошел в спальню, открыл нижний ящик шкафа. Футболка лежала нераспакованная, цвет – желто-зеленый электрик. Отвратительно. Он не может выйти в этом. Если его увидят пацаны… Он разорвал полиэтилен, сдернул с себя «Лакост» и натянул вещицу.

Выгляжу как мудак, леденцом наряженный, думал он, рассматривая себя в зеркале. На мне форменная футболка команды – знак задроты повсеместно. Остается только номер получить.

9 МУДАК 10 ПРИДУРОК 11 ЗАДРОТА 15 ОСЕЛ 25 СОПЛЯК 6 ИСПОРЧЕННЫЙ МАЛЬЧИШКА 8 ОХОТНИК ЗА СЛАВОЙ

Он вернулся в гостиную.

– Ох, как тебе идет, – заворковала Сандра, заметно успокоившись, – вот он, настоящий космический век.

– «Миллениум-Хибз», – улыбнулся Вулли.

Рэб стоял с каменным лицом. Он считал, что если позволять людям вольности, даже – а может, особенно – близким тебе людям, тебе в итоге сядут на шею.

– Не хочу вас подгонять, но я уже опаздываю. Я вам позвоню, вы приедете, я приготовлю вам ужин.

– Да нет, сынок, мы удовлетворили свое любопытство. Приходи сам к маме, она тебя накормит как следует, – сказала Сандра, и лицо ее растянулось в напряженной улыбке.

– Мы с тобой поедем, сынок, – сказал Вулли, – мы к тете Вив, нам по дороге.

Рэбу показалось, что сердце его в грудной клетке упало на целый дюйм. Вив живет на пути к стадиону, и времени вернуться и избавиться от этого кошмара просто не будет. Сверху он надел кожаную коричневую куртку и застегнулся до ворота, чтобы футболка не вылезала. На кофейном столике заметил мобильный телефон, взял, сунул в карман.

На улице, по дороге к автобусной остановке, Сандра схватила язычок молнии и дернула его книзу.

– Цвета своей команды носят с гордостью! Сейчас тепло, застегнешься ближе к ночи, если похолодает.

Через месяц тридцать, а она до сих пор пытается наряжать меня, как пупса гребаного.

Никогда он еще с таким удовольствием не расставался с родителями. Он смотрел им вслед. Мама уже приземистая, папа до сих пор худощавый. Он застегнул молнию и направился в паб. Уже на входе он засек в углу пацанов: Джонни Катар, Фил Нельсон, Барри Скот. Рэб даже не понял как, но, к своему ужасу, при входе он машинально расстегнул куртку. Джонни Катар взглянул на торс Рэба и сперва не поверил своим глазам, но потом осклабился по-крокодильи.

Рэб понял, что случилось.

– Забудь, Джонни, просто забудь.

Потом к нему подошел Гарет; и не рассекал еще по секторам чувак, более замороченный на стиле. В отличие от большинства пацанов, происхождение которых Рэб определял строчкой «вышли мы все из рабочих», Гарет ходил в самую навороченную школу – Феттес-колледж, где воспитывался Тони Блэр. Рэбу всегда нравился Гарет, нравилось, что он предпочитал выставиться, нежели уйти в тень, нравилась его принадлежность к верхушке среднего класса. Прикалывается он или говорит всерьез, понять было невозможно, он выступал арбитром в отношении одежды и манер и то веселил, то смущал пацанов из центра и с окраин задиристыми насмешками. «Разве мы не можем вести себя как настоящие эдинбургские джентльмены! Мы ж не сорняки какие-нибудь!» – вещал он на весь вагон на выездах, пародируя Малькольма Рифкинда.[53] Пацаны бывали в восторге.

И вот он взглянул на Рэба.

– В вопросах моды ты, Биррелл, все-таки несгибаемый единоличник, – начал Гарет, – как тебе удалось выковать это непоколебимое чувство стиля? Да, не для нашего Рэба тупой диктат консюмеризма…

Рэбу оставалось только слушать и обтекать.

Паб заполнялся радостными болельщиками, чей энтузиазм усиливался соразмерно выпитому. Рэб думал о Джоан, о том, что, по сути, должен быть доволен вновь обретенной свободой, но почему-то чувствует себя совсем иначе. Он спросил Гарета, скучает ли он по старым денькам, по тогдашним треволнениям. Теперь его друг был авторитетным ветеринаром со своей практикой; у него была подруга, ребенок, и они ждали второго.

– Если быть до конца честным – это лучшие годы моей жизни, то время ни с чем не сравнится. Но вернуться туда невозможно, кроме того, главное – это суметь разглядеть нечто хорошее и закончить вовремя, пока тема не скисла. Но скучаю ли я? Каждый день. И по рейвам тоже. Пиздец как скучаю.

Джоан ушла, и с тех пор, не считая одного беспонтового перепихона, Рэб обходился без секса. В свободную комнату заселился Энди, теперь вместо девушки у него был сосед. Еще он студент. Чему он учится? Тридцать лет, девчонки нету, практически нетрудоспособный. Каков же итог? Рэб завидовал Гарету. Казалось, он с самого начала знает, чего ему нужно. Учился он очень долго, но не отступал. «А почему ты решил стать ветеринаром?» – как-то спросил его Рэб, ожидая услышать лекцию о материальном и душевном благополучии животных и фашизме, который сквозит в отношении ко всем видам.

Гарет сделал непроницаемое лицо и сдержанно сказал: «Я рассматриваю это как способ возмещения ущерба. В прошлом я доставлял животным немало страданий». И, улыбнувшись, добавил: «Особенно на выездах в Паркхед и Иброкс».

Они допили и пошли на стадион. На месте снесенных ржавых секторов строили новые трибуны. Он помнил, как его отец брал их сюда с Лексо, Билли и Голли. Как они считали себя навороченными, потому что стояли на трибуне! Трущобы из старой фанеры и гофрированного железа! Смех. Взрослые дядьки выстукивали ногами ду-ду, ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду… «Хибби-и!» Рэб подумал, что это имело отношение скорее к кровообращению в затекших ногах, нежели к происходящему на поле.

Теперь это фестивальный стадион, ну или три отремонтированные стороны. Олд-скульные болельщики все еще кучковались в спартанском укрытии старых секторов на восточной стороне поля, ожидая, пока строители и бульдозеры не истребят их как вид или же переведут из ранга футбольных фанатов в разряд потребителей спортивных услуг.

Рэб повернулся к Джонни и увидел, как тот отхаркнул и сплюнул на бетон, где раньше был деревянный настил восточных трибун. Пройдет немного времени – и за такое поведение Джонни выведут со стадиона с полицейским эскортом. Радуйся, пока можно.

Маркетинговые возможности

– Со всеми причитающимися гонорарами бабок у нее хватит, – ухмыльнулся Тейлор, – если только… ха-ха-ха… если только налоговики не удержали с нее бо́льшую часть. – Он даже прослезился от хохота.

Рюмка за рюмкой шли так легко, что Франклин и Тейлор были уже почти готовы зажечь, но Франклин дал задний ход.

– Надо проверить, как там сучка, – пробормотал он, вздрагивая внутри от собственных слов; какой-то его части была крайне неприятна та легкость, с какой после нескольких глотков он стал сообщником Тейлора. Но она действительно настолько поглощена собой. Тейлор прав. Ну что такого сложного просто поднять вилку ко рту, прожевать и проглотить?

Он позвонил ей в номер с мобильного, но там никто не ответил. В нарастающей панике он поспешил обратно в гостиницу, представляя костлявый труп рядом с бутылкой водки и таблетками снотворного. Тейлор с той же картиной в голове не колеблясь последовал за ним. Только вот для него эта перспектива была источником возбуждения и эмоционального подъема, он уже обдумывал список песен на двойной альбом «Best of…». Потом будет переиздание бокс-сетом и, конечно, трибьют. Аланис поет песни Катрин Джойнер. Важно. Энни Ленокс… обязательно. Танита Тикарам… Трейси Чэпмен… Шинейд. Это то, что сразу приходит в голову. Нужен, однако, список пошире, главное – качество. Арета – немного притянуто за уши, но – почему нет? Джоан Джет – в качестве сюрприза. Долли Партон – обработка в стиле кантри. Возможно, соблазнятся даже Дебби Харри или Мейси Грэй. Может, даже Мадонна. Возможности накручивались в его голове, когда они подошли к дверям гостиницы.

Оба были чрезвычайно изумлены, когда им сообщили, что полчаса назад Катрин ушла с каким-то мужчиной.

– Она что, съехала? – выдохнул Франклин.

– О нет. Она просто пошла прогуляться, – благоразумно рассудила девушка за стойкой и по-деловому сверкнула на него глазами из-под темной челки.

Она никогда не тусовалась с незнакомыми людьми. Сучка страдала агорафобией.

– А как выглядел этот мужчина?

– Довольно крупный, волосы в мелких кудряшках.

– Что?

– Как перманент, так еще сто лет назад носили.

– Как бы вы описали ее психическое состояние? – спросил Франклин девушку за стойкой.

– Анализ психического состояния гостей отеля – вне нашей компетенции, сэр, – бодро ответила она.

На что Тейлор позволил себе ухмыльнуться.

Ричард Гир

После долгой ванны она поставила на видео фильм «Красотка». Всплеск чувства вины сопутствовал приливу энергии, источником которой был появившийся в ее руках вибратор. Как будто на Ибице ей не хватило: перцы всевозможных форм, размеров и цветов, но, как часто с этим делом бывает, чем больше было, тем больше хочется еще. Снова напомнила о себе, зазудела губища, и то, что было поначалу беззаботным почесыванием, быстро переросло в прямое зондирование. Дальше уже дело техники. Дошло до включенного видео и упоительного пощипывания клитора. Ричард Гир умеет настроить на нужный лад, он один мог довести Лизу до исступленных восторгов. Теперь посмотрим, что там у Ричарда львиного в штанах, сможет ли он закончить начатое…

– Ричард… – стонала Лиза, в то время как огромный вибрирующий пластиковый херес Ричарда неустанно подергивал ее влагалищные губы, медленно поглаживал их, с огромным умением раскрывал, постепенно продвигаясь внутрь.

Он остановился, на мгновение подался чуть назад, в то время как она заскрипела зубами, обозревая его белоснежную улыбку на экране. Искусно работая пультом в одной руке, вибратором в другой, Лиза стала ловить ртом воздух, когда Ричарда показали крупным планом.

– Испытай меня, – сказал он ей, и она нажала на паузу.

– Не дразни меня, детка… засади мне, – взмолилась Лиза, перематывая на то место, где после звука расстегивающихся джинсов следует кадр с Ричардом в душе.

Потом вперед

FF>>

Вибратор жужжит…

Снова вперед

FF>>

PAUSE

Полая юбочка пластикового члена Ричарда тыркалась уж ей в пиздогубы, а на экране в его ироничных, слегка лукавых глазах отражались ее желание, ее порочность… и эта упоительная борьба за власть… это перетягивание каната, без которого все превратилось бы в скучные механические движения…

PLAY

Ричард с ней постели. Ричард крупным планом.

– Я думаю, ты очень красивая, очень необычная женщина…

– О Ричард…

Назад

REW<<

Назад

REW<<

PAUSE

ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ…

– О Ричард…

PLAY

Зубастая улыбка Ричарда рассеивается, и лицо принимает деловое выражение.

– Я буду платить тебе, чтоб ты являлась по моему первому зову…

REW<<

– …моему первому зову…

REW<<

– Я буду платить тебе, чтоб ты являлась по моему первому зову…

– У тебя такой женщины, как я, и не было никогда, сынок, не то что эти фригидные сучки голливудские, да…

ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ

– Еби…

FF>>

Вперед, проматываем жеманную сучку Джулию Робертс, ее появление все портит, ведь здесь должны быть только они с Ричардом…

PAUSE

PLAY

– Я скоро кончу, – это Ричард говорит Лизе…

ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ

– О боже, Ричард…

ЖЖЖЖжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж…

Ричард пропихнул свой силиконовый хрен еще дальше, и тут что-то сломалось. Перегретый мозг нечаянно перещелкнуло предательским флешбэком: ирландский парень в Сан-Антонио, шланг у него обмяк и прямо вывалился из нее, а он говорит: «Джизус, со мной такого раньше никогда не было…»

…ЖЖЖЖЖ…ЖЖЖЖЖ…ЖЖ…Ж…

Но с Ричардом не могло ведь такого случиться…

И все.

Сука пиздец.

Батарейки. Батарейки ебаный хуй.

Лиза рывком вытянула из себя влажный кусок силикона и натянула штаны. Она уже готова была рвануть в гараж; ненавидя себя, она думала, что у смышленой девочки в сумочке всегда есть «Дюрекс», но у той, что поумнее, – «Дюраселл».

Тут прозвенел дверной звонок, Лиза Леннокс нажала на пульт, изображение исчезло с экрана. Она напряженно поднялась и пошла в прихожую.

Голубые горы, Новый Южный Уэльс, Австралия

Среда, 1.37

Я снова на ногах, выхожу из палатки и штопором вворачиваюсь в массу чувственных тел. С флангов меня поддерживают Селеста Парлор и Риди.

– Давай, старина, выпляши все. Выпляши, – подбадривают они.

Басовая линия синхронизируется с моим сердцебиением, и я чувствую, как сознание мое расширяется далеко за рамки черепа и серого вещества.

фффууушшшш

В клубах пыли извиваются в танце полуголые люди; одни в диком зарубе с выпученными глазами, другие изящно приплясывают, как танцоры кабаре в субботнем телешоу семидесятых.

И я закрутился, завертелся вбок и в сторону, вверх и вниз, подрагивая в неверном свете звезд, пока не почувствовал, что горячую землю под моими ногами сменило нечто похожее на холодный мрамор.

Вот он я, я готов.

– Кейс, где мой кейс, – кричу я парню за вертушками, он кивает, указывая мне под ноги, Риди помогает мне подняться, я достаю из кейса первую пластинку и хочу ее поставить. Вокруг подиума толпится народ, по толпе пронеслось: N-SIGN, N-SIGN…

Сквозь молву я слышу один голос, голос шотландца, насмешливый и злобный: «Да он обхуяченный в кал», – говорит он.

Изворачиваясь, они постепенно вырисовываются в клубах пыли, и клишированные движения позволяют мне идентифицировать их прежде, чем я вижу лица, на которые все равно не в состоянии навести достаточную резкость. Я слышу беспокойные голоса, я спеленут в липкие одежды, которые не дают коже дышать, душат меня, какая-то лампочка загорелась у меня в голове… я хочу содрать все слои, отделить плоть от костей, освободить дух из гниющей затхлой клетки.

…потоки горячего воздуха змеями обвиваются вкруг меня, мучают, сковывают движения.

Я рванул прямо на вертушки, с ногами, и увидел широкоротый ужас мальчиков и девочек; скрип царапающейся пластинки, и я падаю на твердую землю. Я чувствую то же, что супергерой, когда его сносят лазерной пушкой с крыши небоскреба. Смертельную усталость скорее, нежели какую-то особенную боль.

Я просто смеюсь, и смеюсь, и смеюсь.

Вот он, матерый человечище, сбросил куртку и остался в армейских штанах и жилетке. На руке блестящая футбольная татуировка. Берти Блейд красуется, играет мускулами, а потрепанный Осси Оул лежит у его ног. Риди! Он спрашивает, живой ли я. Вот и Хелена здесь, она что-то пытается мне сказать, но я только скалюсь как дурак.

Хелена?

Хелена здесь. Да мне, бля, приснилось. Хелена! Какого хуя…

Я бурчу что-то, как насытившееся плотоядное из какой-нибудь учебной программы, и ее слова теряют смысл, испаряются в жаровне моих мозгов.

Зверь заурчал, потом открыл пасть, из его желудка поднялись протухшие пары, оскорбляя мое обоняние. Я отвернулся, поднялся на ноги и ломанулся в толпу, поближе к басам. Я слышу, как кто-то зовет меня, но не теперешним моим именем, а тем, старым, но это девичье имя, не мое.

Карл – заводила среди девчонок.

Эдинбург, Шотландия

Среда, 20.30

Воспоминания о дискотеке «Волынка»

Джус Терри не мог поверить своему счастью, когда увидел, что всемирно известная звезда ждет его в фойе «Балморала». На ней были дорогой по виду белый пиджак и черные, мягкого денима джинсы. Он порадовался, что не зря потрудился принять душ, и побриться, и откопать свой бархатный пиджак в стиле диско, хоть и выглядел тот теперь довольно скромно. Он постарался пригладить свою шевелюру гелем, хоть и подозревал, что к концу вечера она снова подымется.

– Привет, Кэт, как дела?

– Все в порядке, – сказал она, оправляясь от первого шока, который она испытала, разглядев его. Он выглядел полным оборванцем, она еще не видела, чтобы кто-нибудь так дурно одевался.

– Так-с… давай-ка бухнем в «Гилдфорде» через дорогу, а потом возьмем такси и поедем в Лейт. Пару ковшичков в «Бэй-Хорс», потом, может, переместимся в «Радж», слопаем чего-нибудь остренького.

– Давай попробуем, – осторожно согласилась Катрин, абсолютно сбитая с толку скороговоркой Терри.

– Я говорю «томат», ты говоришь «томато»,[54] – сострил Терри.

«Радж» – отличная идея, высший класс среди индийских забегаловок. До этого он был там только однажды, но эта рыбная пакора… Терри почувствовал, как поры во рту раскрылись и слюни полились струей, как вода из спринклерной системы в пылающем торговом комплексе. Когда они переходили Принцесс-стрит, он бросил оценивающий взгляд на Катрин. Тощая девка. И выглядит не очень. Однако немного карри-шмарри и пара пинт решат проблему. Ей надо отожраться шотландской говядиной, и хуй с ним, с коровьим бешенством и ВИЧ, пусть не пугают. Видно было, что он произвел на нее впечатление. Он, между прочим, тоже постарался, прикинулся как следует. Он рассудил, что богатые телки привыкли к определенным стандартам, их просто так с лету не возьмешь.

Они зашли в «Гилдфорд-Армз». Там было полно гостей Фестиваля и офисных служащих. В толпе, в клубах дыма Катрин разнервничалась и вслед за Терри взяла пинту светлого. Они пристроились в углу, она стала быстро пить, и, когда осушила кружку наполовину, в голове уже немного шумело. Джус Терри, к ее ужасу, поставил на музыкальном автомате «Я твоя жертва».

Скажи, что ты меня не любишь,

Взгляни же на меня, не лги.

Всю жизнь свою была я жертвой

Мужиков, что мучили меня, как ты.

Бутылка водки на столе, таблетки.

Сознанье гаснет, я во мгле

Вся онемела, твоя жертва,

Ушла за страшный поворот судьбы.

Скажи, уж и не шевельнется,

Когда увидишь ты мой труп,

Когда к остывшей плоти прикоснешься,

Холодное сердце в груди.

Мне нечего сказать, любимый,

В душе всегда я знала, что

Беда ничем не отвратима

И что любовь обречена-а-а.

– Вот что я тебе скажу, тебе, наверное, грустно бывает петь такие песни. Я б уж точно на стенку полез. Я не такой, я предпочитаю ска. Веселый музон, слыхала? Десмонд Деккер – наш чувак. Северный соул, вся туса. Помню, мы частенько ездили на автобусе в «Казино Виган», знаешь? – гордо заявил Терри. Он лгал, но полагал, что это должно произвести впечатление на телку из шоу-бизнеса.

Катрин кивнула вежливо, безучастно.

– Но больше всего я любил диско. – Он расстегнул пиджак и, просунув в лацканы большие пальцы, распахнул его во всю ширь. – Оттуда и наряд, – добавил он с театральным жеманством.

– В восьмидесятых я много времени провела в «Студии пятьдесят четыре» в Нью-Йорке, – сказала Катрин.

– Я знаю парочку тамошних тусовщиков, – дерзко отпарировал Терри, – но здесь у нас было покруче: «Волынка», Бобби Макги, «Вест-Энд-Клаб», «Аннабель»… до фига. Эдинбург – вот настоящая родина диско. В Нью-Йорке предпочитают об этом не вспоминать. Здесь это был больше… андерграунд… но в то же время и мейнстрим, если ты соображаешь, к чему я клоню.

– Нет, не понимаю, – настойчиво сказала Катрин.

Настала очередь Терри соображать. Это ж бред какой-то, размышлял он: некоторые телочки из янки начинают чего-то вякать, когда все, что от них требуется, это отвечать вежливо, рассеянно кивать, как вела бы себя любая настоящая телка из местных.

– Долго объяснять, – сказал Терри, потом добавил: – Чтоб понять, о чем я, ты должна была бы побывать здесь в то время.

Голубые горы, Новый Южный Уэльс, Австралия

Среда, 7.12

Меня отнесли обратно в палатку. Мной занялась Хелена. Волосы ее собраны в два поросячьих хвостика, глаза красные, как будто она плакала.

– Ты так обхуячился, не понимаешь даже, что я тебе говорю.

Говорить я точно не могу. Я обнимаю ее за плечи и пытаюсь извиниться, но я в таком ахуе, что сказать ничего не могу. Я хочу сказать ей, что лучше подружки у меня никогда не было, да вообще ни у кого не было.

Она взяла мою голову в ладони.

– ВНИМАНИЕ. КАРЛ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Это примирение или встречное обвинение, не понимаю…

– Слышу… – тихо отвечаю я, потом, услышав собственный голос, от удивления повторяю с большей уверенностью: – Я тебя слышу!

– Как тебе это сказать, не знаю… фак. Звонила твоя мама. Отец очень болен. У него случился удар.

Что…

Нет.

Не дури, только не мой старик, все с ним в порядке, он в прекрасной форме, да он здоровей меня…

Но она не шутит. Ни хуя она не шутит.

БЛЯ… НЕТ… ТОЛЬКО НЕ МОЙ СТАРИК… МОЙ ОТЕЦ…

Сердце мое в панике забилось в груди, я вскочил и пытаюсь найти его, как будто он здесь, в палатке.

– Аэропорт, – слышу я свой голос. Голос выходит из меня. – Аэропорт… дома, магазины…

– Что? – переспрашивает Селеста Парлор.

– Он говорит, что хочет поехать в аэропорт, – говорит Хелена, она понимает мой акцент, даже когда я в кашу.

– На фиг. Сегодня он не в состоянии никуда ехать. Никуда ты не поедешь, дружок, – сообщает мне Риди.

– Посадите меня на самолет, – говорю, – пожалуйста. Сделайте подгон.

Они видят, что я не шучу. Даже Риди.

– Без вопросов, старина. Ты не хочешь переодеться?

– Просто посадите меня на самолет, – повторяю я, заело пластинку, – посадите меня на самолет.

О господи… мне нужно добраться до аэропорта. Я должен его увидеть. Нет, не хочу.

НЕТ

НЕТ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, Я НЕ ВЕРЮ

Нет.

Я хочу запомнить его таким, какой он был. Каким он останется для меня навсегда. Удар… какой еще, на фиг, удар…

Риди качает головой:

– Карл, от тебя несет, как от старого пса. В таком состоянии тебя в самолет не пустят.

Настал момент… не полной ясности, но частичной управляемости. Воспитание воли. Как, должно быть, ужасно всегда быть трезвым, все время терпеть узды воли, не иметь возможности сбросить их, сдаться на время. Но я сдался в совсем неподходящий момент. Я задержал дыхание. Попытался открыть глаза и навести фокус, победить шум и несуразицу и поддержать захлопывающиеся веки.

– Что я тебе говорю?

– Да, Карл, я поняла, ты хочешь, чтоб я посадила тебя на самолет, – говорит Хелена.

Я киваю.

Хелена вдруг и внешне, и голосом стала похожа на мою мать.

– Не думаю, что это реально осуществить прямо сейчас, но таково твое желание. Вот твоя сумка. Я захватила твой паспорт и забронировала билет на свою кредитку. Его можно забрать на стойке «Бритиш-Эруэйз» в аэропорту. Вот номер брони. Сейчас я отвезу тебя в аэропорт.

Все это она сделала для меня. Я смиренно киваю. Она лучше всех.

– Спасибо за все. Я отплачу… я разберусь, приведу себя в порядок.

– Это еще далеко не все. Ты – эгоистичный урод, ты же хотел убить себя!

Я громко смеюсь. Что за чепуха. Если б я хотел убить себя, я б не выбрал для этого наркотики. Я бы спрыгнул с… ну, с утеса, что ли. Я просто пытался кого-то найти.

– Не смейся надо мной, – кричит она, – ты заглотил кучу таблеток и отправился один гулять по лесу.

– Да я просто перебрал с наркотой. Я хотел взбодриться. Теперь я должен увидеть отца, о боже, бедный мой папа…

Селеста обняла меня.

– Давно он не спал? – спросила Хелена Риди.

Прости меня, Хелена… я слаб. Я снова бегу. Тяну до конца, а потом сбегаю от того, к чему стремился: Эльза, Элисон, Кандис, теперь ты. И все остальные, которых я не подпускал так близко.

– Четыре дня.

Я чувствую, что снова превращаюсь в объект.

– Аэропорт. Пожалуйста. Прошу вас, отвезите меня! – подумал я вслух, в надежде, что для них это было криком.

Он умирает.

А я лежу в полном ахуе на другом конце света.

И вот мы в джипе, трясемся по камням, накиданным по дороге, чтоб не размыло старую грунтовку. Нас подкидывает и мотает, подо мной дребезжит заднее сиденье. Я вижу кусочек Хелениной шеи, спутавшиеся локоны. У нее на шее капелька пота, и я испытываю почти непреодолимое желание слизать ее, поцеловать, всосать, съесть ее, как будто я гребаный вампир, а что, может быть, только в социальном смысле.

Я сдерживаюсь. Дорога расходится, горы отбрасывают длинные тени, и на секунду меня охватывает паника, что мы не туда свернули, хотя откуда мне-то знать. Остальные вроде как спокойны. Селеста Парлор заметила мое беспокойство и спросила, все ли в порядке.

– Ты за «Арсенал» болеешь? – спросил я.

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего, и говорит:

– Не-а, за «Брайтон».

– А, «Чайки», – улыбнулся я, – они что, еще живы? Когда я последний раз был в Ю-Кей, у них были серьезные проблемы…

Селеста мило так улыбнулась. Я оборачиваюсь на Риди и смотрю на его цвета меди обветренное лицо, на крепкую и гладкую, как в дорогих магазинах, кожу.

– «Лидс», а, Риди?

– В пизду «Лидс», я за «Шеффилд юнайтид».

– Ну конечно, – говорю.

Мы сворачиваем на гравийную дорогу, потом на бетонку. Мне повезло, Риди офигенный чувак, а вообще-то, я заслуживал хорошей нанашки, за такой-то прогон. Он же пацаном был нешуточным когда-то. «Блейдз-бизнес-команда».

Теперь мы плывем по ровной поверхности, Хелена ведет молча, и в тишине этой угадывается обида, но я слишком слаб, чтобы еще раз пытаться ее нарушить, кроме того, Парлор и Риди не особо парятся, ну и ладно.

Я вырубился или трипанул, но когда проснулся, то почувствовал, как жизненные силы подтягиваются ко мне издалека. Мы уже едем по шоссе в аэропорт. Путешествие – кошмар, а дальше еще хуже. Но я должен это сделать.

Мой отец умирает, может, уже умер. Как там сказал малыш Голли, когда сообщил мне о своей болезни? Давайте не будем париться насчет похорон, пока жмурика нет на руках.

Пожалуйста, только не мой отец. Дункан Юарт из Килмарнока. Вспомню ли я его десять правил?

1. НИКОГДА НЕ БЕЙ ЖЕНЩИН.

2. ВСЕГДА ВСТУПАЙСЯ ЗА ДРУЗЕЙ.

3. НЕ БУДЬ ШТРЕЙКБРЕХЕРОМ.

4. НЕ ПЕРЕСТУПАЙ ЗАСЛОН ПИКЕТЧИКОВ.

5. НЕ СДАВАЙ ДРУЗЕЙ, ЧТО БЫ ТАМ НИ БЫЛО.

6. НЕ ГОВОРИ ИМ НИ СЛОВА («ОНИ» ЗНАЧИТ ПОЛИЦИЯ, БИРЖА ТРУДА, СОЦОБЕСПЕЧЕНИЕ, ЖУРНАЛИСТЫ, ГОРСОВЕТ, ПЕРЕПИСЬ И Т. П.).

7. КАЖДУЮ НЕДЕЛЮ ПОКУПАЙ НОВУЮ ПЛАСТИНКУ.

8. ДАВАЙ ВСЕГДА, КОГДА МОЖЕШЬ, БЕРИ, ТОЛЬКО ЕСЛИ НЕТ ДРУГОГО ВЫХОДА.

9. ЛЕТАЕШЬ ТЫ ПОД ОБЛАКАМИ ИЛИ ОПУСТИЛСЯ НИЖЕ ВАТЕРЛИНИИ, ПОМНИ, ЧТО НИЧТО ХОРОШЕЕ ИЛИ ДУРНОЕ НЕ ДЛИТСЯ ВЕЧНО И ЧТО СЕГОДНЯ – НАЧАЛО ВСЕЙ ОСТАВШЕЙСЯ ТЕБЕ ЖИЗНИ.

10. ДАРИ ЛЮБОВЬ БЕЗ ОГЛЯДКИ, НО, ДОВЕРЯЯ, БУДЬ ОСМОТРИТЕЛЬНЕЕ.

Неуспеваемость налицо, особенно по пунктам 2 и 8. С остальными, может, не так все плохо.

Однако Риди прав. От меня и вправду несет, как от старого пса, да так я себя и чувствую. Помню разлагающийся труп динго на обочине в Квинсленде. Вокруг – ни машины, чистый горизонт. Зверюга совсем, должно быть, ебанулась, чтоб попасть под колеса. Значит, скорее всего, это было самоубийство! Могут ли у собаки в ее естественной среде, дикой, пиздец, возникнуть суицидальные мотивы? Ха-ха-ха.

Ущелья, утесы, эвкалипты… голубая дымка эвкалиптовой листвы и дала горам их название.

Последний раз связывался с домашними на Рождество.

Окраины проглотили нас внезапно. Теперь мы снова едем по Западной автостраде.

Помню, когда мы только переехали в Сидней, я поверить не мог, что пляж Бонди здесь, как и Копакабана в Рио, находится на том же расстоянии от центра города, как Портобелло в Эдинбурге. Песка только побольше. Там мы и сняли квартиру. Я и Хелена. Она делала фотки. Я играл пластинки.

Эдинбург, Шотландия

Среда, 20.07

Фотошоп

Франклин выбился из сил. Куда она могла пойти, черт ее подери? Завтра вечером концерт. Придется постараться, чтоб инцидент не проник в газеты, иначе Тейлор ее просто вышвырнет. Он взял обложку ее последнего альбома, на которой красовалась обработанная в фотошопе свежая, здоровая Катрин. На письменном столе своего номера он увидел ручку и с дикой злобищей нацарапал поверх нее ЕБАНЫЙ РОТ.

– Овца овцой, – ядовито сказал он ее улыбающемуся портрету.

Теперь этот прием гребаный, который для них организовали устроители Эдинбургского фестиваля. Что он им там скажет?

Городской фольклор

Когда Терри проголосовал и такси остановилось, Катрин занервничала. Выпить в пабе напротив – это одно, а вот если ты оказываешься в одном такси с этим парнем – ставки растут. Но когда он открыл перед ней дверцу, в лице его было столько надежды и дружелюбия, что ей ничего не оставалось, как сесть. Пока она пыталась собраться с мыслями, людные улицы проносились мимо, а он все болтал и болтал без умолку. К ее счастью и облегчению, сошли они в пределах старого города, хотя район казался не таким шумным и богатым.

Они доехали на такси до Лейта и пошли в паб на Джанкшн-стрит. Будучи сам из западной части города, Терри рассчитывал, что здесь было меньше шансов нарваться на знакомых. Он заказал еще пива. Вскоре Катрин была пьяна и обнаружила, что от лагера у нее развязывается язык.

– Я больше не хочу ни ездить в турне, ни записываться… – разволновалась она, – я чувствую, что моя жизнь мне не принадлежит.

– Понимаю, о чем ты. Эта сука Тони Блэр хуже, чем Тэтчер, задрота та еще. Это он эту хуйню с Новым курсом заварил. Ты должен работать восемнадцать часов в неделю, или суки перестают выплачивать тебе пособие. Вкалываешь на всяких гондонов восемнадцать часов ни за хуй. Рабство ебаное. Что за дела такие? Скажи пожалуйста.

– Не знаю…

– У вас такого нету. У вас этот есть, который его фачит, тот, с волосами…

– Президент Клинтон…

– Ну дык. Да, эта Моника ему отсосала, так он пошел к Тони Блэру и говорит, можешь, говорит, заменить мне эту Монику, если поможешь мне бомбить этого гондона Милошевича.

– Чепуха какая-то, – закачала головой Катрин.

Терри больше верил в силу аргумента, нежели в его точность и достоверность.

– Ну конечно, это они хотят, чтоб ты так думала, суки эти. Я все это слышал от чувака в пивнухе, чья сестра вышла за одного высокопоставленного госчиновника в Лондоне. Они стараются утаить от нас все сведения. Придурки, ни фига у них не выйдет. Новый курс, моя задница. Дело вот в чем: не люблю я работать. Окна я мою, только чтоб Алеку Почте помочь. Грузовички с соком – вот это была моя тема. Полностью моя должность называлась «продавец прохладительных напитков». Меня рассчитали еще в восемьдесят первом. Я на грузовичках чего только по району не развозил: «Хендриз», «Глоуб», «Барз»… теперь вроде только «Барз» и остались. Они остались на плаву из-за «Айрн-Брю». Так эти суки с биржи труда что придумали – поворачивается ко мне и говорит: мы найдем тебе работу, будешь соки продавать.

Катрин смотрела на Терри в полнейшем замешательстве. Все, что он говорил, сливалось для нее в подобие скрежетания авиамотора за бортом, только намного громче.

– Гондоны, они решили послать меня на работу в «Макколл», – объяснил Терри, отметив очевидный факт, что собеседница многого не понимает, – но это означало бы продавать не только соки-воды, но и газеты, и сладости, а меня это не устраивало. Оттуда-то и пошло имечко Джус Терри, понимаешь? Кроме того, чувак, который придумал этот «Макколл», играл за гуннов, поэтому работать там я в любом случае не смог бы. Слушай, куколка, я б не спрашивал, но ты ведь не душная. Можешь забашлять за нас?

Катрин пришлось задуматься.

– Что… ах да… у меня есть деньги…

– Супер… бля…

Джус Терри обернулся и с раздражением заметил, как в паб заходят Джонни Насморк и Рэб Биррелл. Гадая, что их занесло в эти края, он заметил на Рэбе флуоресцентную желто-зеленую футболку «Хибз». Посреди недели на Истер-роуд был матч, и Насморк с Бирреллом, должно быть, поднажили бабла, если, сходив на игру, решили продолжить вечер в старом портовом квартале. Джус Терри проявлял неподдельный интерес, когда кто-либо из его знакомых бывал на лавэ.

Рэб Биррелл и Джонни Насморк, в свою очередь, были не меньше удивлены, увидев, как Джус Терри выпивает за пределами «Доспеха», «Серебряного крыла», «Уклониста», «Улья», «Снопа пшеницы» и других вестсайдских пивняков, куда он частенько захаживал. Они направились к его столику, но, заметив в его компании даму, остановились. Насморк тотчас вознегодовал. Вокруг этой жирной твари Джуса Терри всегда вьются женщины. Шлюхи, ясное дело, но дают же? – дают, и момент этот не стоит недооценивать. Дама выглядела изможденной и тощей, но прикинута была куда лучше тех вариантов, что обычно капитулируют перед Терри. Между прочим, эта вот Луиза, телочка, которую Терри попяливает, сытная, сука пиздец, но по ней прям видно, что с бандосами путается. Ей присовывала пара мутных чуваков, один из них Ларри Уайли. Пиздосю, которая принимала таких перцев, лучше обходить стороной, пока не будешь уверен, что они больше не имеют претензий на ее койку. Сейчас, однако, такому олимпийцу, как он, не давали ни по любви, ни за деньги, и это ему уже онастоебенило.

– Как дела, Джонни-бой, – спросил Терри присаживающегося Насморка.

Насморк очень не любил, когда Терри так к нему обращался, ведь он был всего на пару лет моложе неопрятного жирдяя. Хуже было, только когда его называли Джонни Насморк.

По-настоящему его звали Джон Уотсон, вполне обычное для Шотландии имя. Его старший брат был фанатом блюза и рок-н-ролла и стал звать его Джонни Гитара, как Джонни (Гитару) Уотсона. К несчастью для него, у Джонни были слабая носоглотка и хронический насморк, поэтому долгие годы он провел, не ведая, как исказилось его прозвище.[55]

Рэб Биррелл притормозил возле сигаретного автомата, чтоб купить пачку «Эмбасси регал», прежде чем сесть за стол. Начались представления. Насморк знал о Катрин не понаслышке.

– Моя мама – ваш первейший фанат. У нее куча ваших пластинок. Она вас просто обожает. Собиралась завтра на концерт. Я читал про вас в «Ивнинг ньюз». Говорят, вы расстались с тем чуваком из «Синдиката любви».

– Верно, – сурово отрезала Катрин, вспомнив сцену в гостиничном номере в Копенгагене, – но это было уже давно.

– Древняя история, понял, – подтвердил Джус Терри.

Насморк сглотнул прилипшую к заднему нёбу мокроту и пожалел, что не взял с собой чесночных пилюль, только они и помогали.

– Я б с удовольствием оказался на вашем месте, – высказался Рэб Биррелл и отвел предложенную ему Терри сигарету.

Джонни тоже таких не хотел. Это был «Силк кат», а в вопросах курева он был пуристом.

– У меня свои, – улыбнулся он и вытащил пачку «Регала».

– Да, – продолжал Рэб, обращаясь к Катрин, – рок-н-ролльное житье-бытье меня б вполне устроило. Телок – море… вам, впрочем, в этом смысле не о чем беспокоиться, потому что вы сама телочка, то есть нет, я хотел сказать, что, если только вы любите… ну, в общем, вы понимаете…

Джуса Терри и так слегка вывело из себя вторжение друзей в их с Катрин посиделки, но теперь пурга, которую нес Биррелл, стала раздражать его не на шутку.

– Так и чего ты хочешь этим сказать, Рэб, еб твою?

Рэб пригнулся, сообразил, что уже как следует поднабрался и порядком обдолбался, скурив неизвестное количество косяков на Истер-роуд, что Джус Терри может достать кого угодно, а кроме того, способен залепить, вложив в удар весь свой значительный вес. Как этой приблатненной жирной туше удалось выцепить такую пташку? В тридцать шесть лет он все еще живет дома со своей матушкой.

– Я, собственно, о том, Терри, – пошел он на попятный, – что парни из групп могут сами выбирать себе телок. Если они, типа, знаменитые. Однако девушка, любая девушка, может выбрать себе парня по вкусу… или я не прав, Джонни?

И он повернулся к Насморку, ища поддержки.

Насморк был польщен. Это означало, что Рэб признает его заслуги и опыт участия в рок-группах или же его умение ловко обращаться с женщинами, потому что ни по одному из этих вопросов раньше он к нему не обращался. Он был даже смущен этой хоть и неочевидной, но очень приятной лестью.

– Ну, в общем… да. Старая корова, конечно, вряд ли, но молодые, типа, телочки – пожалуйста.

Какое-то время они обдумывали эту мысль, потом взглянули на Катрин, желая узнать ее мнение. Их акцент изменял язык до неузнаваемости, но алкоголь нивелировал эту проблему.

– Простите, я не совсем поняла.

Терри медленно повторил тезис.

– Надо думать, – осторожно ответила она.

– Нечего тут думать, – засмеялся Насморк, – так уж все устроено. Так было и всегда будет. Пошли титры.

Катрин пожала плечами. Терри жахнул пустой кружкой о стол.

– Организуй, Кэт, старушка. Бар – там, – указал он на стойку в нескольких метрах от них.

Катрин с тревогой взглянула на плотную массу тел, заполнявших пространство между ней и баром. Алкоголь, однако, действительно оказывал помощь. Доктор говорил не пить, когда принимаешь антидепрессанты, но Катрин не могла не признать, что чувствует себя превосходно. Не то чтоб ей очень нравилась компания, хотя эти, конечно, сильно отличались от людей ее круга, просто она перестала сдерживаться, вырвалась и пустила все на самотек. Очень приятно было удрать на время от менеджеров, лабухов, роуди и мудаков из звукозаписывающих компаний. Пусть поищут. Катрин улыбнулась про себя и двинула к бару.

Джус Терри посмотрел, как она проталкивается к бару.

– Она во всех песнях за права, типа, женщин, так что пусть сходит принесет нам пивка.

Насморк закивал в знак согласия. Рэб Биррелл намеренно не реагировал, что немного раздражало Терри.

Катрин ждала, пока наполнятся кружки, а тем временем ее признала крупная женщина с толстыми руками и волосами, как металлическая мочалка.

– Так это ты? – спросила она.

– Мм, я Катрин…

– Я знала, что это ты! Что ты здесь делаешь?

– Ну, зашла с друзьями, вон – Терри…

– Шутишь! Бездельник гребаный, Джус Терри! Твой друг! – Женщина недоверчиво покачалась. – Да он только раз в две недели с кровати встает, чтоб квитанции подписать. Ты-то откуда его знаешь?

– Да так, разговорились… – сказала Катрин и, задумавшись над этим вопросом, удивилась не меньше женщины.

– Ну понятно, это он умеет. Только это и умеет. Весь в отца, – сплюнула она с нешуточной злостью. – Слушай, старуха, – женщина вытянула визитку такси, – оставишь здесь автограф?

– Да… конечно…

– Ручка есть?

– Нет.

Женщина повернулась к бармену:

– Сеймур, мать твою! Дай ручку! Сюда! Живо!

Ее сиплый голос будто ужалил уработавшегося уже бармена, он встрепенулся и забегал. Терри все слышал, всех узнал и смотрел, медленно что-то соображая. К этой корове здоровенной старик ушел от его мамы. Большая Пола с Боннингтон-роуд. Она раньше была управляющей этого паба. Вот с кем разговаривает Катрин! Бред, блядь, какой-то, подумал Терри, едешь специально в Лейт, чтоб не встречать знакомых, и пожалуйста – все, блядь, на месте.

Катрин с удовольствием расписалась и вернулась к ребятам с напитками. Терри твердо решил спросить у нее, чего это там Пола про него говорила, но не успел, так как вступил с Рэбом Бирреллом в спор, который становился все более неприязненным.

– Кто бы это ни сделал, убить суку, на хуй. Я так считаю, – рявкнул Терри Рэбу с вызовом.

– Да это ж бред, Терри, – спорил Рэб, – это, что называется, городской миф. Фанаты не станут такого делать.

– Да эти фанаты вообще мудаки! Бритвенные лезвия в желобах на полу? Это что еще за новости? Скажи мне.

– Да, я слыхал эту историю, – согласился Насморк.

На самом деле слышал он об этом впервые. Много лет назад Насморк водил компанию с футбольными хулиганами, но, когда предприятие стало жестковатым не по зубам, он самоустранился. Тем не менее он до сих пор делал все, что в его силах, для поддержания их скандальной известности и, по ассоциации, собственной значимости.

Рэба Биррелла это раздражало. Ему нравилось фанатствовать, хоть эти времена давно уже канули в лету. Теперь с этим гребаным надзором ему было чрезвычайно сложно вписаться, но тогда он был просто в восторге. Красиво отдыхали, круто отжигали, ржали до икоты. С чего это Джонни понес вдруг такую ахинею. Он считал, что это только помогало держать в страхе окружающих и работало как механизм общественного контроля. Он всей душой ненавидел, но вполне понимал метод, следуя которому некоторые полицейские чины и медиа раскручивали подобную чепуху; в конце концов, это было в их интересах. Но Джонни-то зачем пляшет под эту дудку хуеву?

– То-то и оно, что это всего лишь история… придуманная какими-то дебилами… ты скажи, зачем им это делать? Что хотели так называемые фанаты, забудем, что никаких фанатов уже давно нет, так вот, зачем им подкладывать бритвы в желоба в аквапарке «Комми»? – рассуждал Рэб, смотря на Катрин и ожидая поддержки.

– Затем, что они мудачье! – сказал Терри.

– Послушай, Терри, да ты в этом бассейне даже не был никогда. – Рэб снова повернулся к Катрин. – Да он даже плавать не умеет, еб твою!

– Ты не умеешь плавать! – осудила его Катрин, тихо хихикнув, представив Террины причиндалы распластанными тугими плавками.

– Это дела не касается. Что за менталитет у этих уродов, что подкладывают бритвы в общественный бассейн, где дети малые ходят, что вы на это скажете? – выдвинул он встречный вопрос.

Катрин задумалась. Похоже на шизанутых. Она-то думала, что подобное случается только в Америке.

– Я думаю, это довольно гнусно.

– Да не хуй тут думать, – разбушевался Терри, переключившись на Рэба Биррелла, – полный беспредел.

Рэб закачал головой.

– Тут я с тобой согласен. Такое устраивать – это действительно беспредел, но это не фанаты, Терри. Ни фига. Сам-то посуди, на что это похоже? Итак, мы собрали банду, чтоб махаться на футболе, так пойдемте ж в аквапарк и подложим бритвенные лезвия в желоба. Ахинея. Я многих пацанов знаю, это не в их стиле. Кроме того, сейчас и фанатов-то никаких нет. Ты живешь в прошлом.

– Мудачье, – угрюмо пробурчал Терри.

Сложно было не признать: то, что говорит Рэб Биррелл, логично и, возможно, верно, однако Терри не любил, когда его побеждали в споре, и становился еще воинственнее. Даже если это сделали не фанаты, Биррелл был уже достаточно взрослый, чтоб признать, что фанаты вообще-то мудаки. Нет, только не наш заумный пидорок, студентишка Биррелл. Что подтверждало еще одно убеждение Терри: образование гопнику только во вред. Вот Биррелл минут десять посидел на каком-то недоделанном курсе в Стивенсоне и уже возомнил себя чуть не Хомским.[56]

– Мне рассказывали, как это случилось. По одному из желобов прямо в бассейн хлынула кровь, – заявил Насморк с холодным равнодушием насекомого, сузил глаза и поджал губы. Он наслаждался мелкой дрожью и гримасой отвращения, которая, казалось ему, проступила у Катрин. – Хлынула кровь, – беззвучно повторил он.

– Чушь, – отрезал Рэб Биррелл.

Однако Насморк уже подразогрелся.

– Я знаю пацанов не хуже тебя, Рэб, ты не станешь с этим спорить, – сказал он зловещим тоном, надеясь, что Катрин увидит в этом завесу таинственности, почувствует запах опасности, впечатлится, сольет Джуса Терри и увезет Насморка к себе домой, в Америку.

Они распишутся разве только ради грин-карты – и статус постоянно проживающего иностранца у него в кармане. Затем он засядет в студию с лучшими сессионными музыкантами, после чего триумфально вернется в Британию с целым набором гитарных, а-ля Эрик Клэптон, хитов. А почему нет, думалось ему. Взять хотя бы эту девчушку из «Гарбедж» Ширли Мэнсон, которая раньше еще мелькала в «Гудбай, миссис Маккензи». Постояла минутку за спиной у Большого Джона Дункана за стойкой с синтезаторами на сцене «Венью» – и вот уже вовсю зажигает в Америке. То же могло б и с ним произойти. И тогда его будут звать Джонни Гитара, его настоящим именем, а не этим отвратительно унизительным прозвищем, которое на него навесили.

Джусу Терри пришло время пошамкать вдоволь. Он подумывал об индийской забегаловке. Его совсем не устраивало направление, которое принял разговор: прямиком к фанатовским басням Насморка. Если ему дать, он никогда не заткнется. Все уже много раз слышали эти истории, но это его никогда не смущало. К тому же в лице Катрин он нашел свежее ухо. Терри представил себе, как вся жизнь Насморка промелькнула перед ним, и вот лежит уже на смертном одре девяностолетний иссохший Насморк, и во все стороны из него торчат разные трубки. Подрагивающая, на успокоительном, старая женушка, обеспокоенные дети и внуки нагнулись поближе и напрягли слух, чтобы расслышать прерывающийся хриплый голос, и последние слова его будут:

– …И вот поехали мы как-то в Мазеруэлл… сезон восемьдесят восьмого – восемьдесят девятого, наверное… банда собралась человек триста… ааааахххх…

Тут линия электрокардиограммы перестанет колебаться, и Насморк отправится на свой главный махач на небеса.

Ни фига, сегодня Терри этого не потерпит. Этот гондон забыл, что сначала такие, как он, Джус Терри, приняли вахту и отдувались на трибунах, прежде чем возникла большая команда модных крутых парней. Мало кто станет спорить, что тогдашние скарферы – дерьмовая была банда. Они были склонны романтизировать редкие славные победы, но оправдывали или попросту замалчивали бесчисленные истории собственного бегства от пацанов из графства Нэрн (с ними замиривались на межсезонье), Фофара, Монтроза. Кроме того, самые злобные мстительные побоища они устраивали между собой. Херовенькая, в общем, банда. Приходилось признать, что последовавшие за ними фанаты были классом много выше, но только не Биррелл с Насморком. Они с топ-боями даже близко не сидели.

Терри поспешил сменить тему.

– Бабок у тебя, наверное, завались, столько хитов, пластинки, – позволил он себе замечание в адрес Катрин, возвращаясь к одной из знакомых ему тем. В пизду Насморка, не он здесь правит бал.

Катрин мягко улыбнулась.

– Я думаю, мне повезло. За то, что я делаю, хорошо платят. Какое-то время назад я судилась с налоговой, но старые альбомы до сих пор неплохо продаются. Мне даже удается немного откладывать.

– Да уж наверно, еб твою! – пропел Терри, притягивая Насморка и Биррелла, – Джонни-бой! Рэб! Вы это слышали! Что это такое? Скажите, пожалуйста. – Он кивнул на Катрин.

Та изобразила рассеянный взгляд.

– Иногда деньги не спасают… – тихо сказала она, но ее никто не слушал.

– Хорошо платят за то, что она делает! Золотые диски! Первостатейные хиты! Да уж платят нехуевенько, надо думать! Так что, – Терри потер руки, – договорились. Карри-шмарри за твой счет.

– Что… шмарри…

– Индийский рестик, – улыбнулся Терри. – Пожрать немножко, – добавил он, жестами изображая прием пищи.

– Я б тоже перекусил чего-нибудь, – согласился Биррелл.

Насморк пожал плечами. Не любил он терять время на еду, вместо того чтоб бухать. Но пиво там наливают. Возьмет себе еще пападамов, для пополнения счета. К пище, которая не напоминала картошку, Джонни испытывал инстинктивное недоверие.

– Я ничего не хочу есть… – в ужасе начала Катрин.

Она только сбежала от Франклина с его навязчивой идеей накормить ее. Ее подпропитавшемуся алкоголем рассудку предстала вся картина происходящего, и он с ходу вывел следующие заключения. Может, их нанял сумасшедший надсмотрщик, чтоб они заставили ее поесть. Может, все это подстроенная уловка, с самого начала.

– Так я не говорю, что ты должна есть, это твое дело, но ведь ты можешь посмотреть на нас, порадоваться. Давай, Кэт, у тебя ж есть бабки. Я на обезжиренном до пособия во вторник. А от этой жидовской морды Алека Почты аванса не дождешься. Заплатит, только когда неделю окна промоем.

– Ребята, я заплачу за ваш ужин. Мне несложно, но сама я есть не хочу…

– Супер, – возликовал Терри, – люблю, когда пташка залезает в кошелек. Я не из старомодных, я верю в равенство для телок. Как там коммуняка этот говаривал? – спросил Терри, повернувшись к Рэбу. – Ты ж студент, Биррелл, должен знать. От каждого по способностям, каждому по потребностям. Вот. Значит, у тебя все как надо. Это Шотландия, здесь принято делиться со всеми как с равными, – сказал Терри, после чего оценил, насколько дымится шняга, и урон, который будет ощущаться им завтра утром после виндалу. Да и хуй с ним, иногда нужно просто забыть обо всем и оттянуться.

– О’кей, – улыбнулась Катрин.

– То-то, – пробурчал Насморк, – ты супер, вот что, – сказал он, мягко коснувшись ее предплечья, – здесь полно курног, которые ни за что в свой кошелек не полезут.

– И многие из них нехуево зарабатывают… та вот в «Скотиш-офис»[57] работала…

Терри с горечью закачал головой, вспоминая, как недавно пригласил выпить девчонку, с которой познакомился в «Арфе». «Баккарди» хлестала как корова, пропила пол его пособия, после чего исчезла, клюнув его на прощание в щечку. Поэтому, даже несмотря на раздражение, вызванное нарочитыми проявлениями нежности к Катрин, пришлось признать, что Джонни дело говорит.

– А что такое курноги? – спросила Катрин.

– Ну овцы… телки… чиксы, понимаешь? – объяснил Терри.

– Боже мой. Неужели у вас нет никаких правил приличия?

Джус Терри и Джонни Насморк переглянулись и медленно в унисон замотали головами.

– Не-а, – синхронно сказали они.

Набухаться, обдолбаться, отдаться

Перед скрипящей от гнева зубами Лизой стояла Шарлин. Не успела подруга открыть рот, как Лиза заявила:

– А, это ты. Отлично. Идем тусоваться. Цель: набухаться, обдолбаться, отдаться.

– А можно я зайду сначала на минутку, – смиренно спросила Шарлин, просвечивая Лизу насквозь слегка потусторонним взглядом.

Лиза взглянула на сумки, стоящие в ногах, и Ричард, фильм, вибратор стерлись из ее сознания, как будто ничего и не произошло.

– Да… заходи, – сказала Лиза, увлекла подругу и приостановилась, чтоб взять у нее сумки.

Они прошли в гостиную и бросили поклажу на пол.

– Садись, – суетилась Лиза, – что случилось? Дома никого не было?

Шарлин бросила на Лизу дикий, незнакомый доселе взгляд и заклокотала ведьминским смешком, и едва заметный спазм пробежал молнией по ее скуле.

– О да, дома был кто. До хуя кого было.

Лиза почувствовала, как напряглись мышцы ее лица. Малышка Шарлин редко ругалась, думала она, и, в сущности, была скорее пуританского склада.

– И кто же там…

– Прошу тебя, дай мне выговориться, – сказала Шарлин, – мне есть о чем рассказать…

Лиза быстро поставила чайник и приготовила чай. Она села на стул напротив кушетки, на которой примостилась Шарлин, и ее подруга выплеснула все: кто и как приветствовал ее по возвращении с Ибицы. Пока она говорила, Лиза ловила отраженный свет от шелковистых стен, на фоне которых подруга смотрелась такой малюткой.

Только держись, девка, не рассказывай мне этого…

А Шарлин все говорила.

На стене виднелись отголоски старого, потемневшего узора, диссонирующего с новым порядком. Это были обои. Ужасные старые обои, похоже, проступали сквозь краску. Три слоя отличной виниловой краски, между прочим. А этот кал все равно проступает, гнусный узорчик угадывается.

Пожалуйста, давай не будем…

Потом, когда казалось, что подруга уже выговорилась, Шарлин вдруг возобновила рассказ, переключившись на лишенный интонаций ледяной монолог. И несмотря на весь ужас и отвращение, который он навевал, Лиза не могла собраться и прервать ее.

– Его пальцы – толстые, в никотиновых пятнах, грязь под ногтями – тыркались в мою еще почти безволосую промежность. Он дышал на меня виски, пыхтел в ухо. Я вся как каменная, с перепугу стараюсь не шуметь, чтоб ее не разбудить. Смех. Она б что угодно сделала, лишь бы не просыпаться. А я стараюсь не шуметь. Я. Гадина, грязная больная тварь. Если б я была не я и он был бы кто-нибудь другой, я бы, может, даже его пожалела. Если б он совал свой палец в другую пихву.

Надо было ободрать стены на фиг. Сколько слоев ни наложи, дерьмо все равно проступает.

Лиза начала было говорить, но Шарлин подняла руку. Лиза замерла как скованная. Выслушивать все это было так тяжело, что можно только представить, каких трудов стоило ее подруге начать говорить, но теперь, бедная девочка, ей уже не остановиться, даже если захочет.

– Я должна была бы стать фригидной девственницей или нимфоманкой, у меня должна была быть, как это называется, сексуальная дисфункция. Ни фига. В этом и будет мое отмщение, мои метафорические два пальца против его одного, но реального: я нормальна… – Шарлин уставилась в пустоту. Когда она заговорила снова, голос ее стал на октаву выше, как будто она обращалась к нему: – И я рада, что ненавижу и презираю тебя, потому что я умею принимать и дарить любовь, ты убожество, потому что я никогда не была ни странной, ни подавленной, ни шизанутой и никогда такой не буду… – Она повернулась к Лизе и встряхнулась всем телом, как будто переместилась обратно в это пространство.

– Прости, Лиз, спасибо.

Лиза переползла на кушетку и обняла свою подругу так, как только могла. Шарлин недолго принимала утешения, потом отстранилась немного и посмотрела на Лизу со спокойной улыбкой.

– А что ты там так бодро говорила про набухаться, обдолбаться, отдаться?

Лиза отпрянула.

– Разве можно… – Она запнулась, не веря ушам. – То есть я хотела сказать, что сейчас, наверное, не самый для тебя подходящий момент… Мы ведь занимались этим последние две недели, а он как сидел, так и сидит.

– Я думала, что он ушел навсегда, потому и поехала с вами. Зачем она его пустила? Я сама во всем виновата, не надо было уезжать, – поежилась Шарлин, обхватив кружку с чаем унизанными золотыми кольцами пальчиками. – Все равно пойдем, только вот что, Лиза, можно будет у тебя притулиться на время?

Лиза сжала Шарлин в объятиях:

– Оставайся, живи сколько хочешь.

Шарлин выдавила улыбочку.

– Спасибо… А я не рассказывала тебе о своем кролике?

В квартире было тепло, в руках у нее была кружка горячего чаю, и все равно она подрагивала.

– Нет, – сказала Лиза, обхватила себя руками и снова посмотрела на стены. Да, обязательно еще раз надо покрасить.

Долгожданная альтернатива разврату и насилию

Фестивальный клуб для Франклина – просто ад. Однако организаторы концерта настояли, чтоб они с Катрин зашли туда хоть ненадолго. К Франклину подскочил ярко одетый мужчина в синем вельветовом пиджаке и желтых хлопчатобумажных штанах и вяло пожал ему руку.

– Мистер Дилэни, Ангус Симпсон из оргкомитета Фестиваля. Очень рад вас видеть, – сказал он голосом, какой ставят в английских частных школах.

– Знакомьтесь, Мораг Бэннон-Стюарт представляет горсовет в нашем комитете. А… где мисс Джойнер?

Франклин Дилэни скривил лицо в слащавой улыбочке.

– Она покашливает, у нее слегка першит в горле, поэтому мы решили, что лучше, чтоб она осталась дома и легла пораньше спать.

– Ах… как жаль, здесь люди из газет и с местного радио. А вот только что Колину Мелвилу позвонили на мобильный телефон и сообщили, что сегодня вечером ее видели в Лейте…

Лейт. В какой это жопе, чуть не спросил Франклин. Но вместо этого спокойно произнес:

– Чуть раньше она выбегала ненадолго, но сейчас она уже под одеялом в своей кровати.

Сделав шаг вперед, Мораг Бэннон-Стюарт вторглась в его личное пространство и обдала его парами виски.

– Очень надеюсь, что с ней все в порядке. Замечательно, что есть еще поп-артисты, пригодные для семейного прослушивания. Такой замечательный был фестиваль, а теперь – пиршество разврата и насилия…

Пока она бурчала, Франклин изучал лопнувшие капилляры на лице, похожем на маску из папье-маше.

Франклин поднапрягся, выпил залпом двойной скотч и подал знак принести еще. Ебаная Катрин. Теперь ему села на уши полупьяная перечница из горсовета. Тот парень с радио сказал, что ее видели в Лейте. В любом случае, это не дальше чем можно уехать на такси. Как только появилась возможность, Франклин извинился и под предлогом того, что идет в туалет, выскользнул в ночную прохладу.

Дайте мне лекарство

В индийской забегаловке с Катрин Джойнер стали происходить странные вещи. Американская певица испытала настоящий, глубочайший, жесточайший голод. От пива и косяка, который Рэб предложил раскурить за углом, ее конкретно пробило на хавчик, пряные запахи пьянили, пробуждая аппетит. Как ни старалась Катрин, крепкий комок голода мигом встал у нее в горле и чуть не задушил ее. Рассыпчатый манящий бахис, пахучий пикантный соус, покрывающий нежные кусочки маринованной говядины, курицы, ягнятины, шипящие на сковородах разноцветные овощи – все это, даже находясь в двух столах от нее, заставляло пульсировать вкусовые сосочки.

Катрин ничего не могла с собой поделать. Она заказала себе наравне с другими, а когда принесли блюда, набросилась на еду с яростью, при виде которой в более щепетильной компании поднялась бы не одна бровь, но для Рэба, Терри и Джонни это было в порядке вещей.

Катрин хотела заполнить образовавшиеся в ней пустоты, но не лекарствами, а карри, пивом и лепешками наан.

Терри и Рэб возобновили свой спор.

– Городская легенда, – объявил Рэб.

– А вот если я тебе сейчас по зубам двину, это тоже будет городская легенда?

– Нет… – осторожно ответил Рэб.

– Тогда захлопни ебальник, городская легенда, на хуй. – Терри вперился в Рэба, тот отвел глаза и уставился в тарелку.

Рэб разозлился. На Терри, конечно, но и на себя тоже. Терминологию эту он усвоил из курса «Масс-медиа и информационные технологии», на который записался в местном колледже, где учился на вечернем, и все чаще пользовался ею в повседневной речи. Он знал, что это раздражало и отвращало его друзей. Не нравился им этот выпендреж, ведь те же понятия он мог адекватно выразить привычным для всех языком. Да ну, в пизду, подумал он, мне что, запрещено пользоваться новыми словами? Это казалось ему пораженчеством, подавлением культурного роста. Но сейчас был совсем другой случай, так как злился он прежде всего потому, что ему выпало быть братом Билли (Бизнеса) Биррелла. Подобное родство накладывало определенное бремя; ожидалось, в частности, что перед таким мудаком, как Джус Терри, брат Билли Биррелла пасовать не должен.

У Бизнеса был мощный удар, и свои первые шесть боев в статусе профессионала он выиграл за несколько раундов, отправив соперника в нокаут или технический нокдаун. На седьмой раз случилось страшное. Будучи неоспоримым фаворитом, он проиграл по очкам опытному левше из Порт-Талбота Стиву Моргану. Во время боя обычно взрывной Бизнес показал себя вялым, апатичным, бездеятельным, редко бил в цель и производил впечатление подсадной утки для коротких прижигающих ударов Моргана. Общее мнение сводилось к тому, что, если б удар у Моргана был помощнее, у Бизнеса были бы серьезные проблемы. Устроители и врач на ринге сообразили: что-то тут неладно.

Проведенное сразу после боя исследование и последующие анализы показали, что Билли (Бизнес) Биррелл страдает расстройством щитовидной железы, что неблагоприятно влияет на общее состояние. С помощью медикаментов здоровье Биррелла можно было поддерживать в норме, однако правление Британской боксерской ассоциации было вынуждено отозвать его лицензию.

Тем не менее Бизнеса уважали и относились к нему как к человеку, которому лучше дорогу не переходить. Тот факт, что он проиграл бой скорее со своим здоровьем, нежели был разбит соперником и, несмотря ни на что, не лег и не сдался, только укрепил его статус местного героя. Вместо того чтоб клясть злую судьбу, которая увела у него из-под носа шанс на величие, Билли Биррелл обналичил свою местную славу и открыл популярное и прибыльное преклубное заведение под неизбежным названием «Бизнес-бар».

Будучи человеком, склонным к размышлениям и созерцанию, Рэб Биррелл не обладал тем взрывным динамизмом, чтобы равняться со своим братом в бойцовской удали или бодрой предприимчивости. Рэб чувствовал, что ему суждено вечно играть за Бизнесом вторую скрипку, и он застрял между попытками укорениться в своем собственном праве и желанием позволить себе болтаться в зоне пониженного давления, которую создавал вихрь по имени Билли Биррелл. Ему казалось, а может, так и было в действительности, что люди, склонные идеализировать его брата, смотрели на него свысока.

Пока Рэб все это обдумывал, Терри отказывался верить своим ушам. Он расположился на той же стороне стола, что и Катрин, и был немало удивлен, когда она притянула его к себе и прошептала на ухо:

– Послушай, Терри, я хочу, чтоб ты знал, у нас с тобой секса не будет. Ты четкий парень, и я люблю тебя как друга, но трахаться мы не будем. О’кей?

– Ты запала на Насморка… или Биррелла…

Терри чувствовал, как мир его разваливается напополам. Его шансы на секс рушились быстрее, чем больницы, в то время как возможности Рэба и Джонни, наоборот, росли и ширились, как тюрьмы. С Луизой он тоже обломался. Четкая девочка, но слишком уж молоденькая для него, а кроме того, и это много важнее, – тусовала с Ларри Уайли, который снова сел. Такие дела. Зато похвастаться своими записями в музыкальном автомате, и в «Серебряном крыле», и в «Уклонисте» Луиза не может.

В Терри и его друзьях Катрин одновременно отпугивало и привлекало то, что она не могла назвать иначе как чудовищно раздутым эго. Вот вам пожалуйста, три халявщика из сомнительного района города, название которого она едва слышала, а ведут себя как пупы земли. Из известных ей великих рокеров никто таким самомнением не обладал. Да даже подумать смешно, что она, Катрин Джойнер, которая объездила весь свет, украшала обложки самых стильных и модных журналов, пошла бы с одним из этих хамоватых лузеров.

Смешно и нелепо.

Катрин прочистила горло. Легко сжала руку Терри, чтобы утешить его и сориентироваться самой. Кроме того, ей понравилось, когда Джонни Насморк проделал это с ней.

– Нет, ни на кого я не запала. Мы все друзья, ты, я, ребята. Вот и все, и ничего другого быть не может. – Она улыбнулась и огляделась вокруг. – Мне нужно в уборную, – объявила она, поднялась и, слегка пошатываясь, отправилась в сторону туалета.

– Почему отщепенцы называют сортир уборной, ты ж не убираться туда ходишь, – засмеялся Рэб Биррелл.

– Ну да, поссать да вмазаться, – рассудил Джонни.

Терри молча дождался, пока Катрин исчезла за дверями туалета, и повернулся к Рэбу.

– Пиздося костлявая, американская высокомерная сучка…

Рэб Биррелл широко улыбнулся полным курицы-джалфрези ртом.

– А, сменил, бля, пластинку? А как же Катрин то да Катрин это?

– На хуй, отщепенка гребаная, – сурово проворчал Терри.

Спокойно воспринимать отказ способны не многие, но Терри не справлялся даже на «удовлетворительно».

Глаза Биррелла загорелись, когда он сообразил, в чем дело.

– Да она тебя отшила, еб твою! Ты уж думал ей присунуть, а она съехала с темы!

– Шибко умная, сучка, думает, что с такими, как мы, можно покрасоваться, когда вздумается…

– Что уж теперь, ненавидеть ее за то, что запихнуть тебе не дала? Если б ты каждую, кто тебя отослал, ненавидел, длинный бы черный список получился! – Рэб с удовольствием глотнул «Кингфишера», осушил кружку и махнул, чтоб принесли еще, а Насморк закивал в мрачном восторге.

– Это потому, что для таких, как она, я – плебс, вот почему, – сказал Терри, слегка оттаявший от перспективы выпить еще за счет Катрин пивка.

– Да ладно, Терри, это здесь ни при чем. Ты ей просто не понравился, – отрезал Рэб.

– Да нет же, нет, – устало завел Джус Терри, – не учи меня, Биррелл, я телок знаю. Сучек никто лучше меня не знает. Во всяком случае, из присутствующих за этим столом, – с вызовом заявил он, для пущего эффекта отстукивая пальцами по столу.

– В Америке телки другие, – рискнул Насморк, о чем тут же пожалел.

Улыбка Джуса Терри разлилась, как река в устье.

– Отлично, Джонни-бой, вот кто у нас ебаный эксперт по американской пиздятинке. И сколько ж ты американок выебал, если сравнить с шотландками. Ну и в чем, скажи-ка нам, разница? – Терри зашелся сиплым беззвучным смехом, и Рэб Биррелл тоже почувствовал, как трясутся его бока.

Насморк слегка поерзал в кресле и пошел на попятный.

– Я ж не говорю, что отымел тучу американок, – заискивающе завел он. – Я просто сказал, что в Америке телки другие… даже вон по телику показывают.

– Хуйня, – рявкнул Терри, – пизда – она и в Африке пизда.

– Слушай, – Рэб решил спасти Джонни от позора, – думаешь, пошла в туалет, засунула два пальца в рот и выблевала всю жрачку в унитаз?

– Пизды ей за такое, – заявил Терри, – в унитаз! Дети, бля, голодают, на хуй, по телику, а какая-то мандавоха такое вытворяет!

– Но ведь так они и делают, такие телки. Булимия, или как там это называется, – рассуждал Насморк.

Катрин вернулась из туалета. В какой-то момент казалось, что ее вытошнит, но потом это прошло. Обычно она действительно шла в туалет и выташнивала ядовитую пищу, пока та не обернулась жировыми клетками, а те не расползлись гнилью по всему телу. Теплая текучая тяжесть посреди живота, которая раньше читалась только как болезнь, теперь доставляла ей удовольствие.

– Сегодня в «Тире» хорошая вечеринка, фестивальная, слыхала? – предложил Биррелл.

– Супер. Поклубиться не желаешь, Кэт? Чтоб огоньки зажглись, как в сказке? – рискнул Джус Терри.

– Я, в общем-то, не одета… но возвращаться в гостиницу тоже не хочется… но… ладно, пойдем, – сказала она. Продолжать движение, не останавливаться, вот что было сейчас важно.

– Тогда надо наркоты достать. Спидка, таблов, – зашустрил Рэб и, повернувшись к Насморку, спросил: – Позвонишь Дейву?

Терри закачал головой:

– На хуй спид. Возьмите кокоса на потом. Ты не против, Кэт?

– Да почему бы нет, – смирилась Катрин.

Она понятия не имела, куда заведет это приключение, но приняла решение пройти все до конца.

Рэб заметил, как лицо Терри исказилось самодовольством.

– Кэт сама из шоу-бизнеса, Рэб. Ей ваш гопницкий спидок не нужен. Теперь – только лучшее.

– Мне спид больше нравится, – заспорил Рэб.

– Ладно, Биррелл, можешь играть в героя рабочего класса сколько хошь. От нас ты за это медаль не получишь, правда ведь, Джонни-бой! – повернулся он к Насморку.

– Ко-ко нюхнуть было б круто, – сказал Насморк. – Разнообразия ради, – обратился он к Рэбу, чтоб хоть как-то смягчить свое предательство.

Вообще-то, Насморк плотняком отвисал на спидах, кокос же разрушал его и так непрочные пазухи.

Кролик

Лиза вспомнила, что Энджи как-то рассказывала ей о Безумном Максе, кролике Шарлин, который жил у нее в детстве. Она говорила что-то на отходах, после ночи клубежа и таблопоглощения. Жесть какая-то, из тех историй, что в подробностях не вспомнишь, но мерзкое тревожное ощущение остается. Информация, которую можно спокойно слить в папку «наркотический бред».

Что-то там случилось с этим кроликом. Какое-то несчастье, потому что Шарлин даже в школу не ходила какое-то время. Больше Лиза не вспомнила ничего.

И вот Шарлин снова заговорила. Теперь про кролика.

Она рассказала, что любила кролика и что каждое утро первым делом бежала к клетке, посмотреть, как он там. Временами, когда пьяный ор отца или плач матери становился невыносим, она пряталась в глубине сада, прижимала к себе Безумного Макса, гладила его и ждала, пока все это прекратится.

Однажды, придя из школы домой, она увидела, что двери клетки распахнуты. Зацепив что-то уголком зрения, она медленно подняла глаза на дерево. Безумный Макс был прибит к стволу. Здоровенные шестидюймовые гвозди прошибли тело насквозь. Шарлин попыталась отодрать его, прижать к себе, хоть и зная, что он уже мертв. Но не смогла. И пошла в дом.

Вечером домой пришел пьяный отец. Он рыдал и вопил:

– Гребаные соседи… кролика моей девочки… прибью их, на хуй… – Тут он увидел Шарлин. – Мы купим тебе другого кролика, птичка…

Она посмотрела на него с презрением и нескрываемой ненавистью. Она знала, что случилось с кроликом. Он знал, что она знает. Он наотмашь ударил десятилетнюю девчушку по лицу, та упала на пол. Прибежала мать, стала ее защищать, он уложил ее, одним ударом сломав ей челюсть. Мать потеряла сознание. После всего он отправился в паб, оставив ребенка вызывать «скорую». Она была настолько напугана, что ужасно долго не могла набрать номер.

Рассказав эту историю, Шарлин резко встала и весело улыбнулась.

– Ну, куда пойдем?

Теперь Лиза хотела спать.

Американец в Лейте

Поймать такси оказалось не так-то просто, три машины промчались мимо, и только на четвертой Франклину удалось отъехать в Лейт. Он дал водителю, чьи манеры показались ему грубоватыми, четкие инструкции остановиться в Лейте у первого бара с лицензией на ночную продажу алкоголя.

Водитель посмотрел на него, как на психа:

– Да много баров допоздна открыто во время Фестиваля-то.

– Остановите у первого же в Лейте, – повторил Франклин.

Всю долгую утомительную смену таксист развозил по городу охуевших, которые не знали, что, где и когда им надо. Все они ожидали от него энциклопедических знаний Фестиваля. Номер тридцать – выкрикивали они адрес, как будто номер блюда в китайской забегаловке. Или еще лучше – просто говорили название группы или спектакля. Таксисту все это порядком осточертело.

– Есть Лейт и Лейт, старина, – объяснил он, – то, что я знаю как Лейт, тебе, может, и не Лейт вовсе.

Франклин не знал, что на это сказать.

– Тебе надо в Шор, или на Фит-Уок, или Пирлиг, где Эдинбург переходит в Лейт? Где в Лейте?

– Вот это уже Лейт?

Таксист взглянул на вывеску «Бар Граница».

– Самое начало. Выходи здесь и шагай вперед. Пабов здесь до фига.

Франклин вышел и устало протянул водителю деньги. Проехали они всего ничего. Быстро пересчитав все в уме, он решил, что за те же деньги пересек бы весь Манхэттен. Сердитый Франклин вошел в спартанский бар, но Катрин видно не было. На самом деле невозможно было даже представить себе ее в таком месте. Оставаться он не стал.

Проходя мимо следующего бара, он понял, что таксист был прав, она может быть где угодно, здесь, похоже, все бары работают допоздна.

Катрин не было и в следующем, но здесь он заказал себе выпить.

– Большой скотч, – кивнул он бармену.

– Это у тебя американский акцент, да, приятель? – спросил голос прямо в ухо.

Франклин едва заметил, что рядом с ним кто-то стоит. Он обернулся и увидел двоих, оба – с «ежиком» на голове. Выглядели они как обычные крутые парни, только мертвые глаза одного сильно контрастировали с его же широкой улыбкой.

– Да…

– Америка, скажи, Ларри. Пиздец как мне там понравилось. Нью-Йорк, вот где я бывал. А ты на Фестиваль сюда приехал, да?

– Да, я…

– Фестиваль этот, – фыркнул другой, – хуйня полная, я так скажу. Только бабки просирают на хуй знает что. Здорово! – крикнул он бармену. – Налей-ка еще виски, еб твою, нашему другану из Америки. Ну и нам с Ларри тоже плесни.

– Нет, пожалуй… – стал отказываться Франклин.

– Да, пожалуй, – сказал мужчина так холодно и настойчиво, что Франклин Дилэни только и смог, что сдержать дрожь.

Бармен, здоровый, румяный, коренастый мужик в очках с черной оправой и торчащей вверх копной рыжеватых волос, радостно пропел:

– Три больших виски, Франко.

Другой, тот, кого звали Ларри, сморщил гримасу тайной доверительности.

– Вот что я тебе скажу, приятель, телки американские – пиздец какие борзые. И это дело любят. Так что, когда приходит Фестиваль, я где слышу американский акцент, туда и ломлюсь. Австралийки, новозеландки, все охуенные, – сказал он, поднимая стакан ко рту.

– Не обращай на него внимания, старина, он, пиздец, сексуальный маньяк, – сказал мужчина по имени Франко, – только и думает, кому б присунуть.

– Да ладно, Франко, говорят же, так уж повелось в колониях, они отказались от условностей старого мира. А ты что думаешь, приятель?

– Ну, я на самом деле…

– Хуйню говоришь, – отрезал Франко, – телки – они везде телки. И не важно, из какой пизды они вылезли. Есть ебливые и сытные, а есть не очень.

Ларри примирительно поднял руки, затем повернулся к Франклину, глаза его искрили.

– Вот что я тебе скажу, приятель, ты, типа, того – корешей поссорил.

Франко с вызовом посмотрел на него.

– Да нет, этот гондон – человек светский, ты ж много где бывал, а, мужик? – допытывался Ларри с лукавой улыбкой на губах. – Так скажи, коли знаешь: телки в Америке пялятся больше, чем в Европе?

– Послушайте, я не знаю. Я зашел выпить спокойно и идти себе дальше, – ответил Франклин.

Ларри взглянул на Франко, после чего выпятил грудь, схватил Франклина за лацканы пиджака и прижал его к стойке.

– Так мы, значит, рожей не вышли с тобой пить, харя ты заморская? Нет, ни хуя, ты, сука, с нами выпьешь!

Франко встал между ними и стал медленно оттаскивать Ларри. Тот, однако, не отпускал Франклина, сердце у которого уже зашлось.

– Давайте-ка поспокойнее, ребята, – сказал бармен.

– Отпусти его, мать твою, Ларри, это я тебе говорю, – тихо сказал Франко.

– Ни фига. Мы с ним сейчас выйдем. Я его сделаю.

– Если кто с тобой отсюда и выйдет, так это я, ты заебал так себя вести, – прорычал Франко.

– Я просто зашел выпить, – заныл Франклин.

– Хорошо, – сказал Ларри и отпустил Франклина. – Ты еще у меня схлопочешь, – огрызнулся он, тыкая в американца пальцем через плечо Франко, который вышел за ним и уже у двери быстро обернулся и произнес:

– Жди здесь.

Франклин и не собирался никуда. Это ж звери. Он смотрел, как пацан по-ковбойски убийственно вышагивает вон за своим недавним другом.

Бармен закатил глаза.

– Кто они такие? – спросил Франклин.

Бармен закачал головой.

– Не знаю. Они не завсегдатаи. Они, похоже, готовы были нарваться, так я решил лучше отшутиться.

– Дайте еще скотч, двойной, – нервно сказал Франклин; надо было остановить трясучку.

Бармен принес виски. Франклин полез во внутренний карман за бумажником. Его там не было.

Он выбежал на улицу, где должны были драться мужики, только никакой драки не было, никого не было. Он взглянул направо, потом налево. Ушли все кредитки и крупные купюры. Он пересчитал деньги из брючных карманов. Тридцать семь фунтов.

В дверях показался бармен.

– За виски-то расплачиваться будем или как? – недовольно спросил он.

Stone Island

В преддверии уик-энда Дейви Крид запасся и таблами, и порошками, но тяга была нереальная – звонили все подряд. Это все Фестиваль. Лиза – сытная телочка, подружке ее тоже можно присунуть разок, хотя она, похоже, слишком много о себе думает. Кридо попытался их задержать, но им не терпелось сорваться. Он бы пересекся с ними и позже, но телефон все звонил без перерыва. Потом пришел Рэб Биррелл, Джонни Насморк, какой-то жирный упырь, весь в кудряшках, и с ними тощая карга с американским акцентом. Она смахивала на постаревшую Элли Макбил[58] из телика. С пивком, может, тоже потянет.

Тот кудрявый вид имел весьма сомнительный. Кридо не понравилось, как он глазел на аппаратуру и телик. Блатной или, скорее, приблатненный. А шмотки… пиздец, надо ж так нарядиться. А Рэб Биррелл в майке с футбольным гербом! Кридо с удовольствием прикоснулся к лейблу «Stone Island»[59] на своей рубашке, чье присутствие убеждало его, что мир еще не окончательно сошел с ума, а если и сошел, то ему удалось изолировать себя от этого безумия.

Терри слыхал о Дейве Криде. Но не думал, что шрамы настолько выдающиеся. Действительно тяжелый случай. Насморк рассказывал, что люди его уложили, поставили на лицо железный ящик из-под молочных бутылок и прыгнули сверху. Обычно все рассказы Насморка приходилось делить надвое, однако в данном случае именно так все и выглядело.

Как ни старался, Терри не мог не пялиться на его шрамы. Кридо поймал его взгляд, и Терри ничего не оставалось, как только улыбнуться и сказать:

– Спасибо, что снабдил нас, приятель.

– Парни могут в любой момент ко мне обратиться, – ответил тот, ледяным тоном давая понять, что к Терри это не относится.

Рэб Биррелл смотрел на Дейви. Он не раздался, и волосы у него были по-прежнему густые, но лицо краснело и опухало, когда не надо, от выпивки, должно быть, и кокоса. У некоторых такое бывает. Поймав волну напряжения, гулявшую по комнате, Рэб ляпнул первое, что в голову пришло:

– Видел вчера Лексо… – Бодрость, с которой он начал, сникала по мере того, как он вспоминал, что Кридо и Лексо разбежались много лет тому и с тех пор так и не восстановили никаких отношений. – Ну, в клубе «Фриндж».

Терри сморозил что-то типа:

– Так вот где теперь все модные чуваки тусуют!

Кридо задыхался от немой ярости. Мало того что Биррелл с Насморком привели этого оборванца охуевшего, так они еще смеют упоминать в его доме имя Лексо ебаного Сеттерингтона.

– Так, у меня, короче, дела. Увидимся позже.

Кридо кивнул на дверь, и Рэб с Джонни с огромным облегчением вышли. Уже перед выходом из подъезда Терри сказал:

– Ну не охуевшая ли тварь.

– Наркота у нас, что еще надо.

– Вежливость ничего не стоит, а какое впечатление о шотландском народе создастся у нашей американской гостьи?

Рэб пожал плечами и открыл дверь подъезда. Краем глаза он заметил такси и выскочил на улицу, размахивая рукой.

Аэропорт Сиднея, Новый Южный Уэльс, Австралия

Среда, 23.00

Надо обязательно взять чего-нибудь в самолет. Транквилизаторов или еще какого дерьма. Влетаю в аптеку и чуть не падаю на прилавок с бритвами. Сука, сука, сука.

– Сука, – зашипел я сквозь зубы, и малышка за прилавком смотрит на меня и видит бомжару вонючего.

Рядом со мной грациозная чистая Хелена похожа на сиделку, сопровождающую непоседливого подопечного, она все разруливает, а у меня из кармана вываливается мелочь и просачивается сквозь пальцы на пол.

Риди и Парлор Мейд[60] делают шаг назад, им немного стыдно. То же повторяется и на стойке бронирования, на регистрации, на таможенном досмотре. Но меня все-таки взяли на этот рейс, сила убеждения Хелены оказалась мощнее гребаной бюрократии. Без нее я б в аэропорту и пяти минут не продержался, не то чтоб на самолет попасть.

Но ведь мне нужно домой.

Мой старик. Старый чертяка просил меня только об одном: чтоб я держал связь. Я даже этого не смог. Эгоист, эгоист, сучий эгоист. По линии генетики этому неоткуда взяться. Мои родители, они такими никогда не были. Их родители тоже. Это только я испорченный, готовый все себе простить, слабак, эгоист.

В детстве он всегда говорил мне – будь собой. Я же был слишком активен, пиздец как выпендривался, и мама немного волновалась перед семейными собраниями, не заставлю ли я их краснеть. А вот старик мой никогда не парился. Бывало, отведет меня в сторону и скажет: «Будь собой. В жизни только и надо, что быть самим собой».

И не то чтоб это было так просто, наоборот, это было самое сложное, требующее особых усилий задание.

И вот я уже готов пройти на посадку и уже попрощался с Риди и Селестой Парлор, они уже отправились в бар. Хелена здесь, со мной, я сжимаю ее руку, хочу остаться, но должен идти. Я не способен говорить и поэтому просто смотрю ей в глаза – в надежде, что она сама сможет прочесть там все, и с опаской, что ничего, кроме страха и тревоги за моего старика, она там не увидит. Я вспомнил, как однажды она сказала мне, что хотела б побывать в Лондоне. Я разразился тирадой, что Лондон скучный, разрекламированный, подавляющий, снобский город и что, если говорить об Англии, значительно интереснее было бы побывать где-нибудь в Лидсе или Манчестере. Ленивое спокойствие туриста, звучавшее в ее фразе, меня просто взбесило. Конечно же, я обрушил на нее собственные неврозы, последствия неудач. Это было простое, абсолютно невинное замечание, а я повел себя как грубый самодур, как часто бывало с девушками, с которыми у меня были слишком длительные отношения. Обжираясь наркотиками, я схуиебился до маленькой, конвульсивно подергивающейся злобной ракушки. Нет, даже это объяснение никуда не годится. Наебнулась моя голова, а наркотики просто помогали с этим как-то жить.

Она крепко обняла меня. Она вся такая начищенная и мытая, а я всегда так зубоскалил на эту тему, а на самом деле мне это в ней ужасно нравится. Я знаю, что она делает все это потому, что считает себя обязанной, что это ее прощальный кадр и что скоро она скажет мне, что все кончено. Плавали, знаем, большего я и не заслуживаю, но я не хочу, чтоб все было как раньше. Она говорит:

– Я позвоню твоей маме и скажу, что ты вылетел. Постарайся позвонить ей из Бангкока, но если почувствуешь, что ты все еще в ахуе и твой звонок ее только расстроит, позвони мне, а я позвоню ей. Карл, тебе правда пора.

Она отходит, и я чувствую, как ее руки выскальзывают из моих, и в сердце резко и больно кольнуло.

– Я позвоню тебе. Мне нужно много чего тебе сказать… я…

– Иди, тебе пора.

Как контуженный, я прошатываюсь мимо охранников, оборачиваюсь посмотреть, смотрит ли, но ее уже нет.

Эдинбург, Шотландия

Четверг, 0.41

Горьку ягоду – я одна

В свое время Катрин вовсю употребляла кокаин, но экстази не пробовала ни разу. Она проглотила горькую таблетку и почувствовала пробежавшую по телу неспокойную дрожь.

– И что теперь? – спросила она у Рэба Биррелла, разглядывая растущую толчею в клубе.

– Подождем – увидим, – подмигнул Рэб.

Сказано – сделано. Катрин уже была готова заскучать, как вдруг ее стало как-то по-особенному мутить. Вскоре слабость и тошнота прошли, и она поняла, что никогда еще ей не было так легко, она прямо сливалась с музыкой. Потрясающе. Она провела рукой по обнаженному предплечью, наслаждаясь восхитительным, феерическим ощущением ненапряженной внутренней собранности и насыщенности каждого момента. Скоро она уже была на танцполе, быстро вписалась в дип-хаус-грув, движения стали инстинктивными, она растворилась в музоне. Так она еще никогда не танцевала. К ней все время подходили, жали руку, обнимали ее. Когда это случалось после концерта, поклонники казались ей навязчивыми прилипалами, она нервничала. Только теперь все это было так чудесно и тепло. Среди тех, кто обнимал и приветствовал ее, были две девушки, Лиза и Шарлин.

– Катрин Джойнер, звездная штучка… – восхищенно сказала Лиза.

Тут и Насморк углядел свой шанс. Он стал танцевать с Катрин, подтягивать ее поближе к сердцу баса – колонкам. Катрин почувствовала, как ее накрыло и унесло пружинящей волной грува. Насморк, старый соул-бой, любил и умел танцевать под хаус.

Джус Терри и Рэб Биррелл с растущим беспокойством смотрели на них из бара, впрочем, Рэбу удалось практически успокоить себя тем, что Терри выглядел куда более огорошенным.

Терри был просто не в состоянии выносить это более, он решил отправиться в туалет, нюхнуть, может, дорожку сорок первого. Клубился он уже не так часто, как раньше, а когда и выдавалось, то предпочитал таблам сорок первый. Он сам не мог взять в толк, зачем проглотил табл. В толчке каждый второй резал дороги, так что кокос лучше на потом оставить. Терри зашел в кабинку, вытянул шланг и пустил длинную струю, как бывает только под экстази: все ссышь и ссышь, и кажется, никогда это не кончится, даже когда уже проссался.

Намаявшись с обычным для его состояния чувством, будто нассал в штаны, и необходимостью всякий раз удостоверяться, что это глюк, Терри как смог поправил прическу и вышел. Возле туалета, наряженные по полной в клубные шмотки, болтали и курили три девчонки. Одна из них показалась ему предельно сногсшибательной, она как следует постаралась, а он всегда ценил в девушках подобные усилия. Он подкатил и весело так выдал:

– Должен тебе сказать, куколка, выглядишь ты просто потрясающе.

Девушка осмотрела толстого дяхана с ног до головы.

– А ты выглядишь так, будто в отцы мне годишься.

Терри подмигнул подружкам и снова улыбнулся.

– И сгодился бы, если б в то время между ног твоей матушки тот питбуль не чавкал, – задорно выдал он, удаляясь, и смех ее подружек усладил его слух.

Терри вернулся в бар, где все еще стоял Рэб и смотрел на танцующих Катрин и Насморка.

– Джонни-бой сегодня в ударе.

– Насморк только в таком стиле и может выступать: наденет белую футболку, закинется экстази и давай вытанцовывать с телкой обтаблеченной, – осклабился Терри.

Хоть он и поставил на место эту сучку возле сортира, а все ж таки терзался ее замечанием. Он посмотрел на Биррелла и Насморка. Пять или шесть лет разницы, а кажется, что все десять. Где-то между его поколением и их пацаны стали чуть больше следить за собой. Терри с горечью осознал тот факт, что в этом культурном расколе он оказался на стороне проигравших.

Таблетки Насморк очень уважал. Больше всего ему нравилось, как без всяких усилий он отдавался во власть бита. Он безжалостно крутил Катрин по танцполу, пока сверкающие капельки пота, очерчивающие в лучах стробоскопа контур ее головы, не слились наконец в первый ручеек. Тогда только он кивнул ей, указывая на свободные места в чилл-аут-зоне.

– Да ты танцор, Джонни, – сказала Катрин, когда они уселись рядышком и принялись тянуть «Вольвик».

Джонни целомудренно приобнял ее за тонкую талию, и обоим было от этого хорошо. Что-то есть в этом парне, какая-то свежесть, красота, говорила себе Катрин, ощущая, как таблетка поднимает в ней трепещущие волны, и прекрасным, полным чувства движением разводя руками.

– А я ведь и на гитаре играю. Меня оттого так и зовут – Джонни Гитара. Уж сколько лет по клубам рублюсь. Танцевальную музыку обожаю, но моя первая любовь – это рок-н-ролл. Гитара. Вот.

– Гитара, – улыбнулась Катрин, что-то разглядывая в изумительных карих глазах Джонни.

– Ну, знаешь, был такой чувак Джонни (Гитара) Уотсон, так вот прикол в том, что мы оба гитаристы и зовут нас одинаково. Меня так поэтому и назвали, в честь того парня. Он черный был, американец.

– Джонни (Гитара) Уотсон, я, кажется, что-то о нем слышала, – соврала Катрин, как рассеянно врут американцы для того якобы, чтоб не слишком обидеть собеседника.

– Мне нравится играть на акустике, но если захочу, могу так запилить в электро, закачаешься. И не подумай, что речь только о паре тем из «Статус-Кво» или «Дыме над водой»… так что, – Насморк приготовился к прыжку, – если вдруг нужен будет гитарист – я к твоим услугам.

– Буду иметь в виду, Джонни, – сказала Катрин, поглаживая его по руке.

Большего ободрения Насморку было и не нужно. Мириады возможностей завертелись у него в голове. Элтон Джон и Джордж Майкл на громадной сцене стадиона, где проходит невероятный по размаху благотворительный концерт, транслируемый на весь мир, и тут, кто бы вы думали, выходит с обоих флангов, уверенно держа электрогитары? Ну конечно же, Эрик Клэптон и Джонни. Спокойные и сосредоточенные, они эдак слегка иронично, с пониманием кивают публике и камерам. Элтон и Джордж церемонно кланяются и уступают им место у рампы, где виртуозы разражаются обжигающим, эффектным и немного слащавым, но от того не менее крутонавороченным дуэтом, все двадцать минут которого тема развивается, беря новые высоты; легендарные пальцы выжимают из «Гибсон-лес-полов» неповторимые звуки, вводящие публику в состояние неконтролируемого экстаза. После чего Элтон и Джордж снова выходят вперед и заканчивают «Don’t Let the Sun Go Down on Me», и камера выхватывает для миллиардов зрителей крупный план: по щекам Элтона льются слезы, так взволновало его ослепительное выступление двух маэстро. Под конец он уже просто не может больше сдержать наплыва чувств и умоляет: «Вернитесь к нам… Эрик… Джонни…» – и гитармены, бросив друг на друга глубокомысленные взгляды, с чувством взаимного уважения пожимают плечами и появляются вновь, вызывая самые оглушительные аплодисменты этого вечера. Насморк выходит на первый план уверенно (его талант подразумевает уместность подобного шага), но ненавязчиво (в конце концов, он как был, так и остался простым парнем из Кальдерса, поэтому-то его и любят тусовщики) и улыбается той простовато-ироничной улыбкой, которая заставляет парней чесаться от зависти, а телочек мокнуть ниже пояса.

Переполненный чувствами, Элтон нескромно обнимает виртуозов. Почти в истерике, едва сдерживая рыдания, он представляет их как «мои большие друзья, Элтон Джон и Джонни Гитара…», но Джордж проявляет сочувствие и уводит старика от микрофона.

Элтон и Джордж по очереди обнимают Джонни, и это немного стремно, ведь они пидора, а пацаны в «Серебряном крыле» смотрят все это по телику. Но братва поймет, конечно, что люди шоу-бизнеса, артисты, по природе своей более экспрессивны и несдержанны, чем человечество в целом. Имейте в виду, Джонни не хотел, чтоб кто-то охуевал. Завистливая бухара с Терри во главе, конечно же, разыграет эту карту по полной. Из этого невинного, чрезмерно эмоционального сценического жеста разовьются отвратительные сплетни. Джонни придется серьезно подумать, прежде чем принимать эти объятия от Элтона и Джорджа, которые могут быть ложно истолкованы лохами не в теме и намеренно искажены завистниками. Он вспомнил песню Морриси «We Hate It When Our Friends Become Successful».[61] Да уж, есть чему позавидовать, потому что Джонни Гитара, да, ГИТАРА, не Насморк и не Джонни-бой, пошел в гору. Катрин Джойнер – не более чем импульс, пройденный этап. Она – никто. Как только он зацепится, старая овца уступит место целому ряду молодых моделей. Поп-старлетки, телеведущие, светские львицы – они приходят и уходят, а он проигрывает весь цикл, без сожаления предаваясь страсти, пока не находит настоящую любовь в лице интеллектуально развитой, но красивой женщины, возможно молодой профессорши-постмодернистки, у которой будет большое сердце и достаточно мозгов, чтобы понять тонкую психическую организацию и непростую душу настоящего артиста Джонни ГИТАРЫ.

Однако не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, у него есть соперник – Джус Терри. Но ведь он хочет использовать Катрин. Понятно, Джонни хочет того же, но он использует ее для самореализации, чтобы обрести независимость раз и навсегда. Притязания же Терри ограничиваются проставой пивом, сорок первым, индийской жратвой, ну и фачиловом, финалом которого будет просмотр телепередач в его протухшей конуре. Для кудрявого это был бы вполне себе результат. Позволить, чтобы Катрин эксплуатировали в столь тривиальных целях, было бы просто преступлением. Чтоб прославленная артистка служила этому упырю пультом дистанционного управления. Нет, она достойна большего.

Кроме того, есть еще Рэб Биррелл. Типический гопник-циник, критикан, не способный добиться в жизни хоть чего-либо. Биррелл так любит рассказывать, как оно все есть на самом деле, что круто, а что говно, но совсем позабыл, что годы-то идут, а он все так же раз в две недели расписывается за пособие, и самое большое его достижение – пара семестров в Стивенсон-колледже, и то на вечернем отделении для таких, как он, халявщиков, по закону о двадцати одном часе.[62] Биррелл, который на полном серьезе верил, что напыщенные политические речи, которые он толкал поддатым или подупоротым лохам в вестсайдских пабах, способны повысить их сознательность, вдохновить на политическую активность, объединить в целях преобразования общества. Что Биррелл может хотеть от Джойнер? Втюхать тупоголовой америкоске, мол, страдает она оттого, что все ее представления ошибочны, что ей лучше покинуть мир капиталистического шоу-бизнеса и отдать свои бабки кучке лохов, с которыми никто не дружит, отчего они объединились и назвали себя революционной партией, чтоб они могли отправиться по миру для «установления контактов» с такими же ебанутыми мудозвонами? Проблема в том, что богатая американка, которая уже примерила на себя все существующие религии, политические убеждения, медицинские причуды и разновидности образа жизни, может сдуру повестись на жалкий треп Биррелла. Рэб Биррелл со своей самоуверенностью представлял для планов Джонни даже большую опасность, чем Джус Терри. В конце концов, довольно скоро ей наскучит жить в дыре Саутон-Мейнс с жирдяем и его мамашей. Уж слишком это далеко от зала «Мэдисон-сквер-гарден». Зато эти религиозные и политические упыри – они прямо в голову забираются. Мозги промывают. От таких Катрин тоже надо защитить. Джонни кинул быстрый взгляд на бар, где кровожадные хищники паслись у пивной бочки. Пришпоренный этим зрелищем, Насморк продолжил:

– А ведь я и песни пишу.

– Вау, – сказала Катрин.

Джонни понравилось, как при этом округлились ее глаза и рот. Вот это тема у американцев. У них такой позитивный на все взгляд. Не то что здесь, в Шотландии. Здесь невозможно поделиться своими мечтами, своими устремлениями без злобной ухмылки какого-нибудь упыря. Без этой бригады «знаю я его папашу». Ну и пусть идут все на хуй, потому что его папаша тоже их всех знал, и они всегда были, есть и будут жалкими задротами.

Катрин захлестнуло очередной волной экстази, и она испытала по отношению к Насморку приступ благожелательности. Он ведь мужчина по-своему, по-помоечному, привлекательный. А самое главное – он худой.

– Я тут песню написал… «Карьерист» называется. Там такой припев: «Будь хоть трижды карьеристом, выбирайся из дыры, но друзей не забывай, а не то провалишься в тартарары…» – проскрипел Насморк и поднасосал еще мокроты из носовых пазух, чтобы смазать просохшее горло, – но это так, припев.

– Очень даже мило. Мне кажется, речь здесь о том, что нужно помнить о своих корнях. У Дилана была похожая песня…

– Надо же, смешно даже. Ведь Дилан повлиял на меня больше всех…

В баре тактический союз Терри и Рэба уже начинал распадаться. Терри, расстроенного успехом соперника, табла приходнула не на всеобщую любовь, а наоборот – повредничать.

– Бизнес Биррелл – неплохо придумано, а? – засмеялся он, наблюдая за реакцией Рэба.

Отвернувшись, Рэб сдержанно улыбнулся и покачал головой.

– Бизнес Биррелл, – тихо, насмешливо прокряхтел Терри.

Даже при полнейшей, без говна, ясности, которая находила на него в таблах, Рэб вынужден был признать, что по части стебалова Терри первостатейный мастер.

– Терри, если у тебя есть что сказать моему брату, ему и скажи, мне-то что, – улыбнулся он.

– Да не, я про тот заголовок в газете, «Биррелл – это бизнес», помнишь?

Рэб похлопал Терри по плечу и заказал парочку «Вольвиков». На хуя ему в этот пиздеж вписываться. Терри – нормальный пацан, его кореш. Да, он завидовал его брату, но пусть Терри сам решает эту проблему. Задрыга бедненький, весело подумал Рэб.

Терри в голове как мантру прокручивал: Билли Биррелл – что-то стырил. Он помнил это еще из начальных классов. Потом еще было: Бирельон – Белка-шпион. Это он придумал. Билли это погонялово просто ненавидел! Мысли Терри стали раскручиваться назад, или, скорее, вперед с тех лет, и думал он о том, как дружны они были с Билли Бирреллом. Они были лучшими друзьями. Тогда не было ни Терри плюс Рэб, ни Терри плюс Алек Почта, были только Терри и Билли, Билли и Терри. Они двое да еще Энди Гэллоуэй. Гэллоуэй. Вот это был чувак. И как его не хватает. И Карл. Карл Юарт. N-SIGN. Звезда техно. Это Терри его так назвал. Терри задумался о влиянии, которое оказало имя N-SIGN на диджейскую карьеру Карла. Его трудно переоценить. За это Джусу, безусловно, полагалась доля от доходов старого кореша. Карл Юарт. Где его черти носят?

Рэб высосал баночку «Вольвика» и отдался во власть музыки и бита. Таблы просто супер. К способности экстази преобразовывать жизнь он относился с долей цинизма. И хотя для него экстази послужило толчком, чтобы пойти в колледж, теперь он чувствовал, что больше из этого уже ничего не выжать. Теперь меню выходного дня составляли преимущественно алкоголь, спидок, сорок первый и временами микс из седативов. Однако таблетки такого качества заставляли вспомнить былое. Здесь явно ощущались вибрации старых добрых деньков, такой атмосферы не было уже несколько лет: весь клуб светился беспечным единством. И теперь, даже не отдавая себе отчета, что происходит, он болтал не с одной, но с двумя охуенными телками. И что важнее всего, с точки зрения Рэба, делал он это без оглядки на свою нелепую застенчивость, не старался быть остроумным или агрессивным, чтобы скрыть простой факт, что он стеснительный шотландский гопник, у которого есть брат и нет сестер и который так толком и не научился разговаривать с женщинами. А вот теперь – без проблем. Легко. Просто спрашиваешь, как дела, хорошо тебе? И все идет как по маслу, и ты свободен от гнусностей, которые тебе нашептывают тестостероны и социальные условности. Взгляни на эту девчонку, Лиза ее зовут, как она вытанцовывает, как размахивает из стороны в сторону длинными светлыми волосами, как горит ее белая майка голубым электрическим светом, и задница ее выглядит так, будто правит миром, что не лишено оснований, когда она поводит ею в такт чувственному груву. Он видит диджея Крейга Смита, который играет сложнейший микс и выводит его с небрежностью шефа пиццерии нью-йоркской Маленькой Италии, замешивающего аппетитное блюдо. Девчонки заодно с диджеем прорабатывают пацанов и знают, что те впишутся. Лиза – добровольная узница грува. Но настоящим шедевром на этой выставке абсолютно неописуемой подавляющей женской красоты Рэб признал другую – Шарлин, маленькую, цыганского типа брюнетку. Она сказала ему, что хочет передохнуть, и теперь присела с этой целью на колено Роберта Биррелла, и она треплет его по спине, а он гладит ей руку, и она говорит: «Ты мне нравишься». Пробурчал ли наш Биррелл от смущения какую-нибудь грубость, испортил ли момент бухим выпадом типа «тогда, может, перепихнемся?», или же он стал оглядываться, как параноик, из боязни стать объектом насмешек для так называемого кореша системы Джус Терри?

Хуя с два. Роберт Биррелл просто говорит: «Ты мне тоже нравишься». И никаких нервозно-смущенных, застывших поз, заглядываний в глаза, ни напряженных пауз для интерпретации и коверкания смысла сигнала. И губы медленно, расслабленно сливаются, и две души переплетаются, как змеи. Рэб Биррелл и рад, и расстроен тем, что эрекции нет и в помине, ведь с этой Шарлин он отправился в метафизический любовный трип, но пофачиться было бы приятно, и это нужно держать в голове, потому что скоро приоритеты изменятся, но пока что – хуй с ним. Просто сиди, целуйся, поглаживай ее руку. Когда ушла Джоан, он всю ночь жарил подцепленную в пабе девку, но не достиг даже приблизительно такой степени близости.

Они вышли подышать, к ним подошла Лиза и спросила Рэба:

– Коктейли любишь?

– Ну… – сомневаясь, ответил Рэб и подумал, на фига эта девочка будет покупать ему выпивку да еще дорогой коктейль… он к тому же в табле…

Лиза взглянула на Шарлин и рассмеялась.

– Так она тебе и расскажет![63]

Такси

– Ну, согласись, приятель, шотландцы народ дружелюбный, – говорил ему парень за стойкой.

Франклин засунул руку поглубже в карман брюк – че тут спорить.

– Да уж, – нервно ответил он.

– Мы не такие, как англичане, – настаивал парень. Он был тощий, у него были короткие волосы и плохая кожа. Длинная футба висела на нем, как плащ-палатка, мешковатые штаны истрепались по краям. Последние пара пабов были поприятнее первых, но Катрин там все равно не нашлось. – Я тебе все, что хошь, достану, старина, только назови. Ширева не желаешь?

– Нет, ничего такого я не хочу, спасибо, – отрезал Франклин. Оставшиеся в кармане купюры зажались в ладошку.

– Могу спида надыбать, реальная вещь. Или, может, таблов. Чистый MDMA, друг. Кокос. Реальный камень, ты такого еще не пробовал. – Молодой теребил его руку. Белые полосы по обеим сторонам губ придавали его лицу марионеточный вид.

Франклин сжал зубы.

– Спасибо, мне ничего не надо.

– Может, тазепамчику? Парень как раз напротив живет. С тебя двадцак, через минуту вернусь.

Франклин наградил молодого долгим взглядом.

Парень развел руками.

– Ну хорошо, пойдешь со мной к чуваку домой, попробуешь стаф. Как тебе такое предложение?

– Я ж говорю тебе, ничего мне не надо.

Несколько пятидесятилетних любителей стаута играли в дартс. Один из них подошел.

– Сказано тебе – ничего не надо, наркот ты гребаный. Так что давай проваливай!

Парень попятился к двери.

– Тебя, бля, почикают, янки, мать твою! – выкрикнул уже на выходе.

Игроки в дартс захохотали, один обратился к Франклину:

– На твоем месте я б срулил отсюдова, дружище. Если хочешь выпить в Лейте, лучше иди на набережную. В здешних местах, если твое лицо незнакомо, к тебе обязательно подойдут разобраться. Может – по-доброму, может – нет, но кто-нибудь обязательно прикопается.

Франклин с благодарностью воспользовался советом, к тому же собственный опыт вовсе не противоречил высказанному предположению. Он отправился к воде, где в полном одиночестве добрался до слезливого раскаяния. Катрин ни следа, а ресторанов и пабов – сотни. Все без толку. Он уже звонил в гостиницу, но в номер она не возвращалась. Чувствуя, что потерпел поражение, он уже собрался сматывать удочки. Он взял кеб обратно в Эдинбург.

– Американец? – спросил таксист, когда они набирали скорость по Уолку.

– Да.

– На Фестиваль приехал?

– Да.

– Прикол в том, что ты уже второй американец за ночь, которого я везу. Ни за что не догадаешься, кто был первым, – певица, Катрин Джойнер.

Франклина как будто током ударило.

– А куда, – спросил он спокойно, стараясь держать себя в руках, – ты ее отвез?

Звезды и сигареты

К Катрин подходили все новые и новые люди, и Терри с Джонни, старавшиеся придерживаться определенной программы, уже начинали раздражаться. Экстазиновое братство – это хорошо, но у них есть дела поважнее. Так Терри мысленно даже поблагодарил Насморка, когда тот сказал Бирреллу:

– Поехали к тебе.

– Ну давайте, – согласился Рэб, – сейчас только…

Взглянув на Шарлин и Лизу, он на всякий случай решил подстраховаться. Рэб твердо решил без Шарлин никуда не уезжать. Они были готовы, а вот Катрин сперва заартачилась:

– Терри, мне так весело и хорошо!

У Терри, как всегда, нашелся ответ:

– Отлично, но именно когда тебе весело и хорошо, и нужно выдвигаться. Потому что если дождаться, когда тебе будет фигово, то это настроение ты зацепишь с собой и в следующее место.

Катрин подумала и согласилась. Начинался вечер очень странно, но понемногу превратился в нечто потрясающее. И больше всех для этого постарался Терри, так что она с радостью пойдет вместе с ним. Терри, в свою очередь, был немало удивлен, увидев, что две девчонки, которых он видел раньше, тоже собрались к Бирреллу. Они были с телкой, которую он припечатал.

Лиза посмотрела на него:

– Отлично сказано. В мамину мохнатку тыркался питбуль!

Рэб в недоумении смотрел на Лизу и Шарлин, а те надрывали животики. Терри не отставал, потом, отдышавшись, почти извиняющимся тоном сказал:

– Простите, что покрыл вашу подружку…

– Нет, это было круто, – улыбнулась Лиза, – она корова самодовольная. Она и не с нами пришла. Мы на нее случайно наткнулись, скажи, Шер?

– Ну, – согласилась Шарлин. Рэб дал ей жвачку, и теперь она усиленно разрабатывала челюсти.

– Вот и здорово, – кивнул Терри, всю дорогу отлично понимая, что, если б девушки были по-настоящему задеты, об извинениях с его стороны не могло быть и речи.

Они взяли куртки и вышли на холод. Катрин не могла отвести глаз от вызванных экстазином оранжевых разводов и линий, которые оставляли в пространстве уличные фонари, и не заметила, как из такси вышел мужчина и проследовал прямо мимо них в клуб. Пройдя немного по улице, они свернули в переулок, зашли в подъезд и стали подниматься по стершимся ступеням один пролет за другим на последний этаж.

– Где же проклятый лифт, а, Кэт? – сказал, закашлявшись, Терри с деланым американским акцентом.

– Да, сука, беспредел, ваще, нах, – ответила Катрин, с плохим шотландским акцентом стараясь изобразить фразу, которой ее научил Насморк еще в клубе.

Так американская певица оказалась дома у Рэба Биррелла. Лиза была поражена размерами его фонотеки.

– Чудеса, – сказала она, внимательно просматривая винил и компакты, расставленные на полках.

Рэб Биррелл предпочел не уточнять, что большая часть коллекции принадлежала не ему, а приятелю диджею, а он просто присматривал за ней, как, впрочем, и за квартирой.

– Кто чего хочет послушать?

– Кэт Джойнер! – закричал Терри. – «Настоящую любовь»!

– Нет, Терри, иди к черту!

Она больше никогда не пела эту песню. С Копенгагена. Она ненавидела ее. Эту песню она написала вместе с ним. При этом каждая сволочь, как специально, просит спеть именно ее.

Тут взмолилась Шарлин:

– Давайте только без танцевальной музыки обойдемся, Лиз, за две недели на Ибице я совсем утанцевалась. Найди что-нибудь альтернативное, рока какого-нибудь.

– Ну, в этом вопросе я не силен, – признался Рэб.

– Современная рок-музыка – кал. Единственный, кто сейчас что-то стоящее делает, – это Бек, – вмешался Джонни.

Катрин округлила глаза.

– Бог мой, Джонни, как ты прав! Поставьте Бека, он такой умиротворяющий!

– Да, круто придумали, – согласился Терри и встал, чтобы помочь Лизе найти пластинку. Он стал копаться в куче семидюймовых синглов.

– Есть. – Он подошел к вертушкам, поставил пластинку, и воздух наполнил знакомый по музыкальным автоматам в пабах рифф «Hi-Ho Silver Lining».

– Что это за хуйня? – спросила Лиза.

Рэб заржал, Джонни тоже.

– Бек. Джефф Бек, – сказал Терри, подпевая.

Катрин серьезно посмотрела на него:

– Это не тот Бек, которого мы имели в виду.

– Да… – Терри подсдулся и сел на бинбэг.

Рэб Биррелл поднялся, поставил «Let the Music Play» Шеннон. Они с Лизой и Шарлин стали пританцовывать, потом он взял Шарлин за руку и повел ее к встроенной в эркер скамейке.

Терри почувствовал себя старым и униженным. Чтобы утешиться, он принялся резать дороги кокаина на коробке из-под компакт-диска.

– На хуй надо, Терри, нас же еще таблы подпирают, – заметил Рэб, обернувшись со своего места у окна.

– Наркотики такое дело, каждый сам решает, Биррелл.

Катрин тоже с удовольствием тянула экстазийный приход. Когда Шеннон допела, кто-то поставил компакт. Катрин понравилась музыка, она поднялась и стала танцевать с Джонни и Лизой. Девушка показалась американской диве очень красивой, но от этого ей не становится не по себе, наоборот – она упивается ее красотой. Музыка, на вкус Катрин, просто потрясающая: в ней сильный бит, драйв, но при этом богатая текстура, выразительные мелодии.

– Кто это?

Джонни протягивает ей коробку. Она читает:

N-SIGN: Departures

– Это Террин дружок, – сказал Джонни и, заметив ее интерес, тут же пожалел. – Давным-давно, типа, – добавил он и выдал соблазнительное танцевальное движение не в такт, которое, к его облегчению, решили скопировать и Катрин, и Лиза.

Рэб Биррелл сидит и, держа Шарлин за руку, указывает на Трон Артура.

– Красивый у тебя вид, – говорит Шарлин.

– Ты мой красивый вид, – отвечает Рэб.

– А ты мой, – отвечает она.

Жалкий Терри съежился на бинбэге и краем уха слышит этот разговор. Биррелл нашел себе новую девушку. Теперь мы все вынуждены наблюдать отвратительное зрелище: обтаблеченный Биррелл подлизывается к телке, которая готова ему дать, первая за много лет. Бек. Кто он, бля, такой? Пидорок америкосовский. Терри готов был отлупить себя. Выступить неудачно в определенных кругах непростительно, хуже, чем не выступить вовсе. И на всем белом свете самому суровому суду он подвергнется не где-нибудь, но в жопной студенческой хате этого упыря Рэба Биррелла. Вечеринка превращается в кошмар, думал он, растирая дороги кокаина, который, кроме него, похоже, никому был не нужен. Насморка уже чуть не облизывают две телки, а Рэб Биррелл строит из себя мистера ебаническое спокойствие, все потому, что в таблах. Терри подверг жесткой инвентаризации студенческую квартирку Биррелла. Обои. Бинбэги. Растения. В квартире два пацана и – цветы в горшках! Рэб Биррелл, кроме всего прочего, еще и так называемый пацан «Хибз». Да, этому ослику «CC Blooms» всегда был ближе, чем CCS.[64] В районном суде своего мозга, в котором Рэбу Бирреллу было предъявлено обвинение по статье «пидорство и студенческая блажь», Терри разбирал по полочкам беспорядочное нагромождение свидетельских показаний. И тут он видит это. Вещдок, который переводит обвинение на новый уровень, значительно превышающий обычное раздражение, это пощечина, после такого – только возмущение и праведный гнев. Плакат, на котором солдата пронзает слово ПОЧЕМУ с вопросительным знаком. Для Терри это лучшая метафора самого Биррелла: его политических взглядов, его претенциозности, его тупой студенческой пижни. Теперь он почти слышит, как Биррелл говорит этой худосочной клабберше, да, мол, это заставляет задуматься, верно? – и заводит идиотскую нотацию, о чем там они говорят со своими новыми корешами из колледжа. Биррелл из Стивенсон-колледжа. Стивенсон-колледж.

А брат его Билли. Его лучший друг. В прошлом. Терри вспомнил тот день, когда он в первый и последний раз зашел в «Бизнес-бар», и, допустим, он уже был принявши и в комбезе, потому что шел с халтуры, малярил на стороне. Но Биррелл, он его просто с говном смешал, сказал так презрительно: «Терри…» – и взгляд его говорил «приходи как-нибудь, когда получше будешь одет», отчего Терри почувствовал себя полным лохом перед снобскими задротами с Джордж-стрит, которые там бухали. Ему даже казалось, что сквозь наркотические шумы и музыку N-SIGN он слышит их: «На самом деле в этом городе мне известно порядочное количество безвкусных людей. Вы знакомы с Билли Бирреллом. Бывшим боксером? Владельцем „Бизнес-бара“? Вы просто должны с ним познакомиться. Очень занимательный персонаж». А сам Бизнес Биррелл, подросток рембрандтовский, бля, шипит девчушке, из тех, что он нанимает, чтоб потом лазить к ним в трусы: «Приглядывай за Бренданом Халси. Задает тон в „Стандард-лайф“. А вон, смотри, Гэвин Хастингс! Гэвин!»

Биррелл. Прогибается. Никогда он не будет одним из них, и они никогда не примут его по-настоящему. Стоит там и позволяет им отпускать в его адрес покровительственно-снисходительные замечания и сам того не замечает или, что еще хуже, прекрасно все понимает и списывает все на «бизнес».

Заебали Бирреллы со своими выебонами.

Рэб смотрел на плакат, который привлек внимание Шарлин.

– Содержательный плакат, правда? – сказала она, ожидая от него поддержки.

– Да, – ответил Биррелл с меньшей, как ему показалось, готовностью, нежели она ожидала.

Плакат этот он ненавидел всей душой. Его повесил сосед, Эндрю. Рэб всегда подтрунивал над подобными тошнотворными проявлениями во всех отношениях левого студенческого китча, но этот его раздражал не на шутку. В нем, казалось, сконцентрировалось все тупое самодовольство ощущения собственной правоты. Давайте будем выдавать такие лозунги, чтобы показать, какие мы продвинутые и глубокомыслящие. Бред сивой кобылы. Эндрю – нормальный парень, но на войну он клал с большим прибором. Это такая индульгенция, для галочки, когда лень жопу поднять. Он обернулся, увидел, с каким презрением и отвращением Терри смотрит на плакат, и понял, о чем там думает Джус. Ему ужасно захотелось крикнуть: «Да не мое это, бля!» Но Шарлин тянула его за руку, и они уже шли в его спальню обниматься, целоваться, шептаться, и если это приведет их к желанию исследовать друг друга поглубже и обменяться телесными соками, то он, Роберт Стефен Биррелл, совсем не против. Рэб Биррелл наслаждался пассивностью, свободой от бремени парня, с которым непросто договориться, который то тянет, то подначивает. Иногда полезно бывает проглотить добрую таблу, чтобы позволить себе расхлябиться, рассыпаться на атомы, сбросить напряжение.

Терри наблюдал, как они прошли в спальню, с чувством, близким к полному отчаянию. Биррелл с Насморком не только испоганили ему вечер с Катрин, они еще утерли ему нос, показав, что приз, которого он так добивался, – всего лишь побрякушка, которую при появлении вариантов повесомее можно преспокойно слить. Если он не озаботится, то Насморк уйдет с ними обеими. Насморк будет кувыркаться с двумя, а Терри будет пукать в одиночестве. Насморк! Набат в голове Терри дошел до полного крещендо. Снюхав одну дорожку, потом другую, он почувствовал, как сердце его заколотилось, а хребет распрямился и застыл железным колом. Он встал, рванул к двери и выскочил в коридор. Минуту спустя он вернулся, закутанный в покрывало, цветом и фактурой похожее на рубашку Джонни. Войдя в комнату, Терри потихоньку пристроился за его спиной и стал передразнивать стильные танцы Насморка.

– Терри, что ты там делаешь? – засмеялась Катрин, когда тот пошел волной, и Джонни смущенно обернулся.

Лиза звучно захихикала, как центрифуга в стиральной машине. Ну Терри и типаж.

– Так, решил немного подучиться, перенять твой стиль, Джонни-бой, – улыбнулся он Джонни, и тот почувствовал, как уголки его губ невольно опустились.

Насморк всегда плохо переносил Террины приколы и постоянно раскаивался, что так безропотно позволяет ему выставлять себя терпилой. Он чувствовал, как уверенность в себе сходит на нет вместе с экстазийным кайфом. Он только и мог, что танцевать и размышлять над дилеммой: Катрин или Лиза, Катрин или Лиза… старая перечница, зато карьера или сытная молодая телочка и четкий перепихон… всемирная сцена с Элтоном и Джорджем удалялась все дальше. Да и на фиг, в одной связке с пидорами от шоу-бизнеса ему делать нечего. Такая компания принесет его карьере больше вреда, чем пользы. Основная аудитория все равно тинейджеры, это нужно иметь в виду, поэтому так много мальчишечек из бойз-бэндов и повылезало. Да и похуй. Лиза или Катрин… Лиза, конечно, сытная. Ладно, он и Катрин присунул бы разок, но золотые годы у нее, понятно, позади. Лиза еще, похоже, из тех, что любят подразнить. На хуй. Выбрав Катрин, он поставит на первое место карьеру плюс бонус: на эту ночь он не оставит жирному негодяю Джусу Терри ничего, кроме жестокого разочарования.

Однако Лиза посматривала на Терри с гораздо более живым интересом, нежели подозревал Джонни. Он, конечно, довольно тучный, но матрица нос-руки-ступни, которую она использовала в подобных калькуляциях, обещала полный боекомплект.

Катрин запала на Джонни. Джонни прекрасен.

– Джонни прекрасен, – сказала она Терри тоном повелительницы, пока Джонни подсасывал из бронхов мокроту. Она обняла его, и парочка даже не заметила, как заскрежетал зубами Терри. – Может, выйдем? – прошептала она ему в ухо.

– Че? – не понял Насморк. Чего она несет?

– Я вроде как хочу с тобой переспать.

– Круто… так это, наверное, там, в отеле? – предложил он, стремясь поскорее отделить ее от компашки.

Малышка Лиза, конечно, сытная, но никуда она не убежит. Когда он вернется из первого турне по Штатам, хотеться ей не перестанет. Тогда он ее и приголубит. В конце концов, карьера превыше всего.

– Нет… Я туда не хочу, – сказала Катрин. – А здесь есть пустая комната?

– Ну да… спальня Энди, соседа Рэба…

Эта мысль не вызвала у Насморка никакого энтузиазма. Кто, находясь в своем уме, захочет трахаться на старом матрасе, под покрывалом в пятнах молофьи, в комнате студента-задроты, когда можно покувыркаться в шикарном сьюте в «Балморале»? Джонни слыхал, что в «Балморале» есть номера с зеркальными потолками. Но, как говорят янки, это ее инициатива. Они исчезли в коридоре, оставив Терри в чрезвычайно тревожном состоянии.

Лиза посмотрела на него:

– Остались только мы с тобой.

Терри взглянул на ее губки, белый топ, черные брюки, и в горле у него запершило. Терри очень не любил забалтывать девчонок в таблах. Локотком, подмигнуть, продолжай, я слушаю – весь ритуальный арсенал британского съема давался ему без труда, и он терпеть не мог, когда под экстази эти простые банальности ниспровергались и теряли всякий смысл. Бредо-кассета сослужила ему добрую службу, и он вовсе не собирался ее стирать. Без нее он даже не знал, с чего начать.

– Я раньше соки на грузовиках развозил, – объяснил он, – но это давно уже было…

Джонни и Катрин смотрели в окно на чернильное небо. Звезды устроили великолепную демонстрацию. Джонни потягивал свой «Регал» и смотрел, как они мерцают. Катрин посмотрела на Джонни, потом на сигарету, потом на звезды.

– Похоже на сцену из экзистенциалистского арт-хаусного фильма, правда, Джонни, – размышляла она.

Джонни медленно кивнул, не смотря на Катрин, которая притулилась возле него. Звезды, мерцая, обменивались через всю Вселенную загадочными шифрами.

– Как ты думаешь, а за этим что-нибудь есть?

– Раньше я пытался как-то в этом разобраться, но теперь мне просто все равно.

Катрин его не слушала.

– Я просто думаю… о космосе, – мечтательно сказала она.

Джонни посмотрел на небо, потом на тлеющую сигарету.

– Табак, – подытожил он, в общем, для себя.

Конечно, Джонни нравились стремительно прорезающие Вселенную снопы звездного света и безграничные возможности, которые, казалось, они предполагают, однако он решил не говорить Катрин об этом. Слишком хлопотно было бы объяснять ей, что сейчас она находится в той части Шотландии, где делиться своими мечтами – это как делить один шприц на двоих: иногда вроде как и можно, но в итоге себе дороже. Кроме того, он уже готов был ее оседлать. Он повернулся к ней, губы их встретились. Пошатываясь, они двинулись к матрасу с покрывалом, и Насморк надеялся, что к моменту, как они туда доберутся, страсть его достигнет предела, когда ни сухие крошки, ни пятна студента-задроты уже не будут иметь существенного значения.

В полете

4.00

Стюардесса смотрит на меня с едва прикрытым ужасом. Тот еще пассажир: одежда загажена, голова обрита (для нормальной причи в пустыне слишком пыльно), и несет от меня химическим распадом и землей Нового Света. Лицо потное, все в грязи. Стюардесса смотрит на наманикюренного стюарда с тележкой, и тот, заметив меня, закатывает глаза. Несчастный, что сидит со мной рядом, весь прямо изогнулся от меня подальше. Я не в состоянии летать. Я вообще ничего делать не в состоянии.

Самолет зарычал, рванул; меня пришпилило к креслу, и вот мы в воздухе.

– У нас был воздух, Хелена, – слышу я пару раз. Это я же и говорю. Самолет выравнивается, и надо мной нависает другая стюардесса.

– С вами все в порядке?

– Да.

– Не шумите, пожалуйста. Вы мешаете другим пассажирам.

– Простите.

Я стараюсь не сомкнуть глаз, хотя поспать мне просто необходимо. Но как только они закрываются, я проваливаюсь в пиздец какое безумство: меня окружают черти и змеи, толпятся лица забытых и мертвецов, и я начинаю что-то нести, пока усилием воли не возвращаюсь в сознательное состояние, поддерживать которое нет никакой возможности.

Несведущий и осведомленный.

Несведущий никогда не сможет заставить осведомленного не принимать наркотики. Тут старик Кант Иммануил с Последними каннибалами[65] абсолютно прав: феномен и ноумен суть одно и то же, но каждый человек способен увидеть феномен только через призму собственного опыта.

Поэтому я и не забываю самый верный совет из тех, что давал мне мой старик: не доверяй трезвенникам. Это то же самое, что признать: я невежественный, узколобый задрот. Хорошо, если недостаток наркотиков они компенсируют блестящим воображением. Но если оно и есть, то прячут они его очень глубоко. Че…

ЧТО… надо мной склонилась тень.

– Чего желаете выпить? – спрашивает стюард.

Что?

Потребительский выбор против выбора реального.

Проблема – жажда, напиток – нужда. Что пить: кофе, чай, колу, пепси, вирджин, спрайт, диетическую, без кофеина, растворимый… пока ты соображаешь, этот мнимый выбор пожирает больший кусок отведенной тебе жизни, чем любой наркотик. Тебя пытаются запарить, что принятие подобных решений изо дня в день – это и есть свобода, жизнь, самореализация. Но все это хуйня, спасательный пояс, не дающий нам опизденеть от полного безумия этого ебанутого мира, который мы позволили слепить вокруг нас.

Свобода от бессмысленного выбора.

– Воду… без газа… – прокашлял я.

Сперва мне кажется, что я снова там, кислотная пыль в ноздрях, на губах, лице и руках, странно прохладный воздух, гудение баса издалека и голоса: визг, шепот и всякие вау.

УПС БОНГ

Но я в самолете с маленькими противными мишками.

Они пытаются стереть мой разум с помощью наркотиков. И вот теперь все это начинается снова: слабость, боли, спазмы и судороги соперничают с тем, что навыдумывали черти.

Но эти медвежата не отстают. Тот, что уселся в кресле напротив, особенно напирает.

ТЫ, СУКА, НАШ, МАТЬ ТВОЮ

ОТ ТЕБЯ В ЖИЗНИ НИКАКОЙ ПОЛЬЗЫ, КАРЛ, НИКОМУ

ТЫ НАС НЕ ОБХИТРИШЬ, СТАРИНА, МЫ ТЕБЯ ЗНАЕМ. МЫ ЧУЕМ ТВОЙ СТРАХ, ПРОБУЕМ ЕГО НА ВКУС

МЫ ЗНАЕМ, КАКОВ ТЫ – ТРУС, ГОВНЮК, ТВАРЬ БЕССМЫСЛЕННАЯ

РАБОТАТЬ ТЫ НЕ ЖЕЛАЕШЬ, ТВОЙ ОТЕЦ КОММУНЯКА ТОЖЕ НЕ ХОТЕЛ РАБОТАТЬ…

О боже…

А другой медвежонок вцепился мне в руку и кусает, это я, и зажигалка, я чиркал ею рефлексивно, но сигареты нет, и только обжег себе руку.

– Нет сигарет? Где курево…

– Что случилось? – спрашивает стюардесса.

– Сигареты есть?

– Здесь не курят! Это запрещено правилами гражданской авиации, – выпаливает она и удаляется.

Пиздец, помираю. На этот раз точно помру. Я просто не в состоянии даже представить себе, как я это переживу. Ох…

Нет.

Ты не умрешь.

Мы не умрем. Мы бессмертны.

Хуя с два; раньше мы так думали.

Да нет, помираем, еще как. Жизнь не продолжается. Она заканчивается.

Голли.

Эдинбург, Шотландия

8.26

Наши добропорядочные гости

Лиза была приятно удивлена, обнаружив, что фачится Терри просто блестяще. Они жарились почти всю ночь, но из-за гор кокоса не могли толком насладиться посткоитальной гармонией, когда влажные тела переплетаются конечностями и гулко ухают сердца. Но Терри этот дело свое знает, и даже когда ему надоедает быть изобретательным, своей здоровенной шишкой он может тыркать и тыркать, пока кровь из ушей не потечет.

Сейчас она сверху, и, конечно, есть в нем от толстого извращенца, всю дорогу в жопу целится, знает она этот тип, но эту хрень в задний проход она ни за что не пустит. Она заткнула свой палец ему в сраку, чтоб оценить реакцию. Так она поступала с большинством парней, которые хотели ее в попку, после этого они вели себя как шелковые и к ней относились как к даме.

Терри испустил сдавленный вопль, по ту сторону желания и эйфории, эрекция его опала, он оттолкнул ее от себя, на лице отпечаталась боль.

– Я и не думала, что ты такой щепетильный. Ты вроде такой милый и без комплексов. В своем очке все совсем по-другому, правда, сынок?

Терри тяжело дышал, глаза слезились.

– Да, несладко, – решила Лиза.

– Да не в том дело, – выдохнул он сквозь сжатые зубы, – геморрой замучил, который день уже.

Ему пришлось подняться, нужно было чем-то смазать шишки. Недолго думая, он согласился на Лизин крем «Нивеа» для рук. Это помогло, но успокоиться он уже не мог. Они сделали еще по дорожке.

Терри принялся тщательно осматривать обстановку, впрочем, как всегда в незнакомом доме. Так как обычно он входил в дом без приглашения и в компании Алека Почты, то и в роли добропорядочного гостя он по привычке вел себя так же. К своей радости, он обнаружил эссе, которое Рэб Биррелл написал для колледжа, и принялся его читать. Это было настолько за пределами добра и зла, ему просто необходимо было этим поделиться. Терри решил под предлогом готового завтрака постучаться в каждую дверь и потребовать, чтоб все немедленно вставали.

Сначала он шарахнул в дверь Джонни и Катрин.

– Джонни-бой! Кэт! Зацените!

Джонни был и раздражен, и благодарен Терри за его вмешательство. Он, конечно, только что заснул и теперь материл жирного доставалу. Но, с другой стороны, Катрин всю ночь не давала ему продыху, и он уже просто не в состоянии был ебсти ее снова. Он глубоко вздохнул, а она выпрямилась и повернулась к нему. Глаза ее были широко раскрыты, губы – влажные.

– Джонни… ты такоооой… – сказала она, теребя его обмякший шланг.

– Ну, нам, пожалуй, лучше встать…

– Может, по-быренькому? – бросила она как бы невзначай и расплылась в улыбке.

Лучи восходящего солнца просвечивали ее почти прозрачный скелет. Джонни сжался от ужаса и подсосал немного мокроты, которой оказалось много, и сплюнуть он не мог, так что пришлось сглатывать. По пищеводу она пошла, как галька, отчего заслезились глаза и свело живот.

– По-быренькому… В моем лексиконе нет такого слова, – сказал он, набираясь решимости, – у меня либо все по полной, либо никак.

Позволив себе одобрительную улыбку, Катрин посмотрела на часы.

– Еще так рано… что ему надо?

Но Джонни уже шарит ногами по кровати. Найдя трусы, он выскочил из кровати и надел их.

– Да бред какой-нибудь затеял, – решил он.

Катрин не жалко было вставать. Она с нетерпением ожидала продолжения приключений. К тому же постель полна царапающихся крошек и пропитана их потом и телесными соками. Она медленно оделась, думая, не спросить ли о душе. Но, может, это было бы нарушением протокола. Они здесь, вообще, моются? Она всякое слыхала, но там речь шла о Глазго. Может, в Эдинбурге все иначе.

– Ты знаешь, эта поездка многому меня научила, Джонни. Я поняла, что вы живете в собственном мире. Как будто… то, что происходит с тобой и твоими друзьями, важнее, и события эти вам значительно интересней обсуждать, чем жизнь таких, как… – Она почувствовала, как слово «я» застыло у нее на губах.

Джонни подумал, что здесь он должен либо оскорбиться, либо разразиться смехом. Однако ни того ни другого не сделал, а только смотрел на нее с открытым ртом и натягивал джинсы.

– Ну, когда добиваешься такого, когда всю свою жизнь посвящаешь… нет, это сложно объяснить, – рассеянно закончила Катрин.

– Я просто хочу сделать все, что в моих силах, чтоб тебе было нормально, Катрин, – сказал Джонни и сам чуть не вздрогнул, настолько мягко и искренне прозвучали его слова.

– Ничего более приятного мне еще никто не говорил, – улыбнулась она и поцеловала его в губы. Джонни проигнорировал затвердевание шланга и обрадовался, когда Терри снова тяжело застучал в дверь.

Когда заведенный Терри вломился в комнату, Рэб и Шарлин лежали в объятиях друг друга полностью одетые.

– Пора вставать, – закричал он, – завтрак накрывать!

Терри не мог скрыть своих восторгов. Биррелл даже не разделся! Чмо, не смог ей присунуть! Может, он наскучил ей своими учеными россказнями, так она и заснула. Накормил ее досыта устной формой этого асексуального пидорского наркотика, хотя, если б он попытался залезть ей в трусали, она б наверняка проснулась! Голова гудела от кокаина, Терри сунул лапу в джинсы, под семейки, чтоб ощупать свой влажный прибор, чью мощь, заключил он, даже горы сорок первого не сломят. Совсем другая история, Биррелл, пиздец насколько другая!

Первое, что хотел увидеть Рэб, открыв глаза, это дремлющую Шарлин. Она – прелесть. Меньше всего ему хотелось увидеть щекастую морду Джуса Терри, который поджидал его, покрикивая:

– Пора, пора!

Терри вышагивал по холлу, как актер, репетирующий роль; Лиза смеялась и выкручивала руки от нетерпения; остальные собирались.

– Ну, что за тема? – спросил Джонни.

Терри дождался, пока вся компания неуклюжих спросонья людей собралась вместе, достал сочинение и принялся зачитывать вслух.

– Слушайте все. Стивенсон-колледж, предмет: культурология и масс-медиа. Роберт С. Биррелл. Текст песни Лены Заварони «Мама, он строит мне глазки», рассмотренный с позиции неофеминизма. Ха-ха-ха-ха… вот это зацените…

Несмотря на возрастающее возбуждение перед лицом потенциального поклонника, который оказывает ей все большие знаки внимания, мать остается для миссис Заварони авторитетом и ориентиром.

С каждым мигом он смелее.

Приобнял вот за плечо.

Мама! Он меня целует!

Это признание демонстрирует исключительную сестринскую близость, иллюстрируя связи, вышедшие далеко за рамки отношений между представителями разных поколений, матери и дочери. На этом этапе мы понимаем, что лирическая героиня Заварони, или, если быть точнее, ее голос, доверяет своей матери, как ровеснице-наперснице…

– Хватит, Терри.

Рэб вырвал бумаги из рук Терри. Лиза смеялась от отвращения, увидев, с каким обожанием Шарлин смотрит на Рэба. Омерзительно.

– Пять с плюсом, понимаешь! Скажите! – не унимался Терри. – Золотую медаль Рэбу!

– Правда здорово написано, – сказала Шарлин Рэбу.

– Я, наверно, раньше никогда так не задумывалась над содержанием этой песни, – сказала Катрин.

Она и не думала иронизировать, но смех Терри и обиженное лицо Рэба демонстрировали, что слова ее были восприняты именно так.

Рэб быстро сменил тему; робко улыбнувшись Шарлин в знак признательности, он предложил всем пойти позавтракать в кафе, а потом выпить пива. Терри уже предпринял тщательную проверку содержимого холодильника и кухонных шкафов Рэба.

– Да, за хавкой придется в кафе. Я тут глянул, что там у тебя имеется. Вполне себе лесбийский наборчик. Два мужика в одной квартире, и так питаются? Н-да.

– Ты будешь пиздеть весь день или в кафе пойдешь? – рявкнул Рэб.

– Мне кажется, Терри хватит и на то и на другое, – сострила Катрин.

– В пизду кафе, Биррелл, таблетки и сорок первый испортили мне аппетит. Давайте лучше выпьем дома пивка, – сказал Терри и улыбнулся Катрин.

Сучка америкосовская, наглая, пиздец, смотрите, уже вякает. Что ж, пусть лучше не распаляется слишком на его счет, иначе получит сдачи в десятикратном. Здесь ее звездочку никто лелеять не станет.

Лиза и Шарлин кивнули, Джонни и Катрин тоже согласились. Терри победоносно глотнул пива.

– Бекон, яйцо, сосиска, помидоры, шампиньоны… – настаивал Рэб.

– В пизду, Биррелл, – усмехнулся Терри, – нас всех прет до сих пор, во всяком случае самых стойких, да, Лиз? – Он подмигнул Лизе, которая недобро посмотрела на Рэба. – Такую пищу мы, дай бог, через месяц сможем глотать.

Больше всех продолжению пьянки обрадовалась Катрин. Она положила руку на Джонни. Да, фачиться он умеет. Стоило ей положить руку ему на шланг, он вставал по стойке «смирно». Тут она подбиралась, обвивала его, вставляла в себя, и он жарил ее так, будто от этого зависело его будущее.

– У тебя ж концерт вечером, может, тебе стоит поехать в гостиницу, поспать, – рискнул Джонни.

Катрин аж передернуло. Она не хотела сдаваться.

– У меня до фига времени, я успею выпить пива. Не будь таким занудой, Джонни, – поддразнила его Катрин.

– Да я так, к слову, – сдулся тот.

Надо было признать: прежде чем снова залезть с ней в койку, ему придется перезарядить батарейки. Корова бешеная, всю ночь меня доила, размышлял Джонни. Если ей стабильно нужно столько секса, то его просто не хватит ни на какую гитарную карьеру, не говоря уже о прочем. Контракт надо будет подписать пошустрей, пока не съебался до мышей.

– Да, Джонни, не охуевай, девчонке, коль она приехала в Шотландию, положено выпить пивка, так ведь, Кэт? – Терри был готов уже добавить «особенно после ночи, проведенной с таким чмошником, как ты», но прикусил язык. Кроме того, жаловаться ему не на что.

Лиза встала и взяла его за руку.

– Пойдем, секси-бой, – засмеялась она.

Терри надулся, как петух, и проследовал к кофейному столику.

Рэб Биррелл чувствовал почти физическое недомогание. Жирная тварь всегда найдет себе дырку. Он вспомнил, как Джоан, его бывшая подруга, рассказывала, что ее приятельница Элисон Броган призналась ей, что ни с кем ей не было так хорошо в постели, как с Терри. Джус ебаный Терри! Это выходило за пределы возможного.

– Эрекция такая, будто на банку «Айрн-Брю» поставили еще одну такую же, – сказала она Джоан, которая с радостью поделилась этой новостью с Рэбом. Дело в том, что тогда он даже порадовался за друга. Зато теперь он его пиздец как бесит.

– Дело в том, Рэбушка, – улыбнулся Терри, поднял бровь и сжал Лизину ручку, – мне нужно сказать Алеку, что я не смогу пойти с ним сегодня на работу. Окна мыть. У тебя пиво осталось?

– Ну да… – на этот раз у Рэба были свои планы, но врать Терри было бессмысленно, все равно он сунул нос в каждый ящичек в этом доме, – но, это… Эндрю его купил…

– Да мы еще купим, еб твою, Рэб. У Кэт лавэ до жопы! – зазвенел Терри с чувством оскорбленной невинности.

– Да спокойно. Я могу купить у тебя это пиво, – вызвалась Катрин.

– Да не, я не это имел в виду… – запротестовал уязвленный Рэб.

Сучара, опять подцепил его, лохом выставил. Рэб Биррелл повернулся ровно настолько, чтоб засечь радостную ухмылку садиста, заигравшую на лице Терри. Он действительно хотел пойти в кафе или достать из кладовки еды и пожарить чего-нибудь. Он был не голоднее других, но желудок его имел неприятную привычку возвращать выпитое, если оно не лилось на прослойку пищи. И вот они идут бухать прямиком к Алеку Почте и несут туда его пиво. Он попробует заморить червяка по дороге. Идея эта испарилась, как только он засадил сооруженную Терри убийственную дорогу сорок первого.

Катрин была довольна таким раскладом. Расстройство аппетита, поддержанное порошками и таблетками, напомнило о себе, ей опять становилось плохо от одной мысли о жареной еде. Попытки Рэба соблазнить ее описаниями шотландского завтрака только восстановили ее страх перед твердой пищей.

– Алек нам не сильно обрадуется. Разбудить его в такую рань, чтоб сообщить, что сегодня ему придется работать в одно жало… – рассудил Насморк, позвякивая бутылками в черном мусорном пакете. – Тем более что при нас нет фиолетовой банки. Не по вкусу ему эта европейская моча.

– Которой затарился некий студентик-пидорок, известный как Роберт С. Биррелл! – рассмеялся Терри и сразу посуровел, как только они стопанули сразу два из проезжающего мимо эскорта такси.

– У нас собой есть, Терри, для него это главное, – сказал Рэб почти что про себя.

Давненько Терри не выбирался в город. Обычно он дальше Хеймаркета не заезжал, а уж вдатый и подавно. Облагораживание и коммерциализация его города раздражали Терри. Он взглянул на новый финансовый квартал на Эрл-Грей-стрит.

– А где Толлкросс, мать вашу?

Ему никто не ответил, и вскоре они воссоединились возле дома Алека в Далри.

– Джамбостан, – сказал Рэб, вылезая из такси.

– Миленько, – заметила Катрин.

– Да не очень.

Терри бросил на Рэба укоризненный взгляд.

– Да отъебись ты со своим футболом, зануда. Только и слышишь: «хибби» то, «джамбо» это. Катрин это неинтересно.

– Тебе-то почем знать. Ты за нее не отвечай.

Терри вздохнул устало и протяжно. Этот гондон Биррелл редкий любитель наказаний. Не знает меры совершенно. Что ж, это ничего, потому что Джус Терри, если придется, будет окунать его в кал хоть день напролет. Выжав до конца остатки нездоровой отцовской привязанности, Терри по очереди посмотрел на Биррелла и на Катрин. Заговорил он монотонно и снисходительно:

– Итак, Кэт, футбольный клуб «Хиберниан», футбольный клуб «Харт оф Мидлотиан». Что тебе говорят эти названия?

– Не знаю… – начала она.

– Ничего, – отрезал он, повернувшись к Рэбу, которому теперь явно было не по себе, – так что заткни ебло, ради всего святого.

Рэб Биррелл почувствовал себя обделанным. Сучий потрох Терри! Гондон…

– Подождите, я заметила «Хиберниан» у Рэба на нашивке, – сказала Катрин, указывая на украшенную гербом футболку Биррелла.

Рэб бездумно, как мотылек, полетел на проблеск света.

– Вот видишь, – сказал он.

Терри был гениальным доставалой. Если его игнорировать, он будет ходить по тебе ногами, а если сцепиться, сам унизишь себя, скатившись до его уровня. Уж он-то всегда преуспевал в маскировке своей мелочности под нечто более возвышенное.

– Простите великодушно, Роберто. Катрин обратила внимание на нашивку, украшающую вашу нарядную, пусть и не слишком модную футболку, в которой вы изволите щеголять всю ночь, так что, вне всяких сомнений, мы выслушаем – как это будет по-вашему, по-студенчески?.. – ретроспективный анализ победы на лиге чемпионов сезона девяносто первого года. Или, может, рассмотрим альтернативное предложение, – он выпучил преувеличенно приветливую гримасу, – зайдем к Алеку да выпьем?

Они поднялись до квартиры по лестнице, и Терри постучал в дверь, Рэб стоял за ним как оглушенный.

Катрин до сих пор была еще немного в ауте. Еда, бухло, таблетки, сорок первый и ночь в постели с Насморком немного выбили ее из привычной колеи, довели до легкой дезориентации. И вот дверь на лестничной клетке открылась, и из-за нее появился мужчина с красным лицом. Катрин приблизительно понимала, что это тот человек, что мыл вчера с Терри окна. На нем была желтая футболка со сморщенным мультяшным персонажем. В темных очках он ехал на большой машине, к плечу прильнула невероятно грудастая женщина. Одной рукой он держал руль, другой – кружку пенистого пива. Внизу виднелся выцветший девиз: ЛЮБЛЮ БЫСТРЫЕ МАШИНЫ, ГОРЯЧИХ ТЕЛОЧЕК И ХОЛОДНОЕ ПИВО. Алек недоверчиво посмотрел на их стройные ряды и издал невнятный гортанный звук:

– Йа… ща…

Катрин так и не поняла, приветствие это или угроза.

– Заткни ебло, алкан, мать твою, у нас кое-что с собой. – Терри потряс перед Алеком бутылками и кивнул на Катрин: – Катрин, сука, Джойнер, ебать мой хуй!

Алек взглянул на Катрин, голубые глаза блеснули на мятом красно-свинцовом лице. Переключился на остальных… привычное зрелище: молодые подонки и безмозглые девицы никак не могут нагуляться. Хуй ли они сюда-то приперлись? Взгляд остановился на позвякивающих мусорных мешках. У них бухло…

– Алек, – кротко сказал Насморк и харкнул через балкон.

Алек Почта проигнорировал Джонни, как и всех остальных. Он привык смотреть в корень любой проблемы и обращаться непосредственно к источнику. Смотря прямо на своего дружка, он недовольно пробурчал:

– Закрыто еще, Терри, – но сам уже, качая головой, шел внутрь, и Терри следовал за ним, – в такую гребаную рань. Пиво туда положи, – указал он на холодильник.

– Да харе гундеть, – засмеялся Терри, протягивая ему бутылку. Он принялся вынимать бутылки и представлять гостей.

– Послушай, а как же окна? – спросил Алек.

– Никуда они не убегут, времени навалом, он же полежит еще в реанимации, Алек. Можем взять выходной и забухать.

– Мы должны сделать эту работу, Терри. Без дураков.

– Один день все равно ничего не решит. День демократии, день простого человека.

– Норри же этим живет!

– Один день, а потом засучим рукава. Окунемся в фестивальную атмосферу! Не будь таким заскорузлым! Проникнись культурой, Алек, тебе это просто необходимо. Ты по уши погряз в обывательском мире, в мыслях о наживе, отсюда все проблемы. Немного искусства ради искусства!

Алек уже открыл бутылку, даже не посмотрев на этикетку. Рэб Биррелл сел за большой стол и усадил Шарлин на колени. Ему хотелось, чтоб Терри заметил, как Алек проигнорировал происхождение пива, но тот не обращал никакого внимания.

Лиза села на расшатанный кухонный стул и посмотрела, как Шарлин ласкается с Бирреллом. Все, она уже ест у него с руки. Как она может настолько терять собственное достоинство. Пидорок он, этот Биррелл. Терри не такой. Он – животное. Это потрясающе. Да и личность он незаурядная, не чета молодым. Лиза села на краешек и сжала ноги. Она до сих пор чувствовала пульсацию от его члена. Огромного и твердого. Да. Да. Да. Кокаин еще бушевал в крови, когда она потянула пиво и сморщила лицо. Глотнула она совсем немного и лишь смыла комочки порошка с задней стенки горла. Ей хотелось выпить коктейль, а потом вернуться с Терри в постель и провести еще одну фак-сессию. Его, однако, интересовала Катрин Джойнер, это было заметно. Нормальная тетка, но старая уже и тощая, пиздец. Такая худоба женщинам ее возраста не идет. Кожа да кости.

Катрин смотрела на двух молодых шотландок и вспоминала Мерилин Уоттс, светловолосую заводилу из ее школы в Омахе. Потом Мерилин превратилась сразу в двух блондинок, тех, что смотрели на нее с постели, лежа по обе стороны Лоренса Неттлверта из «Синдиката любви». Он был ее женихом. Потом это видение растаяло, а молодые эдинбургские девушки стали олицетворением того, что она потеряла. Вчера, в таблетках, ей нравилась их молодость, сегодня она сама жаждала быть молодой. Она хотела вытошнить все, что она употребила. И все же…

И все же вчера ночью ей было так здорово, что все это, в сущности, не важно. В голове вспышкой промелькнула мысль: надо чаще выбираться на люди.

И вот она разговаривает с Лизой о том, о чем раньше никогда не говорила. Речь сначала зашла о музыке, потом они переключились на поклонников, потом на безумных фанатов.

– Так тебя преследовали, Катрин? Пиздец, наверное, как страшно, – сказала Лиза.

– Да, было довольно ужасно, я полагаю.

– Ебанутый, должно быть, на всю голову, – сказала Шарлин с неподдельной злостью.

– Да, по-своему, когда у меня завелся преследователь, я об этом много читала. Жалко их, их на самом деле лечить надо, – сказал Катрин.

В ответ на это замечание Терри презрительно фыркнул.

– Да знаю я, как их вылечить: ебало разбить, и все. Ебанько, бля, я б им такое лечение прописал!

– Они ничего не могут с собой поделать, Терри, это наваждение, – повторила Катрин.

Терри присвистнул с сомнением.

– Американский бред. У меня бывают наваждения, – он стукнул себя в грудь, – у всех бывают. И что теперь? Всего-то подрочил на нее, и пожалуйста, готов к следующему наваждению. Какой охуевший станет стоять на улице, на морозе, в ожидании, что выйдет тот, кто и выходить-то, может, не собирается? Ответьте мне, кто сможет. – Он с вызовом оглядел сидящих за столом. – Ни хуя вы не ответите. Жизни они не видели, упыри ебаные, – закончил он и опрокинул в себя бутылку пива. Потом повернулся к Алеку, который рассказывал Рэбу про пенсию по инвалидности, которая ему причиталась: – А тебя когда-нибудь преследовали, Алек?

– Не дури, – угрюмо отрезал Алек.

– Преследовала парочка барменов, которым хватило ума открыть тебе кредит, а, Алек? – выступил Рэб.

Алек закачал головой и потряс пивной бутылкой, призывая к вниманию.

– Вся эта мура – вся американская, – начал он, потом внезапно вспомнил что-то и повернулся к Катрин, – без обид, старуха.

Катрин сдержанно улыбнулась.

– Чего уж там.

Терри задумался.

– А ведь с Алеком не поспоришь, Кэт, в наши дни весь гемор в мире из-за гребаных янки. Я не хочу тебя опускать, ничего подобного, но факты приходится признать. Вот, например, вся эта поебень с серийными убийцами: что еще за моду взяли? – выставил Терри вопрос на обсуждение. – Жалкие упыри, охотники за славой пытаются сделать себе имя.

Лиза улыбнулась и посмотрела на Рэба, который, казалось, собирался что-то сказать, но вместо этого принялся оттирать пятно с футболки.

– В Шотландии такого не могло случиться, – не унимался Терри.

– Только вот, – вмешался Рэб, – этот Деннис Нильсен был шотландцем – и самым кровавым серийным убийцей в Британии.

– Ни хуя он не шотландец… – начал Терри, но голос его лишался уверенности по мере того, как он вспоминал эту историю.

– Шотландец, из Абердина, – уточнил Рэб.

Все переглянулись.

– Точно, – согласился Джонни, и Шарлин, Лиза и Алек закивали.

Но сдаваться Терри не собирался.

– Допустим, но не забывайте, что в Шотландии он никого не убивал, все это началось, когда он переехал в Лондон.

– Ну и что? – спросила Лиза, сидя на стуле и смотря прямо на него.

– А то, что его испортили англичане и Шотландия тут ни при чем.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, ведь он вырос в Абердине, – закачал головой Джонни и подтянул из носа харчок.

Из-за сорок первого клюв его накрылся пиздой. С конца текло, а внутри забито. Как такое возможно? Ебаный нос.

– Так то ж Абердин, – хмыкнул Терри, – чего от них еще можно ожидать? Да они там свой домашний скот ебут, так о каком уважении к людям может идти речь?

Джонни боролся с затрудненным дыханием и ходом Терриной мысли.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, представь себе: эдакий лох едет в большой город, и овцу ему там обижать не дают, поэтому он переключается на людей и издевается над ними. В современном обществе, – продолжал Терри, – всем позволено перемещаться, многие теряют связь с естественной средой обитания, отчего у них и едет крыша. – Он прервался, пожал плечами и посмотрел на Лизу. – Ладно, чего-то мы съехали на мрачную тему. По-моему, пора почистить перышком, – сказал он, вынимая из кармана кулек с кокаином.

Джонни и Рэб стали сквозь зубы напевать рифф из «Тигрового глаза», а Терри принялся резать дороги. В этот момент затрещал почтовый ящик, и все они переглянулись и на секунду поддались паранойе, особенно Алек.

– Уберите это говно! Мне не нужны наркотики в моем доме! – шепотом затараторил он.

Терри покачал головой и провел руками по кудрям. На волосах блестели капельки пота.

– Да почта это, придурок. Ты-то должен знать. А это, – он посмотрел на дороги кокаина, – чутка, для личного пользования. Не те уже времена, Алек, не будь таким динозавром!

Это действительно была почта, и Алек пошел за ней, ворча.

– Только не думайте, что я притронусь к этому дерьму, это ж себя не жалеть, – прохрипел он и вышел, и оставшиеся принялись хихикать и подталкивать друг друга локотками, кивая на банки и бутылки, разбросанные по кухне. Они примолкли, как шаловливые дети в присутствии учителя, когда Алек вернулся, тщательно изучая сквозь очки в черной оправе красный листок телефонного счета. – Нужно закончить эту работу, для Норри, – простонал он.

– Скоро, Алексис, скоро.

Они занюхали еще по дорожке белого. Кокаин как будто изменил размеры кухни. Раньше, даже несмотря на убогость, она казалась уютной и приветливой, теперь же стены, казалось, сжимались внутрь, а сами они медленно распухали. Все говорили со всеми, какофония усиливалась. Грязная посуда, запахи несвежей жареной пищи, все это стало навязчивым, вызвало неприязнь. Решено было отправиться попить пива в «Муху».

Аэропорт Бангкока, Таиланд

4.10

Бангкок. Худшее еще впереди, сама мысль об этом приводит в ужас. Зато безумие отступило. За прилавком с сувенирами девчонки просто потрясающие, краше любой шлюхи из центра. Интересно, сколько им платят. Такие начищенные, благопристойные. Улыбаются все время. Интересно, у них действительно все хорошо или это американская программа заботы о клиенте? Эмоциональный труд, мы живем в мире сервиса, нас этим не удивишь. Улыбайся, пусть даже сердце твое раскалывается. Все мы, как рабы в поле, надеваем маску «все в порядке, босс», а сами не знаем, как свести концы с концами.

Возвращаясь из Австралии, летишь на северо-запад, потом просто на запад, и все становится только гаже. Пела мне тут одна девчонка этот боуевский рефрен «опусти шторы, закройся от прошлого, и все станет еще страшнее», я собирался сделать трек. Херово получилось. И музыка моя – говно. Я ее больше не чувствую. Вот: самая здравая идея за много лет. Значит, я немножко подсобрался. Мы – это «Хартс». Мы выиграли кубок, а я все проебал.

Правда, Сидней – другой мир. В пизду Кубок Шотландии; заехать прямо в толпу на площади на грузовике и врубить звук на всю катушку. Где-то в «Mixmag» или «DJ» была статья: «N-SIGN ПОТЕРЯЛ ВКУС?»

Потерял вкус?

Да у меня и не было его, чтоб терять-то.

Будто кому-то не похуй. В этом вся прелесть диджейства: у тебя могут появиться даже подражатели, но найти тебе замену вовсе не составит труда. На самом деле ты только не даешь проходу тем, у кого действительно есть что сказать, но то же самое и у художников, писателей, музыкантов, телеведущих, актеров, бизнесменов, политиков… выцарапываешь себе маленькую нишу и сидишь там себе, присосавшись к трубопроводу культурных и социальных благ.

N-SIGN зажигает на Ибице. N-SIGN, мегаклаббер. Пиздеж. Вся танцевальная пресса: мифотворчество ебаное. А ведь мне это все ужасно нравилось, еще как.

И все это устроила Хелена, для меня.

Хелена. Теперь, когда уже поздно, я не могу не думать о ней. Любить издалека. Чахнуть в разлуке. Клясться, что обязательно скажешь все, что так давно собирался, а оказавшись с ней наедине, лепетать что-то невнятное. Я должен сказать ей, что люблю ее. Мне нужен телефон. Передо мной все еще витает морда какого-то чертяки, и мишки пляшут вокруг с аккордеонами, и я объясняю им, что мне нужен мобильный, чтоб позвонить своей подружке и объясниться ей в любви.

Женщина напротив с ребенком на руках, дотянувшись, трясет меня за плечо.

– Потише, пожалуйста… вы его напугали… – Она оборачивается к приближающейся стюардессе.

Тридцать пять лет, а я уже персона нон грата: охуевший, не первой свежести недочеловек. Мои потребности – ничто. Вот ребенок, он – это будущее. Почему нет?

– Простите, – взмолился я, – я такой трус, я сбежал от любви. Я должен позвонить своей девушке, должен сказать, что люблю ее…

Осмотрелся, на лицах вокруг ужас, рот стюардессы застыл в напряженном «О». Наверно, если б это был американский фильм, они б сейчас все улыбались мне, кричали, аплодировали. На самом деле же они думают: вот свезло, придурок на борту, может подвергнуть серьезной опасности наше гребаное существование, хотя крушению может скорее способствовать тот факт, что нас затолкали сюда, в хвост, как сельдей в бочку, наш эконом-класс каждый год становится на три метра короче, уступая их бизнес-классу, а если я и послужу толчком к аварии, в которой погибнут «одни из самых светлых голов бизнеса», которые сидят там, в носовой части, то притормозит ли это хоть на секунду жернова капитализма, обрушится ли хоть одна корпорация? Конечно, как после кончины N-SIGN Юарта исчезнет танцевальная музыка.

Девушка говорит мне:

– Если вы будете шуметь, не пристегнете ремень и не будете сидеть спокойно, мы будем вынуждены применить физическое воздействие, – так, по-моему, она сказала. Да, так она вроде бы и сказала.

А может, я просто пытаюсь себя развлечь.

Снова дурной самолетный обед, опять «кровавая Мэри», чтоб не трястись. Голоса я еще слышу, но они уже не такие угрожающие, так, будто друзья на кислоте или спидах болтают в соседней комнате, роняют походя один-два необдуманных, но беззлобных комментария. Такое безумие мне не страшно, к этому вполне можно привыкнуть.

Снова самолет. Лечу домой.

Тела. Нет, только не похороны. Твоя мама, похоже, боится худшего.

Худшего. Про худшее я ничего не знаю. Нет, знаю.

Голли умер.

Потом всех еще тряхнуло, даже больше, чем следовало. Пришло известие, что за день до его смерти Полмонта жестоко изувечили прямо у него дома. Он едва выжил. Подробностей мы не знали. Да, нас не должно было это так взволновать, потому что на Полмонта нам было насрать, но между этим нападением и смертью Голли обозначилась неразрывная связь.

Много ходило слухов. До Голлиных похорон тянулось несколько странных дней. Нам хотелось верить, что к нападению на Полмонта Голли не имеет никакого отношения, и одновременно, что это именно его рук дело. Как будто оба эти утверждения нужны были, чтобы оправдать в наших глазах его жизнь или, скорее, его смерть. И то и другое, конечно же, не могло быть правдой, правда была одна.

В те дни царила такая неразбериха, что никто толком не знал, что произошло с Полмонтом. Одни говорили, что ему прострелили шею, другие, что перерезали глотку. Что бы там ни было, он выжил и какое-то время лежал в больнице. Наверняка было известно, что ранили его в горло, потому что гортань была повреждена, и чтоб он мог разговаривать, ему вставили такую штуковину с кнопкой. Мы еще его Далеком[66] прозвали.

Все, конечно, думали на Голли, но я-то знал, что малыш не был на такое способен. Я бы скорее поставил на кого-нибудь из банды Дойла. Эти упыри изменчивы до безумия, и каким бы крутышом ты себя ни считал потому только, что водишь с ними компанию, на самом деле ты один из самых уязвимых людей на земле, так как в любой момент можешь просто выпасть. И момента этого не избежать. Один из них мог затаить на Полмонта по целому ряду причин: сдал, приссал, зажал или совершил другой проступок, за который у них полагается высшая мера.

Незадолго до похорон мне позвонила Гейл. Когда она сказала, что хочет меня видеть, я удивился не на шутку. Она буквально умоляла, и мне не хватило духу отказать. Она напомнила мне, что я был у Голли свидетелем. Потом она подкормила мое тщеславие и самолюбование, сказав, что я справедлив и никогда никого не осуждаю. Это был явный пиздеж, но нам ведь нравится, когда говорят то, что мы хотим слышать. У Гейл отлично получалось манипулировать людьми, и делала она это неосознанно, что лучше априори.

Помню свадьбу. Для речи свидетеля я был зеленоват, но старшие товарищи не стали судить меня слишком строго. Общее невысказанное мнение сводилось к тому (или, может, это была моя паранойя), что Терри лучше справился бы с этой задачей: уверен в себе, словоохотлив, чуть постарше, женатый мужчина, готовящийся стать отцом. Чего я там наговорил, уж и не помню.

Гейл была очень красивая, смотрелась как настоящая женщина. Голли, напротив, в пиджаке как будто усох еще больше, а килт смотрелся на нем смехотворно. Выглядел он лет на двенадцать, да и было ему восемнадцать, и он не так давно вышел из малолетки. На свадебных фотографиях все это видно. Полный мезальянс. С ее стороны на ужине было несколько мутных персонажей – сестра Дойла и парочка упырей, которых я не знал, но видел в компании Дозо. У меня до сих пор сохранилось несколько свадебных фотографий. Подружками невесты выступали сестра Дойла и Мэгги Орр. По отношению к Голлиным двенадцати я выгляжу на все четырнадцать; два пацаненка с мамами, ну или, во всяком случае, со старшими сестрами.

Я был радостный, потому что привел туда Эмми, из школы. Два года я облизывался на нее, а когда стал с ней встречаться – свадьба была наш второй совместный выход, – только и делал, что выискивал недостатки. Присунул и – поминай как звали. И тем не менее вышагивал я гоголем, смотрел на всех так, будто секс – это мое изобретение, и кричащее самодовольство выдавало во мне мальчишку, которому наконец-то дали.

Всеобщее внимание было сосредоточено на Гейл. Сильно секси. Я завидовал Голли. Только откинулся и каждую ночь проводит в постели с восемнадцатилетней девушкой, которая выглядит на все двадцать один. И хотя на лбу у Голли отчетливо читалось «без меня меня женили», Гейл и виду не подавала. Жена Терри, Люси, была к тому времени уже на сносях. Помню, как они с Терри жестко поцапались и она уехала домой на такси. Терри, по-моему, потом ушел с сестрой Дойла.

Я предложил Гейл встретиться в баре, но она сказала, что хочет поговорить наедине, и пришла ко мне домой. Я еще нервничал, что, если она захочет, чтоб я ее выебал, я не смогу ей в этом отказать.

На самом деле нечего было и беспокоиться. Гейл сильно сдала. Выглядела ужасно. Исчезли былая живость и агрессивная сексуальность. Неопрятная прическа, синяки под глазами, лицо припухшее, одутловатое, фигура в дешевенькой повседневной одежде казалась бесформенной. Впрочем, едва ли она могла выглядеть иначе: отец ее ребенка погиб, а бойфренд лежал с простреленным горлом.

– Ты, конечно же, ненавидишь меня, Карл.

Я промолчал. Отрицать это было бессмысленно, даже если б у меня было на то желание. Это было написано большими буквами у меня на лбу. Я все еще видел только своего друга, лежащего на земле.

– Эндрю был не ангел, Карл, – взмолилась она, – я знаю, он был твоим другом, но в отношениях со мной он проявил другие стороны…

– Все мы не безгрешны, – сказал я.

– Он так изуродовал малышку Жаклин… той ночью он просто взбесился, – скулила она.

Я бросил на нее холодный взгляд.

– А кто в этом виноват?

Она не расслышала или просто предпочла не реагировать на мой вопрос.

– Между мной и Макмюрреем… все кончено. Это так глупо. Между нами ничего нет. Зачем он это сделал… прострелил ему горло…

У меня самого в горле застрял сухой комок.

– Эндрю тут ни при чем, – просипел я, – а если и при чем, не льсти себе мыслью, что он сделал это ради тебя. Он сделал это для себя, за всю хуйню, что ему устроил этот пиздюк Макмюррей!

Гейл посмотрела на меня, и на лице ее проступило разочарование. Видно было, что я ее опустил, но меня бесило, что она вообще от меня чего-то ожидала. Она подожгла «регал», выкурила ее чуть не в две затяжки и достала еще одну. Предложила мне, и хоть мне ужасно хотелось сигарету, я отказался, потому взять что-либо из рук этой суки значило оскорбить память Голли. Я сидел и не мог поверить, как это я еще думал завалиться в койку с этим монстром. Я подумал о ней и Макмюррее, Полмонте, Далеке.

– Ты, значит, и его кинула. И какой упырь тебя теперь жарит? Кто-нибудь из дойловских небось? Это ты его на Полмонта натравила?

– Мне не стоило приходить… – сказала она, поднимаясь.

– Это точно, не следовало. Так что съебывай, да поскорее, сучка кровавая, – огрызнулся я на дорожку.

Услышав, как хлопнула входная дверь, я испытал приступ раскаяния и выскочил на лестничную площадку. Сквозь пролеты мелькала ее макушка.

– Гейл, – крикнул я, – ладно, прости.

Ее каблучки на секунду перестали стучать по бетонным ступеням – и засеменили снова.

Извинился – и хватит с нее.

Эдинбург, Шотландия

10.17

Молодняк

Войдя в «Муху на варенье», Алек заметил за барной стойкой одного из своих собутыльников.

– Алек, – кивнул Джерри Доу и слегка нахмурился, увидев толпу молодых за спиной старого друга.

Джерри стоял за олд-скул, да так, что появление любого молодняка в пабе вызывало его негодование. Определение «молодняк» подходило всем, кто был моложе его – то есть не дожил до пятидесяти семи и не прошел еще, таким образом, полный курс обучения по алкопрограмме. Поэтому нельзя было быть уверенным, что, перебрав, они смогут вести себя достойно. Не могли этого ни Джерри, ни Алек, но не в этом же дело.

Рэб Биррелл и Джус Терри первыми рванули к бару с лопатниками, распухшими от очередного беспроцентного кредита от Катрин.

– Вот, бля, заявились по утрянке, Бэтмен, бля, и Робин, на хуй, – оповестил Алек своего дружка Джерри, указывая на них большим пальцем.

– Ты тогда получаешься Джокер или этот упырь, мистер Двуликий, – загоготал Терри.

– Если б у меня была пача, как у тебя, второе лицо мне б точно пригодилось, Алек, – ухмыльнулся Рэб Биррелл, и Терри заржал.

– Ладно пиздеть, давайте-ка проставьте нас с Джерри, живо, – пробурчал Алек, потому что литры, подброшенные в топку алкоуринного перерабатывающего завода, в качестве которого Алек беспрерывно работал аж с двадцать восьмого августа пятьдесят девятого года, уже сгорели.

– Чего-то я тебя не пойму, Алек, а ты тогда кто – Риддлер, что ли? – Терри прямо задыхался от хохота.

– Это ты, бля, Риддлер, сынок. Давай-ка реши задачку: два по полпинты «специального» и два виски. «Граус», – потребовал Алек.

Терри продолжил игру.

– Если я Риддлер – тогда ты, получается, этот, бля, мистер Фриз.

– Или мистер Антифриз, ведь он при случае и тормозухи засадит с радостью! – вклинился Рэб.

Терри опять взорвался. Рэбу нравилось это чувство солидарности с Терри, пусть даже возникло оно на почве желания поглумиться над Алеком. Это напомнило ему, что они с Терри, несмотря ни на что, все еще, типа, друзья. Но что это значит? Конечно, они были друзьями, но «друзья» в Террином определении – это люди, которых можно безнаказанно оскорблять дольше и грубее, нежели обычных членов общества.

Терри протиснулся между Лизой и Катрин, еще на одно тело увеличив разрыв между Рэбом и Шарлин.

– А вечером пойдем в караоке. В «Доспех». Мы с тобой споем «Islands in the Stream».

– Не могу… у меня же блядский концерт… – Такая перспектива вселяла в Катрин смертельный ужас. Она даже думать об этом не хотела.

– Да-да, в «Доспех». Споем «Islands in the Stream».

– Я не могу отменить этот сволочной концерт в «Инглистоне», Терри. Они напродавали на него три тысячи билетов.

Терри с сомнением посмотрел на нее и покачал головой.

– А кто сказал? Нужно следовать своим внутренним потребностям. Эти твои менеджерюги – они тебе не друзья, не настоящие друзья. Тебе нужен такой директор, типа меня. Представь себе, какая поднимется шумиха, если ты исчезнешь! Можешь у меня на время остановиться. Ни одна сука не додумается искать тебя в спальном районе. У меня есть свободная комната, там раньше мама жила, ты сможешь… чисто расслабиться. – Терри хотел было добавить, что ему как раз нужно, чтоб кто-нибудь готовил и прибирал, но вовремя сумел притормозить.

– Не знаю, Терри… я, наверное, просто не знаю, чего хочу…

– У меня тебя никто не найдет. Район у нас хороший, не то что Ниддри или Вестер-Хейлз. Грэм Саунес у нас вырос, недалеко от моего дома. Вот кто умеет одеваться. Дизайнерские костюмы, все такое. До фига народу выкупило свои квартиры. Так что предпринимательская жилка в нас имеется, взять хотя бы муа.

– Что?

– Я и не жду, что ты с ходу уцепишься, однако предложение остается в силе, – сказал Терри. Краем глаза он видел, что Джонни уже начинает подрубаться, клюет носом. Схуиебился Насморк. Легковес гребаный. Нельзя останавливаться, надо вырубить еще наркоты: спида или, может, еще сорок первого. У него возникла идея, и он объявил на весь стол, особенно стараясь, чтоб услышал Рэб: – Для нашей американской гостьи обстановочка тут слишком плебейская. Может, рванем в «Бизнес-бар»?

Рэб насторожился. Катрин заметила это, но не могла сообразить почему.

– Что за «Бизнес-бар»?

– Его братца.

Лиза изумленно уставилась на Рэба. Она-то приняла его за задрота, правильного такого студентика, которые всегда так нравились Шер.

– Так ты брат Билли Биррелла?

– Ну да, – ответил Рэб, чувствуя, что польщен, и ненавидя себя за это.

– У меня в этом баре подружка работала, – сообщила она Рэбу, – Джина Колдуэлл. Знаешь ее? – Она чуть не добавила, что Джина и Бизнес трахались, но сдержалась. Им это знать необязательно. Есть у нее такая слабость, изумленно призналась она себе.

– Только я туда особо не хожу, – заметил Рэб.

– Я и здесь с удовольствием останусь, – сказала Шарлин слишком быстро, чтоб это осталось незамеченным, и Лиза бросила на нее недовольный взгляд. Опять в своем стиле.

Рэб повернулся к Лизе. Четкая девочка, только вот взбрыкивает на него. Борясь с накатившей волной усталостью, Рэб подумал, как бы ему хотелось поладить с ней, потому хотя бы, что она подруга Шарлин.

– Моей маме недавно матку удалили, я только поэтому эту футболку и напялил… – промямлил он, но она лишь увидела, как двигаются его губы.

Терри пошел в наступление.

– Уверен, мой старый кореш Бизнес будет очень, очень огорчен, когда узнает, что мы разгуливали по городу с Катрин Джойнер и не привели девчушку к нему сказать «здрасьте». Думаю, ранний обед в «Бизнес-баре» – это как раз то, что нам нужно. – Он самодовольно ухмыльнулся и выпил.

Рэб почувствовал себя неуютно. Даже в поддатии и с Алеком Почтой на хвосте их все равно придется пустить. Брат, как-никак, плюс Катрин Джойнер.

– Этот бар, он не одному Билли принадлежит, он в доле с Гилфиланом. Он там не слишком расслабляется… он не один, – ныл Рэб, ни к кому особенно не обращаясь, и, соответственно, никто и не слушал.

Тревожные мысли переполняли его. Терри получал от этого заметное удовольствие. Насморк ненадолго вышел из комы и, успев даже выразить кивком свою поддержку Терри, с заклинанием «Бизнес-бар» отправился обратно. Похуй, решил Рэб, он идет с Шарлин, остальные побоку. Пусть Терри берет на себя Алека и Джонни. Но с какого хуя Алек не может выпить в баре в своем родном городе? Тем более что фестивальным снобам, приехавшим на пять минут, там чуть красную дорожку не выкатывают. Политика закрытых, бля, дверей. Стильное кафе, еб твою. Стильный фашизм, еще один метод реставрации классовой системы. В пизду. Его родной брат не может быть таким упырем.

О чем речь.

Лизе этот паб не нравился. Она потеряла здесь накладной ноготь и поставила на белую блузку пивное пятно. Она приглядывала за Шарлин. Не надо было отпускать ее с Рэбом, да вообще ни с кем, если так подумать. Сейчас ей вроде как нормально, но отхода приближаются и никуда от них не деться. И этот паб не лучшее место для подобной встречи. «Бизнес-бар» – это идея.

«Муха на варенье» показалась ей пунктом сбора потерянных душ. Ей будто виделись неизбежные драмы будущего на стадии подготовки: насильник клеит свою жертву; вор без задней мысли выпивает с мужиком, который в итоге его и сдаст; горластые парни, душа нараспашку, бухают в углу, ждут, когда от алкоголя перегрузятся, перегреются мозги, и еще задолго до закрытия один в ярости или паранойе залепит другому в лицо кулаком или кружкой. Самое отвратительное и пугающее в этом, думала она, оглядывая собственную компанию, что нет никакой возможности расслабиться и исключить себя из этого уравнения.

Лиза видела изнуренную, постаревшую раньше времени женщину, а рядом отсвечивал жирный распаренный мужик, который что-то громко втулял, пьяный и насмешливый. Кто здесь главный, сомневаться не приходилось. Еще одна женщина в мире мужчин, уязвимая, как всегда, подумала Лиза. Она потянула Шарлин за руку, хотела спросить, в порядке ли она, не начался ли отходняк, не завели ли черти свою безжалостную пляску, но нет, та все еще смеялась, и глаза ее были широко распахнуты и полны внимания. Малышку прет еще вовсю, даже не съезжает. Но ее может накрыть. Да кого я пытаюсь наебать, накроет по-любэ всех. Опасность необдуманного совокупления. Надо за ней присмотреть.

Но присматривала за ней не только Лиза. И ему она все еще не доверяла. Рэбу Бирреллу она бы доверила любую из своих подружек, даже вопроса не возникло бы, это просто не ее дело, но только не Шер, только не сейчас. И вот он берет ее за руку и ведет к бару, и Лиза инстинктивно встает и следует за ними. Она проходит мимо Терри, тот ловит ее за руку и подмигивает. Она улыбается в ответ, кивает в сторону бара и продолжает преследование.

Она видела Рэба и Шарлин, он заказал два стакана воды, вынул из куртки пакетик и высыпал его содержимое. Порошок замутил воду и, не растворившись до конца, выпал в осадок.

– Пей, – улыбнулся он, подняв стакан и осушив его залпом.

Шарлин колебалась. Ужасное зрелище.

– Ты шутишь, – засмеялась она, – что это?

– Диоралит. Запитываешь, и он замещает все соли и жидкости, которые вымывают алкашка и наркота. Вполовину снижает тяжесть бодуна. Я сам считал, что это дурь, пидорство голимое, но, когда ухожу в такой отрыв, всегда его принимаю. Что толку лежать пластом, болеть полнедели и из кожи вон выскакивать при каждом телефонном звонке, когда ты никому не должен… ну, не так все плохо, – улыбнулся он, поднимая стакан.

Звучит заманчиво. Она с усилием выпила все до конца, и к ней в ужасе подскочила Лиза, воображая самое страшное – рогипнол там или гидроксибутират. Уж домой он ее точно не уведет.

– Чего это ты ей насыпал? – начала она свой допрос, но голос ее сорвался и затих, пока Рэб, не торопясь отвечать, допивал остатки.

На втором подходе Алек и Джерри уже пели за стойкой песни.

– Ты-медьза-став-ляешь-печа-алиться-петь…

– Потише, ребята, – предупредил бармен.

– Уж сколько мы тут пропиваем… а, бля, и песенку не спеть, – проворчал Алек и вдруг зажегся внезапным вдохновением: – Я-путево-ой-обхо-одчик… – Но так и не допел, где именно он шкандыбает по шпалам.[67]

– Так, Алек, хватит, на выход, – рявкнул бармен.

С него довольно: вчера, позавчера – у Алека уже больше последних предупреждений, чем последних концертов у его героя – Фрэнка Синатры. Все, с него довольно.

Терри поднялся.

– Ладно. Пойдемте отсюда. – Он повернулся к бармену. – Мы отправляемся в местечко почище, в «Бизнес-бар», – надменно сказал он.

– Давай, самое место, – усмехнулся бармен.

– Это что еще значит? – спросил Терри.

– Ну… еб твою, – поддержал Насморк приятеля.

– Вас не станут там обслуживать, и вот что я еще вам скажу: если вы не уберетесь отсюда в момент, я позову полицию.

– С нами Катрин Джойнер, – бросил ему Терри, указывая на Катрин, которая пыталась скрыть изнеможение.

– Да, здесь запахло жареным. Пойдемте, – поторопила она остальных.

Выходя, Шарлин увидела его, он сидел себе, попивал пивко.

БАХ

Тварь охуевшая – Это твой папа

Он тоже увидел ее и широко улыбнулся.

– А вот и моя малышка, – сказал он, слегка поддатый после пары кружек с друзьями-доминошниками.

расскажи им, расскажи – нельзя так с отцом

РАССКАЖИ

– Малышка, нет, я больше не малышка. Была, когда ты меня насиловал, – спокойно сказала она. – Я больше не буду молчать, не буду больше лгать. – Она посмотрела ему в глаза и увидела, как погасли в них нездоровые сахарные искорки.

– Что? – ощетинились его друзья.

Шарлин почувствовала, как рука Рэба сильнее сжала ее плечо, она изогнулась и присела, чтобы сбросить ее. Лиза тоже узнала отца Шарлин. Она подошла поближе к подруге и Рэбу.

– Это он? – Шарлин услышала, как Рэб спросил Лизу, и та угрюмо кивнула.

Лиза тогда подумала, что она, наверное, рассказала все ему, Рэбу.

Рэб, указывая на мужчину, спокойным голосом сказал:

– Сука ты позорная. – Он посмотрел на мужиков, сидевших рядом с ним. Пара суровых пач, пара авторитетов. – И вы тоже позорники, потому что пьете с этим ублюдком. – Он покачал головой.

Мужчины напряглись, они не привыкли, чтоб с ними так разговаривали. Один из них бросил на Рэба испепеляющий взгляд. Кто они такие? И как этот молодой парень и девчонки смеют оскорблять всю компанию?

Шарлин почувствовала, что мяч у ее ног. Как сыграть, как сыграть.

Это твой отец – грязный мудак

сейчас не время и не место – а когда, грязный мудак

поставишь всех в неловкое положение – расскажи им все, расскажи, в этом баре животное

оставь его, уходи, не стоит он этого – скажи гондону, кто он, сука, есть

Она вдохнула поглубже и посмотрела на мужчин за столом.

– Он говорил, что я какая-то странная, потому что мне не нравилось, что он пихал в меня свои пальцы. – Она холодно засмеялась и повернулась к отцу. – Теперь у меня настоящий секс, секс, который не сравнится с тем, что могло быть у такого тошнотворного ублюдка, как ты. Чем ты занимался. Тыркал хуем в неуверенную глупую женщину и лез пальцами в девочку, которая была тебе дочерью. Вот такой у тебя был секс, жалкая ты развалюха, говна кусок. – Она повернулась к мужчинам за столом: – Ни хуя себе жеребчик?

Отец молчал. Друзья смотрели на него. Один решил за него вступиться. Девчонка, должно быть, тронулась или обторчалась до умопомрачения, не знает, что говорит.

– Беспредел, что за беспредел ты устроила, клуша, – сказал он.

Рэб сглотнул. С насилием он был знаком только по футбольным дракам, больше нигде оно его не привлекало. Но сейчас он был готов схлестнуться.

– Нет, – рявкнул он, указывая прямо на мужика, – беспредел – это сидеть здесь и пить с этим подонком.

Самый суровый не стал обращать на Рэба внимания, а вместо этого повернулся к своему другу, собутыльнику, мужику по имени Кейт Лиддел. Но кто он такой? Мужик, с которым он выпивал; ну, обменивался еще порножурналами и кассетами, так, для смеха, спустить пар одинокому мужчине. Больше он ничего о нем не знал. Но теперь ему стало видно: есть в нем что-то болезненно-неприятное, отвратное, мерзопакостное. Сам он не такой, не такой, как Кейт Лиддел. Он с ним выпивал, но ничего общего с ним не имеет. Он пристально посмотрел на Кейта Лиддела.

– Твоя девчушка?

– Да… но…

– Она правду говорит?

– Не… – выдавил Кейт Лиддел, и глаза его заслезились. – Это… неправда!.. – взвизгнул он нечеловеческим голосом.

Никто и моргнуть не успел, как здоровый, весь в наколках, кулак приятеля влетел ему в рожу. СУПЕР. Кейт Лиддел был в таком шоке, что едва почувствовал удар.

– Сделай одолжение, а главное, пожалей себя, съеби отсюда, – сказал его бывший друг.

Кейт Лиддел обвел взглядом стол, и собутыльники либо отводили глаза, либо смотрели на него с презрением. Он встал с опущенной головой, Шарлин же осталась на месте и еще сверлила глазами его затылок, пока он как призрак плыл к дальней двери.

Рэб собрался проследовать за ним, но Лиза рванула его за руку:

– Нам в другую сторону.

На секунду Рэб почувствовал непреодолимое желание покончить с этим, он был на таком взводе, что голова и тело прямо сочились адреналином. В его поле зрения появилось лицо Джонни, сплющенное и искривленное, на заднем плане. Когда напряжение спало, Рэб чуть не загоготал. Он взял Шарлин за руку.

Оторопь Шарлин длилась не дольше секунды. Пока она шла до двери, в голове пронеслись образы любящего, заботливого, примерного отца. Но это был не ее папа. А тот, наверное, каким она бы хотела его видеть. Хорошо хоть, что он всегда был ублюдком, так что ей даже не пришлось разрешать никаких противоречий. Невозможно жалеть о таком дерьме. Шарлин думала, что расплачется, но нет, теперь она всегда будет сильной. Лиза проводила ее в уборную. Рэб нехотя ослабил свою хватку.

Заперев подругу в замкнутом пространстве, Лиза решила:

– Давай-ка домой.

– Ни за что. Домой я не поеду.

– Да ладно, Шарлин…

– Я сказала, не поеду. Я ничего плохого не сделала.

– Так-то оно так, но сценку ты пережила не из приятных…

– Нет, – внезапно ответила Шарлин жестче, чем когда либо раньше, – я все правильно сдала. Довела до точки кипения. Не могу я больше париться, думать о том, что он со мной делал и как она позволяла ему это делать. Меня, Лиза, все это заебало. И наскучило. Пусть теперь они разбираются! – Она сделала агрессивный жест в сторону двери.

Лиза притянула Шарлин к себе:

– Ладно, только смотри, куколка, я за тобой глаз да глаз.

Они поправили макияж и вышли, как раз когда появился Терри, раздраженный, что без его участия что-то произошло.

– Ну и че тут было? – спросил он.

Лиза улыбнулась.

– Да охуевал тут один. – Они с Шарлин взялись за руки. – Да Рэб разобрался, – сказала она, притянула его к себе и поцеловала в щеку, но тот был настолько поглощен Шарлин, что едва ли заметил. Она ущипнула Терри за задницу: – Пойдем, пора сваливать.

Они вышли и парами-тройками поплелись в центр, щурясь на солнце и обходя стороной туристов, заполонивших Вест-Энд.

– Не знаю, не знаю, – стонал Алек. Он предпочитал выпивать в районах, где расстояние между пабами составляло максимум несколько шагов.

– Беспокоиться не о чем, Алексис, – сказал Терри, сжимая Лизино плечико. – Мой старинный друг Уильям (Бизнес) Биррелл устроит нам наигостеприимнейший прием в своей маленькой пивнушке. – И, повернувшись к Рэбу, добавил: – Не так ли, Роберто?

– Так… так… – устало ответил Рэб.

Он пытался кое-что объяснить Шарлин, так чтобы не показаться ей высокомерным ослом. Прошлая ночь – это какой-то кошмар. Девочка решила, что он соцработник, тогда как он хотел только перепихнуться… ну, любви и романтики ему, конечно, тоже хотелось, но итогом всего должен быть акт. Это существенный момент. А прошлой ночью, когда они делали все, кроме совокупления, она плела что-то о презервативах, пока не раскрылась отвратительная правда. Но справилась она отлично, он вписался за нее, и теперь они были еще более близки. Даже Лизе он теперь нравился.

– Долго ждать не придется, Рэб, – сказала ему Шарлин.

– Послушай, я просто хочу быть с тобой. Давай не будем париться и по ходу дела решим, что и когда будет лучше сделать. Я никуда не тороплюсь, – сказал Рэб, подивившись, как благородно это прозвучало и насколько искренне он это прочувствовал.

Пиздец, влюбился, подумал Рэб. Вышел бухнуть в надежде кому-нибудь приладить, и на тебе – влюбился. И чувствовал он себя как безрассудный молодой бог.

Даже из Вест-Энда, поддатый и без очков, Алек видел платформу для мойки окон на фасаде отеля «Балморал». Когда они подошли поближе, прежде чем свернуть в сторону Джордж-стрит, Терри взглянул наверх и вздрогнул. Он больше не сможет туда подняться. Слишком высоко. Слишком легко упасть.

Дрочилово

Франклин не спал всю ночь, не мог успокоиться. Живот крутило, о сне не было и речи. Про себя он кричал: в пизду сучку ебанутую, мне-то что? А минуту спустя уже нервно названивал по клубам и ночным барам, ходил проверять ее номер.

Чисто для релаксации он попробовал подрочить под порноканал. Пребывая в таком тревожном состоянии, он жутко долго не мог кончить, а когда пульнул, почувствовал себя больным и опустошенным. Тут он вспомнил: боже мой, гребаный бумажник! Гребаные карточки! Отметив разницу во времени с Нью-Йорком, он набрал несколько номеров, чтобы аннулировать их. Ответа приходилось ждать годами. К тому времени, как он дозвонился, гондоны, что его обчистили, уже успели накупить товаров на сумму около двух тысяч фунтов.

В итоге он провалился в нездоровую дремоту. Когда он проснулся, не сразу вспомнив, где находится, было уже за полдень. Отчаяние обернулось юмором висельника. Все пропало, сказал он себе. Все кончено.

Сбегать накануне концерта, раньше она никогда себе такого не позволяла.

Все кончено.

Он вспомнил Тейлора.

Франклин собрался на выход. Да пошла она на хуй. Если ей можно, значит можно и ему. Он выпьет по рюмочке в каждом баре, который попадется ему на пути в этой богом забытой дыре.

Аэропорт Хитроу, Лондон, Англия

18.30

Британия. Нет, это Англия. Это значит – не Шотландия. Нет и не было никакой Британии. Это все афера пиарщиков, обслуживающих империю. Теперь мы обслуживаем сразу несколько империй, они-то и решат, кто мы есть. Европа, или пятьдесят первый штат, или Атлантические острова, или еще какое дерьмо. Все это пиздеж голимый.

На самом деле всегда были Шотландия, Ирландия, Англия и Уэльс. С борта. На борт. Рейс на Шотландию. Всего-то час лету.

На Эдинбург билетов нет. Ближайший рейс на Глазго. Сидеть здесь не хочется, пусть даже следующий эдинбургский самолет прибывает примерно в то же время, что и поезд из Глазго. Главное – не останавливаться, так что я покупаю билет до Глазго.

Звоню маме.

Как здорово услышать ее голос. Она вроде крепится, но в легком забытьи, как будто на валиуме. Трубку берет тетя Аврил, говорит, что мать держится молодцом. У старика без изменений.

– Им осталось только ждать, сынок, – говорит она.

Так она и сказала. Им осталось только ждать. Я пошел в сортир и сел, парализованный тоской. Слез нет. Плакать бессмысленно, как пытаться излить цистерну горя через капельницу. Что я за дурак. Отец выкарабкается. Он непобедимый, а докторишки – гондоны штопаные. Если он и умрет, то потому только, что вместо того, чтоб положить в нормальную палату, на нормальную койку, его бросили где-нибудь на больничной парковке на мешках с мусором с дюжиной других небогатых пациентов. Такое лечение он может схлопотать за то, что всю жизнь работал и платил налоги.

Перед глазами стоит дом родителей. Не могу ни о чем другом думать. Придавить на массу, принять душ, смыть с поверхности пыль и въевшуюся грязь, а потом можно будет встречаться с людьми. Может, даже с пацанами пересечься. А может, и на фиг. Я слишком обдолбан, чтоб испытывать какие-то чувства к Шотландии, находясь от нее в часе лету. Мне нужна койка, и все.

Ложь.

Все это ложь. Мы держались подальше, потому что напоминали друг другу о нашем общем провале. Столько пиздели, какие мы, бля, кореша, но друг наш погиб, а мы живы.

Все это ложь.

Я держался подальше от Терри и Билли.

Голли рассказал мне про вирус. Он пару раз жахнулся в Лейте с парнем по имени Мэтти Коннел. Всего-то пару-тройку раз, находясь в депрессии оттого, как сложилось у него с ребенком. Телка его жила с упырем, которого его дочка звала папой.

Марк Макмюррей его звали. Парень Гейл. Дружбан Дойла. Он дважды пересекал Голли дорогу.

Мы его звали Полмонтом. Потом Далеком.

Бедный Полмонт. Бедный Голли.

Первая же телка, которой присунул Голли, залетела и пришлось жениться без любви.

Вмазавшись первый или второй раз, он подцепил вирус.

Он сказал мне, что не вынесет хосписа, не вынесет, что все и его мама узнают, что это из-за наркотиков: героин и СПИД. Он считал, что и так уже напряг свою мать до предела и больше не должен ее беспокоить. Должно быть, он решил, что несчастный случай с летальным исходом лучше, чем смерть от СПИДа. Как будто она вообще способна мыслить подобными категориями.

Голли зато был настоящий пацан, это факт.

Но он нас покинул.

Да, он покинул нас, я-то все видел, как он смотрел прямо перед собой, когда мы стали кричать на него, чтоб не охуевал и перелез обратно через перила. Альпинист гребаный, Голли всегда любил полазать, но тут он перелез через перила на мосту Георга IV и смотрел вниз на Каугейт. В том-то и дело, как он туда смотрел, он будто впал в транс. Я все видел, я был ближе всех. Билли и Терри пошли дальше в сторону Форест-роуд, всем видом показывая, что его дешевые понты им по барабану.

Но я был прямо рядом с ним. Я мог его потрогать. Дотянуться и схватить его.

Нет.

Голли быстро вышел из гипнотического состояния, прикусил нижнюю губу, рука потянулась к серьге. Сколько лет прошло, а мочка, казалось, все еще шелушится и гноится. Потом он закрыл глаза и прыгнул или упал, нет – прыгнул с моста, пролетел двадцать метров и разбился об асфальт проходящей внизу дороги.

Я завопил:

– ГОЛЛИ! ЧТО ЗА НАХУЙ… ГОЛЛИ!

Терри обернулся, застыл на секунду, потом что-то пронзительно крикнул, схватился за волосы и стал топотать ногами, как будто пытаясь сбить пламя пожара. То была безумная пляска святого Витта, и казалось, что из него вырвали что-то живое, соединенное с ним плотью.

Билли сразу побежал по извилистой дорожке, ведущей на нижний уровень.

Я взглянул за балюстраду и увидел Голли. Он лежал на дороге и как будто только притворялся мертвым. Помню, я еще подумал, что все это шутка, нездоровый такой прикол. Типа, ему каким-то чудесным способом удалось спуститься вниз и теперь он лежит и притворяется, как в детстве, когда мы играли в войнушку и кто-то кричал «ты убит». То, что я видел собственными глазами, странным образом противоречило тому чудовищному чувству, которое заставляло надеяться, до тошноты, что это всего лишь подстава. Тут Терри посмотрел на меня и закричал:

– Пошли!

И я побежал за ним по узкой полосе, ведущей на главную дорогу, где лежал Голли.

Скула задергалась, сухожилия на шее резало как ножом. У нас еще оставался шанс вернуться на исходную: туса вышла побухать. Но эта мечта, эта надежда рассеялась, когда я увидел, как Билли баюкает тело Голли.

Помню еще бухую, обсаженную корову, которая заладила, как придурошная: «А что случилось? Что случилось?» Я хотел, чтоб она умерла вместо него.

– Что случилось? Что случилось? – все твердила она.

Теперь-то я понимаю, что несчастная, должно быть, была в глубоком шоке. Но я хотел, чтоб она оказалась на его месте. На секунду или две, после этого я уже больше никогда никому не желал смерти.

Собралась толпа, большая часть вышла из пабов, и все они искали глазами машину, которая сбила Голли, и гадали, в какую сторону она скрылась. Никто и не думал поднять голову и посмотреть на мост.

Потом я стоял молча, так мне казалось, но все смотрели на меня, будто я ранен и истекаю кровью. Потом подошел Терри и тряхнул меня, как маленького, и тогда только я понял, что все это время кричал.

А Билли все держал Голли и мягко так говорил, и в голосе его была грусть и нежность, каких я ни раньше, ни потом не слышал:

– Зачем ты так, Энди? Зачем? Неужели так плохо. Мы бы все разрулили, дружище. Мы, твои пацаны. Зачем ты так, малыш? Зачем?

Тот вечер был для нас последним. Потом мы стали чураться друг друга. Мы слишком рано познали горечь утраты, и каждый решил удалиться сам, пока другие его не опередили. И хотя на самом деле все мы находились рядом – я, Билли, Терри и Голли, пожалуй, тоже, – после той ночи разошлись на все четыре стороны.

И вот я возвращаюсь.

Коронер проставил «причина смерти не установлена». Терри даже думать не хотел, что это могло быть самоубийство. Билли, наверно, догадывался.

Я уехал в Лондон, там и остался. Стал на постоянку диджеить в небольшом, но модном клубе, который вскоре переехал на площадку покрупнее. Потом меня пригласили в сетевой суперклуб. Я записал несколько собственных тем, сделал несколько миксов. Потом альбом, потом еще один. По сути, я воплощал в жизнь мечту об успехе нашего старого «Мухлежа» и поигрывал при этом на басу. Басистом я так и не стал – что там Манни, Воббл, Хуки или Лемми, я даже до гребаного Стинга недотягивал. Мои неуклюжие пальцы не выжимали из инструмента нужного басового чувства, и то, что выходило, не совпадало с моим внутренним грувом, зато у меня был хороший слух на бас, что пришлось очень кстати, когда нужно было сводить записи. Успех приходил медленно, но верно. Моя тема «Groovy Sex Doll» перекочевала из танцевальных чартов на верхние строчки мейнстримовых хит-парадов. Это был успех. Ее прокрутили на «Top of the Pops», где я стоял и делал вид, будто играю на синтезаторе, а упакованные в лайкру модели из агентства утанцовывались, вились вокруг меня. Потом мы пили водку, нюхали кокаин, я присунул одной из моделей, покрутился в «Мет-баре», в других клубах Сохо, вел глубокие многозначительные беседы с различными поп-звездами, актерами, писателями, моделями, телеведущими, художниками, издателями газет, редакторами журналов, со многими обменялся телефонами. Акценты на автоответчике стали меняться. В итоге два месяца приключений, от силы – лето, распухли до шести долгих лет.

А я не жалею. Когда прет, тушеваться нельзя, иначе потом будешь сокрушаться. Но я жалею, что застрял слишком надолго и позволил деструктивному процессу основательно подточить себя. В самолете из Нью-Йорка, возвращаясь после превосходного сета в «Твайло», я принял карьерное решение: не будет у меня больше никакой карьеры.

Я был своим в обоих лагерях; я всегда восхищался рыбами, на которых все держалось: Дейв-Драммер, «Либерейторы», вот эта туса. На самом деле подпольные вечеринки и были моей стихией, мы были кланом, который постоянно пополнялся новыми членами. А суровая правда в том, что так было лучше. Круче, веселее. Так что бегство из круга обреченных циклиться на себе знаменитостей с моей стороны было тщательно просчитанным, даже корыстным ходом.

Так я стал играть на олд-скульных рейвах и вечеринах; музыкальные журналы задавались вопросом: N-SIGN ПОТЕРЯЛ ВКУС? А я жил полной жизнью и был счастлив, как никогда прежде. Потом приняли Акт об уголовном судопроизводстве,[68] и кислород стали перекрывать; зубастыми улыбками сложно было скрыть, что тем, кто не хочет играть по их правилам, в UK придется несладко, их просто задушат. А играть по их правилам в Невозмутимых Британцев все равно что на голову себе срать.

Так мы переехали; сначала в Париж, потом Берлин, потом Сидней. Тусовщики из «Спирали» и «Мутоида»[69] – всех будто вынесло на берег в Сиднее. Последнее время мне частенько бывает хуево. Для меня это всегда сигнал, что пора двигаться дальше. Люди годами пытаются понять, почему им хуево, приспособиться к этому. Я же просто выдвигаюсь далее. И – проходит. По кухонной философии, убегая, ты не решаешь проблем, нужно научиться переживать это состояние – когда тебе хуево. Я так не считаю. Жизнь – процесс скорее динамический, нежели статический, и, перестав меняться, ты погибаешь. Так что я не бегу, я двигаюсь дальше.

Да. Полегчало даже. Самооправдание – вещь. Не бегу я, а двигаюсь дальше.

Продвигаюсь.

Последний раз я видел их девять лет назад, на похоронах. Смешно даже, Билли, Топси, Терри, я думал, что буду постоянно о них думать, но на самом деле – почти не вспоминал. Вот только теперь, поближе к дому.

Стыковочный рейс до Глазго, в салоне свежий номер «Геральд» бесплатно. Жопники. Люблю их, пиздец. Никогда не разочаровывают. Я снова дома. Возвращаясь в Шотландию, я всегда испытываю странное возбуждение. До меня дошло: пусть и не по счастливому поводу, но я все-таки приехал домой после длительного отсутствия. Надеюсь, что, пока доберусь, у меня еще будет отец.

А вот Голли уже не будет.

Я любил малыша Голли, гондончика этого, засранца себялюбивого. И сейчас люблю, может, даже сильнее, потому что он кинулся. Больше он никого не расстраивает, одного раза хватило. Картинка, когда он лежит на дороге, кости переломаны, неживой, останется со мной навсегда.

Девчонка из Мюнхена, сто лет назад, в девяностом, девяносто первом или восемьдесят девятом, пох, Эльза ее звали. Голли зацепил ее подругу.

– Странный у тебя друг, – говорила она, – он Гретхен не… у них не было… он ей понравился, но настоящего секса у них не было.

Я еще гадал, чего он там себе думает. Теперь знаю, как он знал тогда. Он был слишком добрый, чтоб, имея вирус, кого-нибудь выебать.

Он научил нас, что такое потеря.

Если б только он любил себя так же, как остальной мир. Он мертв, и поэтому любить его проще, чем Билли или Терри. Но к ним я тоже неравнодушен настолько, что не могу допустить их к себе, чтобы не разрушить свои к ним чувства. Я люблю их мысленный образ. Но того, что было, не вернуть; это ушло: невинность, пиво, таблетки, флаги, путешествия, район… все это так далеко.

Как там в этом боуевском сэмпле: «Опусти на прошлое шторы…»

Автобус в центр города. Я в глубоком пиздеце. На самом деле я даже глубже. Местами мне кажется, что я вижу не глазами, а ушами. Автовокзал на Бьюкенен-стрит.

Эдинбург, Шотландия

14.02

«Бизнес-бар»

«Бизнес-бар» был переполнен. И чрезвычайно довольные собой гости Фестиваля, и подверженные эйфории офисные работники легко сливались здесь в единую тусу на том не вполне оправданном основании, что все они находятся в месте, которое на эти три недели стало центром мира. Билли Биррелл сидел за стойкой, попивал «перье» и держал прием. Заметив своего брата, он поднял брови удивленно, но без неприязни. Футболка «Хибз» – охуеть. Пусть его, лишнее доказательство, что он больше не якшается с уличными драчунами. Тут Билли заметил Терри, и физиономия его заметно скисла. Да с ним еще кто-то… как ее… так это Катрин Джойнер! Здесь, в «Бизнес-баре»! На нее уже поглядывают со всех сторон, но что она делает в такой компании?

– Билли! Как дела?

Джус Терри протянул руку, которую Билли Биррелл принял без особого рвения. Терри плохо выглядел. Лишний вес. Совсем распустился.

– Порядок, Терри, – сказал Биррелл и бросил взгляд на брата.

Рэб смущенно пожал плечами. Лиза осмотрела Билли с ног до головы, и оценивающий взгляд ее пылал, как у Дона Кинга.[70]

Терри подвел Катрин поближе к Бирреллу.

– Вильгельм, я хочу представить тебе своего доброго друга – Катрин Джойнер, слыхал, наверное, как она спевает. – Терри почувствовал, как затряслись его плечи, – Катрин, это мой старинный товарищ, брат Роберта, Билли… или Бизнес, как его имеют обыкновение величать местные жители.

Билли Биррелл понимал, что Терри в полном объебосе и просто-напросто обуревает. Его уже не изменить, подумал Билли с таким лютым презрением, что его чуть не передернуло. Что касается американской певицы, Билли не мог отделаться от мысли – боже, ну и видок у этой дамы.

– Катрин, – улыбнулся он, протянул ей руку и, обернувшись к девушке за стойкой, произнес: – Лена, принесите нам шампанского, будьте так добры, большую бутылку «Дом Периньон», пожалуй.

Терри смотрел на фотографию Биррелла с футболистом Мо Джонстоном, висящую на стене.

– Мо Джонстон – тот еще типчик, а, Билли?

– Ну… – принужденно ответил Билли.

Терри разглядел еще несколько фотографий за барной стойкой.

– Даррен Джексон. Джон Робертсон. Гордон Хантер. Алли Маккойст. Гэвин Гастингс. Сэнди Лайл. Стефен Хендри. Орлы, все как на подбор, а, Билли?

Бизнес Биррелл прикусил нижнюю губу, метнул взгляд на своего брата, и заостренное лицо его притупилось упреком.

Пока все потихоньку разглядывали друг друга, Алек Почта успел выдуть полбутыли шампанского и уже беседовал с двумя театралками, очевидно приехавшими на фестиваль.

– …Из-за хребтины работать я не могу… но взялся помыть окна за другана… – Тут до него дошла неуместность подобного замечания, и с минуту он стоял остолбеневший от стыда и алкашки. Чтобы как-то побороть этот паралич, он разразился песней: – Щас спою! Потому ты моя… вся моя… спешл ле-ди…

Лиза ухмыльнулась и, передав бокалы Рэбу и Шарлин, с удовольствием принялась за шампанское.

Терри засмеялся:

– Тревога, бомжара!

Он повернулся к Катрин, приобнял ее за талию, а Билли за плечо.

– Мой старый друг, Билли Биррелл, Кэт. Мы были друзьями задолго до того, как подружились с Рэбом, – объяснил он, – теперь он, конечно, не любит, когда ему об этом напоминают.

– Мне и не надо напоминать, Терри, я все отлично помню, – прохладно ответил Билли.

Терри казалось, что трезвенник Билли Биррелл ни фига не гнется, как будто его из бронзы отлили. И выглядит офигенно, а с чего б ему херово выглядеть? Уж у него небось и программа упражнений, и особая диета здорового питания, и никаких там, не дай бог, излишеств – стиль жизни. Тоже постарел, конечно. Волосы поредели, мимические морщины стали поглубже. Биррелл. Да откуда у него вообще мимические морщины, если мимика отсутствует напрочь? И все же это Билли, выглядит он отлично, и Террино сердце заныло от ностальгии.

– Помнишь, как мы ездили на чемпионат в Эйнтри. Кубок мира в Италии в девяностом. Октоберфест в Мюнхене, Билли?

– Да, – ответил Билли еще более сдержанно, чем намеревался.

– Видишь, я-то мир повидал. А на самом деле – везде одна хуйня, Кэт, – сказал Терри. И тут же, не дожидаясь реакции, добавил: – А ведь он, Кэт, боксером был, наш Билли-бой, не хухры-мухры. – Терри сжал руку в кулак и прижал к Биллиному подбородку.

– А ведь ты был серьезным претендентом, без пяти минут чемпион!

Билли отпихнул Террин кулак. Инстинктивно Терри покрепче прижал к себе Катрин. Если Билли его уложит, она повалится вместе с ним. Этот упырь так лелеет свой имидж, посмотрим, как ему это понравится. В «Вечерних новостях» напишут примерно следующее:

Вчера всемирно известная американская певица Катрин Джойнер получила легкую травму в потасовке в одном из городских пабов. Сообщают, что в инциденте был замешан известный спортсмен Билли (Бизнес) Биррелл.

Билли Биррелл. Друг. Терри представил себе их с Билли со спортивными вещмешками на плечах, в растянутых свитерах, убитых джинсах и парках. Потом были кишки от Бена Шермана и «Ста-прест», футболки с манжетами, «Адидас» и Фред Перри. Острая боль обиды пронзила его и тут же обернулась меланхолией.

– И тогда в «Лейт-Виктории» мы пошли с тобой, Билли… надо было стоять на своем. Помнишь, Билли… помнишь… – Терри говорил все тише, в голосе сквозила безысходность, он чуть не разрыдался, когда вспомнил про Голли и его безжизненное тело на асфальте, про N-SIGN Юарта, который затерялся где-то в Австралии или бог знает где, про свою мать, Люси, сына Джейсона, чужого ему человека, Вивиан… и покрепче прижал к себе Катрин.

Джейсон. Имя выбрал он. Собственно, и все. Люси он сказал, что никогда не станет таким, как тот старый упырь, ублюдок, который бросил их с матерью, что он будет хорошим отцом. Он с таким жаром отдался желанию стать максимально непохожим на старого гондона, что и не заметил, как все его усилия ушли на поверхностные признаки и на самом деле они – как две капли воды.

Терри вспомнил тот период, когда он решил постараться стать частью жизни своего сына. Он забрал его от Люси, и они пошли на матч, на Истер-роуд. Мальчик скучал, разговор не клеился: слово из него вытянуть, что зуб вырвать. Один раз, поддавшись эмоциям, он попытался обнять Джейсона. Мальчик смутился и напрягся так же, как вот сейчас Биррелл. Его собственный сын заставил его почувствовать себя последним отбросом.

В следующее воскресенье он решил отвести Джейсона в зоопарк. Ему подумалось, что ребенку интересней будет в компании с кем-нибудь из сверстников. Он слышал, что матери Голли иногда по выходным отдавали малышку Жаклин, а она чуть младше Джейсона.

Он отправился к ней и позвонил в дверь.

– Что тебе надо? – спросила она с потусторонним холодом в голосе, и ее большие глаза – прямо как у сына – расширялись и затягивали в себя.

Терри не смог выдержать этот взгляд, он резал по живому. Под этим взором он чувствовал себя, как заключенный концлагеря, который задумал побег и вдруг оказался в луче прожектора. Он нервно кашлянул.

– Э… Я слышал, что вам привозят малышку по выходным… я тут подумал, мы с моим пацаном собираемся в зоопарк в воскресенье… вам же нужно передохнуть, так я взял бы заодно и Жаклин…

– Да ты шутишь, – произнесла она ледяным тоном, – отпустить внучку с тобой?

Ей даже не надо было добавлять «после того, что случилось с моим сыном», это было написано у нее на лице.

Терри хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле, и эмоции грозили выхлестнуть наружу. Он заставил себя многозначительно так посмотреть на Сьюзен Гэллоуэй, через собственную обиду постигая ее боль. Если б он мог побороть в себе эту обиду, выдержать ее взгляд, тогда б она, может, и смягчилась и они смогли бы поговорить по душам, разделить свою боль. Как поступил бы Билли сучий Биррелл. Однажды он видел, как миссис Гэллоуэй выходила из его большой блестящей машины и Билли подносил ей мешки с продуктами. Ну конечно, практическая помощь Биррелла всегда кстати, это так приятно. Кроме того, он известный спортсмен, а теперь еще и преуспевающий бизнесмен. Даже Юарт, наркотой насквозь пропитанный, и тот был супердиджей и, по слухам, миллионер. Тут полагается козел отпущения, и тот, кто остался в спальном районе, на задворках жизни, вполне подходит на эту роль. Тогда до него дошло, что в этом и есть его жребий. А уж Голли он любил не меньше других. Отвернувшись от матери своего погибшего друга, Терри, будучи трезвым, пошел вниз пошатываясь, неуверенно, как беспомощный, жалкий алкаш, каким она его себе и представляла.

Теперь его шатало еще больше. Он еще крепче прижался к Катрин и посмотрел на Лизу, которая наградила его сверкающей улыбкой. Потрясающая девушка, толковая, сексуальная телка, которой нравится пить коктейли и фачиться. Стопроцентно его тип, чего еще желать, сбылась мечта буквально. За последние несколько лет его стандарты существенно снизились, но теперь он с Лизой. Уж ее-то ему хватит за глаза и за уши… таким вот образом Джус Терри подпер свое эго и восстановил равновесие. Придется следить за собой. Выходить почаще на люди. Заняться чем-нибудь. Он все хандрил по золотому веку, которого и не было никогда, а жизнь проходила мимо.

Билли тем временем от него подустал. Хватило ему этого шутника; приперся, колышется на несуществующем ветерке и тягает Катрин Джойнер туда-сюда, будто она тряпичная кукла.

– Терри, хватит с тебя, дружище, я закажу тебе такси до дома.

– Не надо мне такси, Биррелл, – запальчиво возразил Терри Лоусон, взял свой бокал шампанского и сделал несколько впечатляющих глотков, – вот шампусика выпью, тогда пойду.

Билли пристально посмотрел на Терри. Во взгляде его не было ни дружбы, ни прошлого, и Терри пробрал этот холод. На него смотрели как на назойливого пьяницу, который может затеять свару. И всё. Никакого Эндрю Гэллоуэя. Как будто ничего и не случилось. А может, мальчика-то и не было. Ну конечно, на похоронах они обменялись парой фраз, но ведь тогда оба были в шоке. С тех пор Билли так ни хера и не сказал. После того происшествия он полностью сконцентрировался на предстоящем бое. А ведь до поединка Терри ужасно гордился своим другом. Он без смущения, каких-либо подъебок и иронии называл его Бизнесом. Его друг должен был стать чемпионом мира. Билли – машина. Но потом, когда этот уэльский парень его положил, сквозь уязвленную гордость проступило злорадное удовлетворение.

Билли отвернулся. Терри – прожигатель гребаный. Совсем пошел под откос. Спору нет, постебаться он и сейчас горазд, но в шутки пробрались злость и горечь. Он сожалел, что тогда, много лет назад, так резко обрубил с ним, но Терри стал для него мрачной обузой. Многие говорили, что он так и не оправился после гибели Голли. Но он сам, Билли Биррелл, обломался ничуть не меньше других. Но прошлое нужно оставлять в прошлом, нужно двигаться вперед. Голли сам бы так и сказал, если б мог; он любил жизнь и предпочел бы, чтоб его друзья шли дальше и брали от жизни все. Терри вел себя так, будто только ему от этого плохо и это дает ему право охуевать и бычить на всех и каждого. Есть подозрения, что, если б не история с Голли, он бы нашел себе другое оправдание.

Конечно, ему хотелось рассказать Терри, что, когда он шел на бой со Стивом Морганом из Порт-Талбота, Билли Биррелл готов был порвать его на куски. Кто-то должен был ответить за то, что произошло с Голли.

А когда вышел на ринг, он просто не мог пошевелиться.

Все свалили на щитовидку, и этот фактор нельзя отрицать, но Билли знал, что он бы сделал Моргана, встав с предсмертного ложа. В первом раунде они ударились головами, у Моргана пошла кровь носом. А потом случилось вот что. В Моргане угадывались знакомые черты. Раньше он не замечал, но теперь видел с болезненной ясностью. Короткие черные волосы, большие карие глаза, желтоватая кожа и этот крючковатый нос. Резкие движения и беспокойная, тревожная мина на лице. И кровь, что капала у него из носа. Тут до Билли дошло, что этот уэльский боксер – вылитый Голли.

И все. Не пошевелиться. Не то чтоб ударить.

Билли понимал, что с ним что-то не так. Впервые он почувствовал это еще до поездки в Мюнхен. Он постарался скрыть это от Ронни, который, в свою очередь, старался скрыть это от спонсоров. Спортивная форма – это все. Билли считал, что, если ты не в форме, ты лишен самого необходимого для достижения победы в любом единоборстве, будь то бокс, теннис или сквош, а именно – возможности диктовать темп. Если в поединке темп задает соперник, значит ты теряешь устойчивость и силу духа. Поэтому Билли и решил, что когда он перестанет расти, то уйдет с ринга. Однако бой с Морганом – это отдельная история. Его перспективы, его будущее во многом зависели от этого поединка. На ринг измученный Билли Биррелл вышел из чистой гордости. О том, чтоб диктовать темп, не было и речи; мощный удар – единственное, на что он мог рассчитывать. Но когда по рингу завальсировал призрак Гэллоуэя, Биррелл лишился последнего шанса.

Но он был слишком горд, чтоб рассказать Терри или еще кому-нибудь, что он до сих пор не оправился после смерти друга. Это прозвучало бы так жалко и неубедительно. Боксер, профессионал должен уметь подняться над жизненными перипетиями. Нет. Щитовидка и горе сговорились против него, и его тело перестало его слушаться. Больше он на ринг не выходил. Этот бой убедил его, что он не создан для бокса. Возможно, он был к себе слишком строг, но Билли Биррелл был перфекционист, из тех, кому – либо все, либо ничего.

Когда медкомиссия выявила порок щитовидной железы и доктор сказал, что только чудо могло вытянуть Билли на ринг, он стал героем дня. Тем не менее Британский совет по боксу не мог разрешить ему выступать на ринге и принимать тироксин. Так они стали злодеями. «Вечерние новости» запустили компанию поддержки, и по просьбам телезрителей и болельщиков в муниципалитете был устроен официальный прием в его честь. Дейви Пауэр и другие спонсоры осознали, насколько глубоко в шотландском сознании укоренилась традиция возвеличивать славное поражение. «Бизнес-бар» стал процветать.

Билли оглядел просторный бар и его по большей части состоятельных посетителей. Биррелл размышлял о своем бессилии, а Джонни Насморку будто вожжа под хвост попала. До этого он подпускал химические газы, и пердеж в баре при большом скоплении народу заставлял его смущаться. Тут он почувствовал, что это не финал, и стремительно рванул в сторону туалета, чтобы проверить.

Билли с ним еще не говорил и как раз собирался поздороваться, когда Джонни прошмыгнул мимо него. Невежа да еще и убрался в сяку. О чем думает Рэб, какого хуя он приволок сюда эту шоблу? Лоусона еще не хватало. Билли взглянул на Терри, на его распухшее от алкоголя лицо, на рот, кривившийся кокаиновой надменной ухмылкой, как он изрыгает напыщенный бред, заставляя завсегдатаев, которые оставляют здесь немалые деньги, тревожно озираться по сторонам. Вот он, во всей красе, глушит его дорогущее шампанское. Гнать его. Он же… Мысль его оборвалась, когда Билли увидел, как к бару подлетел какой-то мужчина и схватил Катрин за руку.

– Где ты, скажи на милость, шляешься? – закричал он с американским акцентом.

– Франклин… выпей шампанского! – весело взвизгнула Катрин. Билли отступил. Это ее знакомый.

– Не хочу я шампанского… я чуть с ума не сошел… ты совсем охуела… тварь… эгоистка… ты… ты пьяна! Проклятье, тебе ж сегодня петь!

– Руки убери, еб твою, ковбойчик недопизженный! Не будет никакого концерта! – зарычал Терри.

– Это еще кто? – спросил Франклин, чуть не лопнув от презрения и возмущения.

– Это тот, кто тебе по ебалу надает, сука! – рявкнул Терри и двинул Франклину в челюсть.

Американец попятился и бухнулся на пол. Терри уже выдвинулся, чтоб попинать добычу, но тут между ними вклинился Билли.

– Это перешло все границы, Терри, проваливай!

– Это он беспределит…

Катрин помогла Франклину подняться. Он потер челюсть и, еще пошатываясь, встал в боевую стойку. Из угла, где сидела пивная компашка любителей рэгби, послышались одобрительные возгласы.

Билли схватил Терри за руку:

– Пойдем-ка поговорим, дружище… – и потянул его к черному ходу. Они вышли в маленький дворик, заставленный бочками и коробками. В безоблачном небе сияло ослепительное солнце. – Нам с тобой надо как следует все обкашлять, Терри…

– Слишком поздно, Биррелл, мать твою… – Терри замахнулся на Билли, но тот с легкостью увернулся и уложил его шикарным левым хуком.

Пока Терри барахтался на земле, Билли потирал костяшки пальцев. Ударился. Жирная тупая тварь!

Во двор вышли Рэб, Шарлин, Катрин, Лиза и Алек Почта. Последний подвалил, шатаясь, к Билли.

– Порядок, чемпион?

Он встал в стойку и принялся изображать короткие удары в сторону неподвижно стоящего Билли. Тут его прихватил жестокий приступ кашля, он прислонился к стене, отплевываясь мокротой.

Тем временем Катрин и остальные помогли Терри встать. Подошел Франклин и заорал:

– Если ты сейчас же не вернешься в отель, это будет конец твоей карьеры!

Обернувшись, Катрин заголосила как иерихонская труба:

– Ты еще будешь что-то говорить про мою карьеру! Заткни хайло, мудило! Ты уволен, и проваливай, пока не отлупили по жирной потной заднице!

– Да сказали ж тебе, иди в хуй! – Лиза плюнула и указала пальцем на дверь.

Франклин какое-то время стоял и смотрел на них. Сучка ебанутая, кучка шотландских люмпенов промыла ей мозги… у них, должно быть, какой-нибудь крейзанутый культ. Он знал, что нечто подобное должно было случиться. Он взглянул на нашивку, украшавшую футболку Рэба. Что за поебень, какая-нибудь кельтская сайентологическая школа? Он еще займется этим!

– Двигай, – сурово сказал Билли Биррелл.

Франклин повернулся на каблуках и вылетел пробкой.

– Без обид, Рэб, – сказал Билли и посмотрел на него, потом на Катрин, – но, может, вам пора притормозить и выспаться.

Они переглянулись, потом посмотрели на Билли. Рэб кивнул, и они прихватили Терри. Лиза что-то крикнула Билли – чего, мол, уставился. Он смотрел, как они ретируются нетвердой походкой, брат и старый друг, и медленно качал головой. Билли думал о разнице между ним и такими, как они. Они замечают только машину, шмотки и четкую телочку под ручку. Они не видят, сколько он вынужден работать, им не приходится идти на риск, им не знакома тревога за собственное дело. Иногда он им даже завидовал. Они могли себе позволить расслабиться: просто взять и убраться в полнейшие кашевары. Подобную роскошь он не позволял себе уже много лет. Но и о своем занятии он не сожалел. Человеку необходимо уважение, а в Британии единственный способ его добиться, если только ты не родился с серебряной ложкой во рту и у тебя нет нужного акцента, – это деньги. Раньше уважение зарабатывали, как его отец или Дункан Юарт, папа Карла. Но теперь все иначе. Видишь, с каким презрением относятся к таким деятелям даже в их собственном окружении. Говорят, что многое изменилось, но ни фига, стало только хуже. А произошло следующее… на хуй эту тему.

А каким был бы теперь Голли, если б остался жив?

Глаза Голли частенько ему являлись. Чаще всего он видел их, когда спал в одиночестве; когда Фабьен уезжала во Францию и начинался период отсутствия в их «тяни-толкай» отношениях, а он еще не сподобился заменить ее местным аналогом. Огромные шары малыша Энди Гэллоуэя не смотрели на него живо или озабоченно, но зияли смертью и пустотой, рот, застывший в беззвучном крике, сочился кровью, капли которой оставались на крупных белых зубах. Из уха кровь струилась по золотому штифту в мочке. Билли придерживал его безжизненную голову, от этого руки его и одежда пропитались металлическим запахом крови. Он чувствовал его вес, и насколько маленьким и легким казался Голли при жизни, настолько тяжелым было его мертвое тело.

Тогда у Билли во рту появлялся металлический привкус, как будто он посасывал старую двухпенсовую монету. Последнее время он старался избавиться от этого наваждения, но оно все время возвращалось. И вот теперь, в этом баре, спустя столько лет, он снова почувствовал этот вкус. Чувство утраты и психическая травма оставили по себе фантомное послевкусие. Живот свело, и желудок подернулся судорогами, как будто на дне его лежал здоровый кусок мрамора.

А еще, как пузырилась кровь на Голлиных губах, будто в эту секунду он еще дышал, делал последний вдох. Но Билли не допустил этой мысли, он знал, что Голли мертв и воздух выходит из его легких.

Он вспоминал, как вопил Карл, как Терри рвал на себе волосы. Билли хотелось двинуть обоим, сказать, чтоб они заткнулись. Ради Голли, заткните ебальники. Проявите уважение к парню, мать вашу. Скоро Терри поймал его взгляд. Они кивнули друг другу. Терри шлепнул Карла. Нет, в Шотландии парни друг друга не шлепают. Это кокни шлепают своих миссус по заднице, оттуда все пошло. Нет, то была звонкая затрещина. Терри не расслабил кисть, это вам не девичий, не пидорский шлепок. Билли помнил это. Тогда это казалось пиздец как важно. Теперь все это ему представлялось полнейшей дичью, вызывало пренебрежение и грусть. Что толку бояться собственных вредных привычек, к ним-то мы как раз можем приспособиться, они беспокоят нас лишь изредка. Мы опасаемся неожиданных, непредсказуемых, брутальных импульсов, которые приходится сдерживать всеми силами, порывов, которые никто не видит и, надо надеяться, не увидит.

Но с Голли это произошло.

Иногда Билли недоумевал, как это все удерживалось у него в голове. Он знал, что личность, как правило, проявляется в поступках, а не в словах или мыслях. Еще задолго до того, как он занялся боксом, Билли усвоил, что существуют чувства, которые лучше не выказывать, – это страх и сомнение. Если скрывать, они часто терзают еще больнее, но Билли справлялся. У него не было времени на исповедальную традицию и прочий садомазохизм, и когда подобная эмоция угрожала его равновесию, он раскусывал ее, как таблетку, и проглатывал вышедшую из нее энергию. Лучше так, чем давать кому-то волю разбирать по винтикам собственную репу. Обычно это срабатывало, но однажды не прошло.

Когда на ринг выплыл призрак Голли.

А совсем недавно его серьезно тряхнуло. Билли размышлял о Фабьен, о своих партнерах Гилфилане и Пауэре и решил пройтись по кладбищу, где был похоронен Голли. Он подошел к могиле, там сидел какой-то мужик и бормотал себе под нос. Похоже было, что он разговаривает с Голли. Билли смутился, прошел мимо, стараясь отогнать от себя эту мысль. Может, это какой-нибудь алкан на излечении сидит бормочет всякий бред. Однако на алкана он был не похож. На нем был галстук и под плащом угадывалась какая-то униформа.

Происшествие разбередило рану. Он был практически уверен, что мужчина произнес «Эндрю». По всей вероятности, это был всего лишь фантом, след былого горя, но он пророс в нем, как бурьян, как дикий виноград на кладбище.

В бурной речке острова

Несмотря на тупую боль в челюсти, радость победы переполняла Джуса Терри, когда он перетаскивал через Принцесс один из чемоданов Катрин. Он привезет ее в «Доспех», и все тогда увидят, что он, Джус Терри, все тот же САМЫЙ, БЛЯ, КРУТОЙ ПАЦАН, когда дело касается, ну, всего, короче. Прыгать на Билли, конечно, было ошибкой, это он признавал. Хороший чистый удар вызывал в нем неодолимое восхищение. Говорят, что удар у боксеров сохраняется до конца. Но и реакция у Биррелла потрясающая. Хотя я, между прочим, думал Терри, бухой, и ты б, наверное, и за километр увидел, как я замахиваюсь.

Убранный в нули конвой, в котором состоял Терри, перетаскивал вещи Катрин. У Джонни и Рэба тоже было по чемодану, Лиза и Шарлин несли сумки поменьше. Катрин шла налегке.

– Дайте, я вам помогу… – неуверенно требовала она, – может, лучше возьмем такси…

Голова у Терри гудела, все и вся перемешались там, переполняя череп: Люси, Вивиан, Джейсон, его мать, все бились за свое место.

Большинство – дело прошлое, почти все, кроме Джейсона. Почему он не наладил отношения с сыном? Он бы баловал маленького засранца. Зоопарк, голова-жопа, надо было на футбол его вести, думал Терри. Но билеты-то нынче пиздец как кусаются, да и мелкому там было неинтересно. Приходилось признать, что все имело свои причины, особенно если вспомнить его отца, которого он всегда ненавидел. Раньше в действиях этого ублюдка он не видел ничего, кроме грубого небрежения и беспредельного эгоизма, но ведь были у него свои мотивы для такого поведения. Все, чего хотел старый перец, это достойную телку, незапарную жизнь, легких денег и немного уважения. Да и в результате со своей женой и детишками он обошелся как свинья. Просто бродяга по рождению не имел возможности накопить достаточное количество социальных или монетарных ресурсов, чтобы обеспечить в сложившейся ситуации удовлетворительную финансовую поддержку. Состоятельные люди относятся к своим женам не лучше, а то и хуже, чем гопники. Все различие в том, что эти гондоны могут подсластить пилюлю хорошими отступными, если – точнее, когда – их все это заманает. Вот и все. И делают они это не лично, а через адвокатов.

Приходилось опять же признать, что если и есть шанс, что мелкий вырастет не таким, как он, то это, в общем, не так уж и плохо. Будет ли он таким же, как Терри? Он попытался представить себя на двадцать лет моложе, как две фигуристые блондинки устраивают перед подросшим Джейсоном, который вылитый Терри, привычное уже лесби-шоу. Потом он (Джейсон/Терри) вписывается сам и ебет одну за другой в разных позах, пока не кончает. Потом он снимает виртуальный шлем и сидит с обвисшим капающим концом в затхлой обшарпанной комнате, полной картонок из-под обедов навынос, забитых пепельниц, грязных тарелок и пустых пивных банок. Терри с нетерпением ждал, когда уже двадцать первый век начнется по-настоящему.

Этот сценарий сработает, если победит наследственность. Если возобладает среда, Терри представлял себе мелкого эдаким очкариком, живущим в предместьях, в типовой коробочке, со скучной женой и двумя спиногрызами в качестве агентов потребления. И Люси будет приезжать к ним по воскресеньям со своим Неуклюжим на жаркое. Все будет так миленько, но идиллию нарушит оборванный пропитой бомжара, который уставится в окно. Это будет Почта… Джус Терри… не, на фиг. Придет время, он им всем покажет. Терри запустил пятерню в свою по-прежнему густую шевелюру и загрустил оттого, что по отношению к себе ничего, кроме жалости и слезливых сентиментов, он не испытывал.

Сколько он тешил себя мечтами о мести такой изощренной, что образы шокировали и вызывали отвращение даже у него самого. Люси в футболке «Хартс» с номером 69 и надписью ШЛЮХА на спине, он ставит ее раком и впендюривает без мыла. Во все дыры. По самые гланды. Но она же не «джамбо». Она вообще футбол ненавидит. Может, это он про своего папашу думал; и вправду ведь, когда в своих мечтаниях Терри расходился на всю катушку, он то и дело вспоминал, как в семидесятые отец приперся на финал шотландского кубка – «Хартс» против «Рейнджеров» – со смехотворной темно-красной розочкой на груди. Ну его на фиг, не стоит слишком пристально анализировать собственные расстройства, от этого они только обостряются.

Если кому и стоило ебнуть, так это мудиле неуклюжему, лаборанту гребаному, который ее пялил. Он бы и ебнул, если б сам не фачился тогда с Вивиан и его вмешательство не развязывало бы им руки. Тварь: долговязый, заросший, громадный кадык ходуном ходит. Он был похож на тех металлистов из Боннирига, что, будучи девственниками, слушают хэви и мечтают о мужском господстве, а сами даже поговорить с девчонкой не могут, заикаются, чуть в падучей не бьются. Потом уже Терри выяснил, что Люси сама с ним познакомилась на корпоративной вечеринке в Киркалди.

Он чуть в голос не рассмеялся, когда она пришла с этим придурком. Пока она собирала вещи и одевала ребенка, он стоял руки по швам и кулаки так сжимал и разжимал раз-два, будто собрался замутить что-то. Ему стоило порубать в капусту мудака за то, что уводил от него жену и ребенка. Но он не мог, потому что только и думал, что о Вивиан. Он специально форсировал события, чтоб Люси поскорее ушла от него, взяла на себя ответственность за ребенка, чтобы он мог дать несчастного и покинутого. И они играли прямо ему на руку. Теперь он избавится от красных квитанций, счетов за квартиру, от напряженного молчания, которое вспыхивало жестокой руганью, от нытья, от ее мечтаний переселиться в пригородный домик, где ребенок мог бы играть в саду, а не на улице, как Терри. Ох, как он будет смаковать свободу, стряхнув с себя эту гнусную ложь. Да, когда дверь захлопнулась, он поразмышлял о своей потере, даже позволил себе всхлипнуть пару раз, после чего собрал вещички и переселился обратно к своей маме, к ее вящему безмолвному ужасу.

От этих мыслей его отвлек стон Джонни. Да, легковес гребаный, уже надорвался.

– Не понимаю, почему ты просто не сняла другой номер в «Балморале», – угрюмо спрашивал он Катрин.

– Не хочу даже рядом с этой мразью Франклином находиться, – выругалась Катрин.

Чтобы найти номер в одной из центральных гостиниц, даже Катрин Джойнер пришлось потратить полдня. И вот теперь они шли по Принцесс-стрит в Хеймаркет на постой в отель попроще.

Когда Катрин заселилась, Терри между прочим заметил:

– Совершенно спокойно могла бы остановиться у меня, без всяких яких.

– Терри, ты же мужик. Не может быть, чтоб без всяких.

А эта американка не такая тупая, как кажется.

– Да я так просто сказал, – увернулся Терри, – мой дом совсем близко от «Доспеха», куда мы на караоке собрались, помнишь?

– Мне нужно поехать в «Инглистон», отработать концерт, – сказала Катрин.

– Но ведь ты его отшила… – заблеял Терри.

– Я просто должна это сделать, – отрезала она.

Портье выдал Катрин ключ, и Рэб Биррелл потащил чемодан наверх.

– Сказано тебе, Терри, пусть Катрин сама решает, – добавил он.

– Да мы и после концерта успеем в «Доспех» за пару кружек до закрытия, – сказал Джонни и подивился, с чего он это попугайничает за Терри, когда он в полнейшем объебосе и все, что ему нужно, – это голову приклонить.

Они послонялись немного, пока Катрин переодевалась, после чего загрузились в лимузин, который Рэб предусмотрительно переадресовал из «Балморала», и отправились в «Инглистон». Джонни растянулся на сиденье и заклевал носом. Он всегда мечтал прокатиться на такой тачке, и вот теперь все удовольствие проплывало мимо, как и шумный город за окнами.

Шарлин притулилась у Рэба на плече и была вполне собой довольна. Лиза и Терри занялись баром. Лиза чувствовала собственный запах, блузка грязная, поры закупорились, но ей уже плевать. Терри все что-то дул Катрин в ухо, и когда Лиза вмешалась, американка посмотрела на нее с благодарностью.

– Оставь ты Катрин в покое, ей нужно подготовиться. Заткни хайло.

У Терри отвисла челюсть, он хотел что-то сказать.

– Да-да, заткнись, – повторила она.

Терри засмеялся и сжал ее руку. Нравится ему эта девчонка. Иногда даже приятно бывает, когда тобой телка командует. Минут пять от силы.

Многоквартирные дома сменили шикарные виллы, чтобы уступить место пустынным предместьям и объездным дорогам. И вот идущий на взлет самолет проревел над ними, и лимузин въехал на парковку спортивно-концертного комплекса «Инглистон». Чтобы растолкать Джонни, пришлось постараться. Охрана Катрин не слишком обрадовалась ее свите, но сам факт того, что она объявилась, вызвал у них такое облегчение, что они без лишних вопросов выдали каждому пропуск за кулисы.

В Зеленой гостиной они принялись за халявную еду и выпивку, а Катрин спряталась в сортире, поблевала и подзавела себя для концерта.

Пошатываясь, Катрин Джойнер вышла на сцену «Инглистона». Это был самый долгий путь к микрофону за всю ее карьеру; возможно, в этот раз было не так мрачно, как в Копенгагене, там она волочилась по сцене, когда ее привезли из гостиничного номера с заездом в реанимацию, где из ее желудка просто выкачали таблетки. Но все же было нелегко: ей казалось, она вот-вот упадет в обморок под жаркими софитами, и каждой клеточкой она ощущала тупую, нечистую боль, которую наркотики оставили после себя в ее истощенном теле.

Она кивнула музыкантам, и группа заиграла «Женщину-загадку». Когда она вступила, первую половину песни голос был едва слышен. Но тут с ней произошло нечто абсолютно ординарное и в то же время замечательное, сказочное: Катрин Джойнер почувствовала музыку и вписалась в ансамбль. На самом деле это был всего лишь концерт, каким он должен быть, но это было настолько лучше того, к чему уже привыкла Катрин и ее публика, что в данном контексте представляло собой небольшой триумф. А главное, ностальгирующая, благодарная и порядком поддатая публика восприняла это на ура.

Когда выступление закончилось, ее вызвали на бис. Катрин вспомнила о гостиничном номере в Копенгагене. Пора б уже и отпустить, подумала она и, повернувшись к гитаристу Денни, ветерану ее концертного ансамбля, сказала:

– «Настоящая любовь».

Денни кивнул группе. Катрин под оглушительные аплодисменты вышла к микрофону. Терри был на седьмом небе от счастья.

– Мне очень понравилось в Эдинборо-сити. Я отлично повеселилась. Эту песню я посвящаю Терри, Рэбу и Джонни из Эдинборо, с Настоящей Любовью.

Это был апогей, хотя Терри и расстроился немного, что о нем не отрапортовали как следует, а именно – Джус Терри.

– Так бы все у нас на районе прикололись бы, – объяснял он Рэбу.

Когда Катрин вернулась за кулисы, Франклин Дилэни хотел поздравить ее с успехом, но Терри его перехватил.

– Концерт закончен, – сказал он и оттолкнул ее бывшего менеджера.

Катрин махнула рукой, отгоняя готовую вмешаться охрану.

Терри повел всю компанию через парковку к такси, которые ждали, чтобы отвезти их в «Доспех» – главное питейное заведение Брумхауса. Многие вещи Катрин вдруг увидела с потрясающей ясностью, не на уровне понимания – она была в таком объебосе, что вообще едва соображала, – но вот что было очевидно: после этого концерта она еще долго не выйдет на сцену.

Для всего мира она была феноменально успешной артисткой, но для самой Катрин Джойнер ее молодые годы пролетели в турах, гостиничных номерах, звукозаписывающих студиях, виллах с кондиционерами и не приносящих никакого удовлетворения отношениях. После с ума сводящей скукотищи маленького городка недалеко от Омахи она жила по расписанию, которое составляли другие, окруженная друзьями, кровно заинтересованными в поддержании ее коммерческого успеха. Отец был ее первым менеджером, расстались они на ножах. Катрин подумала, как умер Элвис – не в спортивном костюме, рухнув у себя в номере в Вегасе, а дома, на своей постели, в Мемфисе, окруженный семьей и друзьями. Любящие люди с таким же успехом могут поторопить твою кончину, как и новые прихлебатели. Они просто не смогут уследить, как быстро ты угасаешь.

Но ее это вполне устраивало. Какое-то время. Она не понимала, что живет на карусели, пока ей не захотелось сойти и это оказалось невозможно. Весь этот бред с голодом, это все от навязчивого желания полностью контролировать свое тело. Конечно же, все это ей уже говорили пять тысяч раз, но теперь она это чувствовала и собиралась эту проблему как-то решить. И решить самостоятельно, без участия деятельного спасателя, который всегда всплывал, как по сигналу, когда не было уже сил терпеть, и мог порекомендовать нового парня, или прическу, или качественную технику, или недвижимость, или книгу по самоусовершенствованию, революционную диету, витамины, психиатра, гуру, ментора, религию, духовного наставника, да что угодно, что могло бы сгладить противоречия, подлечить раны и отправить Катрин обратно в студию и на гастроли. Чтобы дальше доить денежную корову, которая обеспечивала целую компанию прихлебателей.

Терри, Джонни, даже Рэбу нельзя доверять больше, чем остальным. Они такие же и ничего не могут с этим поделать, они поражены болезнью, которая прогрессирует с каждым днем, и симптомы ее – в необходимости использовать беззащитного уязвимого человека. Они милые ребята, в том-то и загвоздка, и всегда такими были, но с зависимостью окружающих и от окружающих все равно надо завязывать. А все ж таки, пока длился этот наркотический бред, они умудрились ей кое-что показать, нечто важное и годное к применению. И что самое удивительное, им было не наплевать. Они не корчили из себя пресытившихся, уставших от жизни. Их многое волновало, часто всякие глупости и банальности, зато искренне. И заботы их были насущными, потому что жизнь их протекала вне деланого мира медиа – и шоу-бизнеса. За этот мир невозможно волноваться всерьез, потому что он не твой. В сущности, это изощренная деньговырабатывающая машина; ты спрыгнешь, а она дальше попыхтит.

Несколько дней она будет просто спать. Потом поедет домой и отключит все телефоны. А потом снимет где-нибудь скромную квартиру. Но сначала она споет на публике. Еще один последний раз.

Так и получилось, что Джус Терри и Катрин Джойнер спели дуэтом «Не разбивай мне сердце». Когда их объявили победителями конкурса и наградили набором кухонных принадлежностей, предоставленных компанией «Беттервер», они спели «В бурной речке острова» на бис. Луиза Малкольмсон окрысилась, ведь они с Брайаном Топси очень неплохо исполнили «Только ты мне нужна».

– Да вы просто этой богатой американской сучке жопу лижете, – по-пьяному громко сказала она.

Лиза напряглась, но ничего не сказала. Терри обмолвился словечком с Брайаном Терви, и тот отвез Луизу домой.

Пройдут годы, и все будут говорить, что последний свой концерт Катрин Джойнер дала в Эдинбурге, и будут правы, но очень немногие будут знать, что было это не в «Инглистоне», а в «Доспехе», главном питейном заведении Брумхауса.

Если «Инглистон» был водоразделом для Катрин, то для Терри им стал «Доспех». Когда они уходили, он специально оставил свою куртку в пабе на спинке стула. Если он будет одеваться как придурок, такие четкие девчонки, как Лиза, просто перестанут ему давать. Он решил приложить некоторые усилия, чтобы похудеть: мороженое, пудинги на ночь отменить, онанизм ограничить. Он вдруг понял, что по ходу потерял где-то частичку самоуважения. И вовсе не обязательно наряжаться как пидор, ведь Бен Шерман снова в моде, а он его с десяти лет носит. Может, это знак к началу новой жизни Джуса Терри уже в зрелом возрасте. Постричься тоже не помешает. Волосы растут так быстро, но забегать к парикмахеру по субботам через неделю было бы в тему, только бы похудеть. Прикупить Бена Шермана, новых джинсов. Да просто грабануть магазин одежды, на хуй! Кожаный пилот, как у Биррелла, – пригодится. Надо признать – смотрится круто. Новый Терри, Новый Прикид.

Да он скоро в кабинет Тони Блэра впишется, мать его! Тот-то понимает, что заслуги не имеют значения, если выглядишь как надо и говоришь, что требуется. Народу Британии только и нужно, чтоб их благожелательно выслушал хорошо одетый, обходительный мужчина. Чтоб рассказал им, как они все для него важны. Потом можно спокойно уйти в тень, пока они будут обсирать тебя с ног до головы и доказывать, что ты ничто. Главное – закрутить бодягу.

Они еще собирались продолжить у Терри. Катрин изнемогала и мечтала только рухнуть на гостиничную койку.

– Мне нужно в чертову гостиницу… – все бубнила она в полном делирии.

Джонни коматозил. Не будет этот засранец с ней сегодня спать, решил Терри, передал Лизе и Шарлин ключи от дома и проинструктировал, куда положить Джонни. Они с Рэбом отвезут Катрин в отель и сразу же вернутся.

Рэбу эта затея не слишком понравилась, но Терри уже поймал такси и поставил его перед фактом. Лиза с Шарлин уже затащили Джонни в другую машину.

Когда они приехали на район, Лиза вспомнила, что у нее здесь жили тетушка и двоюродный брат. Она не очень хорошо их знала. Помнила, что еще в детстве приезжала сюда на спагетти. Брат погиб много лет назад, упал пьяный с моста. Сколько таких ушли в город полными жизни, а вернулись уже окоченевшими. Мама с папой ходили на похороны.

С тех пор как она была здесь в последний раз, дома покрылись сыпью спутниковых антенн. Стена рядом с урной была столько раз описана, что на ней остались несмываемые пятна, да и облицовка, казалось, вот-вот обрушится. Может, тетя Сьюзен живет в этом доме, а может, в следующем. Терри, наверно, ее знает.

Лиза посмотрела на полностью обнулившуюся Шарлин – надо будет уложить ее спать. Да и Джонни этот – готовченко уже.

Глазго, Шотландия

17.27

Бьюкенен-стрит: воздух пропах дизельными выхлопами и жлобьем. Торговые центры и дизайнерские бутики странным образом не скрывали, скорее даже подчеркивали отдельные порывы грубости.

Я даже не вспомню, как отсюда до Куин-стрит дойти. Ну конечно, прямо по дороге. Мобильный не работает, звоню домой из автомата. Отвечает Сандра Биррелл. Мама в больнице вместе с тетей Аврил.

Она рассказала мне, как обстоят дела. Я наплел какого-то бреда и, когда уже пошел на поезд, сообразил, что ни о ком не спросил, даже про Билли.

Билли Биррелл и его прозвища, некоторые ему нравились, на другие он пиздец как дулся. Плакса (начальные классы), Белка-Шпион (средняя школа), Бюро (таким знала шпана на районе поджигателя и головореза), Бизнес Биррелл (боксер). Давненько не виделись. Охуенный чувак, лучше я и не встречал. Билли Биррелл.

Пришла пора вернуться. Я дохожу до Куин-стрит и сажусь на поезд.

Среди пассажиров есть знакомое лицо. По-моему, он диджей или клубный деятель какой-то. Промоутер? Владелец лейбла? Фиг его знает. Я кивнул. Он ответил. По-моему, его зовут Рентон. У него еще брата в армии убили, который раньше на Тайнкасл ходил. Хороший парень был его брат. Об этом чуваке я особо никогда не вспоминал, слыхал, что он кинул своих друзей. Я так думаю, что нам всем нужно быть сильными и готовыми к тому, что самые близкие люди могут нас обломать.

Похороны Голли – самое грустное событие в моей жизни. Как это ни странно, но единственным лучом света там были Сьюзен и Шина. Стоя над могилой, они, как два магнита, прижались друг к другу. Было такое впечатление, что окружавшие их кирпичные стены мужской силы, мистер Г. и Голли, оказались соломенными и их просто сдуло. Остались только они вдвоем. Однако, несмотря на поразившее их горе и полное опустошение, в них чувствовалась такая сила, такая подлинность.

У семьи был участок на кладбище. Я помогал нести гроб и опускать Голли в землю. Билли тоже помогал, а вот Терри не позвали. Гейл, как и обещала, не сунулась и Жаклин не пустила. Да и к лучшему. Отец Голли где-то пропадал, отбывал, наверное.

Пришли мои родители, Бирреллы, пришел Рэб с их футбольной компанией. Была и мама Терри с Вальтером. Топси тоже объявился. Но больше всего я удивился, когда уже на поминках Билли сказал мне, что он видел нашего школьного Блэки. Он уже дослужился до директора. Услышал, что погиб кто-то из его бывших учеников, и пришел. Я не видел его ни в церкви, ни возле могилы, да и на поминках его не было, но Билли утверждал, что это был он, стоял такой мрачный на кладбище под дождем, сцепив руки на животе.

Дорожки были усыпаны гравием, и один камешек застрял у меня в подошве. Помню, как меня это бесило. Дико хотелось кого-нибудь ебнуть только за то, что мне в подошву камешек забрался.

Утро было противное, холодное, с Северного моря дул сильный ветер и плевался нам в лицо мокрым снегом и дождем. Священник, к счастью, не рассусоливал, и мы, дрожа, отправились на поминки, где нас ждали чай, пироги и выпивка.

На поминках Билли все качал головой и что-то бубнил себе под нос. Он еще не отошел от потрясения. Я беспокоился за него. Это был не Билли Биррелл. Выглядел он таким же, но куда-то подевались его сосредоточенность и подспудная сила. Как будто из него вынули батарейки. Билли всегда был столпом силы, и таким он мне не нравился. Ивон Лоусон, посмотрев на него, заплакала и взяла его за руку. Билли предстоял важный бой, а он пребывал в жесточайшем ахуе.

Я зажал между ладоней руку Сьюзен Голлоуэй и начал речь:

– Если что-нибудь… хоть что-нибудь…

И она улыбнулась одними только уставшими прозрачными глазами, как у ее сына, и сказала, что ничего, они с Шиной справятся.

Когда я пошел поссать, за мной в туалет пришел Билли и стал, запинаясь, рассказывать что-то про Дойла, а я, отупевший от горя и алкоголя, довольно смутно понимал, о чем это он.

Дойл пришел к Билли в клуб после тренировки. Ждал его у выхода.

– Я думал, – говорил Билли, указывая на шрам, – этого достаточно, и вот – снова-здорово. Я напрягся. Но он вроде был один. Он сказал, что знает, что я под Пауэром, и неприятностей не хочет, что просто ему нужно кое-чего узнать. И тут говорит: это ты с Голли к Полмонту приходил?

Но тогда, на похоронах, я даже слушать об этом не хотел. Мне уже хватило, ведь я привык думать только о себе. После Мюнхена все это казалось мне дерьмом, недостойным внимания, я как будто подвел черту тому периоду своей жизни, жизни в родном городе. Я хотел только похоронить друга и двигать дальше. Тот вечер, когда Голли прыгнул, был для меня прощальным, сразу после я собирался в Лондон.

Билли засунул руки глубоко в карманы и застыл в такой напряженной, неестественной для него позе, что это поразило меня больше, чем его рассказ. Обычно движения Билли были легкими, плавными и грациозными.

– Я ему говорю, а тебе какое дело? Дойл сказал, что Полмонт утверждает, что Голли пришел один, что с ним никого не было, что он просто хочет узнать, правда ли это.

– Меня там точно не было. В любом случае, – сказал Билли, глядя на меня, – если кто там и был, Полмонт не сдал его Дойлу.

– Ну и? – спросил я, стряхивая и засовывая в ширинку.

Говорю же, все это меня уже не интересовало. Полагаю, я все еще злился на Голли за то, что мне казалось проявлением эгоизма. Больше всего теперь меня заботила судьба Сьюзен и Шины; по мне, так все происходящее было ради них. А уж обсуждать гребаных дойлов с полмонтами мне уж точно не хотелось.

Билли почесал коротко остриженный затылок.

– Понимаешь, в чем дело, Дойлу-то я не сказал, что Голли звонил мне и спрашивал, не пойду ли я с ним навестить Полмонта. – Билли выпустил воздух из легких. – Я понял, что значит навестить. Я сказал ему, чтоб он оставил эту затею, сказал, что из-за этого задроты у нас уже было достаточно проблем.

Я не мог отвести глаз от Биллиного шрама, который оставила на нем дойловская бритва. Я его понимал, на фиг ему связываться, он готовился к важному бою. Думаю, Билли, так же как и я, хотел двигаться дальше.

– Я должен был постараться и отговорить его от этой затеи, Карл. Если б я хотя бы зашел к нему…

В этот момент я чуть было не рассказал Билли секрет Голли, что у него был ВИЧ. Для меня именно это было причиной его прыжка. Но я обещал Голли. Я подумал о Шине и Сьюзен, сидящих в зале, о том, что, если скажешь одному, узнает еще кто-нибудь… а потом разнесется. Я не хотел, чтоб им еще больнее было узнать, что малыш прыгнул с моста, потому что не хотел умереть от СПИДа. Я сказал только:

– Ни ты, ни кто другой не мог уже ничего поделать. Для себя он уже все решил.

На этом мы вышли и присоединились к скорбящим.

Терри, такой большой, лоснящийся, крикливый, в этом зале как будто съежился, уменьшился в размерах. Он не был похож на себя даже больше, чем Билли. Это был не Джус Терри. Спокойная, но мощная враждебность, исходящая от Сьюзен Гэллоуэй в его сторону, была почти осязаемой. Как будто мы вернулись в детство, и Терри как старший несет ответственность за то, что случилось с ее мальчиком. Мы с Билли как-то избежали ее гнева за смерть сына. Тем более заметной была ее почти животная ненависть к Терри, как будто он был основной разрушительной силой в жизни Эндрю Гэллоуэя. Казалось, что Терри стал олицетворять для нее мистера Гэллоуэя, Полмонта, Дойлов, Гейл, всех, кого она могла ненавидеть.

И вот я в поезде, смотрю в окно. Состав остановился. Я взглянул на надпись на платформе:

ПОЛМОНТ

Я отвернулся и уставился в «Геральд», который прочел уже трижды от корки до корки.

Эдинбург, Шотландия

18.21

Снимай с нее штаны! Снимай с нее ботинки!

В такси Рэб слышал, как Терри что-то бормотал про Энди Гэллоуэя, друга его брата. Рэб его отлично знал, хороший был парень. Его самоубийство всем омрачило существование, особенно Терри, Билли и, наверное, Карлу Юарту. С Карлом, правда, вроде все путем, во всяком случае было раньше, а о друзьях своих он, может, и не вспоминал никогда.

Странные у Голли были похороны. Там были люди, про которых и не подумаешь, что они знали Голли. Гарет, например. Они с Голли вместе работали на озеленении. Рэб помнил слова Гарета:

– Все мы похожи на болотистые такие пруды, мутные воды стоят слоями до дна, а самые глубины приводят в движение никому не понятные подземные течения.

Этим, решил Рэб, он хотел сказать, что в душу не залезешь и до конца никого узнать невозможно.

В гостинице Катрин сразу шлепнулась на кровать и мгновенно отправилась к Морфею.

– Так, Рэб, помоги-ка мне ее уложить, – сказал Терри, – сними с нее ботинки.

Рэб устало подчинился и ловко стянул одну туфлю, Терри грубо скинул другую, отчего Катрин поморщилась, не открывая глаз.

– Помоги штаны с нее стянуть…

Рэб почувствовал, как в груди у него отчего-то забурлило.

– Оставь ее в покое, не надо снимать с нее брюки, просто накинь покрывало.

– Я ж не насиловать ее собираюсь, это чтоб ей удобней было. Я-то и без этого найду кому присунуть, – хмыкнул Терри.

Рэб остановился как вкопанный и посмотрел ему прямо в глаза.

– Что ты, еб твою, хочешь этим сказать?

Терри покачал головой и улыбнулся в ответ.

– Да эта твоя малышка, Шарлин. Что за игры, Рэб? Я чего-то не пойму. Может, ты расскажешь.

– Не суй свой нос, еб твою…

– Да когда суну, будет уже поздно.

Рэб сделал шаг вперед и толкнул Терри в грудь, тот упал на неживую Катрин, певица застонала под его весом. Терри вскочил на ноги. Он был в ярости. Один Биррелл сегодня его уже ебнул, и этот сучий номер два получит за обоих. Рэб оценил предзнаменования и быстро ретировался, Терри пустился за ним. Рэб выскочил из номера и помчался не вниз, а вверх по лестнице. Катрин нетрезвым голосом вопила им вслед:

– Ребята, что вы делаете? Что вы затеяли?

Терри хотел втоптать гондона Биррелла в землю. Давно уже пора было это сделать. Когда он рванул вслед за Рэбом, в его воспаленном сознании братья Бирреллы были уже неразделимы. Когда добыча заходила на поворот, Терри потянулся, чтоб схватить его за ногу, но потерял равновесие, лишился опоры и опрокинулся через перила в лестничный пролет. Чтоб не сверзиться вниз, Терри бешено схватился за балясины с обеих сторон. К счастью для него, пролет был очень узкий, его пивное брюхо застряло в нем.

ВОТ ОН, ПИЗДЕЦ

ВОТ КАК ОНО ВСЕ КОНЧАЕТСЯ

Терри подвис вниз головой между двумя пролетами, сердце его бешено колотилось, а пятнадцатью метрами ниже блестел полированный паркет гостиничного холла.

ВОТ ОНО

ВОТ ТАК ВСЕ И КОНЧАЕТСЯ

Тут перед взором Терри вспыхнуло изображение, будто на полу мелом обвели тело поменьше, показывая ему, где падать, где лучше всего принять смерть. Это был силуэт Голли.

ВОТ МЫ И ВСТРЕТИМСЯ

ДАВНО ПОРА, ТОГДА ЕЩЕ

Рэб осторожно спустился и оценил плачевность состояния Джуса Терри: друг его висел вниз головой, зажатый между деревянными перилами.

– Рэб… – прохрипел Терри, – помоги!

Рэб холодно посмотрел на Терри и испытал исключительно злобу, которая хлынула на него через лупу более чем десятилетие наслаивавшихся мелких унижений, и лупой этой была потная кудрявая рожа Терри. И Шарлин… девочка достойна лучшего, нуждается в понимании, а ей придется всю жизнь выслушивать, как будут ухмыляться в усы и высмеивать ее проблемы подобные Терри упертые упыри, которые оценивают женщину исключительно по тому, насколько быстро она раздвигает ляжки. Помочь ему? Спасти гребаного Лоусона?

– Ах помочь тебе? Ща я тебе помогу, еб твою. Вот тебе рука помощи. – Рэб протянул руку.

Из своего весьма авантажного положения вниз головой Терри ошеломленно смотрел на приближающуюся к нему руку. Но он-то держится обеими руками и не может отпустить. Как он схватится? Как ему… Терри готов был уже объяснить свои затруднения, когда, к своему ужасу, заметил, что рука сжимается в кулак и с внушительной скоростью движется через перила прямо в его обрамленное лицо.

– ВОТ ТЕБЕ РУКА ПОМОЩИ, СУКА! ХОЧЕШЬ ЕЩЕ? – заорал Рэб.

– БЛЯ… СУУУКАААА…

– Что значит Биррелл? Биррелл значит бизнес. Помнишь, да? Вот тебе, сука, бизнес, еб твою! – Рэб снова двинул кулаком по пьяной Терриной роже.

У Терри пошла кровь носом, в голове помутнело. Его вытошнило, блевонтин пролетел вниз и расплескался по холлу.

– Рэб… харэ… это ж я… я соскальзываю, Рэб… ща упаду… – кряхтел Терри, отчаянно давя на жалость.

– БОЖЕ МОЙ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ТЕРРИ? ЧТО ТЫ С НИМ ДЕЛАЕШЬ? – завопила стоящая этажом выше Катрин.

Сигнал тревоги от Катрин и беспомощные мольбы Терри привели Рэба в чувство. В панике он обхватил Терри за бедра и стал тянуть. Катрин, подбежав, взялась за ноги, и чтоб подстраховать, и чтоб самой удержаться. Терри уперся руками в лестницу и тоже стал отталкиваться, старательно пробивая себе путь к свободе. Раскорячившись для безопасности, как лягушка, он выпрямился и оказался наконец по нужную сторону перил. Терри не мог отдышаться.

Он поблагодарил себя за годы злоупотребления пивом и жареной пищей. Без них он бы точно свалился и разбился бы насмерть. Будь он поменьше, будь его тело вместо праздной лени и злоупотреблений отточено физическими упражнениями и диетами, сейчас он был бы уже мертвенький, решил Терри. Будь он поменьше.

Рэб Биррелл отошел, испытывая одновременно стыд и облегчение при виде мокрого от пота друга, чье окровавленное лицо уже начинало распухать.

– Ты в порядке, Тез?

Терри схватил Рэба за волосы и приложил еблом об колено.

– Да просто заябись! Сейчас, бля, посмотрим, какой тут у нас бизнес, на хуй! – Терри еще раз сильно пнул Биррелла коленом в лицо. Раздался овощной звук разбитой губы, и кровь быстро закапала на толстый лестничный ковер.

Катрин заскочила на Терри со спины и вцепилась ему в волосы:

– Прекратите! Хватит вам, черт подери! Отпусти его!

Терри попытался скосить к ней глаза, рассчитывая, что, увидев его взгляд, Катрин поймет, что ситуация находится под его полным контролем, но зрительного контакта не вышло. Тут он увидел, что снизу к ним бегом поднимаются двое в униформах, и отпустил Рэба, под глазом у которого уже набухал кровоподтек там, куда пришлось колено Терри. Рэб пытался остановить поток крови, льющий изо рта. Он поднял голову и увидел Террину харю. Только он собрался вдарить, как его схватили и свернули в бараний рог два швейцара, прибывшие для выяснения обстоятельств. Одного из них Терри узнал: это был чувак из Нидри, нормальный мужик.

Бабертон-Мейнз

Он стоял в телефонном автомате на почти пустой станции Хеймаркет уже, казалось, несколько часов. Разница во времени и наркотический отходняк разрушили его практически до основания. Нос был заложен беспробудно, приходилось дышать ртом, и всякий раз, когда он вдыхал, воздух битым стеклом резал его сухое, воспаленное горло.

На стоянке – никого. Свободных такси не видно. Фестиваль, понимаешь.

Для таксомоторных парков он, получается, клоун, клакер голимый. Отчаявшись, Карл Юарт принялся за разрушающий душу упаднический ритуал перекидывания вещей из кучи в кучу, чтоб в итоге добраться до места. Краем глаза он заметил, как сильная загорелая рука схватила одну из его сумок. Ворюга, ептыть, вас-то нам и не хватало!

– Че-то вы сдали, мистер Юарт, – сказал вор.

Это был Билли Биррелл. Карлу необходимы были несколько часов на восстановление, прежде чем окунуться в ужас, встретиться с обезумевшей от горя матерью и больным отцом. Но такси не было. Слава богу, Билли объявился.

– Я в полном ахуе, Билли, перелет, смена часового пояса. Мне сказали, когда я играл на рейве…

– Не разоряйся, – сказал Билли, и Карл вспомнил, что его друг хорошо переносит молчание.

– Хорошее авто, – заметил Карл, проскальзывая на удобные кресла Биллиного «BMW».

– Нормально, раньше у меня «ягуар» был.

На другой стороне улицы, возле «Клинтон-отеля», вспыхнула какая-то заваруха.

– Алкаши, – сказал Билли, сконцентрировался на дороге.

Они были вполне различимы.

Это был…

Да ни хуя, с чего бы

Это был брат Билли Биррелла, Рэб, и за ним приглядывал полицейский. Карл и Билли проехали в машине, находясь метрах в пяти от происходящего.

Брат Билли был в странной желто-зеленой забрызганной кровью футболке. Карлу хотелось крикнуть «Рэб», но он был такой убитый. Кроме того, ему нужно поскорее домой. Он обернулся и увидел женщину, которая ему кого-то смутно напоминала… но еще он увидел мелкие кудряшки и потную харю, которая выкрикивала, как обычно, всякий бред. Это Терри. Жирная тварь Джус Терри! Женщина что-то громко говорила, похоже, защищала Рэба и Терри. Даже самодовольный чинуша-полицейский, и тот слушал ее с некоторым почтением.

Но тут «BMW» ускорилась, чтоб проскочить на желтый, проехала по петле Хеймаркета и выехала обратно на Далри-роуд.

Карл поудобнее устроился на переднем сиденье и подумал, что не сказать своему старому другу, что его брат попал в заваруху, это, конечно, неправильно, но он просто не мог тратить на это время. Домой, переодеться, в больницу.

Он вспомнил, что под конец Терри еще хрипло прокричал ЮАРТ. Нет. Сначала Бабертон. Потом Королевский госпиталь.

Бабертон.

Этот дом не стал ему своим, это был дом его матери. Ему он никогда не нравился, он и жил-то там всего год, пока не стал сам снимать.

Терри.

Как здорово, что он до сих пор не утратил пылкости чувств, позволяющей ему быть полнейшим засранцем и упырем.

Тупой, сука, пиздец.

Билли.

Вот он, рядом, везет его в больницу. А Терри – на улице, разбирается с копами. Затертая мыслишка, мол, сколько б что ни менялось, все остается по-прежнему, просочилась сквозь уставшую голову Карла.

Терри. Когда он последний раз его видел? После похорон. Когда Билли в последний раз бился на ринге. Карл пришел с Топси и Кенни Мьюирхедом. Терри был с Алеком Почтой и другими пацанами.

Бился на ринге… да не бился он совсем, думал Карл, смотря на профиль своего друга. Шрам от дойловской бритвы с годами стал почти не виден. Вспоминая тот вечер в лейтовском «Таун-Холле», Карл всегда думал, что дело было не только в щитовидке. Билли казался затравленным, будто все сомнения, какие когда-либо беспокоили его, в один миг заполнили его сознание, полностью парализовав тело.

Помнится, Терри еще усмехался и скалил зубы на выходе, а потом отправился спокойненько по Ферри-роуд. Потом была драчка, пацаны напали на болельщиков Моргана, которых приехал целый автобус. Какого-то парня из Уэльса жестко порезали розочкой.

Еще он слышал, как Терри, жирная тварь, удаляясь от «Таун-Холла», крикнул Рэбу, брату Билли: «Так оно все и происходит, Биррелл». Тогда он понял, что больше с этим гондоном встречаться не желает.

Билли остался ждать внизу с Сандрой, своей матерью, пока Карл побежал наверх, чтоб быстренько принять душ. Под успокаивающими струями он мог простоять неделю, а потом бухнуться в постель, но обстоятельства подгоняли, и он в спешке выскочил и надел свежее белье.

– Да от тебя только кожа да кости остались, – сказала Сандра, ощупывая его, когда он подошел ее поцеловать. Потом он подошел к своей тетке, Аврил. Он был рад их видеть.

Билли с Карлом поехали в больницу. Карл повис на ухе.

– Я даже не видел, как «Хартс» выиграли кубок, Билли, да и узнал я об этом несколько месяцев спустя после победы… – Теперь такое безразличие казалось странным. О чем он там себе думал? – А когда «Хибз» последний раз кубок выигрывали, а, Биррелл?

Билли улыбнулся, достал мобильный телефон и набрал номер. Никто не подходил.

– Пойдем в больницу, – сказал он.

В машине Карл пережил еще несколько смертей. Он боялся увидеть отца, боялся, что не перенесет зрелища, которое теперь представлял собой его папа. Аврил и Сандра выглядели раздутыми, как в кривом зеркале, карикатурами на тех женщин, что он помнил. Как же тогда выглядит папа? А мама? И почему это имело такое значение? Это потому, что я без ума от молодости, печально размышлял он. Большую часть времени его окружали девочки вдвое моложе его. Это давало пищу его эго, довод отрицанию возрастных процессов, платформу его личному бегству от ответственности. Но так ли это плохо? До сих пор все было хорошо. Но он любил своих родителей, и сейчас ему нужно было быть рядом с ними, это стопудово. К таким событиям готовиться бесполезно.

Голова у Карла работала на самых высоких оборотах. Вот если б она вошла в консонанс с потрепанным телом. С этими алконаркотическими отходами одно мучение: голова разрывается – тело закисает, или наоборот. Теперь Карл размышлял о романтических заблуждениях, которые испаряются вместе с юностью. Гнусь прагматизма и ответственности подточит тебя, как волны камень. Когда они смотрят на тебя с экрана, рассказывают, как себя вести и что делать, что покупать и на кого быть похожим, а ты сидишь дома, ничего толком не понимаешь, усталый, сбитый с толку, запуганный, то ясно – победа за ними. Идеологии больше нет, и речь идет о том, как продать побольше продукта и контролировать тех, кто не способен за него заплатить. Нет утопий, героев – нет. Они всегда пытались убедить себя, что потрясающе проводят время, но ни фига им не было так здорово, а было скучно, утомительно, бессмысленно.

Болезнь его старика расставила все по своим местам.

Проскальзывание

Его перевели. Теперь он лежал в четырехместной палате, но его она увидела сразу. Мария не стала разглядывать соседей, пошла прямо к мужу. Приблизившись, она расслышала неглубокое прерывистое дыхание, посмотрела на толстые синие вены, с запястья уходящие под ладонь, которую она так часто держала с тех пор, как он легко вдел ее палец в колечко. Это было в обед. Они сидели в ботаническом саду в Инверлейте. По дороге на работу в адвокатскую контору у нее кружилась голова, она чуть не падала в обморок всякий раз, как смотрела на колечко. Он поехал на автобусе обратно на фабрику. Он перечислил ей все песни, что играли у него в голове.

Теперь на подключенном к нему электрокардиографе зеленой линией по электронно-лучевой трубке выводилось биение его сердца. На тумбочке лежало несколько открыток, она развернула их и поставила перед ним:

ПОПРАВЛЯЙСЯ СКОРЕЙ

СЛЫШАЛИ ПРО ТВОЕГО КОНДРАТИЯ

и еще одна с грудастой медсестрой в чулках с подвязками. Она склоняется над пациентом, тот потеет, пускает слюни и эрегирует, отчего одеяло встает колом. Маленький очкастый доктор говорит:

ХММ, ТЕМПЕРАТУРА ВСЕ ЕЩЕ НЕМНОГО ПОВЫШЕНА, МИСТЕР ДЖОНС, только Джонс зачеркнуто и поверх каракулями выведено ЮАРТ. И подпись «От Новобранцев Джерри, Алфи, Крейги, Монти».

Это парни со старой работы, там уже все давно закрылось. Пошутить, значит, хотели. Скорее всего, они просто не знали, насколько все это серьезно. Доктора сказали, что нужно готовиться к худшему.

Здесь же стояла более уместная карточка от Вулли и Сандры Биррелл: МЫСЛЕННО С ТОБОЙ.

И Билли звонил, спрашивал, может ли он чем помочь. Хороший мальчик, и дела у него пошли в гору, но своих он никогда не забывает.

А вот и он. Билли. Он здесь. И Сандра. И Аврил. И Карл!

Карл приехал.

Мария Юарт обняла сына, ее сразу озаботила его худоба. Он был тощий, как никогда.

Карл смотрел на мать. Она постарела и выглядела измотанной. Неудивительно. Он взглянул на ссохшуюся плоть, на то, что осталось от его отца.

– Он под наркозом, еще не просыпался, – пояснила она.

– Мы посидим с ним, а вам хоть словом надо перекинуться, – сказала Сандра. – Пойдите выпейте кофе, – посоветовала она.

Мария с Карлом вышли, держась за руки. Карл не понимал, кто кому помогает: он был в полнейшем ауте. Он хотел остаться с папой, и с мамой тоже хотелось поговорить. Они пошли к кофейному автомату.

– Все так плохо? – спросил Карл.

– Он уходит, сынок. Я не могу в это поверить, но он уходит, – всхлипнула она.

– О боже, – он прижал мать к груди, – прости меня, я только о себе и думаю. Я был на сборище и прилетел сразу, как только Хелена сообщила.

– Она мне понравилась, – сказала мама, – почему ты нас раньше не познакомил? Почему ты не пускал ее в нашу жизнь, сынок? Почему закрылся сам?

Карл взглянул на свою мать и в глазах ее увидел то ли упрек в предательстве, то ли непонимание. Он старался разобраться, но тут увидел все ее глазами: она вела себя так, будто сама в чем-то не права, как будто она до какой-то степени виновата в его провалах. Нет уж; он еще способен посмотреть себе в глаза и сказать, что сам воспитал в себе мудака, который особенно заметен в подобных ситуациях.

– Просто… понимаешь… не знаю… я не знаю. Прости меня. Плохой из меня сын… – заскулил он, оглушенный глубоким отвращением и жалостью к себе.

Мать смотрела на него, и в глазах ее была искренность.

– Нет, ты самый замечательный сын, о котором мы только могли мечтать. У нас была своя жизнь, и мы поощряли твою самостоятельность. Если б ты еще почаще нас вспоминал.

– …Это точно. Я просто думал… мне всегда кажется, что успеется, будет еще время все уладить. А потом случается, и ты понимаешь, что времени совсем не осталось. Я столько мог бы сделать.

Мария смотрела, как перед ней дергается, заикается сын. Совсем плох. Ей всего-то и нужно, чтоб он звонил хоть изредка, чтобы знать, что с ним все в порядке. А теперь он весь убивается, изводится из-за пустяков.

– Да будет тебе, сынок, будет! – сказала она и обхватила его голову. – Ты сделал все, что мог. Ты помог, когда наш дом хотели изъять за неуплату, а нас выбросить на улицу. Ты спас нас.

– Но у меня же были деньги… я мог себе это позволить, – начал он.

Мама повертела его голову в руках и отпустила.

– Не прибедняйся, не надо. Ты не представляешь, насколько это было нам важно. Ты отвез нас в Штаты, – она улыбнулась, – да, я знаю, для тебя это – ничто, но для нас это была мечта всей жизни, главное путешествие. Это столько значило для отца.

Слова матери принесли облегчение. Он слишком строг к себе. Хоть в Штаты их свозил, показал старику Грейсленд. Видел, как он проронил слезу над могилой Элвиса.

Но удивительно, что по-настоящему его вставило, когда он привез его в Лидс и они пошли в бар под названием «Моджо». Перед закрытием там вживую играли «Американскую трилогию», и все посетители встали, и бар осветился десятками зажигалок. Отец не верил своим глазам, потому что до этого Дункан даже представить себе не мог, что люди этого поколения, эйсид-хаус-дженерейшн, способны так близко к сердцу принимать творчество Элвиса. Потом Карл взял его в «Бейзикс» и дал ему табл. И отец все понял. Он знал, что для него это никогда не будет то же, что для его сына, но он все понял.

Карл думал, стоит ли рассказать об этом маме. Тогда они с Аврил уехали в Сент-Эндрюс на выходные. А они с отцом пошли сначала на матч «Ливерпуль» – «Манчестер юнайтид», потом заехали в Лидс в бар «Моджо», после чего отправились в «Бейзикс». Он рассказал ей обо всем, кроме таблетки. Нет, сейчас, пожалуй, момент не самый подходящий.

Мария смотрела на сына, потягивала кофе. Чего ему надо? У него есть все, о чем они с Дунканом мечтали всю жизнь, свобода от «с девяти до пяти», но он не ценил этого. Может, и ценил, но по-своему. Мария не понимала сына, а может, и не поймет уже никогда. А может, так оно и должно быть. Ей достаточно было понимать, как она его любит.

– Пойдем обратно.

Они сменили Сандру и Билли возле распростертого тела Дункана. Карл снова посмотрел на отца, и на грудь его накатила почти непереносимая тяжесть. Он подождал, пока сойдет первая волна, но этого не произошло, напряжение осталось и давило все время, не давая передышки.

Дункан моргнул и открыл глаза. Мария увидела в них безумный свет его жизненной силы. Она слышала гимн и видела славную победу «Килмарнока», хотя в жизни не была на футбольном матче, а главное, она видела его, каким он всегда был, когда смотрел на нее. Перекошенная, усталая плоть его лица как будто исчезала, когда этот взгляд поглотил ее.

Карл заметил этот момент близости, напомнивший ему о детском ощущении, когда ему казалось, что он лишний, что его присутствие совсем не обязательно. Он откинулся на спинку стула. Это был их момент.

Но Дункан хотел что-то сказать. Мария с ужасом смотрела, как зеленая линия принялась неравномерно подпрыгивать. Он нервничал. Она схватила его руку и пригнулась к нему, чтоб расслышать, как он слабыми толчками воздуха беспокойно выдавил:

– Карл… где Карл?

– Я здесь, папа, – ответил тот, придвигаясь и сжимая отцову руку.

– Как Австралия? – прохрипел Дункан.

– В порядке, – только и мог он сказать.

Психдом какой-то. Как Австралия? Австралия в порядке.

– Мы так редко тебя слышим… мать… мать, бывает, ужасно расстраивается. Ну да ладно… ужасно рад тебя видеть… – Его глаза блеснули теплотой.

Карл кивнул.

– И я тебя, – улыбнулся он.

Простота этих слов больше не казалась ему банальной. Скорее сама изощренность, утонченность, украшательство и постоянные поиски глубины казались теперь постылым притворством. Они были рады просто побыть вместе.

Обиженные в ауте

Джус Терри повернул голову и взглянул мельком на другую сторону Далри-роуд. Рэб Биррелл все еще преследовал его, но дистанцию держал. Скроив надменную физию, Терри отвернулся и продолжил свой путь. Такси проносились мимо, не обращая внимания на его вытянутую руку.

Ну, хотя б от коровы американской отвязался. Она рубанулась в гостинице, сказала, что утром позвонит. Гнала что-то про Эдинбург, что собирается остаться здесь на какое-то время. Бред, улетит на рассвете, с первым же самолетом.

Мимо то и дело проходили на автопилоте поддатые мужички. Терри с радостью заметил, что навстречу студентику Бирреллу направляется парочка непростых пацанов. Может, сунут ему в рыло ни за что, как часто случается на улицах шотландских городов, когда рабочая молодежь месит себе подобных без разбора. Не выгоды ради и даже не для укрепления репутации крутого мачо, а так просто, для протокола. Дичь. Но если они примутся за него всерьез, что он будет делать? Придется за мудака вписаться. Но пусть сначала залепят ему пару раз хорошенько. Нет, Биррелл их знает. Даже руки жмут. Постояли, потрепались немного и разошлись по своим дорожкам. Рэб продолжил преследование Терри.

Из кармана пилота коричневой кожи Рэб Биррелл достал мобильный. Включил, набрал номера компаний такси, которые знал наизусть. Обе линии были заняты. Положил телефон обратно в карман. Рэб не умел поддерживать в себе огонь гнева, и сложившаяся ситуация смущала его, превозмогая обиду. Он стал переходить дорогу и остановился посередине на белой разметке нейтральной полосы.

– Да ладно уже, Терри, дружище…

Терри остановился и указал пальцем на Рэба.

– Даже не думай, что я пущу тебя к себе. Иди домой, Биррелл!

Рэб замялся посреди дороги:

– Я ж тебе говорю, заберу Шарлин, тогда пойду.

Да кто он такой, недоумевал Терри. Вот гондон, чуть жизни меня не лишил и думает, что все путем, что так и надо.

– Не-а. Дуй обратно на свою сторону, – простонал Терри, приглаживая волосы.

– Терри, это просто детский сад какой-то! Хватит! – Рэб сделал шаг вперед.

– ПИЗДУЙ НА СВОЮ СТОРОНУ, БИРРЕЛЛ! – заорал Терри и принял боевую стойку. – Иди на хуй отсюда!

Рэб разразился недовольными междометиями, воздел очи к небу и пошел на свою сторону. Навстречу шли два мужика, и на этот раз по Терриной стороне. Они были в кожаных пиджаках и облегающих штанах. Волосы короткие, у одного – выдающиеся усы. Терри не замечал их, пока не подошел практически вплотную.

– Поцапались? – пролепетал безусый. – Этот тоже не подарок, – указал он на своего дружка.

– Чтоооо?

– Простите, я, кажется, ошибся.

– И нефигово, – рявкнул Терри и прошел мимо, но притормозил и засмеялся.

Как это смотрится со стороны: они с Рэбом идут по разным сторонам и переругиваются через дорогу. Он, конечно, сдурил, но совсем недавно он висел вверх тормашками и смотрел в лицо смерти. Он еще не отошел. А Биррелл хочет, чтоб он вел себя, будто все путем.

Еще одно такси прошуршало мимо. Водила еще и рожу скорчил и угрюмо повертел головой. Тут он услышал, как на другой стороне улицы остановилась машина. В такси уже забирался Биррелл. Терри стал переходить, но машина рванула, а он остался. На заднем сиденье удаляющегося таксо наглый Биррелл подмигивал ему и показывал кукиш.

– СУЧЬЯ БИРРЕЛЛОВСКАЯ ПОРОДА! – заорал Терри небесам, как будто обращаясь к высшей силе.

Рэб похихикал и попросил водителя развернуться. Машина притормозила, Рэб открыл перед Терри дверь. Тот смотрел на него с укором.

– Ты едешь?

Терри устало уселся в машину и большую часть пути упорно молчал. Когда они переехали Кросс, Рэб стал смеяться. Терри держался, сколько мог, но в итоге тоже загоготал.

Когда они пришли, Лиза смотрела телик, Шарлин спала на диване.

– Ну как, уложили Кэт без приключений?

– Да, – ответил Терри.

Лиза посмотрела на их потрепанные лица: у Терри заплыл глаз, у Рэба кровь на куртке, губа распухла.

– Вы че, подрались?

Парни переглянулись.

– Да так, встретили по дороге обуревших каких-то, – сказал Терри.

Она подошла к Терри.

– Да на тебя смотреть страшно, – сказала она и обвила его шею руками.

– Ты б видела, что мы с теми сделали, – ответил он и мельком глянул на Рэба.

Рэб не хотел будить Шарлин, он подлег к ней и обнял. Она на секунду открыла глаза, поняла, что это он, замурлыкала и обняла его покрепче. Рэб был изнурен и быстро провалился в сон.

Сначала Терри и Лизу еще слегка подпирало, потом они стали подрубаться, сидя напротив камина, и вскоре оба задремали.

Резкий, настойчивый звонок разбудил всех. Это был мобильный Рэба.

Терри взбесился. Ну что за мудило, не мог отключить эту гопницкую игрушку? Рэб попытался выловить телефон из кармана, не потревожив Шарлин. Сделать это было невозможно, телефон выскочил и упал на пол. Рэб подполз к нему и ответил.

– Але… Билли… Что?… Нет… Шутишь.

Терри уже собирался разнести Рэба за включенный мобильный, но разговор с Билли заинтриговал его.

– Если он звонит в такую рань, чтоб извиниться за свое поведение, пошли его на хуй!

Рэб не обратил на Терри внимания, он слушал своего брата.

– Так… – повторил Рэб несколько раз и повесил трубку. Он посмотрел на Терри.

– Ты не поверишь. Вернулся Карл Юарт, а отец его в больнице.

– Дункан? – спросил Терри с неподдельной тревогой. Тот ему всегда нравился.

В голове застучало. Карл вернулся. Ебнуться. Карл. Репа разрывалась от мыслей. Он чувствовал что-то неладное. И друг нуждается в его помощи. Карл. Терри поднялся, оставив оплывшую Лизу на полу. Некрасиво, конечно, вот так вот бросать телочку, тем более что она составляла важнейший компонент в его системе «Семи „П“ для лечения бодуна», о которой он решил рано или поздно написать книгу. Лечение следовало принимать в следующем порядке: поебаться, посрать, помыться, побриться, переодеться и пойлом похмелиться. Пойлом называлась отстоявшаяся в кружке пена от светлого, которая в пабе сохранялась с вечера до прихода Терри, с добавлением на два пальца лимонада. Но сейчас он зашел в туалет, быстро принял душ и переоделся.

Когда Терри появился, раскрасневшийся после горячего душа, Лиза подняла голову с ковра и посмотрела на него. Рэб с Шарлин снова коматозили на диване.

– Куда ты собрался? – спросила Лиза.

– Пойду проведаю кореша, – сказал Терри, раздвигая занавески, чтоб впустить дневной свет. Улицы были пустынны, слышалось пение птиц. Он повернулся к Лизе: – Я ненадолго. В спальне нормальная кровать, если хочешь подрубиться, – улыбнулся он. – Я скоро перезвоню. Рэб! – крикнул он.

Рэб скорчился и простонал:

– Что…

– Позаботься о дамах. Я позвоню тебе на мобильный.

Конец

Билли Биррелл немало удивился, увидев, как отмытый, поскобленный и переодетый Джус Терри идет к нему по больничному коридору. Один глаз вышел из орбиты. Это не я, подумал Билли, я ж его в челюсть двинул. Наверное, уже после напросился.

– Терри, – немного виноватым примирительным тоном сказал Билли.

– Они там, да? – Терри глянул на палату.

– Да, но я б их сейчас не трогал. Дункану уже недолго осталось. Моя мама только что ушла, но я их дождусь, – объяснил Билли. – Ты уже вряд ли сможешь чем-нибудь помочь, дружище.

Ну конечно, ты-то как собираешься им помочь, еб твою, вернешь старикашку из царства мертвых? Вот Биррелл, чопорное рыло, опять строит из себя благодетеля.

– Я тоже дождусь. – Терри шмыгнул носом. – Карл мне тоже не чужой.

Билли пожал плечами, как бы говоря, да ради бога.

Терри вспомнил, что Билли был куда менее чувствителен, чем его брат, и завести или застыдить его так же легко не получится. По-настоящему задеть его могло только неприкрытое хамство, прямое оскорбление, но в этом случае есть серьезный риск схлопотать по роже, о чем ему совсем недавно напомнили.

Билли думал примерно о том же.

– Прости, что пришлось тебя ударить, но ты первый начал. Ты не оставил мне выбора.

Ты не оставил мне выбора. Только послушать его – это пиздец, он че, решил, что он уже в Голливуде? Да бог с ним, у Карла отец помирает. Не время офигевать. Терри протянул руку.

– Все по чесноку, Билли, прости, что вел себя как мудак, сам понимаешь, без задней мысли.

Билли ни слову не поверил, но сейчас не время в этом дерьме копаться. Он крепко пожал Терри руку. Когда они расцепились, наступило неловкое молчание.

– Сестрички есть хорошенькие? – спросил Терри.

– Было, парочка.

Терри вытянул шею и заглянул в палату.

– Это Юарт там? Все такой же тощий.

– Да, он не сильно изменился, – согласился Билли.

За плечом сына Мария видела Билли Биррелла и Терри Лоусона, его старых друзей. Они стояли в коридоре возле палаты.

Дункан снова попытался что-то сказать, и Мария с Карлом пригнулись поближе.

– Не забывай про десять правил, – прохрипел он, сжимая Карлу руку.

Карл Юарт посмотрел на то, что осталось от его отца, на развалины под одеялом. Да, тебе-то эти правила сослужили службу, подумал он. Но как только эта мысль оформилась в его голове, ее захлестнуло мощной волной, которая поднялась от сердца и остановилась в районе верхнего нёба. Слова посыпались из него, как шары золотого света. И слова эти были:

– Конечно, пап, не забуду.

Когда Дункан умер, они по очереди обняли его тело, тихо плача и стеная. Внутри у них все болело от неспособности в это поверить и горечи потери, которую смягчала лишь мысль о том, что страданиям его пришел конец.

Терри и Билли печально застыли у дверей, ожидая, когда они могут понадобиться.

Терри заметил рыжую медсестру, и его воспаленное сознание сконцентрировалось на ее лобковых волосах. Воображение рисовало ему собственный череп, в котором из серого вещества вились шелковистые рыжеватые локоны. У женщины было милое веснушчатое лицо, и она улыбнулась ему, отчего Террино сердце потекло, как мед из кувшина. Вот то, что ему нужно, думал он, четкая телочка, чтоб присматривала за ним. Одна такая и одна, как малышка Лиза, чтоб повеселей да поборзее. Одной-то уж точно не обойдешься. Вот бы вписались две телочки, и чтоб они и друг другу нравились. Он бы зажил тогда, как тот деятель из старинного сериала «Мужчина в доме». Но тогда у телочек должны быть лесбийские наклонности. Но не слишком, чтоб про самого не забыли, размышлял он, слегка подшкуривая свою мечту.

– Как Ивон? – спросил Билли.

– Все замужем за этим Пертом. Он такой фанат «Сент-Джонстона», повсюду за ними ездит. Дети растут, уже большие.

– Сам-то встречаешься с кем-нибудь?

– Ты ж знаешь, как у меня с этим делом, – улыбнулся Терри, и Билли безучастно кивнул ему в ответ, – а ты?

– Да вот жил пару лет с одной француженкой. Она вернулась в Ниццу на Рождество. Роман на расстоянии. Ничего хорошего.

Так они разговаривали, пока не решили, что пришло время войти к Карлу и Марии. Билли положил руку на плечо Марии, Терри – Карлу.

– Карл, – позвал он.

– Терри.

– Вы скажите, что будете делать, – прошептал Билли Марии. – Хорошо? Мы можем уйти или остаться.

– Ты поезжай, сынок, а я пока останусь, – ответила она.

Карл почувствовал укол ревности. Билли делал то, что должен делать он, говорил то, что он должен был сказать. Билли не был болтлив, но если что и говорил, то обычно – в точку. Умение вовремя заткнуться – талант великий и неоценимый. Карл мог прогнать на любую тему, но иногда, особенно в такие моменты, прогоны не канали. Тогда своевременно вступали такие, как Билли, у которых все четко.

– Нет, мы будем рядом. Пока вы не соберетесь. Торопиться некуда, – сказал он маме Карла.

Они еще долго сидели после того, как зеленая линия перестала колебаться. Они понимали, что Дункана там уже не было. Но они все же не торопились уходить, вдруг он вернется.

Билли позвонил сестре Марии Аврил и своей маме. Потом отвез их всех к Сандре. Женщины сели с Марией, парни вышли прогуляться, шли без цели, пока не оказались в парке.

Карл взглянул на серое небо и затрясся без слез в жестоких конвульсивных рыданиях. Билли с Терри переглянулись. Им было неловко, не из-за Карла, а за него. Он же все-таки пацан, как-никак.

Однако смерть Дункана что-то протянула между ними. Нечто такое, вроде последнего шанса, и даже Карл, несмотря на горе, почувствовал это. Он вроде как пытался успокоиться, восстановить дыхание, сказать что-то.

Рядом мальчишки лет по десять играли в футбол. Билли вспомнил, как они так же вот играли. Время, подумал он, сначала разрывает тебя на части, потом обращает в камень и потом уже откалывает по кусочку. Ветер доносил кисло-сладкий аромат свежескошенной травы. Газонокосилки по ходу накосили дерьма собачьего не меньше, вскрыли подсохшие залежи. Мальчишки кидались травой, запихивали друг другу за шиворот, ровно как они когда-то, даже не задумываясь о том, что можно измазаться в собачьих испражнениях.

Билли посмотрел в угол парка, туда, где за стенкой происходили все бои, разрешались конфликты, вспыхнувшие на школьной площадке или во дворе. Там он несколько раз поколачивал Брайана Топси, Мопси, приятеля Карла. Борзый пацан. Не умел останавливаться, его побьют, а он все лезет. Не отставал. Такая тактика часто давала плоды: он знал нескольких пацанов, которые вдували Топси, но на второй или третий раз капитулировали, просто чтобы жить спокойно. Денни Фрост, например. Несколько раз избивал Топси до полусмерти, но так утомился от нескончаемых атак и заводок, что в итоге просто лег.

А вот Билли было пофиг: если Топси так хочется, он будет надирать ему задницу хоть каждый день до конца жизни. После третьего раза Топси хватило ума сообразить, что долгосрочный эффект, который оказывали ботинки «Доктор Мартенс» на клетки головного мозга, может оказаться губительным для будущего экономического и социального роста. Да, борзый был пацан, вспоминал Билли со смешанным чувством восхищения и гадливости.

Терри втянул сырую вонь, и затхлые испарения обложили горло, окутали легкие. Алкогольно-кокаиновое пиршество подкосило иммунную систему, которая заработала на самых низких оборотах, и ему казалось, что он прямо-таки чувствует, как туберкулезная палочка размножается в его легких.

Серятина в душу лезет, однажды сказал ему Голли. Не в первый раз, а когда отсидел полтора года в Саутоне. По выходе Голли сказал, что чувствует, будто часть его серого вещества превратилась в кусок шлакобетона. Терри подумал о себе; да, и в его каштановых зарослях на висках проступило несколько седых волос.

Серятина лезет в душу.

Спальный район, коробки муниципальных домов, биржа труда, фабрика, тюрьма. Все вместе это создавало атмосферу затхлости и безнадеги, которая, если ей поддаться, вытянет из тебя все жизненные соки. В свое время Терри чувствовал в себе силы отчаянно сопротивляться, когда его социальный арсенал был достаточно богат, чтобы простреливать в серой завесе большие «техниколорные» дыры. Тогда он был Джусом Терри, борзым пацаном, ценителем мохнатки и мог выделывать фортели на тонком льду не хуже, чем Торвилл и Дин. Но протест, борьба за выживание – это для молодых. Он был знаком с пацанами из тусовки молодняка, которые относились к нему с тем же нежным презрением, каким он в свое время награждал Алека Почту.

Теперь лед таял, и Терри быстро погружался в воду.

Сливался с серятиной.

Люси рассказала ему, что у их сына проблемы в школе. Весь в отца… невысказанная претензия читалась по губам. Он вспомнил отца, который был для него таким же чужим, как он для своего сына. Терри мучила зрелая мысль, что по большому счету он не способен сделать ничего, чтобы усилить положительное влияние на жизнь своего ребенка.

Но все же попробовать следует.

У Джейсона был хотя бы он, жалкий хмырь. У Жаклин вот Голли нет.

Карл понемногу восстановил дыхание. Сладкий воздух смешивался с каким-то странным запахом, который был знаком ему ранее. Парк как будто тот же, а что-то вроде изменилось.

Взгляд Терри искал подтверждения. Билли крепко задумался, как будто нащупывая ход. Он посмотрел на Карла, тот кивнул.

Билли заговорил медленно, взвешивая каждое слово, уставившись на битое стекло и красную банку на земле.

– Вот что интересно, – начал он, как адвокат какой-то, – когда все стало известно, Дойл пришел ко мне в спортзал. Мы сели в машину. Он сказал мне: мой друг теперь разговаривает, как далек. Твоему другу повезло, что он помер. А на этом предлагаю остановиться. – Билли сурово посмотрел на Карла, потом на Терри, потом снова на Карла. – Скажи мне, Карл, ты был тем вечером у Макмюррея?

– То есть – вместе с Голли? – спросил Карл. Он вспомнил похороны. Билли тогда что-то говорил об этом.

Билли кивнул.

– Нет. Я и не знал, что Макмюррея уделали на тех выходных. Я-то думал, мы так, побухтеть собрались, я не знал, что Голли натворил.

Внутри у Терри все содрогнулось. Он не верил, что исповедь приносит душевное облегчение. Еще с детства часы, проведенные на допросах в полицейских участках, научили его тому, что лучшая линия поведения – это рот на замок. Когда ты связываешься с властями – шансов у тебя мало, у них все козыри на руках. Единственный способ – засылать всех на хуй, и то только если они попытаются выбить из тебя показания.

Но тут другое дело. Мозаика обстоятельств смерти Голли начинала складываться. Голова у Терри кипела.

Он посмотрел на Карла, потом на Билли и тихо сказал:

– К Полмонту той ночью с Голли ходил я.

Билли бросил взгляд на Карла, потом оба уставились на Терри.

Терри прочистил горло и продолжил:

– Я не знал, что он сначала обратился к тебе, Билли. Наверно, когда ты посоветовал ему оставить эту затею, он позвонил мне. Мы с ним пошли выпить, и я попытался его отговорить. Мы выпили всего по паре кружек в «Снопе пшеницы», но я понял, что Голли уже решился на конфликт с Макмюрреем. Мне нужно было быть там, потому что…

– Ты хотел поддержать друга, – закончил за него Карл и холодно посмотрел на Билли.

– Поддержать друга? Ха! – Терри горько засмеялся, и на глазах навернулись слезы. – Да я своему другу на голову насрал!

– Что ты мелешь, Терри? – заорал Карл. – Ты пошел туда, чтоб поддержать его!

– Заткнись, Карл, вернись на землю! Я пошел туда, чтобы знать, о чем они там будут говорить, потому что… потому что не хотел, чтоб Макмюррей кое-что говорил Голли… если б он ему рассказал… я бы этого не перенес.

– Сука… ты сука такая… – зашипел Билли.

Карл положил ему руку на плечо:

– Успокойся, Билли, послушай Терри.

– Между нами с Гейл кое-что было, – Терри закашлялся, – и расстались они с Макмюрреем из-за меня… но вся эта история тянулась уже много лет. Я не хотел, чтоб Голли знал об этом. Он был мне другом!

– Ты бы лучше вспомнил об этом, когда прилаживал его жене, как только он отвернется, ебаный ты гондон, – выплюнул Билли.

Терри поднял глаза к небу. Ему явно было очень не по себе.

– Не перебивай, – взмолился Карл. – Терри, продолжай.

Но остановить Терри сейчас было бы то же, что попытаться засунуть выдавленную пасту обратно в тюбик.

– Голли взял с собой арбалет в черном мешке для мусора. Он решил хуйнуть Макмюррея, то есть реально прикончить. Такое было впечатление, будто ему уже все пофиг. И что терять ему нечего.

Карл прикусил язык. Он сказал Голли, что никогда и никому не скажет про СПИД.

– Да, – хрипел Терри, – Голли сильно изменился. Что-то в нем сломалось… Помните Мюнхен? Так вот, в тот вечер он совсем схужел, просто с катушек съехал. – Он постучал пальцем по голове. – У него получалось, что Макмюррей забрал у него свободу, жену, ребенка. Из-за него он ранил свою девочку. Я пытался его отговорить, – уже скулил Терри, – но знаете что? Знаете, что я за человек? Какая-то часть меня решила, что если он пойдет и уложит Макмюррея, так и заябись. Вот вам и результат.

Билли отвернулся.

Терри сжал зубы. Он впился ногтями в зеленую краску парковой скамейки и процарапал кривые борозды.

– Помните, в каком он был тогда настроении? Что у него творилось с психикой? Мы, тупоголовые, все потешались, бухали, а наш малыш несчастный мучился… из-за меня.

Карл закрыл глаза и поднял руку.

– Из-за Полмонта, Терри. Она не к тебе от него ушла, а к Полмонту. Не забывай. Ты поступил плохо, но ушла она не оттого, что ты ее пялил. Она предпочла Полмонта.

– Правда, Терри, имей это в виду, – сказал Билли, не смотря на него, поднял руку и оттянул рукав. – А что произошло там?

– Прикол в том, – начал Терри, – что мы думали, придется ломать дверь. Но Полмонт сразу открыл и пригласил нас войти. Он пошел вглубь квартиры, как будто ждал нас: «А, это вы, – сказал, – заползайте». Мы, такие, переглянулись. Я-то думал, там будут Дойлы, был готов к ловушке. К засаде, типа, бля, пиздец. Голли, типа, замер. Я взял у него мусорный мешок. Дай-ка сюда, говорю. Но Полмонт… э, Макмюррей то бишь, сидел на кухне один, варил кофе. Спокойный как слон. Даже не спокойный – со всем, типа, смирившийся. «Хорошо, что вы зашли, – сказал он, – пора уже нам во всем разобраться», – а сам смотрит больше на меня, чем на Голли.

Терри сглотнул.

– Голли посмотрел на меня в смятении. Он ждал совсем другого приема. Больше того, я и сам был удивлен. Пересрался. Чувствовал себя виноватым, но больше того я боялся, что Голли возненавидит меня, что мы больше не будем друзьями. А он уже стал просекать: что-то здесь нечисто. Потом Макмюррей посмотрел на него: «Ты отсидел за то, что сделал я, и не сдал меня, – сказал он Голли, – потом я стал крутить с твоей телкой…» Голли смотрел на него, стоял и пялился в шоке. Этот упырь говорил его словами, спер у него готовый приговор. Однако Полмонт не злорадствовал, наоборот – как будто пытался объяснить. А вот я, я не хотел, чтоб он что-то там объяснял. Я хотел, чтоб он заткнулся. Но он стал плести Голли что-то про свою мать, рассказывал про ту ночь после «Облаков». Он сказал, что незадолго до того мама его померла. От рака. Ей было всего тридцать восемь. Понимаете – мне на будущий год столько же стукнет. А он все говорил и говорил. Что он просто свихнулся. Что не контролировал себя. Что ему было на всех насрать… что он был совсем еще молодой… Наконец заговорил Голли: «Я отсидел за тебя. Моя баба, моя дочка с тобой!» – взвизгнул он, как от боли. «Баба твоя больше не со мной. Она ушла. Забрала ребенка», – сказал Полмонт и смотрит прямо на меня. А Голли такой: «Что ты мелешь?..» А я тряхнул мешком: «Да пиздит он все, Голли. Пиздит! Урой его, на хуй!» Полмонт на меня ноль внимания, повернулся к Голли и говорит: «Я любил ее. Она, конечно, корова, но я ее люблю. До сих пор. И малышку я тоже полюбил. Она такое чудо. Я люблю ее, как свою…» Тут Голли разъярился. «Она не твоя!» Он сделал шаг вперед.

Терри замолчал и с трудом сглотнул. Карл стал подрагивать и сжал голову руками. Билли смотрел не столько на Терри, сколько ему внутрь, стараясь разглядеть душу, узнать правду.

Терри глубоко вздохнул. Руки его дрожали.

– На это Полмонту было что ответить, и я знаю, что он собирался сказать Голли в моем присутствии. А может, и нет, не знаю! Я не знаю! Не знаю, хотел я напугать его, чтоб он заткнулся, или это вышло случайно, но я направил на него арбалет и нащупал курок. Может, оно само сработало, или это я выстрелил, я до сих пор не уверен, хотел я этого или нет, я и надавил-то слегка.

Билли пытался разобраться. Что Макмюррей хотел сказать Голли? Что Терри увел от него Гейл. Ну конечно. Или что Терри все эти годы ей присовывал. Когда они женились, свидетелем был Карл. Билли помнил его тост. Он сказал, что свидетелем должен был быть Терри, потому что именно он познакомил Голли с Гейл. Терри.

Еще Купидоном его называл.

– Уф, ебаный рот. – Терри глубоко вздохнул и продолжил тихо, поскуливая: – Стрела просвистела и, прорвав мешок, попала ему прямо в шею. Он не закричал, просто отшатнулся и издал булькающий звук. Голли отступил назад. Полмонт схватился за горло, потом упал на колени. Кровь закапала на линолеум. Голли был в шоке. Я схватил его за руку и вытолкал из квартиры. Мы пошли по улице. Я вытер арбалет начисто, разломал на хрен и выкинул в залив на Галлейне.

Джус Терри Лоусон замолк, почувствовав, как при упоминании Галлейна слабая улыбка заиграла на его губах. Он мельком взглянул на Билли, лицо которого по-прежнему ничего не выражало. Терри продолжил:

– На обратном пути мы остановились, и Голли вызвал Полмонту «скорую». Он спас ему жизнь. Голли! Голли его пожалел! Все думали, что это он пристрелил Полмонта, но это сделал я! Я! А он-то как раз жизнь ему спас. Я бы оставил его истекать кровью. Стрела пробила ему кадык, но позвоночник, сонную артерию и яремную вену не тронула. Но по мне, так лучше б он захлебнулся в собственной крови! Приехала «скорая», увезла его в реанимацию, сделали ему срочную операцию. Гортань была повреждена, и ему вставили такую электроприблуду, которую ему приходится нажимать, когда надо что-то сказать. Но он молчал, не сдал меня. После смерти Голли я уж решил, что точно сдаст.

Карл посмотрел на Терри.

– Как бы он тебя сдал, он же и говорить-то не мог ни фига. – Он выдавил странный смешок.

Впрочем, Терри это настроения не улучшило.

– Голли прыгнул, потому что знал про нас с Гейл… и обвинение в нападении на Полмонта он унес с собой в могилу, чтобы Дойлы до меня не докапывались… я пристрелил Полмонта, я убил Голли!

Только Карл знал, что Голли был ВИЧ-инфицирован. Голли заставил его поклясться, что он никому не скажет. Но он бы понял. Карл был уверен, что Голли бы его понял.

– Слушай, Терри, и ты тоже, Билли. Я должен сказать вам что-то важное. У Голли был ВИЧ. Герыч. Он вмазывался с Матти Коннелом и другими наркотами из Лейта, многие из них давно уже померли.

– Беспредел, это ж… – Билли с трудом переваривал это известие.

Терри молчал.

– Он вписался в это дерьмо только из-за этой истории с Гейл, Полмонтом и дочуркой, – сказал Карл и, повысив голос, добавил: – Терри, мать твою, ты меня слушаешь?

– Да, – смиренно отвечал Терри.

– Так что это все-таки Полмонт пустил его под откос, отправив несчастного за решетку, – продолжил Карл, глаза его покраснели. – Конечно, его тоже жаль, умерла мама, я его понимаю, особенно сейчас, когда… мой отец. Но минус на минус не дает плюс, он не имел права так поступать с Голли.

Билли взъерошил Террины кудри.

– Прости, что приплющил тебя, старик.

Это произвело на Терри сильное впечатление, пробив даже броню его уныния. Но ведь теперь, думал Терри, я и не знаю его толком. Мы сто лет не виделись. Поди узнай, кто как изменился.

– Ты все правильно сделал, – добавил Билли, – может, и не из лучших побуждений, но ты все-таки поступил как надо, ты за него вписался и сделал то, что, по сути, должен был сделать я.

– Нет, – Терри завертел головой, – если б я остановил его, он бы по сей день был с нами…

– Или я, ведь он меня первого попросил, – сказал Билли.

– Да бред собачий, – встрял Карл, – это бы ничего не изменило. Голли решил уйти из-за того, что произошло между ним, Полмонтом и Гейл. Он так и не узнал о вас с Гейл, и у тебя хватило совести постараться избавить его от этого. Ты рисковал нешуточно схлопотать от Дойлов и получить реальный срок, а то и чего похуже только ради того, чтоб Голли ничего не узнал. Но ВИЧ был для него последней каплей. Он бы порешил себя в любом случае.

– И все началось с того, что Полмонт порезал того парня, – заметил Билли.

– Ну, так можно далеко зайти. А зачем Голли притащил перо в «Облака»?

– Это все я. Все оттого, что я свою шнягу не могу в штанах удержать, – терзался Терри.

Карл улыбнулся.

– Послушай, Терри, вы с Гейл – гиганты секса. Велика беда. Людей от ебли не удержишь. Так всегда было, так и будет. Этого невозможно избежать. А вот не ебать себе голову – можно попробовать. Голли сбросился, потому что у него был вирус. Это его выбор. Я бы так не поступил, но это его решение.

Все из-за Полмонта, думал Карл. Он вспомнил отца, о том, какое влияние он оказывал на Голли, пока тот рос. Все те же правила: никогда не сдавай. Нет, это на фиг. Но в том-то и основная проблема морального кодекса: чтоб он работал, его должны соблюдать все. Если кто-то будет отлынивать и это сойдет ему с рук, обрушится вся конструкция.

Билли вспоминал ту историю с Дойлами и медной проволокой. Как несколько недель спустя Дойл попросил Голли пойти с ними на футбол и как малыш загорелся, как ему хотелось произвести впечатление. И как потом все продолжилось в «Облаках», когда Дойл бился с тем парнем. И что из этого вышло? Все это? Или нет? Не может ведь жизнь быть цепочкой неразрешимых загадок. Должны же быть и ответы, полагаются ответы, блядь.

Карлу Юарту мир казался жестоким и непонятным, впрочем, как и всегда. Цивилизация неспособна вырвать дикость с корнем, она просто смягчает ее, делает ее проявления менее зловещими и показными. Вопиющая несправедливость никуда не подевалась, и единственное, на что сподобилось общество, – это невнятные толкования причинно-следственных отношений, которые прячут ее за дымовой завесой вранья и мелочности. Мысли толпились, окончательно загоняя его изнуренное сознание, и зависали где-то между ясностью и полным мраком.

Билли нужно было позвонить Фабьен в Ниццу. На следующей неделе он собирался отправиться туда, релакснуть немного на Лазурном Берегу. Он совсем заработался, слишком много на себя взял. Рано или поздно он избавится от Гилфилана и Пауэра, он всегда к этому стремился и в достижении своей цели не знал отдыха. Но когда он видел, что стало с Дунканом Юартом, или думал о том, что годы делают с его родителями, то понимал – жизнь слишком коротка.

– Как твоя… э, щитовидка? – спросил Карл.

– Нормально, только приходится тироксин принимать. Иногда я забываю и принимаю больше нормы, и такое ощущение, будто спида нанюхался.

Терри хотел о многом их расспросить. Рэб говорил, что у Билли французская телочка. У Карла девчонка в Австралии, новозеландка. Ему хотелось разузнать про них. О стольком надо еще переговорить. К Лизе он вернется попозже. Как здорово снова увидеть Карла, пусть даже при таких мрачных обстоятельствах, как смерть старика Дункана.

А как он гнал на Карла после смерти Голли. Он неправильно его понял, решил, что Карл хочет разрулить все, типа, «давайте съедим по таблетке и расскажем друг другу, как мы любили Голли и как нам будет его не хватать». Думал, что он готов обесценить память друга. Но он был не прав. Конечно.

Карл думал о том же. Память о Голли то наплывала, то выплывала из реальности, как будто сам он летел на самолете. Он с болезненным чувством видел в этом знак приближающейся смерти. Он видел ее в глазах отца. Он притормозит с наркотиками и войдет в форму. Он уже мужчина средних лет, полжизни за спиной, не мальчик уже.

– Могу я предложить вам выпить? – спросил Терри.

Билли взглянул на Карла, чуть приподняв бровь.

– Ну, если только пива пару кружек. Я дико устал, и к тому же надо к маме вернуться поскорее, – сказал Карл.

– Моя матушка с ней и тетя Аврил, какое-то время можешь не беспокоиться, – урезонил Билли.

– «Сноп пшеницы»? – предложил Терри. Они кивнули. Он посмотрел на Билли: – А знаешь, Билли, ты больше не говоришь «жесть». Раньше через слово шпарил.

Билли поразмыслил, потом покачал головой:

– Не помню, чтоб я так говорил. Я часто говорил «беспредел». Да и теперь.

Они вопросительно посмотрели на Карла. Тот пожал плечами:

– Не помню, чтоб мы так говорили. Билли иногда говорил «край», это помню.

– Может, я это и имел в виду.

Трое мужчин прошли через парк, трое мужчин среднего возраста. Один из них был полноват, другой мускулистый, атлетического сложения, третий – тощ, и одежда его кому-то показалась бы молодежной не по возрасту. Они особо не разговаривали, но производили впечатление людей, близких между собой.

Реприза 2002: Золотой век

Карл потянул за выдвигающуюся полочку, из-под микшерского пульта выскользнула клавиатура. Его пальцы пролетели по клавишам раз, другой, третий, внося в мелодию легкие, но существенные вариации. Он заметил, как в комнату зашла Хелена. Будь он не так поглощен работой, он засек бы Джуса Терри, что шел за ней следом, и сердце его упало бы. Терри тяжело бухнулся на угловой диван, зычно заохал, беспардонно оглядываясь по сторонам, потянулся, и, когда члены его растянулись до предела, рык достиг оргазмических масштабов. Довольный собой, он принялся листать подборку газет и музыкальных журналов.

– Я вас не побеспокою, босс, – сказал он, подмигнув.

Карл успел поймать извиняющийся взгляд Хелены, которая тихо, по-кошачьи, вышла из комнаты. Именно этого он и боялся, когда решил вернуться в Эдинбург и устроить студию в собственном доме. Просто вокзал какой-то, а Терри вообще будто прописался на этом гребаном диване.

– Флюиды творчества, все такое, – продолжил Терри, – хуже некуда, когда приходит какой-нибудь упырь и давай по ушам ездить.

– Это точно, – заметил Карл, ставя законченный синтезаторный рифф в петлю.

– И все ж таки вот что я тебе скажу, Карл, эта Соня – четкая телочка, совсем меня извела. Юлит чертовка не меньше моего. Да пора уже от всего этого подальше держаться. Надо по-диверсионному: нахватил, присунул и делай ноги. Как в спецназе, – объяснил он и с деланым благородным акцентом добавил: – Ведь сколько наших добрых товарищей не вернулось оттуда.

– Хмм, – промычал Карл, почти полностью погружаясь в музыку, едва разбирая, что там мелет Терри.

Для кого-то молчание – золото, однако Терри считал пустой эфир бессмысленным расточительством. Пролистав «Скотсман», он возобновил борьбу:

– Знаешь что, Карл, этот юбилей королевы мне уже действует на нервы, только о нем и слышно.

– Ну, – рассеянно отвечал Карл. Он уперся каблуками в ковер и подкатил на своем кожаном кресле к вертушкам, чтоб поставить старинную семидюймовку северного соула. Потом перегнулся к огромному микшеру и компьютеру, закольцевал только что снятый сэмпл и ловким движением мыши обрезал линию баса.

Музыку перекрыл резкий скачкообразный звонок. Терри выхватил свой мобильный.

– Соня! Как дела, дорогая! Знаешь, а я ведь только собирался тебе позвонить. Мысли великих движутся в одном направлении. – Он посмотрел на Карла и закатил глаза. – В восемь – самое то. Ну конечно буду! Да, имеется. Сорок два фунта. Кусается, однако. Увидимся. Чао, куколка!

Терри стал читать рецензию в музыкальном журнале.

N-SIGN: Gimme Love (Last Furlong)

Со времени неожиданного и яркого возвращения N-SIGN его преследует исключительный успех. В прошлом году плодом неожиданного союза с мейнстримовой поп-дивой Катрин Джойнер стал новый гимн Ибицы «Legs on Sex», за которым последовал альбом «Cannin It», занявший ведущие строчки хит-парадов. Новый сингл обнаруживает более задушевные настроения автора, однако устоять под это творение пропавшего-без-вести-предположительно-в-наркотических-дебрях мастера грува нет никакой возможности. Вердикт: мега; ноги сами вынесут вас на танцпол, а душа встрепенется. 9/10

Да, Карлу крупно повезло, подумал Терри и уже собирался поделиться с ним этой мыслью, как его мобильный снова зазвонил.

– Вильгельм! Да, я здесь с мистером Юартом. Творческие флюиды пропитали все вокруг, сам послушай. – Он вытянул телефон в сторону Карла, а сам принялся издавать оргазмический шум: – Оооох… аааах… у-ла-ла… да, с ним полный порядок. Это точно? Хорошо, я сам ему скажу. – Он повернулся к Карлу: – Рэб на выходных устраивает мальчишник в Амстердаме. Стопудово. Ты сможешь?

– Наверно, – ответил Карл.

– Алло! Что это еще за «наверно»! Давай, еб твою, вписывай, – скомандовал Терри, указывая на большой черный ежедневник, лежащий у Карла на столе.

Карл подтянул ежедневник и нащупал ручку.

– Пятнадцатое, говоришь…

– Да, на четыре дня.

– Мне еще нужно этот трек доделать… – простонал Карл, но все равно проставил в четырех квадратиках МАЛЬЧИШНИК РЭБА, А-ДАМ.

– Харе ныть. Если только работать и ни фига не развлекаться, знаешь, что будет? Уж если Билли смог из своего бара на четыре дня вырваться… Билли? Билли! БИРРЕЛЛ, СУЧАРА! – прокричал Терри в трубку. – Никакого воспитания, взял и повесил трубку опять, гондон!

Карл ухмыльнулся. Новое увлечение Терри мобильной связью стало проклятием для его друзей. Билли овладел наилучшей тактикой. Он просто передавал необходимую информацию и сразу вешал трубку.

– И все же, Карл, ты должен признать, – Терри выпустил авангард, возвращаясь к прерванным размышлениям, – что это я свел тебя с Катрин Джойнер. Я познакомился с ней в «Балморале», пригласил ее выпить, мы подружились.

– Ну да… – согласился Карл.

– Я только это и хотел сказать.

Карл надел на одно ухо наушник. Только это и хотел сказать. Терри. Да это был бы конец света.

Терри пригладил короткий «ежик» на своей голове.

– В том-то и дело, что с той темы все закрутилось-завертелось, ты снова оказался в топе… и после такого хита успех альбому был гарантирован…

Карл снял наушники, два раза кликнул мышкой, чтобы выйти из программы, и повернулся к нему на кресле.

– Да, Терри, дружище, я перед тобой в долгу.

– Ну, – начал Терри, – есть тут кой-какое дельце…

Карл оторвался, втянул в легкие воздух и обхватил себя руками. Дельце. Куда уж нам без дельца кой-какого. Вечная история. Да и слава яйцам.

Примечания

1

«Ты – чудо» (англ.).

2

«В гетто» (англ.).

3

«Подозрительные умы» (англ.).

4

Easter Road и Tynecastle – стадионы в Эдинбурге. Хозяева первого – клуб «Hibernian» (от латинского названия Ирландии, то есть изначально клуб был организован ирландскими католиками), вторым владеет клуб «Hearts» (полностью – «Heart of Midlothian», по названию романа Вальтера Скотта «Сердце Мидлотиана»); оба клуба существуют с середины XIX в.

5

«Glorious Hearts» – гимн футбольной команды «Хартс».

6

Выпущенная в 1956 г. драма Дугласа Серка, экранизация одноименного романа Роберта Уайлдера; в главных ролях Рок Хадсон, Лорен Бэколл, Дороти Мэлоун.

7

«Святой» (1962–1969) – британский детективный сериал с Роджером Муром в роли «благородного разбойника» Саймона Темплара (то есть Саймона-Храмовника); в 1997 г. был выпущен полнометражный римейк с Вэлом Килмером.

8

Твердые пальчики (англ.).

9

Телевизионная передача; отечественный аналог – «Умники и умницы».

10

Первый класс шотландской средней школы соответствует седьмому в российских школах.

11

Доктор, понимавший язык животных, из выпущенного в 1920-х гг. цикла сказок шотландского писателя Хью Лофтинга («Айболит» К. Чуковского – их частичное переложение).

12

Барбара Вудхаус (1910–1988) прославилась как ведущая английской телепрограммы об обучении собак, выходившей с 1980 г.

13

Бенни Хилл (Альфред Готорн Хилл, 1924–1992) – английский комик, в 1955–1989 гг. вел популярную телепрограмму «Шоу Бенни Хилла».

14

Фении – члены тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от британского владычества.

15

Jam tarts – презрительное прозвище болельщиков клуба «Hearts».

16

UDA – Ulster Defence Association – Общество защиты Ольстера – военизированная организация североирландских протестантов, противостоявшая католикам Ирландской республиканской армии.

17

Имеется в виду криминальная драма Майкла Кертиса «Ангелы с грязными лицами» (1938).

18

Боб Монкхаус (1928–2003) – британский актер-комик, телепередачу «Золотой выстрел» вел в 1967–1975 гг.

19

Макс Бигрейвз (р. 1922) – британский комик.

20

Лидер вышеупомянутой группы Clash.

21

Полицейский телесериал, выходил в США в 1975–1979 гг.

22

«Безнадежно предана тебе» (англ.).

23

Выпущенная в 1978 г. экранизация Гордоном Клейзером одноименного мюзикла Джима Джейкобса и Уоррена Кейзи, в главных ролях Джон Траволта и Оливия Ньютон-Джон.

24

«Это современный мир» (англ.).

25

Американский телесериал о частном детективе Джиме Рокфорде, выходил в 1974–1980 гг.

26

Британский детективный сериал, выходил в 1977–1983 гг., отчасти подражал вышеупомянутому сериалу «Старски и Хатч».

27

Тайрон Пауэр (1913–1958) – звезда приключенческих фильмов, третий из четырех известных актеров, носивших это имя.

28

Выходивший в 1969–1973 гг. комедийный телесериал о водителе и кондукторе лондонского автобуса.

29

Выпущенный в 1965 г. знаменитый мюзикл Роберта Уайза с Джулией Эндрюс в главной роли.

30

Игра слов: Home on the Grange – Home on the Range (популярная с конца XIX в. кантри-песня, известна по-русски как «Домой на ранчо»).

31

Дин Мартин (Дино Пол Крочетти, 1917–1995) – актер, комик, популярный певец-баритон.

32

«We’re all sensitive people» – строчка из песни соул-певца Марвина Гея «Let’s Get It On» (1973).

33

Выпущенная в 1980 г. Мартином Скорсезе экранизация автобиографии боксера Джейка Ламотты, в главной роли Роберт де Ниро.

34

Я эдинбуржец (нем., англ.).

35

«Вдали от обезумевшей толпы» (1874) – роман Томаса Гарди.

36

Пол Дэниелс (р. 1938) – популярный фокусник, с 1979 г. вел на Би-би-си свое телешоу.

37

Джон Клиз (р. 1939) – самый высокий «монти-пайтоновец».

38

Германия превыше всего (нем.).

39

Британский телесериал (1975–1979), эксцентричная комедия.

40

«Secret Squirrell» – американский мультсериал (1965–1968).

41

«Вот что я называю музыкой» (англ.).

42

CCS – Capital City Service – организация воинствующих болельщиков футбольного клуба «Hibernian».

43

Довольно безликий шотландский поп-фолк-певец, выступает со второй половины 1950-х гг.

44

Общность, содружество (нем.).

45

CSF – Casual Soccer Firm – организация воинствующих болельщиков футбольного клуба «Hearts».

46

Британский телесериал 1979–1988 гг. по рассказам Роальда Даля.

47

Улыбайся, если чувствуешь себя эротично (англ.).

48

Построенная римлянами в правление императора Адриана (II в.) стена для защиты южной Англии от набегов шотландских племен.

49

Энн Уидкомби (р. 1947) – британский политик-консерватор, дама весьма плотного сложения.

50

Британская поп-певица, в начале 1980-х гг. составляла половину электронного дуэта Yazoo с бывшим клавишником Depeche Mode Винсом Кларком.

51

Духовой инструмент австралийских аборигенов, деревянная трубка длиной 1–1,5 м.

52

Злорадство (нем.).

53

Малькольм Рифкинд (р. 1946) – политик-консерватор из Эдинбурга, занимал ряд важных постов в правительстве Джона Мейджора (министр по делам Шотландии, министр обороны и др.).

54

Строчка из песни Айры Гершвина, исполнявшейся Луи Армстронгом, Фредом Астером и др., иллюстрирует различие между английским и американским произношением.

55

Guitar – Catarrh, то есть катар верхних дыхательных путей; чем не насморк.

56

Хомский, Ноам (р. 1928) – известный американский лингвист и общественный деятель, духовный лидер антиглобализма.

57

Scottish Office – Министерство по делам Шотландии в Эдинбурге.

58

«Элли Макбил» (1997–2002) – американский комедийный телесериал, в главной роли Калиста Флокхарт.

59

«Каменный остров» (англ.).

60

Игра слов: parlourmaid (англ.) – горничная.

61

«Мы терпеть не можем, когда нашим друзьям везет» (англ.).

62

Британский закон 1990-х гг., позволяющий безработным бесплатно учиться в вузах без потери пособия.

63

Игра слов: cocktails (коктейли) – cock tales (истории о хуях).

64

«CC Blooms» – популярный в Эдинбурге гей-клуб; о CCS см. стр. 321.

65

Ср.: «Эммануэль и последние каннибалы» (1977) – итальянский софт-порно-приключенческий фильм. К тому же «старик Кант» (old Kant) созвучен «старой пизде» (old cunt).

66

Далеки – злые роботы из британского фантастического телесериала «Dr. Who» (1963–1989), в настоящее время продолжившегося.

67

Имеется в виду фолк-песня Джимми Уэбба «Wichita Lineman» («Путевой обходчик из Уичиты»), ставшая мегапопулярной в 1968 г. в исполнении Глена Кэмпбелла; когда ее пели в народе, то место действия часто переиначивали.

68

Закон, принятый в 1994 г., расширил права полиции на задержание и личный досмотр, увеличил время задержания без предъявления обвинения, ограничил участие суда присяжных и т. п.

69

Spiral Tribe, Mutoid Waste Co. – объединения бродячих артистов, возникшие в Британии в конце 1980-х гг. на почве любви к анархии и рейв-культуре, устраивали нелегальные вечеринки по всему свету.

70

Дон Кинг (р. 1932) – американский промоутер и популяризатор бокса, прославился в 1970-х гг. организацией боев с участием Мохаммеда Али, телетрансляцию которых смотрели больше миллиарда человек; также известен своим уголовным прошлым и частыми неладами с законом.

Content

Ирвин Уэлш
Клей

1 В районе 70-х: за старшего

Windows ’70

Терри Лоусон

Первый день в школе

Карл Юарт

Производство

Билли Биррелл

Два королевских кровососа

Эндрю Гэллоуэй

За старшего

2 80-е: последний (рыбный) ужин

Windows ’80

Терри Лоусон

Соки

Дядя Алек

Салли и Сид Джеймс

Билли Биррелл

Секс вместо футбола

Судью на мыло

Медная проволока

Эндрю Гэллоуэй

Опоздание

Спортивная жизнь

«Облака»

Солдатская песня (девственника)

«Материалы Рокфорда» или «Профессионалы»

Нет мужчины в доме

Карл Юарт

Половое воспитание

Рассмеши меня (приходи ко мне в гости)

Евреи и неевреи

Выпить и забыться

Дебютный фак

3 Вроде как 90-е: пивная Гитлера

Windows ’90

Билли Биррелл

Холмы

Итальянские воспоминания

Эндрю Гэллоуэй

Подготовка

Кошмар на улице Вязов

Ограничения

Терри Лоусон

Внештатники

Товары отечественного производства

Дом в Грандже

«Сноп пшеницы»

Нижепоясные проблемы, которым нет решения

Свобода выбора

Клубеж

Конкуренция

Карл Юарт

Ich bin ein Edinburgher

Планирование непредвиденных обстоятельств

Крайняя плоть

Вот что называется «тырить»

Мюнхенский пивной фестиваль

Борьба за право тусоваться

4 Приблизительно 2000: фестивальная атмосфера

Windows ’00

Эдинбург, Шотландия Вторник, 23.28

Покидание

Клуб «Фриндж»

Где-то в районе Голубых гор, Новый Южный Уэльс, Австралия Вторник, 19.38

Эдинбург, Шотландия Среда, 11.14

Письмо матери, Алек Почта

«Балморал»

Хер наружу для девчонок

Звукозаписывающая компания

Я знаю, ты используешь меня

Голубые горы, Новый Южный Уэльс, Австралия Среда, 9.14

Эдинбург, Шотландия 15.37

Мразь

Проблема с футболкой

Маркетинговые возможности

Ричард Гир

Голубые горы, Новый Южный Уэльс, Австралия Среда, 1.37

Эдинбург, Шотландия Среда, 20.30

Воспоминания о дискотеке «Волынка»

Голубые горы, Новый Южный Уэльс, Австралия Среда, 7.12

Эдинбург, Шотландия Среда, 20.07

Фотошоп

Городской фольклор

Набухаться, обдолбаться, отдаться

Долгожданная альтернатива разврату и насилию

Дайте мне лекарство

Кролик

Американец в Лейте

Stone Island

Аэропорт Сиднея, Новый Южный Уэльс, Австралия Среда, 23.00

Эдинбург, Шотландия Четверг, 0.41

Горьку ягоду – я одна

Такси

Звезды и сигареты

В полете

Эдинбург, Шотландия 8.26

Наши добропорядочные гости

Аэропорт Бангкока, Таиланд 4.10

Эдинбург, Шотландия 10.17

Молодняк

Дрочилово

Аэропорт Хитроу, Лондон, Англия 18.30

Эдинбург, Шотландия 14.02

«Бизнес-бар»

В бурной речке острова

Глазго, Шотландия 17.27

Эдинбург, Шотландия 18.21

Снимай с нее штаны! Снимай с нее ботинки!

Бабертон-Мейнз

Проскальзывание

Обиженные в ауте

Конец

Реприза 2002: Золотой век

Примечания