Ирвин Уэлш

Альковные секреты шеф-поваров

Irvine Welsh

THE BEDROOM SECRETS OF THE MASTER CHEFS

Copyright © 2006 by Irvine Welsh

All rights reserved

First published as THE BEDROOM SECRETS OF THE MASTER CHEFS

by Jonathan Cape. Jonathan Cape is an imprint of Vintage, a part of the Penguin Random House group of companies.

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

(Иностранная литература. Современная классика).

ISBN 978-5-389-12655-8

Перевод публикуется в новой редакции.

© Н. Красников, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство ИНОСТРАНКА®

***

Душераздирающая баллада, щедро приправленная шотландским туманом и пьяным кельтским обаянием.

The Scotsman

Уэлш неизменно доказывает, что литература – лучший наркотик.

Лев Данилкин

(Афиша)

Уэлш – редкой злокозненности тварь, одна из самых талантливых в мировом масштабе. Его тексты – хорошая, по всем правилам сделанная беллетристика, типичная британская социальная сатира. Только вот с читателем здесь не церемонятся – спички между век вставляют и заставляют смотреть, как автор выскребает души своих героев. Смотреть, сука, сидеть, я сказал! – такая вот ироническая беллетристика.

Константин Мильчин

(TimeOut)

Герои Уэлша определены точно – это те, кто был зачат под Clash, а теперь отвисают под Coldplay. А вину за свое бессмысленное существование они сваливают на родителей – все они, они виноваты. Спали с кем попало, жили как попало, а нам теперь разгребай.

Коммерсантъ Weekly

Пролог

Она пришла танцевать

20 января 1980 года

– Блядь, ну это же Clash! – кричала зеленоволосая девчонка в бетонные глаза вышибалы.

– Ага, – отвечал вышибала, толкая ее обратно к сиденью. – А это кинотеатр.

Это действительно был кинотеатр, респектабельный «Одеон», и охрана всерьез намеревалась пресечь любые танцы. Но когда местная группа Joseph K отыграла первое отделение и на сцене появился во всей красе гвоздь программы с оглушительным хитом «Clash City Rockers»[1], весь зал как один человек ломанулся вперед. Зеленоволосая девчонка воспользовалась смутой и вновь полезла к сцене. Охрана еще какое-то время пыталась бороться с приливом, но вынуждена была капитулировать – где-то в середине программы, между песнями «I Fought the Law»[2] и «(White Man) in Hammersmith Palais»[3].

Толпа растворилась в пульсирующем шуме: передние самозабвенно прыгали на пятачке перед сценой, задние взбирались на сиденья и тоже прыгали. Зеленоволосая девчонка оказалась ближе всех. И скакала, казалось, выше всех. А может, виноваты были зеленые волосы, вздымающиеся в стробоскопическом свете, как изумрудное пламя. Некоторые – их было немного – плевали в музыкантов, и девчонка кричала, чтобы они прекратили: кумир недавно перенес гепатит.

До этого она нечасто бывала в «Одеоне», последний раз – когда показывали «Апокалипсис»; но такого бедлама кинотеатр еще не видел, она могла поклясться. Ее подружка Тина танцевала рядом, в двух шагах, – из девушек лишь они ухитрились подобраться к сцене так близко, что практически чувствовали запах музыкантов.

Прикончив пластиковую бутылку из-под «Айрн-брю», наполненную смесью пива с сидром – «змеиный укус», чумовая вещь! – зеленоволосая девушка смяла ее и бросила под ноги, на липкий ковер. В мозгу шипели веселые пузырьки, алкоголь работал в паре с сульфатом амфетамина: девушка выкрикивала строчки песен, входила в транс, улетала в места, где можно забыть те слова, что он сегодня сказал…

Они как раз закончили заниматься любовью, и он как-то притих, отдалился; лишь слегка подрагивало распростертое на матрасе тщедушное тело.

– В чем дело, Донни? Что случилось?

– Да капец… – произнес он беспомощно.

– Не будь дурачком, – улыбнулась она, – все замечательно, сегодня идем на «Клэш», сто лет этого ждали…

Он повернулся: в глазах блестела вода, как у ребенка, – ее первый и единственный любовник, – и объявил, что трахался с другой девчонкой. Здесь, на этом самом матрасе, где они спали каждую ночь. Где только что занимались любовью.

– Это ничего не значит, просто глупость, – бормотал он, паникуя, угадывая истинные масштабы своего проступка по глубине ее реакции.

Он был еще молод, еще только нащупывал границы допустимого, по мере того как пополнялся его эмоциональный словарь – прямо на глазах и все равно слишком медленно. Он лишь хотел открыться, хотел быть честным…

Девчонка видела, как шевелятся его губы, но почти не слышала слов. Вскочив с матраса, она поспешно оделась, достала из кармана один из билетов – и порвала на куски у него перед носом. А затем отправилась в «Южный бар», чтобы встретиться с остальными, как и было договорено, и пойти на концерт, в кинотеатр «Одеон», потому что величайшая рок-группа всех времен и народов гастролировала в ее городе, и она их сегодня увидит, а он пропустит, – и хоть так восторжествует справедливость.

Когда группа запела «Complete Control», высокий парень, что скакал рядом, – короткая темная стрижка, джинсы, кожаная куртка и мохеровый свитер – начал кричать ей в ухо. Девчонка не разобрала ни слова, но это не имело значения, потому что в следующую секунду ее губы уже гуляли по его лицу, а он обнимал ее за талию, и это было чертовски приятно.

Музыкантов повторно вызвали на бис. Они начали с довольно малоизвестного номера «Revolution Rock»[4], а закончили убойным «London’s Burning»[5], переделанным на «Edinburgh’s Burning»[6]. Девчонка тоже вся горела: метамфетамин плавил мозг, заставлял его пульсировать на холодном ветру, когда они вышли из кинотеатра. Парень собирался на вечеринку в Кэнонгейт и пригласил ее с собой; она согласилась. Лишь бы не домой! И пусть кое-кто увидит, что она тоже умеет играть в эти игры.

Они шли пешком, ночь была холодной. Парень болтал не умолкая: очевидно, зеленая грива его здорово завела. Он рассказывал, что этот район раньше назывался Маленькой Ирландией, потому что его основали ирландские иммигранты. Здесь, на этих улицах, знаменитые душегубы Берк и Хэйр убивали нищих и бомжей, а трупы продавали врачам для анатомических опытов. Девчонка глядела ему в лицо – мужественные черты и нежные, почти женские глаза. Экскурсия продолжалась. Парень показывал на церковь Святой Марии и объяснял, что в этих стенах, за много лет до «Селтика» в Глазго, эдинбургские ирландцы организовали первый футбольный клуб. Возбужденно кивнув в сторону улицы, где родился великий революционер Джеймс Конноли, он рассказал о пасхальном дублинском восстании 1916 года, апофеозом которого явилось освобождение Ирландии от ига британского империализма.

Парень особо подчеркнул, что Конноли был социалистом, а вовсе не националистом. В этом городе никто не знает своих корней, вздыхал он, люди слепо верят в то, что им навязывают.

Но девчонку не интересовали экскурсы в историю, ее голова была занята другим. Этот красавчик должен был стать ее любовником – вторым за вечер. А на исходе ночи будет еще и третий.

I. Рецепты

1

Альковные секреты

16 декабря 2003 года

Дэнни Скиннер встал первым – надоело ворочаться. Уснуть так и не удалось. Плохой знак. Обычно он проваливался в тяжелое забытье сразу после любовных утех… Нет, не так. Он улыбнулся и перефразировал: сразу после секса. Кей Баллантайн безмятежно спала, блестящие черные волосы рассыпались по подушке, на губах еще остался характерный изгиб того наслаждения, что он ей доставил. У Скиннера в груди распустился бутон нежности.

– Любовные утехи, – шепнул он и поцеловал девушку в лоб – аккуратно, чтобы не царапнуть щетиной, взошедшей на остром длинном подбородке.

Запахнув зеленый шотландский халат, Скиннер потрогал золоченую вышивку на кармане. Арфа и цифры «1875» – эмблема футбольного клуба «Хиберниан». Подарок Кей на прошлое Рождество. Тогда они только начали встречаться, этот жест о многом говорил. А что подарил ей он? Уже не вспомнить. Кажется, танцевальное трико.

Скиннер прошел на кухню и достал из холодильника банку «Стеллы Артуа». Открыв пиво, он переместился в гостиную, вызволил из чрева софы пульт и включил телевизор, программу «Секреты шеф-поваров». Шоу пользовалось популярностью, шел второй сезон. Ведущий, известный кулинар, разъезжал по Британии и устраивал показательные выступления местных поваров, а победителя определяло жюри, состоявшее из разновеликих звезд и профессиональных критиков-гурманов.

Но последнее слово неизменно оставалось за ведущим, прославленным маэстро кулинарных дел Аланом де Фретэ, что наделал много шума, опубликовав книгу под названием «Альковные секреты шеф-поваров». На страницах этого фривольно-поваренного фолианта всемирно известные кулинары рассказывали о своих амурных похождениях, сопровождая сальные байки рецептами блюд, при помощи которых им удалось добиться заветного «да». Книга быстро сделалась сенсацией и на протяжении нескольких недель возглавляла список бестселлеров.

Для сегодняшней передачи де Фретэ и его съемочная бригада облюбовали большой отель в Роял-Дисайд. Знаменитый телеповар был жирен, напыщен и агрессивен: местный поварешкин, старательный юноша, явно не чувствовал себя хозяином на собственной кухне.

Потягивая пиво, Дэнни Скиннер наблюдал за бегающими глазами и оборонительными ужимками бедного новичка – и с гордостью вспоминал, как пару раз на собственной шкуре испытал (и с честью выдержал) напор нахрапистого тирана. Теперь оставалось только подождать, посмотреть, дадут ли ход его последнему отчету.

– Кухня должна свер-кать, свер-кать! – выговаривал де Фретэ, шутливо шлепая юного повара нарукавником по макушке.

Бедняга безропотно терпел, ошалев от камер, от важности момента, от размеров грозного суперповара, который его всячески шпынял и низводил до роли жалкой марионетки.

Со мной бы такой номер не прошел, думал Скиннер, поднося к губам пиво. Банка была уже пуста, но в холодильнике еще остались запасы.

2

Кухонные секреты

– У де Фретэ не кухня, а помойка. Сраная помойка!

Молодой человек с бледным лицом стоял на своем. Его наряд – безупречный коктейль от ведущих модельеров – не то что намекал, а просто кричал об идеалах, выходящих далеко за рамки офиса и зарплаты. При внушительном росте метр восемьдесят восемь Дэнни Скиннер казался еще выше – прежде всего благодаря черным пронзительным глазам, сверкавшим под столь же черными червеобразными бровями. Волнистые волосы цвета воронова крыла, расчесанные на пробор, придавали ему хулиганский и отчасти самоуверенный вид, усугубленный угловатыми скулами, а характерный изгиб тонких губ выглядел легкомысленным даже в самые хмурые минуты.

Его собеседнику, коренастому мужчине, было уже хорошо за сорок: румяное квадратное лицо, покрытое возрастными веснушками, янтарно-рыжие, зализанные на затылок волосы, легкая седина на висках. Боб Фой не привык к такому отпору. Его бровь скептически изогнулась – однако в этой гримасе и в общем выражении обрюзгшего лица сквозил интерес, даже нечто похожее на восхищение, и воодушевленный Дэнни Скиннер продолжал:

– Я просто исполняю свой долг. Кухня этого толстяка – позор!

Дэнни Скиннер всего три года работал инспектором санитарно-эпидемиологического контроля при городской администрации Эдинбурга, а прежде был стажером в том же департаменте, и начальник Боб Фой имел все основания считать его новичком.

– Сынок, ты понимаешь, о ком мы говорим? Алан де Фретэ! – хрюкнул он.

Разговор происходил в просторном офисе, разгороженном, словно конюшня, на маленькие клетушки. Свет струился сквозь большие окна, выходящие на оживленную улицу Роял-Майл, – даже двойные стекла не могли заглушить шума машин. Вдоль противоположной стены выстроились старомодные картотечные шкафы серой жести, доставшиеся в наследство от предыдущих поколений бюрократов, а рядом – копировальный агрегат, который чаще ремонтировали, чем использовали по назначению. В углу пряталась вечно грязная раковина; с ней соседствовали холодильник и стол с отслоившимся шпоном; на столе скучали чайник, заварник и кофейник. Лестница в глубине комнаты вела в соседнюю секцию, к залу заседаний, по пути заглядывая на промежуточный этаж, где скромно разместились еще два мелких офиса.

Скиннер украдкой оглядывал меланхоличные лица сослуживцев. Фой тем временем швырнул папку с его отчетом, продукт скрупулезного труда, на разделявший их стол. Освальд Айткен и Колин Макги смотрели куда угодно, только не на Скиннера с начальником. Макги, парень из Глазго, присадистый шатен в тесноватом костюме, делал вид, что изучает громоздящуюся перед ним гору бумаг. Айткен, изможденный дылда с жидкими соломенными волосами и морщинистым, буквально страдальческим лицом, бросил на Скиннера неприязненный взгляд – он видел перед собой молодого выскочку с беспокойными глазами, за которыми пряталась столь же беспокойная душа, постоянно борющаяся с демонами. От таких людей одни неприятности, думал Айткен. До пенсии оставались считаные дни, и вмешиваться он не собирался.

Поняв, что поддержки ждать не приходится, Скиннер решил разрядить обстановку:

– Про сырость на кухне я вообще молчу. Там лосось в мышеловке! Да еще и с астмой. Я уже хотел в Общество защиты животных звонить.

Айткен сморщился, словно проповедник, у которого в церкви испортили воздух. Макги испустил короткий смешок. Фой сохранил невозмутимость: переместил взгляд со Скиннера на лацкан собственного пиджака, смахнул перхоть, подумал о том, что делается на плечах… Надо напомнить Амелии, чтобы купила другой шампунь.

Его глаза снова уперлись в лицо Скиннера. Хорошо знакомый, испытующий взгляд: так смотрят не только начальники, но и все, кто пытается заглянуть за фасад, понять, что у тебя на уме. Скиннер мужественно выдержал испытание. Фой повернулся и кивнул – Айткен с Макги поняли намек и поспешно удалились.

Фой уставился на бунтовщика с удвоенным остервенением:

– Что, опять нажрался?

Скиннер ощетинился, инстинкт подсказал, что нападение – лучшая защита. Его глаза вспыхнули яростью.

– Вы с ума сошли? Какого вообще хрена?!

Фой, не ожидавший отпора, умерил пыл.

– Ну ладно, не кипятись. Я хотел сказать… За обедом, – он перешел на доверительный тон, – наверняка ведь пропустил стаканчик? Пятница же.

Фой и сам – на правах начальника – любил поддать по пятницам и даже на работе после обеда обычно не появлялся, но сегодня было исключение: он демонстративно расхаживал по офису и всюду совал нос, чтобы подчиненные могли удостовериться, какой он трезвый и деловой.

Скиннер тоже сбавил обороты – и сознался:

– Два лагера, подумаешь…

Фой развил мысль:

– Ты это… надеюсь, на кухне у де Фретэ от тебя перегаром не воняло? Они, повара, чуткие до таких вещей. Привыкли подручных обнюхивать.

– Что вы, Боб! Я его инспектировал во вторник утром, – ответил Скиннер и подчеркнул: – Вы же знаете, я подшофе на выезде не работаю. Сегодня просто бумажный день, никаких проверок, ну я и расслабился, выпил пару кружек. – Он зевнул. – Признаюсь, вторая была лишней. Но ничего, чашка кофе все исправит.

Фой взял со стола папку с отчетом.

– Пойми, приятель, де Фретэ местная знаменитость, «Le Petit Jardin»[7] – его лучший ресторан. Две звездочки в справочнике Мишлена – это тебе не жуки-пуки! Подумай: кто еще в Англии может похвастаться?

Дэнни Скиннер задумался было о звездочках, потом решил, что ему наплевать.

Я санитарный инспектор, а не фанат сраного повара!..

Он промолчал.

Фой обошел вокруг стола, положил ему руку на плечо. В росте он сильно уступал своему подчиненному, но был здоров как бык, могучее тело только начинало дряхлеть. Скиннер ощутил тяжелую мощь обнявшей его руки.

– Я сам к нему зайду, поговорю по-приятельски, – сообщил Фой. – Попрошу прибрать на кухне.

Скиннер почувствовал, как нижняя губа выпячивается и кривится – неизбежная реакция на унижение. Он же исполнил свой долг, сказал правду!.. Ну, ничего не поделаешь. Скиннер не был ребенком, понимал толк в политике – все равны, но некоторые равнее, – и горькие слова о том, что какому-нибудь иммигранту из Бангладеш, разведи он на кухне такой же срач, не дали бы и яйца сварить в этом городе, застряли у него в горле.

– Конечно, шеф.

Если начистоту, Скиннер и впрямь слегка сгустил краски в отчете. Де Фретэ был ему остро неприятен, хотя и вызывал странное любопытство. Книга толстяка под названием «Альковные секреты шеф-поваров», тайно и постыдно купленная в обеденный перерыв, лежала у него в портфеле, а первые абзацы пафосного предисловия до сих пор звучали в голове.

Мудрецы издавна знали, что простейшие вопросы исполнены глубочайшего смысла. Каждого приходящего ко мне студента я спрашиваю об одном: кто такой шеф-повар? И всякий раз молодежь удивляет меня своими ответами, и я на шаг приближаюсь к кулинарному совершенству, в основе которого лежит эта жгучая загадка.

Итак, кто такой шеф-повар?

Конечно же, он мастер. Упрямый ремесленник, гордящийся результатами своего тяжелого и зачастую монотонного труда. Конечно же, он ученый. Но не просто химик, а скорее алхимик, колдун, вдохновенный художник, чьи волшебные составы, питая тело и услаждая чувства, побуждают душу расправить крылья и устремиться в полет, к неземным высотам.

Материальным средством передвижения в этом полете является пища, не больше и не меньше, а траектория пролегает через наши органы восприятия. Именно поэтому я всякий раз объявляю изумленным студентам – а сейчас и вам, дорогие читатели, – что истинный шеф-повар есть не кто иной, как безнадежный и законченный сластолюбец.

Он просто гребаный повар, вот и все! Непонятно, чего тут выпендриваться. Надо же такое придумать: справочник сексуальных рецептов! Жирный боров! Все это чушь собачья, мерзкий хряк уже много лет свой член без зеркала не видел. А истощенные богемные импотенты ему верят, покупают гребаные бредни, и боров жиреет, богатеет, задирает нос… А я ничем не лучше: ношу в портфеле его блядскую книжку!

Заметив, что Дэнни покраснел, Фой на всякий случай убрал руку.

– Сейчас такое время, Дэнни, мы не можем раскачивать лодку. Так что, пожалуйста, никаких баек в кулуарах о том, какая грязная кухня у нашего друга де Фретэ!

– Не вопрос, шеф! – ответил Скиннер, с восторгом предвкушая, как сегодня же в баре все желающие узнают правду.

– Вот это по-нашему, Дэнни! Ты хороший инспектор, нам такие нужны. Ты ведь знаешь, нам сократили штат до пяти человек. – Фой сокрушенно покачал головой, затем ободряюще улыбнулся. – Завтра, кстати, выходит новичок, который перевелся из округа Файф.

– Что вы говорите! – Скиннер поднял брови, невольно подражая шефу.

– Точно. Брайан Кибби. Вроде нормальный парень.

– Здо́рово, – рассеянно ответил Скиннер, думая о предстоящих выходных. Сегодня он точно заложит за воротник: четыре выпитые за обедом кружки только разожгли жажду. Пятница – последний шанс, ведь субботу и воскресенье, за исключением завтрашнего футбола, надо провести с Кей…

У каждого эдинбуржца есть свои соображения насчет того, где кончается его город и начинается Порт-Лит. Одна из официальных версий утверждает, что граница проходит по залу «Пограничного» бара в Пилриге, другая привязывается к почтовому индексу И-Эйч-6. У Скиннера была своя теория. Он считал, что Лит начинается там, где сбегающая с холма пешеходная улица выравнивается под ногами, – удивительное ощущение, будто ты звездолет, вернувшийся из долгого странствия по иным мирам. Точка эта находилась где-то в районе бара «Бол фор».

По пути домой Скиннер решил зайти к матери – она жила через дорогу от своей парикмахерской, в мощенном булыжником переулке, что ответвлялся от Джанкшн-стрит. Дэнни здесь вырос и провел практически всю жизнь, а переехал только прошлым летом. Он много лет мечтал жить отдельно, но, когда мечта осуществилась, неожиданно для себя начал нестерпимо скучать по старому дому.

Старушка, видно, только пришла со смены, лосьоном для завивки так и шибает. Я уже и забыл, насколько въедлив этот запах, может весь дом пропитать. На руке у нее знакомая татуировка – кустарный рисунок индейскими чернилами. Она и попытки не делает его спрятать, даже на работе. И клиентов не стесняется. Клиенты, конечно, тоже своеобразные, не то что в ресторане у жирного борова де Фретэ.

Все мое детство прошло в этой парикмахерской. Каждая старая пампушка, что здесь стриглась, была мне суррогатной тетушкой. Меня размазывали по пышным грудям, как драгоценный бальзам: бедный малютка, растет без папочки… Старый добрый солнечный Лит! Ни одно место не привечает своих сироток так заботливо, как порт.

Электрокамин с декоративными углями честно пытается согреть комнату, но жирный котяра, голубой перс, развалился перед решеткой на коврике и поглощает все тепло, эгоист хренов. Этот камин, облицованный в стиле ар-деко, задуман как центр интерьера. Правда, сейчас его отодвинула на второй план огромная рождественская елка. На стене над камином висит в рамочке обложка альбома Clash «London Calling»[8], на которой фломастером написано:

Беверли, королеве эдинбургских панков,

Любовь и чмоки.

Джо Эс, 20/01/80.

Старушка мнит себя великим знатоком человеческой природы. Думает, что работа научила ее читать людские души, как объявления в журнале «Хелло!». Когда клиент садится в кресло и объясняет, что́ хотел бы сделать со своими патлами – сухими, жирными, редкими или густыми, – она смотрит ему в глаза и спрашивает: «Уверены?» Клиент начинает нервно ерзать и предлагать другие варианты, а она слушает, щурится – и наконец кивает: «Да, лучше так». И быстренько исполняет задумку, приговаривая: «Вот смотрите, как хорошо! Очень вам идет». Все неизменно довольны. И клиент становится постоянным. А старушка хвалится: «Я этих зайцев знаю как облупленных! Они сами себя так не знают».

Ее единственному сынку-безотцовщине, однако, такой подход не по вкусу. Вот он я, полюбуйтесь, – развалился на кушетке с пультом в руке. Переключаю телевизор на программу «Шотландия сегодня». Мать сидит напротив в кресле и заводит свою шарманку.

– Ну что, – говорит она, сузив глаза за огромными очками, – страховку-то всю пропил?

Старушка продолжает набирать килограммы. Она и так коротышка, а тут еще лицо расплылось. И вдобавок – любовь к черному цвету. Никаких визуальных препятствий на пути возрастного ожирения.

– Нечестно, ага, – отвечаю я рассеянно.

В программу вклинивается спортивная хроника, Дерек Риордан заколачивает мяч в сетку.

– Ну и букмекеры внакладе не остались, – добавляю я.

Старушка, верно, шутит! Она не может не знать, во сколько влетел начальный взнос за квартиру. Может, напомнить ей, что за аварию я получил пятнадцать, а не сто пятьдесят?

– Значит, просадил свои денежки? – Она ерошит малиновую шевелюру.

Я не собираюсь с ней дискутировать.

– Как там говорил великий футболист? «Половину потратил на ипподром, женщин и выпивку. Остальное просадил».

– Ну что ж… – Старушка фыркает, встает и подбоченивается, невольно подражая басисту Жан-Жаку Бернелу с плаката Stranglers у нее за спиной. – Надеюсь, чаю со мной выпьешь?

Не такой уж это гастрономический подарок, как она воображает.

– А из еды?

– Колбаски.

Ах, держите меня пятеро!

– Свиные или говяжьи?

Старушка смахивает с лица очки – на переносице остаются углубления винного цвета – и пытается сфокусировать взгляд, как будто спросонья.

– Ты остаешься на чай или нет? – Она возит очками по блузке, протирая стекла.

– Н-ну… Остаюсь.

– Только не делай мне одолжений, Дэнни!

Она дышит на очки, снова протирает. Водружает на нос. Разворачивается, уходит на кухню, начинает возиться в холодильнике.

Я тоже встаю, перемещаюсь на кухню, облокачиваюсь на разделочную стойку.

– Может, мне отнести деньги на товарную биржу? Вложиться во что-нибудь долговечное. – Я дотрагиваюсь до ее татуировки. – Например, в индийскую тушь.

Она отдергивает руку, сверкает глазами сквозь очки:

– Нечего шутить! И нечего думать, что будешь всю жизнь из меня соки тянуть. У тебя хорошая работа, вполне можешь расплатиться с долгами.

Ну вот, каждый раз она сует мне в лицо гребаные долги! Старушка до сих пор считает себя королевой панков, а сама, по сути, бизнесвумен до мозга костей.

3

Отдых на природе

Чем круче забирал подъем, тем жиже становились заросли папоротника. Брайан Кибби отер пот, обильно струившийся из-под бейсболки, что, словно обручем, сдавила голову. Мешковатый свитер и штормовка трепетали на ветру. Брайан глубоко вздохнул, наполнив легкие прохладным горным воздухом. Жизненная сила горела и вибрировала в его тощем теле. Он взобрался на бугорок и обернулся, чтобы окинуть взглядом грандиозную горную гряду Манро и немыслимый объем разверзшегося внизу провала.

Наслаждаясь чувством единения со вселенной, он умиротворенно думал, что это был самый верный шаг в его жизни: вступить в туристический клуб вместе с Иэном Бьюкеном, надежным и единственным другом еще со школьных времен.

По-настоящему их объединяла лишь страсть к компьютерным играм, однако они постоянно искали другие точки сближения и пытались втянуть друг дружку в свои занятия. Иэн был одним из немногих счастливчиков, допущенных на чердак Брайана Кибби, где располагался драгоценный макет железной дороги, хотя Кибби понимал, что другу, в сущности, наплевать на игрушечные поезда; да и сам он был равнодушен к увлечению Иэна сериалом «Стар-Трек». Но его любовь к туристическим походам была сильной и искренней.

Брайан обожал проводить выходные с этой дружной, крепко спаянной командой, носящей имя «Заводные походники». Его больной отец тоже был доволен: сын стал чаще бывать на воздухе в компании с другом. Правда, одержимость Иэна «Стар-Треком» и то, что других приятелей у Брайана, по сути, и не было, не могли не настораживать Кита Кибби… Старик в последнее время сильно сдал. Вчера вечером, когда семья пришла навестить его в больнице, он выглядел совсем слабым.

Брайан слизнул с губ жгучую соль и, одолев еще несколько метров крутого склона, поднес ко рту бутылку газированной воды. Внизу над обрывом клубилось облачко мошкары – густое, грибовидное, каких он раньше никогда не видел; смотреть туда было страшновато. Он глотал минералку и чувствовал, как пузырьки щекочут пересохшее горло.

Теплое чувство самодостаточности переполнило его грудь. Великолепная панорама ущелья, обрамленного строгой зубчатой линией горного хребта, расплескалась перед ним во весь горизонт, под идеальный аккомпанемент в наушниках айпода: Coldplay, альбом «Parachutes». Он нажал «стоп» и сдернул провода, чтобы послушать тишину, прошитую редкими стежками птичьих криков.

Раздался хруст шагов: кто-то приближался. Полагая, что это Иэн, Брайан сказал не оглядываясь:

– Посмотри на это чудо! В такие минуты только и живешь… по-настоящему.

– Да, красиво, – согласился женский голос.

Волна панического ликования поднялась в сердце Кибби и затопила вселенную. Он обернулся – щеки вспыхнули, глаза увлажнились. Перед ним стояла Люси Мур! Цвели пронзительные синие очи, белые кудряшки танцевали на ветру… Она заговорила! С ним!

– Э-э… Д-да, – выдавил он, сорвавшись взглядом в алое ущелье ее рта.

Люси, казалось, не заметила его смущения. Сосредоточенно оценив цепочку покрытых снегом вершин, она задержалась на самой высокой.

– А слабо́ забраться во-он туда? На самый верх?

– Ну-у… зачем? По тропинке безопаснее, – спасовал Брайан. И тут же пожалел о своей робости.

Люси разом потеряла к беседе интерес; хуже того, вокруг нее возникла знакомая аура легкого презрения, типичная реакция представительниц противоположного пола, к которой Брайан уже давно привык.

– Вообще соблазнительно выглядит, – выдавил он, отчаянно пытаясь исправить ситуацию.

– Я бы с удовольствием полезла, – смягчилась Люси, но смотрела уже не так настойчиво.

Кибби замешкался и за неимением лучшего прошамкал:

– Да, было бы здорово, это правда…

Наступившее вслед за тем молчание было столь мучительным, что Кибби, умудрившийся дожить до своих двадцати с лишним лет, не поцеловав ни одной девушки, не говоря уже о большем, согласился бы до гробовой доски остаться девственником, только бы избежать этой пытки. Кровь сжигала его щеки, слезы кипели в непроизвольно моргающих глазах, сопли бежали из носа щедрым потоком, а горло пересохло так, что, попытайся он заговорить, его голос не отличался бы от хруста веток под ногами.

Выход из немыслимого тупика подсказала Люси:

– А который час?

Кибби ринулся задирать рукав с такой отчаянной поспешностью, что едва не порвал ремешок.

– Око-ко-ко… око-коло д-двух, – отрапортовал он, заикаясь.

– Наверное, надо возвращаться в лагерь? А то обед пропустим. – Люси прищурилась с задумчивым любопытством.

– Да, то-а-чно! – Кибби от волнения дал петуха. – Это такие обжоры, ничего не оставят!

Люси ответила печальной улыбкой. У Кибби внутри что-то оборвалось: так же улыбались подруги сестры, сама сестра, девушки в офисе – все молодые женщины, которых он знал… Голове стало жарко, он сорвал бейсболку и запихнул в карман. Ветер освежил разгоряченные виски.

Каменная стена карьера – отвесная, мрачная, непреклонная, словно нагромождение могильных плит… Стоя на противоположном берегу искусственного озера, Дэнни Скиннер вглядывался в сухие деревья под стеной, пытаясь различить проблески света среди зловещих теней. Ливший с утра дождь наконец прекратился, мокрое небо дрожало в ожидании ночной прохлады.

Скиннер поежился от озноба и от неприятной, отдающей кокаином мокроты в гортани… Три неподходяще одетых человека стояли рядом с ним, хищно наблюдая за двумя копошащимися у воды рыболовами, которые, напротив, были экипированы в полном согласии с декабрьской погодой. Эти трое были: Малютка Роб Маккензи, казавшийся грузным даже при росте метр девяносто два, лучший друг Скиннера со школьной скамьи, впоследствии ставший лучшим собутыльником; Гарет, которого Скиннер знал недолго, всего пару недель, но еще до знакомства был наслышан о его подвигах; и наконец, Демпси – единственный, кто вызывал беспокойство. Несмотря на молодость, Скиннер успел потереться в известных кругах и повидал крутых парней. Некоторые были обычными психопатами, хотя со временем таких становилось все меньше, – очевидно, вырастая, они предпочитали общаться с себе подобными. Но Демпси – в нем было нечто вездесущее, пожирающее… Весьма полезный персонаж в определенных уличных заварушках, однако здесь и сейчас – явно не в своей обойме. А может, думал Скиннер, это я не в своей обойме?

Они все принадлежали к братству футбольных фанатов: собирались в баре по субботам, смотрели матч, потом наводили шорох, хотя дальше криков и угроз дело редко заходило.

Как же получилось, в который раз спросил себя Скиннер, что в этот дрянной, промозглый субботний вечер я оказался на карьере в Западном Лотиане?

Ответ был прост: кокаин. Сегодня в баре, когда толпа рассосалась и они остались вчетвером, чертов Демпси пошел нарезать дорожку за дорожкой, а потом предложил небольшое приключение на природе. В тепле и уюте, на пике прихода, предложение показалось заманчивым; затем погода внесла коррективы, и затея из веселой превратилась сперва в сомнительную, а потом просто в скучную. Больше всего на свете Скиннеру хотелось оказаться сейчас дома, с Кей.

Он сказал ей, что едет с друзьями на рыбалку – раз уж отменили футбол. Странное желание, хотя, по сути, недалеко от правды. Черт, надо было уйти с ней! Эта мысль не давала Скиннеру покоя. Он с некоторым облегчением вспомнил, что у Кей сегодня вроде репетиция, которая может затянуться. И все равно на душе было тревожно. Хотя, конечно, не так, как у двух злосчастных рыболовов.

– А что, парни, щука в карьере есть? – спросил Скиннер, чтобы разрядить обстановку. – Раньше только ерш был. А потом местные щуку завели. Ключиком покрутили: раз, раз, – продолжал он, не особо надеясь на реакцию, – и поплыла. И всего ерша погрызла. Заводная щука – страшное дело! – Он повернулся к друзьям и отметил кривую ухмылку Демпси. – Дошло до того, местные стали пиво с водкой в карьер лить: хоть какой-то ерш.

Лицо Скиннера расплылось в улыбке, сверкающей, как надгробная табличка: он почуял, что рыболовов пугают его слова. Правда, те быстро поняли причину его радости, и это слегка испортило эффект.

Толпа ренегатских черных туч облепила бледное закатное солнце; по озеру пробежала липкая тень, заставив одного из рыболовов, рыжеволосого парнишку, содрогнуться от озноба. Маккензи посчитал нужным на это отреагировать и пнул коробку с крючками и наживкой. Черви выплеснулись в грязь.

– Опа, споткнулся!

Скиннер и Гарет обменялись понимающими взглядами: поручи дело Маккензи – и он все испортит идиотскими репликами, произнесенными с шокирующей простотой.

– Ну чё, селяне! – начал Демпси. – Фанаты в деревне есть? – И, не дождавшись ответа, повысил голос: – Тебя спрашиваю, манда рыжая! За кого болеешь?!

– Футболом не интересуемся, – буркнул парнишка.

Демпси несколько секунд обдумывал полученную информацию, удовлетворенно кивая, как аристократ, отведавший хорошего вина.

– Щука – страшный зверь, – со смехом вел свою линию Скиннер. – Пресноводная акула! Злоба у нее в крови.

– Дикси из Батгейта знаешь? – рявкнул Демпси, игнорируя Скиннера.

Страсти начали накаляться.

Рыжий помотал головой. Его приятель кивнул. Оба паренька старательно избегали контакта глазами.

– Да, имя знакомое.

– Увидишь этого гондона, передай: его Демпси ищет. – Демпси сделал ударение на своем имени; к его огорчению, на рыболовов это впечатления не произвело.

Скиннер раздраженно ковырнул камешек носком ботинка и зафутболил в карьер – парочка неплохих блинов, затем короткий бульк. Да уж… Попили пива, понюхали порошка. Затем поперлись в Западный Лотиан вершить мутную вендетту – какие-то разборки между Демпси и его старым знакомым, многолетняя вражда, причин которой никто уже не помнил. Злодея выследить не удалось, поэтому отправились бродить по окрестностям. На случайных рыбаков наехали просто из досады. Но были и другие, глубинные резоны, думал Скиннер. Противостояние старой и новой гвардии, демонстрация крутизны, Маккензи против Демпси. А бедные парни всего лишь подвернулись под руку.

– Извините, что потревожили, пацаны. Хорошего клева! – Скиннер жизнерадостно помахал рукой и кивнул Гарету.

Они вдвоем развернулись и потопали прочь, к дороге. Маккензи и Демпси, однако, задержались.

– Эти двое… – усмехнулся Гарет. – Чем яйцами мериться, сняли бы на выходные номер и предались греческой любви. Успокаивает.

Скиннер считал Гарета классным парнем, но в ответ лишь скупо улыбнулся, сохраняя достоинство.

– Закидывать удочки и палочки, – сказал он ни к селу ни к городу, – священное право каждого мужика.

Сзади раздались крики и ругательства. Скиннер и Гарет продолжали невозмутимо шагать к машине.

Некоторое время спустя в зеркале заднего вида показались Демпси и Маккензи.

– Уделали пидоров, – пропыхтел Демпси, забираясь на заднее сиденье; под глазом у него красовался фонарь.

Маккензи улыбался акульей улыбкой.

– Мобильный у них был? – раздраженно спросил Гарет. – Местные сейчас облаву устроят.

– Да там, наверное, не ловит, – с сомнением отозвался Демпси. – У карьера такие стены…

Гарет завел машину и утопил педаль; они выбрались на мощеную дорогу и свернули к Кинкардинскому мосту.

– Поедем в окружную, чтоб не поймали. А вы, герои, – он кивнул в зеркало, – из Стерлинга на электричке доберетесь.

Скиннер прикидывал: обиделся ли Демпси, что его определили на заднее сиденье? Наверняка, если учесть, что рядом развалился Малютка Маккензи.

– Бля-а! – застонал Демпси. – Ну ты параноик!

– Иди в жопу, Демпс! – огрызнулся Гарет. – Я в эту мухосрань зачем приехал? Чтоб смотреть, как ты на мирных жителях отрываешься?

– Вот знаешь что… – начал Демпси.

– Да ничего! Я думал, тебе надо разобраться с Энди Диксоном. Согласился помочь как дурак. Во-первых, потому, что обнюхался, во-вторых, сам этого губошлепа не перевариваю. И чего в итоге? Эти двое – кто из них был Энди Диксон? Никто? Блядь, я так и подумал.

– Да они борзеть начали! – шипел Демпси.

– Они рыбу ловили!

Скиннер видел в зеркале, как Демпси прожигает взглядом дыру в затылке Гарета, но тому было наплевать. Маккензи между тем приступил к вдохновенному живописанию подробностей битвы. Поняв, к чему идет дело, один из рыболовов решил ударить первым и что было дури засадил Демпси в глаз.

– Рыжий говнюшок! – радостно пояснил Маккензи. После чего поведал, как он одним ударом вырубил второго пацана, а потом с наслаждением наблюдал за Демпси, который поначалу опешил от ярости и огорчения, но в конце концов заборол-таки обидчика и от души на нем оттоптался.

Демпси на протяжении всего рассказа только зубами скрипел, свернувшись в углу, как пружина. Плевать, что он едва не убил проклятого рыбака! Маккензи запомнит не это, а позорный, обидный, заставший врасплох первый удар. И пусть рыжий гад с лихвой заплатил за свою дерзость – все равно история войдет в анналы под названием «Как Демпс на карьере по морде получил». В многочисленных пересказах злополучный первый удар обретет яркость и вес, а ответная трепка поблекнет и забудется, и весь эпизод будет выглядеть как подвиг неизвестного рыболова – сияющая улыбка Маккензи была тому лучшим подтверждением.

Кончилось тем, что Гарет, проникшись жалостью к пережившему унижение Демпси, а может, опасаясь последствий драки, согласился развезти всех по домам. По мере того как мелкие пригородные коттеджи вырастали в многоэтажные монолиты, Скиннер все беспокойнее думал о том, что должен немедля ехать к Кей. Но тут Маккензи предложил по пиву, и отказываться было глупо, ведь одна кружка еще никому не повредила.

4

Курорт Скегнесс

Гусиный взгляд Джойс Кибби лишь на секунду – так показалось ее затуманенному рассудку – перекочевал со скворчащей яичницы на фотографию, что скромно притаилась на декоративной полочке. Эту полочку, как и прочую кухонную мебель в стиле эпохи Тюдоров, собственными руками смастерил ее муж.

Снимок был сделан на курорте Скегнесс: она, Кит и двое детей. Год, наверное, 1989-й. Тогда еще все время шел дождь. Их сфотографировал парнишка по имени Барри, обслуживающий аттракцион «Потешный гольф». Для большинства гостей это была обычная семейная карточка, одна из многих, тем более что дом Кибби старыми снимками буквально набит; Джойс, однако, воспринимала ее как магический, трансцендентный объект.

Ей казалось, что на фотографии схвачена глубинная сущность их семьи: Кит со своей жизнерадостностью, добытой тяжелым трудом; Кэролайн с детским вызывающе-ястребиным весельем, которое она не утратила, даже повзрослев; Брайан, улыбающийся робко, словно боясь привлечь злые силы слишком открытой демонстрацией своего счастья, – осторожность, унаследованная от матери…

Ноздрей Джойс коснулся запах гари.

– Ах, господи! – Она убрала сковороду с конфорки и принялась ворошить припекшиеся яйца деревянной лопаткой. А всему виной пилюли, которые прописал доктор Крейгмайер! Нервы успокаиваются, зато ходишь как сонная муха.

Но где же Кэролайн?

Джойс Кибби, худощавая женщина без малого пятидесяти лет, с большими тревожными глазами и выдающимся носом, пересекла кухню и позвала, высунув голову в коридор:

– Кэролайн! Завтракать!

Кэролайн Кибби в своей комнате на втором этаже приподнялась на локте и убрала с лица светлые волосы. Со стены ее приветствовал огромный плакат Робби Уильямса. Певец всегда казался таким милым, трогательным… Но сегодня что-то случилось: Робби смотрел чуть ли не простаком. Кэролайн выпростала из-под одеяла ноги, помедлила, рассматривая гусиную кожу на икрах. Снизу донесся крик Джойс:

– Кэрола-а-а-айн!

– Иду, блядь!.. – буркнула Кэролайн, глядя на плакат.

Она соскочила с кровати, поежилась от холода, сняла с крючка на двери голубой халат и накинула на плечи. В коридоре она инстинктивно запахнулась, прикрыв грудь. Брат собирался на работу: дверь в ванную была открыта, оттуда шел пар. На запотевшем зеркале сочилась криво нарисованная звезда Давида. Брайан уже облачился в темно-синий костюм, купленный по настоянию отца специально для новой должности. Костюм сидел хорошо, скрывая болезненную худобу брата, превращая ее в элегантную изящность. Совсем другое дело. Да, подумала Кэролайн, костюмчики ему идут.

– Шикарно, – оценила она.

Брайан в ответ улыбнулся, показав крупные белые зубы. Хорошие у братишки зубы, красивые. Сегодня у Брайана важный день. Новая солидная работа, крупный санитарно-эпидемиологический отдел, не то что контора в округе Файф. Жалованье на несколько ступеней выше. И вдобавок добираться ближе и дешевле. А с другой стороны, ответственности не в пример больше.

По усталым глазам брата было заметно, что он волнуется. Хотя сейчас для всей семьи трудное время.

– Нервничаешь? – спросила она.

– Не-а… чуть-чуть.

– Кэрола-а-айн! – Высокий, гундосый голос Джойс. – Завтрак остынет!

Кэролайн перегнулась через перила:

– Да слышу я, не глухая!!!

Брайан с тревогой отметил напрягшиеся сухожилия на шее сестры.

Джойс мгновенно прекратила кулинарную возню; гнетущая тишина поднималась с кухни душным паром – можно было подумать, что рядом с матерью лежала, истекая кровью, соседка, которой снайпер прострелил голову.

Брайан испуганно уставился на Кэролайн. Та молча пожала плечами.

– Кэр, ну чего ты!

– Она меня бесит.

– Ты же знаешь, это из-за отца… Такой стресс для нее.

Тон брата показался сестре покровительственным.

– Не только для нее! – резко ответила она.

Этот металл в голосе – что-то новое, обеспокоенно думал Брайан. До сих пор она почти не показывала, что переживает из-за болезни отца. Но ей наверняка тяжело. Она ведь его любимица. Старый Кибби всегда ее прощал, делал скидку на молодость, говорил: такой у девчонки характер… А теперь она еще и за меня волнуется. Первый день на новой работе, все такое.

– Не заводи ее, Кэр.

Кэролайн снова пожала плечами. Они вдвоем спустились на кухню. Брайан изогнул брови при виде стоящей на столе громадной тарелки с яичницей, ветчиной, жареными помидорами и грибами. Матери не давала покоя его худоба, однако все старания были напрасны: он мог есть сколько угодно, совершенно не прибавляя в весе, – унаследованная от нее же особенность метаболизма.

– Потом еще спасибо скажешь, – заверила Джойс, предупреждая его комментарий. – Кто знает, чем там в столовой кормят. Помнишь, как тебя тошнило от еды в Киркалди?

Она повернулась к Кэролайн и поморщилась: та положила кусок яичницы на хлеб и брезгливо отодвинула ветчину. Гримаса матери не осталась незамеченной.

– Я тебе, кажется, говорила, что не ем мяса! – выпалила Кэролайн. – Зачем ты кладешь ветчину на тарелку, если знаешь, что я не ем мяса?

– Ну ладно, один кусочек, – умоляюще сказала Джойс.

– Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Что, по-твоему, означает утверждение «я не ем мяса»?

– Но организму нужно мясо! Один кусочек, в самом деле! – Джойс завела глаза и повернулась за поддержкой к Брайану, который сосредоточенно мазал маслом бутерброд.

– Я. Не ем. М-мяса! – отчеканила Кэролайн каким-то новым тоном, словно потешаясь над матерью.

– Зачем скандалить из-за ерунды! – Джойс тоже разгорячилась. – Ты ведь молодая, еще растешь…

– Ага! И что из меня вырастет – под твоим руководством?

– Да у тебя самая настоящая анорексия! – заявила Джойс. – Я читала об этом! Все молодые девушки переживают из-за своего веса, морят себя голодом, и ничего хорошего…

– Как ты можешь! – Кэролайн побагровела. – По-твоему, я ненормальная?!

Мать с горечью посмотрела на дочь. Что эта наглая соплячка может знать о болезнях?

– Твой отец сейчас в больнице, под капельницей, борется за жизнь. Он бы сейчас все на свете отдал, только бы съесть что-нибудь тверденькое…

Кэролайн проткнула вилкой ветчину и сунула ее матери под нос.

– Ну и отнеси ему!

Она швырнула вилку, вскочила и убежала по лестнице наверх.

Джойс мелко затряслась в беззвучном плаче.

– Ох эта… эта маленькая… – Она внезапно успокоилась, словно вспомнив, что Брайан тоже сидит за столом. – Извини, сынок. Твой первый день на новой работе… Я эту девчонку совсем не знаю, – добавила она, глядя в потолок. – Она раньше такого себе не позволяла, и если бы твой отец…

– Не волнуйся, мам! Я с ней сейчас поговорю. Она ведь тоже переживает из-за папы… По-своему.

Джойс тяжело вздохнула:

– Не надо, сынок. Доедай завтрак, еще опоздаешь на работу в первый день. На новую работу… Нечестно, просто нечестно! – добавила она, непонятно что имея в виду.

Брайан Кибби только этого и хотел: поскорее выбраться из дому. Времени было еще полно, но он поспешно затолкал в рот остатки яичницы, нахлобучил красную бейсболку, выскочил на улицу – и, не чуя ног, взбежал по проезду Фезерхол до перекрестка с Сент-Джонс. К остановке как раз подъехал двенадцатый автобус! Брайан прибавил газу и успел в последний момент – даже умудрился занять место у окошка. За вспотевшим стеклом поплыли холодные мокрые кварталы. Автобус медленно пробирался сквозь пробки: мимо зоопарка, потом по Вест-Корнер, Розенберн и Хеймаркет, потом по улице Принцев. На остановке «Уэйверли» Брайан вышел и поднялся по Кокберн до перекрестка с Роял-Майл. Бейсболка, украшенная эмблемой клуба «Манчестер Юнайтед», не гармонировала со строгим костюмом; он снял ее и спрятал в сумку.

Побег из дому его согрел, однако промозглое утро быстро дало о себе знать. Стылый туман, смешанный с мелким дождем, пропитал одежду, и Брайан подумал, что в Шотландии выйти на улицу – все равно что попасть в холодную сауну. Чтобы убить время, он решил прогуляться по Роял-Майл. В газетном киоске уже лежал свежий «Гейм информер»; он купил его и засунул в сумку. Свернув на боковую улицу, почувствовал в желудке трепещущие крылышки: здесь располагался один из его любимых магазинов. Изящная крашеная вывеска гласила:

А. Т. Вилсон

Хобби и развлечения

Брайан подумал об отце – тот дразнился всякий раз, когда сын ходил сюда за покупками. «Опять игрушек захотелось? А сколько тебе лет, помнишь?» Старший Кибби говорил это в шутку, но в голосе звенели ироничные издевательские нотки. Брайан краснел от стыда и всячески скрывал свои визиты к А. Т. Вилсону.

Макет железной дороги на чердаке Кибби выглядел весьма впечатляюще, хотя оценить его было практически некому: Брайан не мог похвастаться обилием друзей. Кит Кибби был машинистом и рассчитывал, что сын унаследует его любовь к локомотивам; можно представить его разочарование, когда он понял, что мальчишку интересуют только макеты. Тем не менее отец не потерял надежды, что игра перерастет в профессию, – прирожденный самоделкин, он настелил на чердаке пол, провел свет и соорудил алюминиевые каркасы.

Что Брайан действительно унаследовал от отца, так это умелые руки. Пока Кит был здоров, его мастерская располагалась там же, на чердаке, в дальнем углу. Позднее, когда взбираться по лестнице стало тяжело, он перенес ее в сарай, и все верхнее пространство перешло в распоряжение сына – здесь обосновались знаменитая железная дорога, макет игрушечного города, а также коробки, забитые детским хламом, и бесчисленные стеллажи с видеоиграми и подшивками журнала «Гейм информер».

Чердак сделался убежищем Брайана. Кроме него, сюда практически никто не залезал. Здесь мальчик укрывался, приходя из школы, где над ним издевались одноклассники; здесь он просиживал вечерами, думая о грешных картинках, стыдливо мастурбируя в темноте, пока его воспаленный ум перебирал образы знакомых девчонок – обнаженных или полуодетых, – на которых он в реальной жизни даже посмотреть стеснялся, не говоря уже о том, чтобы подойти.

Но главной его страстью была железная дорога. Этого хобби он тоже стеснялся. Оно разительно отличалось от всего, чем увлекались другие дети (или делали вид, что увлекались), а по остроте наслаждения соперничало даже с онанизмом. Со временем Брайан все сильнее отдалялся от сверстников – и чувствовал себя вполне свободным только здесь, на чердаке, в роли безраздельного и могущественного владыки игрушечного мирка, который он создавал своими руками.

Дежурные шутки Кита – дескать, старика выжили с чердака – таили в себе горькую начинку, и горечь эта была обусловлена не только мыслями об уходящем здоровье. Отец боялся, что психологически замуровал мальчика в душном объеме под крышей, пойдя навстречу его странному увлечению.

Когда Брайан, по мнению родителей, стал слишком взрослым, чтобы проводить каникулы в кругу семьи, Кит поинтересовался, не хочет ли сын куда-нибудь съездить.

– В Гамбург, папа! – возбужденно ответил юноша.

Кит с тревогой подумал о грязных туристических соблазнах Рипербана, квартала красных фонарей, затем вспомнил собственные юные проделки в Амстердаме и с некоторым облегчением решил, что парнишке давно пора развеяться и приключение пойдет ему на пользу. У него в груди что-то больно скрипнуло, когда Брайан пояснил:

– Там самый большой в мире макет железной дороги!

Но винить было некого: Кит собственными руками культивировал в сыне необычную страсть. Под его руководством были возведены холмы из папье-маше, вокруг которых извивались игрушечные рельсы; он помог спроектировать туннели и сложные архитектурные элементы. Предметом особой гордости Брайана было здание вокзала с прилегающей гостиницей, прототипом которому послужил лондонский Сент-Панкрас. Проект вырос из домашнего задания по труду и пережил несколько попыток саботажа со стороны местного хулигана Энди Макгриллена, который издевался над Брайаном с особым рвением. Юного конструктора, однако, ничто не могло остановить: в конце концов он ухитрился пронести полузаконченный макет мимо подстерегавшего во дворе обидчика и в безопасной чердачной тиши сделал его зародышем своего искусственного поселка.

Постепенно Киббитаун, как Брайан его часто называл, заметно разросся. К ландшафту прибавился футбольный стадион, скопированный с «Саббатео», и железная дорога обегала его полукругом, почти как в Броксвилле или в Старкс-парке. Последней амбициозной задумкой творца была новая трибуна, нависающая над беговой дорожкой наподобие трибуны дублинского комплекса «Лэнсдаун-роуд». Брайан даже переборол неприязнь к спорту и посетил несколько матчей на стадионах «Тайнкасл» и «Марейфилд», чтобы присмотреться к архитектуре.

Кит неизменно волновался, когда сын начинал новую фазу проекта: его беспокоила судьба холмов из папье-маше. Но Брайан строил аккуратно, приспосабливаясь к существующему ландшафту, – и делал это буквально без передышки. Вырастали новые кварталы, небоскребы, коттеджи – все, на что было способно его воображение, – и макет расползался по чердаку, пародируя экспансию западного Эдинбурга.

И вот теперь, в дождливое утро, зачарованно стоя перед витриной магазина А. Т. Вилсона «Хобби и развлечения», Брайан не мог поверить своим глазам. Нет, это не сон! Великолепный малиново-черный локомотив блистал за стеклом, и сбоку на золоченой табличке – сердце Брайана сладко забилось – было написано: «ГОРОД НОТТИНГЕМ». Редчайшая коллекционная модель, знаменитый Ар-2383 Би-Ар класса «Принцесса» под названием «Город Ноттингем». Предмет безутешного вожделения, сделавшийся дефицитом сразу после выпуска.

Сколько лет я за ним охотился?!

Кровь шумела у Брайана в висках. Он посмотрел на часы – магазин открывался в девять, ровно через пять минут, а ему нужно было предстать перед мистером Фоем в девять пятнадцать. Локомотив стоил 105 фунтов. Если протянуть до обеда, драгоценную модель, без всяких сомнений, перехватят конкуренты. Брайан рванул через дорогу к ближайшему банкомату и получил деньги – задыхаясь от восторга и одновременно трепеща от мысли, что какой-нибудь ушлый коллекционер его опередит.

Подбегая к магазину, он увидел у дверей хозяина, старого Артура: тот отпер замок и шагнул внутрь. Кибби ворвался следом – и затормозил, чтобы не врезаться в старика, который, нагнувшись, подбирал с пола утреннюю почту. Пришлось прождать несколько мучительных секунд. Артур справился с конвертами, распрямился и произнес:

– А, Брайан, сынишка! Догадываюсь, зачем ты пришел.

Кибби снова взглянул на часы: только бы не опоздать! Сегодня первый день, он обязан явиться вовремя, чтобы не произвести дурного впечатления. Хорошее начало – залог успеха. Пунктуальность передалась ему от отца – машинист, понятное дело, – и с годами сделалась одним из фундаментальных качеств личности.

Старый Артур слегка опешил, когда парнишка убежал с покупкой как ошпаренный и даже не задержался поболтать, как было заведено. Вот молодежь пошла, думал он осуждающе.

Кибби между тем несся через дорогу с коробкой под мышкой, повторяя как заклинание: «Не опоздать, только не опоздать!» Сегодня они должны были идти в больницу, и он хотел честно посмотреть отцу в глаза: в первый день все прошло отлично. Судя по часам на колокольне Трон, время еще было. Брайан начал успокаиваться и даже сбавил ход, чтобы восстановить дыхание.

Перед входом в «Сити чамберс», здание городской администрации, дорога была разрыта, шел ремонт. В старом булыжнике на Роял-Майл постоянно ковыряются, подумал Кибби. И вдруг узнал одного из рабочих. Это был Макгриллен, заклятый школьный палач, – в стеганой фуфайке без рукавов, с тяжелым отбойным молотком, прыгающим в мускулистых руках.

Кибби мельком взглянул на собственные щуплые бицепсы и вспомнил нелепое отцовское наставление: «Если в школе будут обижать, бей в зубы!» – и в качестве иллюстрации – тяжелый кулак машиниста, покрытый старыми шрамами.

Его рука инстинктивно стиснула драгоценную коробку.

Макгриллен поднял голову, и по его лицу проползла медленная гримаса узнавания. Кибби почувствовал знакомый парализующий всплеск, однако чем дольше он глядел на старого обидчика, тем ощутимее страх сменялся другой, менее определенной эмоцией. Презрение в глазах Макгриллена осталось прежним, но в этот раз на нем была рабочая фуфайка, а на стоящем перед ним заморыше – строгий деловой костюм, и мелкий буржуа в душе бывшего хулигана оробел и стушевался. И Кибби почувствовал это! Он понял, что перед глазами Макгриллена развернулось немудреное скучное будущее – с отбойным молотком, из котлована в котлован. Не чета чистому чиновнику в галстучке, санитарному инспектору, важной птице!

Кибби не смог удержать ухмылки. Наконец, после стольких лет унижений на школьном дворе, после позорных петляний в обход, мимо бакалейной лавки, он сумел хоть как-то отомстить! Ехидная ухмылка, должно быть, вонзилась раскаленным гвоздем в сердце бедного хулигана, подумал он, взбегая по ступеням. И на всякий случай отвел взгляд и независимо выпрямил спину, показывая, что по ошибке принял Макгриллена за кого-то другого.

Из внушительного вестибюля Кибби поднялся по лестнице, отделанной красным деревом. Подъехал лифт, двери разошлись: внутри стоял парень в костюме, его ровесник, может быть чуть старше. Сразу видно, хороший человек, подумал Кибби, и костюм, похоже, дорогой. Да еще и улыбнулся – как равному! А почему бы нет? Ведь перед ним не проходимец, не чернорабочий типа Макгриллена, а солидный чиновник городской администрации.

Да таких, как Макгриллен, к этому парню даже на прием не запишут!

И тут Кибби заметил, что незнакомца сопровождает девчонка. Его гормоны взбурлили: она тоже улыбнулась, прежде чем возобновить прерванный разговор! Bay, восхищенно думал Кибби, разглядывая темные волосы, яркие живые глаза, полные губы. Какая куколка!.. От переизбытка эмоций он даже позабыл о коробке, которую сжимал под мышкой.

Лифт остановился, в кабину вошли двое рабочих в синих комбинезонах. И тут же тесное пространство наполнилось едкой вонью – кто-то испортил воздух! У Кибби защипало в носу; парень в костюме обменялся с ним взглядами, затем кивнул на рабочих и состроил брезгливую гримасу. На следующем этаже рабочие вышли. Парень воскликнул:

– Отвратительно! Фу!

Девушка засмеялась, толкнула его:

– Дэнни, прекрати!

– Я не шучу, Шеннон! Зачем свинячить в лифте? На каждом этаже есть туалеты.

Шеннон, думал Кибби, шагая по коридору. Ему не хватало смелости оглянуться и посмотреть, вышли ли они вместе с ним. Хотя… чего бояться? Здесь его никто не знает, и на сей раз он не будет забитым козлом отпущения, как в школе, или мальчиком на побегушках, заваривающим чай для старых ворчунов, как на прошлой работе. Он использует этот шанс, чтобы расправить плечи, повзрослеть и завоевать авторитет!

Вдохнув полной грудью, Кибби решительно обернулся – и оказался лицом к лицу с Дэнни и обворожительной Шеннон.

– Извините, гм… Мне нужен отдел санитарно-эпидемиологического контроля. У меня назначена встреча с мистером Робертом Фоем.

– Вы, должно быть, Брайан? – улыбнулась девушка по имени Шеннон.

Ее спутник Дэнни тоже улыбнулся:

– Айда с нами!

Вот так, знай наших! Только на порог – и уже подружился с классными людьми!

5

Компенсация

Безжалостный будильник долбил отбойным молотком, выпихивая Дэнни Скиннера из одного ада в другой. Скиннер на ощупь хлопнул по кнопке, но голову еще какое-то время терзал фантомный треск. Лихорадочные мучительные кошмары разлетелись, однако сменившая их реальность была не менее мучительна: серое стылое утро понедельника. Рассветные тени ползали по комнате, сознание постепенно прояснялось. В груди лопнул панический пузырь – инстинктивно вытянутая нога коснулась холодной простыни на другой половине кровати.

Только не это.

Кей не вернулась, не ночевала. На выходные она, как правило, оставалась у него. Может, они с подружкой Келли решили выпить, повеселиться? Две девушки, две танцовщицы… огни большого города… Скиннеру понравилась мысль. Но тут его ноздри содрогнулись от кислой вони: в углу красовалась лужа рвоты. Слава богу, ограничилось деревянным полом, не задело восточный ковер, расшитый позициями из Камасутры, за который в антикварном магазине в «Грассмаркете» пришлось выложить половину месячного жалованья.

Скиннер включил радио, перетерпел нудную болтовню жизнерадостного диджея, дождался знакомой мелодии. На душе слегка посветлело. Он привстал и с отчаянием потерпевшего кораблекрушение матроса оглядел беспорядок: одежда, разбросанная по полу и повисшая на спинке кровати; пустая бутылка из-под пива; переполненная пепельница… Гнусный натюрморт был подсвечен жиденьким утренним солнцем, бьющим сквозь изношенные занавески. Сквозняк сотрясал оконную раму, свистал во все щели, обжигая обнаженное тело.

Вчера опять нажрался. И позавчера… Все выходные! Неудивительно, что Кей сбежала домой. Блядский Скиннер! Гребаное ничтожество, фантом безвольный… Веду себя как последний идиот.

Он подумал, что раньше не боялся холода. А теперь чертов сквозняк выдувает из него остатки жизни. Мне ведь двадцать три года, размышлял он с тревожным похмельным отчаянием, массируя виски, чтобы отогнать невралгию, – она казалась ему предвестницей ураганной аневризмы, в любой момент готовой переправить его в мир иной.

Холодная блядская страна. Холодная и мрачная. Мне никогда не жить в Австралии или в Калифорнии… Лучше уже не будет.

Скиннер часто думал об отце, которого не знал. Представлял его где-нибудь в тепле, в уюте обетованной земли, называемой Новым Светом. Воображение рисовало поджарого красавца с легкой сединой в окружении бронзовокожих домочадцев – веселых, светловолосых, которые примут блудного сына с улыбкой, наполнят смыслом его жизнь.

Можно ли скучать по тому, чего никогда не имел?

Прошлой зимой у Скиннера было туго с деньгами, он старался особо не пить, сидел дома. Начал слушать Леонарда Коэна, штудировал Шопенгауэра, читал скандинавских поэтов, которые, похоже, все до единого страдали тяжелой клинической депрессией из-за затяжных зимних ночей. Сигбьёрн Обстфельдер, норвежский модернист конца девятнадцатого века, полюбился Скиннеру больше других; в памяти намертво засели декадентские гробовые строки.

Днем он весел – смеется, поет.

Сеет смерть всю ночь напролет.

Сеет смерть.

Иногда ему казалось, что на лицах завсегдатаев литских баров лежит печать зловещего процесса: каждая кружка, каждая стопка подпитывает иллюзию бессмертия – и приближает старуху с косой.

Но как сладка эта иллюзия!

Скиннер вспомнил вчерашнее: он потащил Кей в бар – утром, в воскресенье. А ей хотелось побыть дома, понежиться в его объятиях, посмотреть телевизор.

Но у него шел третий день, требовалось убить похмелье, и он чуть не силком выволок Кей за дверь – вверх по пешеходной улице, к «Робби», где поправляли здоровье местные хроники. И Кей покорно сидела на высоком стульчике: единственная женщина в баре, улыбающаяся, терпеливая, под восхищенными или равнодушными взглядами этих удивительных и ужасных людей, которые только и делали, что пили, пили, пили и пили. Некоторые из них, казалось, никогда не видели живых женщин; другие, наоборот, перевидали слишком много. Кей не тяготило красноглазое общество: рядом сидел парень, которого она любила, и обстановка не имела значения. Но приобщиться к хроникам она тоже не могла – надо думать о танцах, следить за фигурой. Ты не понимаешь, твердила Кей, мне надо держать форму. Ерунда, малыш, отвечал он, ты в отличной форме!

С каждым глотком Скиннер становился все напористее и педантичнее. Он наседал на своего приятеля Гэри Трейнора, тощего стриженого пройдоху с обманчиво грубым лицом.

– У нас что, нет нормальных фанатов?! Нормальной бригады? Сколько бойцов мы можем собрать?

Трейнор не отвечал, прятался за камуфляжной ухмылкой, потягивал пиво. Раскачанный громила Алекс Шевлэйн, с маленькой, похожей на торпеду головой, покосился в зеркало, поиграл бицепсом, поднес бутылку к губам.

– Прошлый раз собрались. И что? Эти пидоры не пришли! Только время потеряли.

– Ты задолбал уже с этой темой. Расслабься! – Трейнор от души шлепнул Алекса по широкой спине. – Хочешь в суд подать за моральный урон? Типа испортили выходные? – Он захохотал, кивнул в сторону хорошо одетого парнишки, что сидел у бара в одиночестве. – Вон обратись к Десси Кингхорну!

Скиннер развернулся и посмотрел на Кингхорна; тот ответил жестким пронзительным взглядом. Скиннер встал и направился к нему. Лицо Трейнора расплылось в радостном предвкушении.

– Как жизнь, дружище? – приветствовал Скиннер.

Кингхорн оглядел его с ног до головы, оценил пиджак «Акваскутум», новые кроссовки «Найк». Хмуро покивал:

– Нормально… Обновочки?

Три года прошло, подумал Скиннер, а он все желчью исходит.

– Ага. Выпьешь со мной?

– Мне пора. – Кингхорн прикончил пиво и направился к выходу.

Скиннер обменялся взглядами с Трейнором, тот надул губы и закатил глаза. Алекс Шевлэйн продемонстрировал акулий оскал, гармонирующий с полосатым спортивным костюмом. Скиннер демонстративно развел руками. Кэй внимательно наблюдала за этой пантомимой, пытаясь понять, почему странный зазнайка отказался выпить с ее парнем.

– Кто это был, Дэнни?

– Э, старый знакомый. Десси Кингхорн. – Заметив, что столь короткий ответ не удовлетворил никого из присутствующих, и в первую очередь Кей, Скиннер пояснил: – Помнишь, я рассказывал, меня машина сбила? За год до нашей встречи. Несколько переломов: нога, рука, два ребра. Трещина на черепе.

– Да… – поморщилась Кей.

Ей было неприятно думать о серьезных травмах вообще, а тем более применительно к Дэнни. Скоро ее должны были пробовать на новую роль. Разве можно танцевать после таких страшных переломов? Сколько надо времени, чтобы восстановиться? Даже сейчас ей порой казалось, что возлюбленный прихрамывает – должно быть, из-за той аварии.

– Я, понятно, подал в суд, – рассказывал Скиннер. – А Десси работал в страховой конторе. Помог мне бумаги оформить, фотографа нашел.

– Чтобы заснять травмы, – кивнула Кей.

– Ну да. Короче, я получил пятнадцать штук. С одной стороны, приятно. А с другой – шесть месяцев без работы, в больнице, на растяжках… – Скиннер пожал плечами. – В общем, деньги пришли, я предложил ему пятьсот. Конечно, я был благодарен за помощь, все такое. Но знаешь, после аварии каждая собака приставала: иди в суд, проси компенсацию! Я просто выбрал страховую фирму, где сидел Десси. Подогнал этому мудаку дело, чтоб он денег заработал. Правильно я понимаю? И что ты думаешь? Этот козел отказался! Забери себе, говорит. Залез в залупу и не хочет вылезать! – Скиннер отхлебнул пива, словно запивая проглоченную горечь. – Мало того, везде развонял, что ему причитается половина! – Он обвел глазами Кей, Трейнора с Шевлэйном, других посетителей. – Я к нему подошел в «Макперсоне». Половину хочешь, говорю? Не вопрос! Только сначала я тебе сломаю ногу, руку, два ребра. Череп проломлю бейсбольной битой. И тогда получишь половину. Так этот хрен чуть не обдристался! Подумал, что я ему угрожаю. Угрожаю! – Скиннер ткнул себя пальцем в грудь, зрачки расширились от ярости. – Я. Этому гондону. Размечтался! Я просто объяснил доходчиво, вот и все!

Кей осторожно кивнула:

– Ужасно, когда друзей теряют из-за денег.

Трейнор подмигнул ей, хлопнул Скиннера по плечу:

– Любовь и деньги. Вот из-за чего теряют друзей! Да, мужики? – Он громко загоготал.

Два посетителя, сидевшие за столиком у стены, повернули головы. С ними был еще мальчик в зеленой кепке с эмблемой пива «Карлсберг». На их столе грудились стопки и пивные кружки; мальчишка потягивал кока-колу. Скиннер смерил мужчин холодным взглядом, они отвернулись.

Сахар превращается в спирт.

Кей заметила злобу в глазах возлюбленного и все поняла. Этот парень, Десси, испортил ему настроение. Она подалась вперед, жарко шепнула ему в ухо:

– Пойдем домой, залезем вместе в ванну.

– Ты за кого меня принимаешь?! Я только пью как рыба. Залезем в ванну, говорит! – Скиннер подмигнул друзьям, призывая их в свидетели.

Но алкоголь сыграл злую шутку, исказил интонацию: то, что должно было прозвучать остроумной фривольной шуткой, превратилось в злобную подначку, и Кей решила, что он хочет порисоваться перед друзьями, показать, кто тут главный. Унижение ножом повернулось у нее в груди. Она встала – и сделала последнюю попытку:

– Дэнни, давай уйдем…

Скиннер сквозь пьяный туман почувствовал неладное, пробурчал примирительно:

– Ты иди, я догоню. Только вот допью. – Он приподнял полупустую кружку.

Кей развернулась на каблуках и покинула бар. Ну вот, думала она, шагая вниз по улице, утро потратила впустую. А могла бы пойти в зал, поупражняться на балетном станке, настроить душу и тело на предстоящие пробы.

– Бабы! – фыркнул Скиннер.

Некоторые из посетителей согласно кивнули; другие – таких было большинство – просто улыбнулись. Здешняя публика почти целиком состояла из местных хулиганов, всплывших на гребне очередной волны футбольного фанатизма. Они уважали Скиннера и Маккензи, жадно слушали их байки о старых временах и похождениях ветеранов Си-си-эс, легендарного общества шотландских фанатов. Сейчас им не терпелось узнать подробности о недавнем приключении в Западном Лотиане с участием таких значимых фигур, как Демпси и Гарет, да и Скиннеру не терпелось рассказать про драку, но до сих пор мешало присутствие Кей. К тому же он хотел тайком от нее забрать у Трейнора новый порнофильм, «Второе искушение Христа».

Скиннер планировал ограничиться одной кружкой, а потом вернуться домой, однако в дверях появился Маккензи, и последовали новые байки, новые кружки. Еще по одной – очень правильная мысль.

Пока не наступит утро.

Когда рядом не окажется Кей.

Скиннер медленно поднялся, принял душ. Он по природе, как ни парадоксально, был чрезвычайно опрятен и брезглив: чуть не ежедневно прибирал в квартире, соблюдал гигиену, наводил порядок – только для того, чтобы с безнадежной и нелогичной регулярностью сводить все на нет. Он оглядел царящий разгром – и грязно выругался при виде свежепрожженной в диване дыры. Можно было, конечно, перевернуть подушку, но на другой стороне имелась еще более радикальная дыра, оставленная тлеющим шариком гашиша.

Диван, прожженный сигаретой. Просто замечательно! Хороший повод, чтобы бросить курить. Еще лучший повод, чтобы не пускать в квартиру разных мудаков, от которых воняет дымом.

Пульт от телевизора был покрыт коричневой пленкой засохшего пива, кнопки залипли, оживить его удалось только после нескольких шлепков и тычков. На экране появился ведущий утренней программы. Скиннер взглянул на будильник, вздохнул и принялся влезать в одежду. И в предстоящий день. Повязав галстук, он глянул в зеркало и подумал, что еще одну неделю, пожалуй, проживет.

Рожа как у водевильного злодея. Еще усики добавить – получится вылитый Дик Дастардли из мультфильма.

Дэнни Скиннер, несмотря на юный возраст, пользовался уважением на работе – прежде всего за острый язык. Его побаивались даже ветераны и начальники, на своей шкуре испытавшие ядовитый эффект Скиннерова сарказма. Кроме того, Дэнни хорошо знал свое дело, был умен, общителен и в целом симпатичен. Но в последнее время он начал замечать, что отношение к нему изменилось: старшие товарищи не одобряли пьянства и вспышек похмельной грубости.

Все они продажные козлы, не лучше Фоя.

Скиннер сел на шестнадцатый автобус и вышел на восточной окраине города. На Кокберн-стрит он встретил симпатичную сослуживицу Шеннон Макдауэлл. Поздоровавшись, они через черный ход вошли в «Сити чамберс» и поехали на лифте на пятый этаж. Шеннон была единственной из коллег, с кем Дэнни мог общаться нормально, не ограничиваясь дежурными репликами и порой окунаясь в легкий флирт. Сегодня он только глазами захлопал – так чопорно она выглядела: длинная коричневая юбка, желтая блузка, строгая светло-коричневая кофта, заколка в волосах. Единственным, что намекало на ее праздничную ипостась – жизнелюбивую, разбитную, обожающую ночные клубы, – была широченная хулиганская ухмылка.

– Как жизнь, Дэнни? Выходные грамотно провел?

– Надо полагать. Раз ничего не помню. А ты?

– Да класс! Ходили с Кевином в «Джой», – похвасталась Шеннон. – Обалденно!

– Поздравляю. Шалила?

Шеннон опасливо огляделась, понизила голос, убрала с лица прядь волос:

– Всего одну таблеточку. А драйва – на целую ночь.

Ага, вправляй, одну таблеточку, мысленно усмехнулся Скиннер. И подумал, покосившись на Шеннон: вот бы кому вправить… Нет, ерунда. Он никогда не изменит Кей, и потом, у Шеннон есть Кевин, напыщенный мандюк с дурацкой прической. Нет, он никогда не изменит Кей… хотя не помешало бы оттрахать Шеннон до потери памяти, просто назло этому педику Кевину.

Скиннеру стало стыдно от таких мыслей. Он даже покраснел.

Шеннон классная девчонка, мы с ней друзья. Нельзя так думать про друзей! Это все гребаный алкоголь: мозг покрывается похабной скользкой пленкой. А если добавить кокаин, да еще в больших количествах, да еще регулярно, – вообще в животное превратишься. Надо держать себя в…

Скиннер вспомнил, как они с Кей пришли однажды в ночной клуб в западном Эдинбурге и встретили там Шеннон и Кевина. Могли бы вчетвером классно провести время, но Кевин и Скиннер почему-то сразу друг другу не понравились, как, впрочем, и девушки. Конечно, снаружи все выглядело пристойно, однако взаимная антипатия была налицо.

Разные типы женщин, размышлял Скиннер. Кей была последним ребенком в семье, оба брата намного старше. Маленькая избалованная принцесса. Шеннон, наоборот, еще училась в школе, когда умерла ее мать, а отец после этого пошел вразнос, и ей пришлось практически в одиночку воспитывать младших брата и сестренку. Скиннер изучал ее женственный профиль, целеустремленные волевые глаза… Шеннон заметила восхищенный взгляд и улыбнулась – обезоруживающе, как солнышко сквозь тучи.

На первом этаже в лифт заскочил нервный тощий парнишка в ширпотребном костюме. Его движения были так неуклюжи, что Скиннер почувствовал жалость и улыбнулся – практически одновременно с Шеннон.

У Скиннера в животе штормило после вчерашнего пива и острой приправы карри; он натужился и почти беззвучно, как Джульетта, вздыхающая от любви, выпустил газы – как раз в тот момент, когда в кабину зашли рабочие в комбинезонах. Растеклась убийственная, режущая вонь. Лифт тащился медленно, все молча страдали. Рабочие вышли на следующем этаже, и Скиннер воспользовался случаем, чтобы перевести стрелки:

– Отвратительно! Фу!

Он знал, что, когда речь идет о пердеже, каждый превращается в консервативного присяжного: на мужчину подозрение падает прежде, чем на женщину, а на пролетария – прежде, чем на чиновника. Таковы правила игры.

Дэнни Скиннер и Шеннон Макдауэлл шли по коридору, тощий парнишка шагал впереди. Перед дверью офиса он обернулся и спросил, как найти мистера Фоя. Боже, какой заморыш, думал Скиннер, разглядывая щуплую фигуру. Кожа да кости. Спереди посмотришь – как катком переехали, а сбоку – спичечный человечек с перезрелой головой. Открытое веснушчатое лицо, светло-каштановые волосы.

– Айда с нами, – улыбнулся Скиннер, открывая дверь.

Нового парнишку звали Брайан Кибби. Они привели его в офис, угостили кофе, познакомили со всеми. Фой еще не пришел.

– Мы экскурсию проводить не будем, – сказала Шеннон. – Это прерогатива Боба, у него целая процедура для новичков. Как выходные провел?

Кибби принялся с энтузиазмом рассказывать. Скиннер слушал вполуха: с похмелья его тянуло в сон. На столе лежал журнал «Гейм информер», который Брайан достал из сумки. Скиннер лениво перевернул несколько страниц. Он не увлекался видеоиграми, в отличие от Гэри Трейнора, который это дело любил и даже иногда усаживал Дэнни пострелять на пару. Мелькнуло знакомое название – «Полночный клуб – 3», версия автожурнала «Даб». Гэри что-то такое упоминал…

– Знаешь эту игру? – спросил Скиннер.

– О, потрясающая вещь! – Голос Кибби завибрировал на высоких тонах. – Ни в одной другой игре так не чувствуешь скорости. И прелесть даже не в гонках, а в подготовке машины, когда сидишь в гараже, прокачиваешь свое сокровище…

– Слушай, класс! Это я тоже люблю. В гараж с порножурнальчиком – и давай сокровище прокачивать!

– Д-да ну… – Щеки Кибби вспыхнули. – Я не это имел…

– Дэнни так шутит, Брайан, – вмешалась Шеннон. – Он у нас типа офисный клоун.

Брайан вздохнул и продолжил нудный рассказ. Когда он, поддавшись на уговоры Шеннон, открыл коробку и гордо продемонстрировал игрушечный паровоз, Скиннер почувствовал, что скука сменяется вялым презрением. Из сумки Брайана торчала бейсболка с эмблемой «Манчестер Юнайтед».

– Болеешь за «Манчестер Ю»? – поинтересовался Скиннер.

– Я, вообще-то, футболом не увлекаюсь, но «Манчестер Юнайтед» – это знаменитая команда, самая популярная в мире, на них всегда посмотреть интересно, – пропищал Брайан.

Ему вспомнились каникулы на курорте Скегнесс. Они с отцом смотрели финал Кубка чемпионов в гостинице, и Кит Кибби купил эту бейсболку. А потом заболел и передал ее сыну. Своеобразный талисман.

О боже, подумал Скиннер, пускай Шеннон с ним разговаривает.

Он извинился, отошел к своему рабочему месту и плюхнулся на стул возле окна.

Ну и работа, кругом одни зануды! Всю башку прогундели – про свои огороды, заборы, клюшки для гольфа… Сейчас еще эта старая набожная залупа Айткен припрется… И новенький, видно, из той же породы, зануда, каких мало.

Скиннер вдруг осознал, что втайне надеялся обрести в новом сотруднике свежего собутыльника. Как же, размечтался!.. Он с отвращением взглянул на Кибби.

Вот же ж, бля, ангелочек! И голосок писклявый.

Большие верблюжьи глаза новенького сияли чистым энтузиазмом, но Скиннеру показалось, что сквозь сияние проступает нечто ползучее, расчетливое – намек на червоточинку в нимбе Кибби.

Дверь открылась, вошли Айткен и де Муар – оба промокшие, с бумажными кофейными стаканами. Скиннер наблюдал, как они сердечно здоровались с новичком: похоже, никто не собирался замечать, что у занудного пискуна двойное дно.

За этим зайцем надо присматривать.

По подоконнику забарабанил тяжелый град. Окна, несмотря на солидный размер, лишь в редкие полуденные часы пропускали достаточно света – мешали высотные дома на противоположной стороне знаменитой улицы Роял-Майл, узкой, но оживленной транспортной артерии, ведущей к зданию дворца, в котором раньше сидели короли, а сейчас разместился музей с открытой планировкой.

Скиннер встал, чтобы полюбоваться на бегущих пешеходов. Мокрый толстяк в почерневшем от дождя костюме укрылся от града в неглубокой нише и беспомощно поглядывал вверх, выжидая просвета. Когда он наконец решился сделать рывок через дорогу и приблизился настолько, что стали видны черты его лица, Скиннер с удовольствием узнал Боба Фоя.

Злорадно улыбаясь, Скиннер опустился на неудобный стул – подлокотники ему по рангу не полагались. На столе красовалась декоративная пивная кружка с черно-белой эмблемой клуба «Ноттс Каунти», приспособленная под карандашницу. Его словно молнией прошила острая дразнящая фантазия: в кружке вместо карандашей – ледяное пиво. Янтарное, освежающее…

Всего одну кружечку, чтобы запустить мотор! Большего я не прошу.

Скиннер с тоской подумал, что придется терпеть до обеда, когда у потенциального собутыльника Дуги Винчестера появится сходное желание. Тихоня Винчестер, засевший на своем чердаке в крошечном кабинете, похожем на чулан для веников, – бездельник на зарплате, пьяница и паразит.

Еще один засохший сорняк, который надо вырубить с корнем – если, конечно, найдется решительная рука, готовая помахать топором. А она найдется рано или поздно!

Скиннер представил Винчестера, как наяву: пепельное лицо, исчезающе короткая шея, мертвые глаза-утопленники, жидкие волосы, налипшие на плешь, – все дышит тем жалким и нелепым тщеславием, на какое способен лишь патологически унылый старый пердун. Вспомнилась их невеселая беседа в баре – в пятницу после работы. «Когда приходит старость, секс уже по барабану, – рассуждал Винчестер, а Скиннер смотрел на его лоснящийся пиджак и думал: что верно, то верно. – Конечно, сама идея еще привлекает, – продолжал Винчестер, – но процедура слишком хлопотная: надо суетиться, потеть… Одно дело подрочить в охотку или чтобы шлюшка отсосала по-быстрому – это пожалуйста. Но ублажать какую-то бабищу, думать, как ей сделать приятное… нет, чересчур сложно. Моя вторая жена – вот была ненасытная корова! У меня вся жопа была исцарапана, в паху растяжение, на ляжках гематомы… Не, ну его нахер! Не для меня».

Ерзая на жестком стуле, Скиннер пытался вспомнить, сколько раз они с Кей переспали за прошлые выходные. Пожалуй, только один: поспешный перепихон в субботу утром, чтобы снять похмелье, без всяких нежностей… И еще, кажется, в воскресенье ночью, но это вообще как в тумане.

Ей бы в любовники спортсмена, а не пьянь.

Скиннер выпрямился – в офис, потирая озябшие руки, вошел Фой. При виде Кибби его избитое градом лицо расплавилось в покровительственной улыбке. Он зацепил новенького под локоток и увлек по лестнице наверх, в свой кабинет.

Еще один гребаный андроид, готовый Фою задницу вылизывать. Очередной мудила в галерее уродов, пляшущих под дудку жирного хряка де Фретэ!

6

Маленькая Франция

Прошлой ночью выпал снег. На улицах появились уборочные машины, хотя пользы от них не было – все быстро раскисло в жидкую кашу. Такая погода всегда наводит на мысли о фермерах: каково им работать? Если судить по «Харвест Мун»[9] – страшное дело! Пашешь в любую погоду, не замечаешь, как день проходит. А с утра все по новой. Не терплю, когда по телевизору фермеров показывают: стоит такой лентяй, оглядывает просторы. Или пиво в баре потягивает. Я однажды отцу сказал, что у них на это нет времени! И он согласился. От такой жизни многие просто умерли бы. Вот мы, городские неженки, радоваться должны, что работаем в теплых офисах.

Нет, в такую погоду лучше дома сидеть. А мы едем в отцовской машине по окружной дороге. Я за рулем. Направляемся к новой больнице в Маленькой Франции. Молчим. Тишина угнетает маму, она говорит что-то про снег на холмах в Пентландсе. Кэролайн на заднем сиденье уткнулась в книгу, будто не слышит. Но мама не сдается:

– Интересно, будет ли еще сегодня снег? Похоже, тучи опять собираются… – Она косится на меня. – Извини, сынок. Ты за рулем, не буду отвлекать. А вот Кэролайн могла бы и поддержать разговор!

Сестра гневно отдувается, шлепает книгу на колени.

– Нам этот текст в институте задали, мам! Я и так не успеваю. Хочешь, чтобы меня отчислили?

– Ну что ты… Нет, конечно.

Голос у матери виноватый, она знает: отцу приятно, что Кэролайн хорошо учится.

По идее, к Рождеству на ферме становится легче; прежде так и было. Но теперь все по-другому.

Надо тщательно подумать, на ком жениться. Тут поспешность не нужна. Я сократил список до пяти кандидатур:

Энн

Карен

Маффи

Элли

Цилия

Энн нежна и надежна, но мне больше нравится Карен, потому что у нее мирный характер. Маффи тоже ничего, однако что-то в ней сквозит нехорошее. Таких женщин отец называет темными лошадками… Элли, конечно, чертовски хороша! Да и Цилию не хочется отвергать, хотя… если уж кого и вычеркивать, то в первую очередь ее.

Я паркую машину на открытой стоянке. Мы с мамой прячемся под зонтик: дождь поливает в полную силу. Кэролайн тоже поместилась бы, если бы захотела. Но она лишь нахлобучивает красный капюшон, съеживается и решительно шагает через бетонный плац, обхватив себя руками, – прямиком к матерчатому козырьку над подъездом.

Когда мы заходим в палату, я начинаю нервничать. Осторожно приближаюсь к отцовской койке. Вижу его фигуру… и жуткая волна вздымается снизу вверх, словно проникнув через линолеум, через подошвы ботинок, так что я едва не падаю в обморок. Глубокий вдох. Я набираюсь смелости, поднимаю глаза, смотрю на его изможденное лицо. Внутри все напряглось, словно повисла тяжелая гиря. Как ни трудно, а надо признать: отец здорово сдал, ему уже недолго осталось. Кожа да кости, смотреть страшно. А мы до сих пор себя обманывали – я, мама, Кэролайн. Говорили друг другу, что он поправится…

Вид умирающего отца настолько страшен и нелеп, что я не сразу замечаю стоящего у кровати незнакомца. Здоровенный, зверского вида мужик, хотя отец всегда учил не судить по внешности, и правильно делал. Стоит молча, даже не здоровается. И отец его нам не представляет. Мы тоже молчим. Наконец человек кивает и быстро выходит из палаты. Наверное, ему неловко: помешал семье.

– Кто это был, пап? – спрашивает Кэролайн.

Я вижу, что мама тоже волнуется, – мужчина ей явно незнаком.

– Один старый друг, – хрипло шепчет отец.

– Наверно, твой приятель с работы? – сюсюкает мать. – Кто-то из депо, да, Кит?

– Из депо… – как эхо повторяет отец, но думает, похоже, о другом.

– Ну вот видишь, из депо, – успокаивается мать.

– Как его зовут, пап? – Кэролайн хмурит брови.

Отец молчит – и выглядит, кажется, смущенно.

Мать вмешивается:

– Не утомляй папу, Кэролайн! – Она берет его за руку. – Ты устал, да?

Все это очень странно. У отца мало друзей, семья всегда на первом месте. А вообще, конечно, хорошо, что товарищ его навестил.

Я начинаю рассказывать о работе, стараясь, чтобы голос звучал бодро, стараясь убедить отца, что у меня все отлично… ну как бы на прощание. Но это очень тяжело. Хотя с работой действительно порядок, мне нравятся новые сослуживцы – почти все. Бобу Фою, правда, лучше под горячую руку не попадаться.

Единственный, с кем я не могу найти общий язык, – это Дэнни Скиннер. Забавно и непонятно: поначалу он был дружелюбен, улыбался, со всеми меня познакомил. Потом начались какие-то саркастические шуточки… Наверное, из-за того, что я подружился с Шеннон, а она ему, похоже, нравится. Я слышал, правда, что у него есть подружка, но бывают такие ухари – им наплевать, к каждой девчонке липнут. Парни типа Дэвида Бэкхема, о них все газеты пишут. Девушки дают интервью, рассказывают, что спали с ним, когда его жена была беременна… Вообще-то, я люблю Бэкхема. Надеюсь, все это неправда, просто девушки хотят денег заработать.

А может, я тоже нравлюсь Шеннон? Вряд ли, конечно: она на полтора года старше. Впрочем, это еще ничего не значит. Она со мной приветлива, так что всякое возможно.

Я смотрю на Кэролайн: лицо окаменело, глаза как сжатые пружинки. Понятно, нам всем тяжело, но она должна стараться улыбаться – ради отца или хотя бы ради мамы… Боюсь, она связалась с дурной компанией. Начала за здравие, поступила в Эдинбургский университет, но недавно я видел ее на улице в компании Анжелы Хендерсон, продавщицы из булочной. Эта Анжела – как раз из тех девчонок, что подают в суд на парней типа Дэвида Бэкхема из-за денег. Я не допущу, чтобы она утащила за собой Кэролайн!

Дыхание у отца учащенное, поверхностное; он сумбурно рассказывает о железной дороге, смысла не уловить. Ничего странного после всех препаратов, которыми его накачали, тем не менее мать переживает. Отец бубнит, в глазах досада, желание поймать ускользающую мысль.

Подозвав меня ближе, он стискивает мою руку с неожиданной для больного человека силой:

– Не повторяй моих ошибок, сын…

Мать, услышав его слова, начинает плакать:

– Какие ошибки, Кит! Ты не делал никаких ошибок! – Она поворачивается к Кэролайн. – О чем он говорит?

Отец не отпускает мою руку.

– Будь честен, сын… – хрипит он. – Но главное… будь верен сам себе[10].

– Да, папа.

Я сажусь на кровать; отец разжимает хватку, проваливается в полудрему. Заходит медсестра, говорит, что ему надо отдохнуть. Но я боюсь его покидать. Мне кажется, если я уйду, то живым его уже не увижу.

Сестра настаивает: не волнуйтесь, он просто устал, должен поспать. Ну, им виднее.

На обратном пути мы храним мертвое молчание.

Войдя в дом, я первым делом поднимаюсь наверх и дергаю палку, прикрепленную к чердачному люку. Опускается алюминиевая лесенка. С возрастом я понял, что отца раздражают мои частые визиты на чердак. Всякий раз, заслышав скрип алюминиевых ступенек, он огорчался, хотя виду не показывал, только головой качал. Я от этого словно в размере уменьшался – как в школьном дворе, когда Макгриллен и его банда ко мне приставали. Но здесь, на чердаке, я их не боялся… Они меня ненавидели, потому что я был другим: не знал, что ответить, не увлекался футболом и рок-музыкой, отвергал наркотики, боялся девчонок… которые были хуже мальчишек! Особенно Сьюзен Холкроу, Диони Маккиннес и Анжела Хендерсон – все одного пошиба! Я этих прошмандовок за версту чую. Чуть не умер, когда увидел Кэролайн в компании с проклятой Анжелой Хендерсон! Я знаю, девчонки не виноваты, все дело в семьях, которые их воспитали. Моя сестра не такая!

Но ничего, здесь, рядом с городом, который построили мы с отцом, я в безопасности. Защищен от всего, даже от родительского недовольства – с тех пор как папе стало трудно взбираться наверх. Чердак – моя вселенная, мое убежище, и сейчас он нужен мне как никогда.

7

Рождество

Дни выродились в узкие полоски света, безжалостно зажатые между морями темноты. Снег почти не шел, но на земле лежала изморозь, и ночь налетала так стремительно, что воздух не успевал прогреться.

Сегодня в офисе отмечали Рождество, и Брайан пребывал в приподнятом настроении. Отец провел ночь относительно спокойно и держался бодрее, чем во время предыдущих визитов. Его сознание прояснилось. Со светлой улыбкой он извинился за прошлый раз и заявил, что у него лучшая семья в мире.

Брайан вновь обрел надежду. Может, отец еще поправится, станет сильным, как раньше? Конечно, не стоит унывать! Надо и самому быть сильным, особенно в обществе таких, как Дэнни Скиннер, глаза которого последнее время светились плохо завуалированной враждебностью, словно он рассмотрел в Кибби нечто порочащее.

Мы же с ним едва знакомы. Он совсем не знает, что я за человек! Надо показать ему, что я такой же классный парень, как остальные, ничем не хуже его. И в музыке разбираюсь, и вообще.

На гребне энтузиазма Кибби фланировал по офису, вихляя худыми бедрами. Проходя мимо стола Шеннон Макдауэлл, он ловко обогнул угол и небрежно кивнул. И заработал снисходительную улыбку.

Пум-пу-рум! – его губы шевелились, вышлепывая бравурную мелодию, имитируя барабаны и литавры. Скиннер наблюдал за ним, сидя у окна. Вишь, напевает, ничтожество, думал он, корчась от яростного презрения.

Кибби почувствовал жгучий взгляд, повернулся и выдавил вялую улыбочку, разбившуюся о холодный сдержанный кивок.

Что я ему сделал?

Скиннер сидел и думал то же самое. В чем дело, откуда такая ненависть к новенькому?

Почему Кибби меня раздражает? Наверное, потому, что он маменькин сынок, готовый любому жопу лизать, только бы пролезть наверх.

Жопа… какое классное слово! Гораздо выразительнее, чем задница. Что такое задница? Просто часть тела, на которой мы сидим. Но жопа – в этом слове есть нечто сексуальное, американское… Когда-нибудь я съезжу в Америку.

У Кей такая потрясная жопа! Упругая – и в то же время мягкая. Кто пальцами не раздвигал столь упоительных ягодиц, тот, считай, и не жил.

Похмельная эрекция ударила копьем, болезненно вспучив брюки. Скиннер сморщился, согнулся – но тут в офис вошел Фой, начались разговоры о Рождестве, и стояк, слава богу, отпустил так же быстро, как и налетел.

Они приехали в ресторан «Сиро» на нескольких такси. Едва усевшись за стол, Фой тут же узурпировал миссию по выбору вина. Не считая парочки недовольных покашливаний, никто не возражал: подчиненные знали своего шефа и потакали его прихотям. В офисе шутили, что выбор начальника безупречен: карту вин он знает как свои пять пальцев, об этом позаботились благодарные владельцы ресторанов, которым он сделал поблажку при инспекции.

Развалившись на стуле, Фой разглядывал карту вин. Его губы капризно кривились, как у киношного римского императора, который никак не может решить, нравится ему бой гладиаторов или нет.

– Я полагаю, закажем пару бутылок «Каберне Совиньон», – изрек он наконец. – Красное калифорнийское – вещь надежная.

Айткен кивнул через силу, как деревянный; Макги – по-щенячьи преданно. Остальные остались неподвижны. Повисла неловкая тишина, которую разорвал резкий голос Дэнни Скиннера:

– А я против!

Стол облетел беззвучный вздох. Лицо Фоя медленно побагровело от ярости и смущения; он чуть не задохнулся, глядя в лицо дерзкому молокососу.

В моем отделе без году неделя! Первый раз его позвали на общий обед, засранца этакого, – и что он себе позволяет?!

Взяв себя в руки, Фой сложил губы в добрую дядюшкину улыбку.

– Понимаешь… э-э… Дэнни, – он решил назвать Скиннера по имени, – у нас есть маленькая традиция. Во время рождественского обеда вино выбирает начальник отдела.

Сверкнув искусственными зубами, Фой смахнул несуществующую крошку с рукава твидового пиджака. Эта «традиция» была изобретена и насаждалась им самим, однако присутствующие не перечили и молча опускали глаза под змеиным взглядом начальника.

Дэнни Скиннер, однако, не стушевался, а, напротив, почувствовал себя в родной стихии.

– Что ж, справедливо… э-э… Боб, – начал он, пародируя царственную манеру Фоя. – Но сейчас, как я понимаю, мы не на работе, без чинов. И поскольку все платят поровну, каждый должен иметь право голоса. Я, конечно, преклоняюсь перед вашими познаниями в винах, однако загвоздка в том, что красное мне не нравится. Я его вообще не употребляю! Пью только белое. Вот такие пироги. – Дэнни сделал паузу, полюбовался на начальника, которого, казалось, вот-вот хватит удар, и закончил, одарив коллег холодной ухмылкой: – И хрен вы дождетесь, чтобы я платил свои деньги за чужое красное вино, а сам сидел как дурак с пустым бокалом.

Брови присутствующих изогнулись в унисон, зашелестели вздохи, раздались дипломатичные покашливания. Боб Фой запаниковал. Ему впервые отважились так открыто бросить вызов. Хуже того, Скиннер славился способностями к пародии, и сейчас, глядя в его нахальное лицо, Фой, как в зеркале, узнавал свои неприглядные черты. Он забарабанил пальцами по скатерти и повысил голос до скрипучего визга:

– Ха, отлично, давайте голосовать! Кто против «Каберне»?!

Никто не откликнулся.

Макги хмуро качал головой, Айткен брезгливо кривился, де Муар изучал рождественский сухарик. Шеннон делала вид, что интересуется усевшимися за соседний стол людьми – судя по всему, членами шотландского парламента. Скиннер поднял очи горе, высмеивая малодушие коллег. Фой прикрыл один глаз, наполнил легкие воздухом и приготовился говорить.

И тут раздался тихий сиплый голосок:

– Я… мм… согласен с Дэнни… Мы же платим поровну? – Брайан Кибби практически шептал, его глаза увлажнились. – Все должно быть по справедливости.

– Я тоже от белого не откажусь, – поддержала Шеннон, заглядывая шефу в лицо. – Давайте возьмем две белого и две красного? А там поглядим.

Не обращая внимания на Шеннон и Скиннера, Фой медленно повернулся к Кибби и окатил его ядовитым взглядом.

– Да боже мой, делайте что хотите! – пропел он сладким голосом, расплывшись в жуткой ослепительной улыбке.

А потом поднялся, шмякнул ладонями по столу – и ушел в туалет, где с наслаждением выворотил из стены коробку с бумажными полотенцами.

ЭТОТ ГОНДОН СКИННЕР И ПОЛЗУЧАЯ МАЛЕНЬКАЯ ДРЯНЬ КИББИ!

Фой выудил из кучи на полу бумажное полотенце, намочил его и протер загривок. Вернувшись к сидящим как на иголках подчиненным, он сделал вид, что не замечает двух бутылок белого вина.

Кибби чуть не до инфаркта испугался вспышки начальника.

Что я такого сделал? Ничего себе Боб Фой!.. Я думал, он нормальный дядька. Надо постараться снова попасть в его белый список.

Фой и раньше не жаловал Дэнни, а сегодняшняя выходка лишь усугубила неприязнь. В разговорах со своим начальником Джоном Купером он никогда не упускал случая попенять на нерадивость инспектора Скиннера; теперь жалобы придется участить.

Будучи неисправимым и беззаветным членом братства сластолюбцев, я с младых ногтей понял, что единственным удовольствием, в остроте не уступающим акту любви, является добрая трапеза. У истинного сластолюбца есть две арены, два ристалища, на которых он служит своей музе и оттачивает мастерство: кухня и постель. Обе стези требуют от него абсолютной преданности и высочайшего артистизма, ибо кулинария, как и любовная игра, – это прежде всего терпение, чувство ритма и природное умение ориентироваться по ходу дела…

Дэнни Скиннер отшвырнул опус де Фретэ «Альковные секреты шеф-поваров». Более претенциозной чуши он в жизни не читал, однако содержащиеся в книге рецепты выглядели аппетитно и по-хорошему питательно, их стоило попробовать, тем более что он твердо решил начать здоровый образ жизни.

С такими мыслями Скиннер пришел на кухню, чтобы приготовить завтрак для Кей. Однако в завершающей фазе процесса, отскребая от сковородки пригоревшую глазунью и порвав один из желтков, он понял, что природу не обманешь и результат его кулинарных усилий годится лишь для борьбы с похмельем, а отнюдь не для прелюдии к любовной игре. Скиннер разбросал яичницу по холодным тарелкам, где уже стыли, напустив парафиноподобные лужи жира, жареные колбаски, помидоры и ветчина. От одного только запаха животного сала поры Скиннера судорожно съежились. Кей все еще спала, мирно посапывая, по-своему избывая гораздо более скромную версию бодуна. Скиннер о такой роскоши мог только мечтать: его похмельный сон, как и положено, был чуток и недолог.

Утро сочельника выдалось холодным и на удивление солнечным. Завтра они с Кей намеревались пойти к матери Скиннера на рождественский ужин, и от этой мысли портилось настроение: Беверли неплохо относилась к Кей, однако семейные торжества всегда чреваты проблемами.

Зато сегодня на стадионе «Истер-роуд» любимый «Хиберниан» играл с «Рейнджерс», и после матча вполне могла возникнуть заварушка. А не возникнет, так можно и помочь…

Судя по звукам, доносившимся сначала из спальни, а потом из ванной, Кей наконец проснулась. Приготовленный завтрак ее буквально потряс; усевшись на высокий стул в уголке тесной галльской кухни, она принялась намазывать маслом тосты, недоумевая, зачем он дал им остыть. Грызть холодные тосты – все равно что жевать толченое стекло.

– Я не могу есть эту пакость, Дэнни! Ты же знаешь, я танцовщица. Нельзя питаться ветчиной и жирными колбасами, если хочешь получить роль в мюзикле «Кошки».

Скиннер пожал плечами, добавил масла на холодный хлеб.

– Да что ты нашла в этом Ллойде Уэббере?

– Это моя работа! – прошипела Кей, злобно глядя в ему в лицо своими прозрачными глазами. Проснувшись в дурном настроении, она не могла смириться с мыслью, что любимый собрался на футбол. – Завтра Рождество, Дэнни! Можешь идти на игру, пожалуйста, но, если вернешься пьяным, я к твоей матери завтра не пойду.

– Сегодня гребаный сочельник, Кей! Человек имеет право отдохнуть перед Рождеством!

Скиннер возмущенно надул щеки, в груди колыхнулось похмельное раздражение.

Сверкая ледышками глаз, Кей отдала должное кулинарным потугам любимого: символически проткнула желток корочкой хлеба.

– В этом все дело, Дэнни. Ты каждый день – так или иначе – имеешь право.

– Я не понял, какие проблемы?! – взорвался Скиннер. – Не хочешь к моей матери – иди к своей!

– Пфф, действительно!

Надеясь, что он блефует, Кей резко встала, пошла в спальню, начала швырять вещи в сумку. Скиннер почувствовал в горле ком и усилием воли проглотил его, словно ломтик кровяной колбасы. Лишь когда хлопнула входная дверь, он подумал, что надо догнать, извиниться… Ледяная «Стелла Артуа» из холодильника остудила порыв. Для очистки совести он набрал номер ее мобильного – и услышал автоответчик. На столе каменел невостребованный завтрак. Скиннер вздохнул и вывалил его в мусорное ведро.

Он решил, что перезвонит позже, когда Кей успокоится и поймет, что вела себя как взбалмошная корова. А покамест – можно еще пивка. Скиннер достал из холодильника вторую «Стеллу» и набрал номер Роба Маккензи:

– Роберто, дружище! Где сбор?

Игру транслировали в прямом эфире, и этот факт вкупе с летающими в воздухе праздничными флюидами снизил накал фанатизма по обе стороны баррикады. Бригада провела вялый рейд по барам Толкросса, надеясь, что кто-нибудь из бойцов «Рейнджерс» зайдет поглазеть на стриптиз. Увы, нашли только группу вислощеких алкашей, горланивших то сектантские гимны, то песни Тины Тернер. От скуки намылив шеи нескольким мирным жителям, бригада двинулась обратно в Лит, на игру. Через двадцать минут после начала матча Скиннер, Маккензи и еще парочка хроников почувствовали томление и вернулись в бар, служивший им базой, чтобы за кружкой пива подождать остальных.

В баре Скиннер ни с того ни с сего закурил. По идее, он бросил две недели назад, но сейчас машинально взял сигарету и успел сделать две затяжки, прежде чем осознал, что происходит.

– А, сука! – ругнулся он с досадой.

Пиво между тем скользило как по маслу – он гордился, что не отстает от Роба Маккензи. Чуть позже подтянулись Гэри Трейнор и его новый дружок, здоровяк Энди Макгриллен, которого Скиннер смутно помнил по детской драке, оставившей неприятный осадок. Гэри предложил сменить бар, пойти в город. Следовало бы звякнуть Кей, однако алкоголь с кокаином ударили в мозг, исказили восприятие времени, спрессовали часы в компактные пятнадцатиминутные блоки.

– Какой твой любимый мультипликационный персонаж из теневых? – интересовался Трейнор, поглаживая бритый череп.

Скиннер задумался: в голову ничего не приходило. Он пожал плечами.

– Я люблю маленькую уточку из «Тома и Джерри», – признался Маккензи.

Трейнор и Скиннер переглянулись, изумившись неожиданной сентиментальности Малютки Роба. Осторожный Макгриллен, во избежание неприятностей, сохранял невозмутимость. Чтобы невзначай не засмеяться, Трейнор поспешил развить тему:

– Да ну, чушь! Пила из «Сумасшедших гонок» гораздо круче.

– Какая еще Пила? – Маккензи недоверчиво нахмурился. – Что-то я не помню никакой Пилы в «Сумасшедших гонках».

– О том и речь! Ты не помнишь, потому что она теневой персонаж. Это подружка Чурбана Руфуса. У нее деревянная машина, вместо колес циркулярные пилы. Ты прикинь: каждая собака знает Дика Дастардли, Матли, Пенелопу Питстоп, Питера Перфекта, профессора Пата Пендинга и Муравьиную Банду. Но никто не помнит Чурбана Руфуса и Пилу.

– Слушай, точно! – воскликнул Маккензи. – Чурбан Руфус – это такой здоровенный лесоруб, а Пила – это мандавошка типа белочки.

– Какая, блядь, белочка! – Трейнор покачал головой. – Пила не белочка, а бобриха. Скиннер, подтверди!

– Угу, самая лучшая из рисованных американских бобрих, – осклабился Скиннер. – На втором месте после Памелы Андерсон.

Потом они вышли из бара, и Макгриллен толкнул какого-то мужика: мгновенно вспыхнула драка, закружился вихрь ударов. Трейнор и Маккензи, конечно, бросились в гущу, но Скиннер остался в стороне и наблюдал, как трое его приятелей мочат пятерых. Помощь им не требовалась. Да он и не собирался встревать. Еще чего, за Макгриллена заступаться!

Позже пришлось лепить маловразумительные оправдания: якобы он в дверях сцепился с шестым и т. п. По осуждающему молчанию, однако, было ясно, что его малодушие не осталось незамеченным. Один такой момент может стоить репутации, думал Скиннер со стыдом. Почему же он не вмешался? Конечно, драку начал Макгриллен, которого он с детства не любил. И все же…

У меня в голове сразу завертелось: Кей, работа, мать, Рождество… Вся моя гребаная жизнь – что, если я ее потеряю? Тьфу… Ведь мы для того и деремся! Бунтуем, чтобы не потонуть в бытовом болоте, чтобы серая суета не захлестнула наши мозги. Какого же черта я стоял?!

Кей дома не оказалось. Почти всю ночь Скиннер просидел на диване, потягивая пиво; потом незаметно погрузился в тревожный сон – но скоро проснулся по нужде и перебрался на кровать. Казалось, не прошло и пятнадцати минут, но, когда он открыл глаза, было уже утро. Тело ломило и зудело: он давеча не удосужился раздеться. Телефон Кей по-прежнему не отвечал. Скиннер послал ей эсэмэску, чертыхаясь и путаясь в кнопках:

К, позвони мне. Д.

Он принял душ, оделся и вышел из дому – сначала по Дюк-стрит, потом свернул на Джанкшн.

– С Рождеством, сынок! – окликнула седая старушка, которую он обогнал.

Скиннер узнал ее: миссис Каррутерс, соседка матери. Он чувствовал себя как зомби в микроволновке и тем не менее бравурно ответил:

– И вас тоже, красавица!

Скиннер подошел к подъезду матери – и в дверях столкнулся со страховым агентом Басби, пожилым отвратительным прохвостом.

Подлейшее существо с расхлябанной походкой и тошнотворной улыбочкой. Что он делал в доме матери? В подъезде шесть квартир, но я-то знаю, из какой он вышел, старый хорек! Какого черта ему нужно?

Угнездившись на диване в маленькой уютной гостиной матери, Скиннер думал, что презирает Басби по причинам, не поддающимся четкой формулировке. Беверли внесла две тарелки, нагруженные индейкой, зеленью и разнообразными гарнирами. Столик тоже был украшен ради особого случая. Со смеху умереть.

Мать тщательно готовилась к визиту Кей и теперь, конечно, была на взводе. Она шваркнула тарелки на стол – мелькнули распухшие руки, розовые пальцы, похожие на сардельки… Беверли до сорока лет оставалась щуплой женщиной, а потом ее здорово разнесло – вследствие ранней гистерэктомии, как она утверждала. Скиннер, впрочем, был уверен, что виноваты бессчетные пиццы и жирные ужины перед телевизором: мать всегда заказывала еду, полагая, что кулинарить для себя одной бессмысленно.

Время, потраченное на уборку и на приготовление индейки; новое парадное платье, черное, как обычно, но тем не менее… все впустую: Кей не пришла. Напряжение звенело в душном воздухе. Мать прекрасно знала, кто виноват, объяснять было бесполезно.

Она вернулась на кухню, чтобы выключить духовку. По пути указала на кота:

– Не пускай Кискиса на диван. Линяет.

Как только хозяйка удалилась, голубой перс поднялся, выгнул спину и мягко прыгнул на диван. Перешагнув ноги Скиннера, он развернулся и повторил маневр. Скиннер достал из кармана зажигалку и подпалил зверю брюхо. Раздался треск, запахло жженым мехом, кот мявкнул и отлетел в угол. Привстав, Скиннер повалил свечку. По столу растеклась лужица воска.

Беверли показалась в дверях с тарелкой брюссельской капусты, ее нос подозрительно морщился.

– Что это было?

– Дурацкий кот свечку свалил. – Скиннер указал на столик.

– Ах, Кискис, негодник, как ты мог?! – воскликнула Беверли, ставя тарелку.

Мать и сын проделали дежурный ритуал: разломили по рождественскому крекеру, извлекли бумажные короны и напялили на головы. Нелепость действия и дурацкий вид головных уборов несколько разрядили обстановку, сняли копившееся с утра напряжение. Скиннер вяло ковырялся в тарелке, вполглаза следя за похождениями телевизионного Джеймса Бонда и готовясь к неизбежной трепке.

Мать начала спокойно, как обычно.

– Ишь, перегаром-то… – заметила она, выгнув бровь. – Неудивительно, что девушка сбежала.

– Ничего не сбежала, – выдал Скиннер заранее приготовленную отмазку. – Я же говорю – у нее мать заболела. Рождественский ужин приготовить некому. Она сейчас дома помогает. И вообще, ей нельзя обжираться. Даже на праздники. Диета, важные пробы… э-э… «Отверженные». А перегар – это после вчерашнего. Сегодня я только кружку пива. Праздник же, мам, Рождество! Я весь год пахал как лошадь.

Беверли гневно сверкнула глазами:

– Да тебе что праздники, что будни – один черт… Опять выходные псу под хвост!

Скиннер промолчал: если мать решила выпустить пар, то ее уже не остановишь.

– Девушку только пожалеть! – продолжала она. – Кто ж ее упрекнет, что не захотела отмечать Рождество с алкоголиком!

Скиннер ухмыльнулся, чувствуя в груди огненный мячик ярости:

– А я и не ропщу. Семейная традиция.

Мать ответила ледяным взглядом, от которого заныло в затылке. Скиннер тут же пожалел о своих словах. Это все похмелье виновато. Он терпеть не мог приходить сюда с бодуна. Когда тебя колбасит после вчерашнего, невозможно общаться с трезвыми людьми, они кажутся представителями иной, враждебной расы, инфернальными хищниками, выгрызающими тебе душу. Они чуют запах твоей слабости, твоего пота, видят в тебе чужака. А мать пуще остальных. Ее и в хорошие-то минуты лучше не цеплять…

– Это в каком же смысле – традиция? – Беверли подбоченилась, ее слова ввинчивались в череп, как стальные шурупы.

Скиннер понимал, что надо притормозить, пойти на попятную, но непослушный язык гнул свое:

– А в таком, что мой отец тоже долго не вытерпел.

Лицо Беверли побагровело, образовав контрастную цветовую пару с зеленой гофрированной короной. Казалось, ее попытки выровнять дыхание извели в комнате весь кислород.

– Я тебя сколько раз просила не упоминать при мне…

– Я имею право знать, в конце концов! – взорвался Скиннер. – Ты же знаешь, кто такая Кей? А почему я не знаю…

Беверли оборвала его взглядом, исполненным брезгливого презрения.

– Хочешь знать, кто твой отец? – прошипела она, склонив голову набок.

Скиннер смотрел на исказившиеся черты матери и думал, что за все эти годы ее жалкая, истеричная, мучительная ненависть к отцу, кем бы тот ни был, не утихла ни на йоту. Более того, он чувствовал, что и сам может сделаться объектом подобной ненависти, если не оставит попыток добиться правды. Ему захотелось сказать: ладно, забудем, извини, давай лучше ужинать, – но слова не шли с языка.

– Я! – Беверли яростно ткнула себя пальцем в грудь. – Я твой отец! Я тебя вырастила и выкормила, и на стадион с тобой ходила, и в мяч во дворе играла. И шарфик тебе вязала фанатский. И на родительских собраниях сидела краснела. И бизнес собственный подняла, перестригла весь Лит, каждой здешней старухе плешь пощупала – чтобы тебя одеть, обуть, выучить как следует, чтобы ты работу приличную нашел. И на каникулы тебя в Испанию возила каждый год. И из кутузки на Хай-стрит тебя выкупила, когда ты вляпался. Все одна, никто не помогал!

Скиннер скрипел зубами, в груди бурлили горькие слова. Но все, что говорила мать, было правдой. Он глядел на эту сильную, циничную, любящую, замечательную женщину, положившую жизнь на алтарь его благополучия, и вспоминал детство, проведенное в этом доме, и своих суррогатных панк-тетушек Трину и Вэл, которые за ним присматривали, и уважали его, и общались с ним как с равным, хотя он был всего лишь ребенком. Правда, они пытались приобщить его к своей музыке, заставляли слушать Rezillos, Skids, Bad Boys – единственное, что он мог бы поставить им в упрек. Но это мелочи, а главное в другом: Беверли сделала все возможное, чтобы у ее сына условия были не хуже, а то и лучше, чем у детей из полных семей… Скиннер посмотрел на свою тарелку, на индейку, что приготовила ему мать, – и прикусил язык. И начал есть.

8

Праздники

Когда я только начал здесь работать, Дуги Винчестер дал мне добрый совет. Он сказал, что пьющему человеку не стоит брать отпуск между Рождеством и Новым годом, ибо в это время вся страна бухает, забыв служебные обязанности, и в офисе остаются одни алкаши, а примерные семьянины, то бишь начальники и прочие козлы, не одобряющие пьянства на рабочем месте, сидят по домам, и алкаши, таким образом, получают карт-бланш на безнаказанное нажиралово.

В воздухе дрожит предпраздничное ожидание: забытое школьное чувство, что вот-вот должно произойти чудо. В детстве мы, помнится, ошивались в эти дни у матери в парикмахерской – я, Маккензи, Кингхорн, Трейнор – и действительно ждали чего-то волшебного. Никаких чудес, разумеется, не происходило, но память об упоительном предвкушении осталась до сих пор.

Я вхожу в офис, покачиваясь, опупев от вчерашней рождественской попойки; да, сейчас бы чудо не помешало! В глазах у меня круги, во рту как попугай посрал. Шеннон сидит где-то на собрании, а в обед собирается на праздничный сабантуйчик в управление жилищного строительства, но до обеда я вряд ли дотяну, нужно залить пару кружек в трубы прямо сейчас. В голове прыгают редкие раздерганные мысли: пиво! собутыльник! пиво! На месте ли Дуги Винчестер? А может, сходить к Маккензи – вдруг он сегодня работает? Одна помеха: чертов бобер Кибби сидит скрючившись за столом, шуршит бумагой. Никак доносы строчит Фою с Бекстером.

Верхние флуоресцентные светильники, слава богу, не горят, и Кибби похож на диккенсовского персонажа: один в пустой конторе, при настольной лампе, работает как заводной. Меня осеняет отличная идея. Взяв со стола папку с отчетами, я подхожу к этому бобру – и с удивлением замечаю, что он на грани истерики, в глазах чуть слезы не стоят. Я непринужденно присаживаюсь напротив:

– Ты в порядке, Брайан?

– Д-да, наверное, – мямлит он, разглаживая пробор.

– Решил поработать на праздники? – Я щурюсь на ослепительный настольный абажур.

– Да, отец болеет… отпуск еще пригодится. – Он морщит носик, должно быть почуяв перегар.

– Сочувствую, мужик, – бормочу я, откидываясь на спинку стула. Чертов червяк должен радоваться, что у него вообще есть отец!.. Ну ладно, ближе к делу. – Слушай, Брай, я вот что подумал. Я на следующей неделе в отпуске. А проверку моих отчетов поручили тебе, так?

Кибби кивает с задумчивой покорностью. Я двигаю ему под нос папку:

– Давай вместе по ним пройдемся. Ты ведь по-куриному не разумеешь.

Он хлопает глазами. Я хлопаю воображаемыми крыльями. И поясняю:

– Почерк у меня такой. Как у курицы.

– Да, хорошо, давай!

Кибби ерзает на стуле, от мерзкого голоса у меня мурашки по спине. И почему я этого слизняка так ненавижу?

– На самом деле все просто. – Я открываю папку и достаю первый отчет.

Кибби обнюхивает страницу, как ученая крыса. У него на носу до сих пор веснушки, как у дебила.

– А это что? – Он тычет пальцем в «Le Petit Jardin».

– Ресторан де Фретэ, – сообщаю я. – У него не кухня, а сраная помойка.

Востроглазый маленький грызун внимательно моргает. Когда он придет к де Фретэ с проверкой, тот ему горячую сковороду в жопу засунет. Устроит бедняге проверку на вшивость. Вряд ли у слизняка хватит духу перечить де Фретэ, хотя чувствуется в нем какая-то извращенная… совестливость, что ли?

– Он ведь типа… знаменитость? – Кибби страдальчески смотрит мне в глаза.

– Я понимаю, Брай. Но твой долг – честно все зафиксировать. Мы с тобой профессионалы, так? Служим народу, а не всяким чудо-поварам. И потом, последнее слово за Фоем. Ему решать.

– Если я напишу слишком критично, если черным по белому, в официальной бумаге…

Кибби блеет, как молочный ягненок. Могу поспорить, де Фретэ его насадит на шампур и зажарит в мятном соусе.

– Вот поэтому честность – наша лучшая стратегия. Допустим, какой-нибудь злосчастный лох пообедает в «Le Petit Jardin» и получит отравление, что весьма вероятно, учитывая состояние их кухни, а потом подаст в суд, раз уж мы живем в юридическую эру, – поучаю я, на ходу изобретая сценарий. – Власти наверняка захотят ознакомиться с результатами санинспекции. Если твой отчет разойдется с моим, то у следствия будет две версии: либо один из нас лжет (а мой отчет подписал Айткен), либо де Фретэ выиграл джекпот и потратил его на благоустройство кухни.

Я буквально слышу, как в голове у Кибби со скрипом поворачиваются шестеренки – медленно, но верно.

– Говорю тебе, Брай, у них там суповой котел – я чуть в штаны не наложил, когда заглянул. Думал, оттуда Несси всплывет. Подзываю поваренка, спрашиваю: что за дрянь? Французский суп, отвечает. Ага, говорю, с лягушками.

Кибби растягивает сомневающуюся физиономию в робкой улыбке. Даже тупейшие шутки до этого дебила не доходят. Я встаю, хлопаю себя папкой по заднице:

– Прикрой жопу, Брай, послушай старших! – Дружески подмигнув, бросаю папку на стол.

Кибби сидит как веником побитый. Есть в нем что-то этакое… Теперь мне его даже жалко. Взяв со стола номер «Гейм информер», я открываю наугад:

– Что скажешь насчет «Психонавтов»? Говорят, неплохая игрушка, не то что стрелялки для ботаников. Ни дурацких террористов, ни принцесс.

– Я в нее не играл, – отвечает Кибби с опаской, затем чуть-чуть открывается. – Мой друг Иэн ее недавно прошел. Говорит, клевая. Новая вещь, у нее в обзорах рейтинг восемь семьдесят пять.

– Ага, круто… – киваю я тоскливо. – Слушай, Брай, я сейчас в управление жилищного строительства, там у них пьянка намечается. Из наших будут Шеннон и де Муар. Ты как?

– Я не могу, – сопит он. – Надо еще кое-чего доделать, пару заведений проинспектировать.

Глупая ты мандавошка! Представляю, как тебе обрадуются в ресторанах в это время года!

Уже подойдя к своему столу и взявшись за телефон, чтобы позвонить Маккензи, я слышу за спиной дрожащий голос:

– Так ты думаешь, мне надо… по правде?.. Ну, с де Фретэ?

– Честность – лучшая политика! – ухмыляюсь я, падая на стул и снимая трубку. – Ты же знаешь это выражение: будь верен сам себе.

Брайан Кибби шаркал по улице Роял-Майл мимо мрачных домов, подпирающих низкое небо. Оброненные всуе слова о честности резонировали в его ушах, поднимая бурю, о которой Скиннер мог только мечтать.

Дэнни прав… Будь это даже лучший ресторан Британии и самый знаменитый повар мира – правила для всех одинаковые!

Мрачные тучи раздвинулись, вот-вот должно было показаться солнце. На террасе у «Le Petit Jardin» собралась внушительная толпа в строгих костюмах. Кибби сразу понял, что имеет дело с заведением высокого класса, свободным от традиционных штампов: рождественские декорации практически отсутствовали, только скромная елочка в углу напоминала о времени года. Он вошел в полутемный зал, отделанный красным деревом и магнолией; ноги уютно погрузились в роскошный ковер. Все дышало идеальной свежей стерильностью. Трудно было поверить, что на кухне процветает описанная Скиннером помойка. Во время работы младшим инспектором в Файфе Кибби усвоил житейское правило, впоследствии подтвержденное несколькими тренировочными проверками под надзором Фоя: если обеденный зал содержится в чистоте, то и кухня соответствует высочайшим гигиеническим стандартам.

Но из каждого правила бывают исключения.

Невозмутимый метрдотель при виде инспекторского удостоверения надул губы и кивнул в сторону вращающихся дверей. Кибби толкнул их – и оказался на кухне. Сердце его опустилось. Он приготовился, что будет жарко, однако волна душного пара чуть не сшибла его с ног. Первое, что он увидел в клубах горячего тумана, был сам де Фретэ, с царственной задумчивостью облокотившийся на стойку. Ноздри знаменитого повара трепетали, выхватывая ароматы жарящейся, варящейся и пекущейся пищи, мозг стрекотал, перебирая грандиозную картотеку хранящихся в памяти рецептов; у тучных ног копошилась коленопреклоненная девчушка в комбинезоне, перекладывая пакеты из картонного ящика на нижнюю полку.

Кибби услыхал свист тяжелой одышки, хорошо знакомой по телепередачам, увидал надменную уверенность в темных глазах и каменной трещине узкого рта. В памяти вспыхнул и погас легкий блик узнавания: вальяжная поза, голос, брань, грубые шутки – все это уже было когда-то…

Он приблизился к толстому повару, дрожа как осиновый лист: даже поверхностный осмотр говорил о категорически плачевном состоянии кухни. Де Фретэ смерил его с ног до головы чугунным взглядом, начисто лишенным любви.

– А, новый парнишка из управы! Как поживает мой приятель Боб Фой?

– Х-хорошо, – пискнул Кибби, думая о вспыльчивости Фоя и вспоминая слова Скиннера… Но кухня де Фретэ действительно грязна! А грязная кухня – источник заразы. Правило номер один. Которое инспектор не может игнорировать.

Беспорядок же вокруг царил поистине вопиющий. Конечно, Скиннер в своем отчете слегка переусердствовал, однако пол и большинство горизонтальных поверхностей нуждались не просто в чистке, а в смене покрытия. Мало того, ящики и канистры с продуктами загораживали проход, пожарная дверь стояла нараспашку, а персонал был одет, мягко говоря, неподобающе. Да и сам де Фретэ был потен, небрит и растрепан, словно только что проснулся с бодуна.

Наверное, из-за праздников… И все же ресторан есть ресторан!

Де Фретэ приблизился, навис массивной тушей – он был настолько же выше и жирнее среднестатистического человека, насколько Кибби – ниже и тщедушнее.

– Значит, из управы? Я помню, у вас там симпатичная зайка… то есть, пардон, санитарный инспектор. Как же ее зовут?

В ноздрях у шеф-повара клубились черные волосы, дыхание давило горьким смрадом. Кибби потел и трясся, шею припекало, как на тропическом пляже.

– Шерон? Шеннон? – вспоминал де Фретэ. – Точно, Шеннон! Конфетка, а не девочка. Еще работает?

– Н-ну да, – прохрипел Кибби.

– Что-то ее больше не присылают. Жаль, жаль! У нее кто-нибудь есть? Не в курсе?

– Не знаю, – соврал Кибби, чуть не падая в обморок от близости исполинского повара.

Де Фретэ, похоже, пытался произвести впечатление жизнерадостного жуира, но его каплевидная клоунская фигура дышала лишь недоброй нахрапистостью. Кибби знал, что у Шеннон есть парень, однако не собирался рассказывать об этом посторонним, особенно грубому толстяку.

– Ну ладно, работай, не отвлекайся, – быстро сказал де Фретэ. – У нас тут как на курорте. ПРАВДА, РЕБЯТА?! – Он обернулся к двум грузчикам, стоящим без дела у тележки. – КОГО ЖДЕМ, А?!

Грузчики поспешно схватились за коробки, а Кибби отправился бродить между переполненными мусорными баками и грудами лежащих на проходе продуктов, старательно делая пометки в отчете. Жара была иссушающей, духовые шкафы ревели, как бухенвальдские печи. Сколько ни готовься, привыкнуть к этому невозможно – горнило ресторанной кухни в разгар обеденных часов потрясает даже видавших виды инспекторов. Работа здесь тяжелее, чем на каторге; фигурки в одинаковых комбинезонах снуют в раскаленном воздухе, как муравьи, орут друг на друга… Первые заказы уже поступили: шотландские парламентарии, ожидавшие снаружи, очевидно, уселись за стол.

Кибби вдруг почувствовал, как сильные пальцы ухватили его с шокирующей интимностью: де Фретэ приобнял юношу за талию и повлек, энергично вальсируя, по захламленным проходам, мимо готовивших заказы поваров и спешащих с подносами официантов, подмигивая с напускной доброжелательностью и больно, до синяков, сжимая хрупкие ребра. Но Брайан Кибби даже в этой ситуации пытался исполнять свой долг и сквозь липкую вуаль унижения примечал нарушения и огрехи.

Будь верен сам себе.

9

Новый год

На вечеринке в управлении жилищного строительства я свалял дурака. Это была обычная корпоративная пьянка с болтовней об аренде и социальных программах, с разливанным морем спиртного, с блюющей по углам неопытной молодежью, с парочками, запирающимися в кладовках, чтобы торопливо сорвать запретный плод пьяной похоти, чреватый горьким послевкусием.

Я спьяну разоткровенничался с Шеннон, распустил сопли. Она ответила тем же: я рассказывал про Кей, она про Кевина; наверное, у обоих накипело. А тут еще какая-то нетрезвая дурочка подбежала, подняла у нас над головами венок из омелы – пришлось целоваться, и невинный рождественский чмок превратился в затяжные объятия и лобзания длиною в ночь: мы цеплялись друг за друга, как осиротевшие обезьяньи детеныши, вокруг которых рушился мир, – по крайней мере, я чувствовал себя именно так, да и Шеннон, похоже, разделяла мои чувства.

На следующее утро я двинул прямиком в торговый центр «Сент-Джеймс» и купил в магазине у Сэмьюэла бриллиантовое обручальное кольцо. Без малого четыре сотни. Потом повез Кей на стадион «Тайнкасл» смотреть дерби, а оттуда к ее матери встречать Новый год. Эта часть прошла легко, я просто расслабился и наблюдал – а что еще делать? Кругом, куда ни глянь, фотографии Кей: малютка в балетной пачке, длинноногая девчонка в любительской постановке мюзикла «Парни и куколки», ряд застывших пируэтов – ее первая постоянная работа в экспериментальной труппе… Я следил за суетливым подобострастием тетушек, дядюшек, бабушек и прочей родни, за беззаботным порханием Кей, принимавшей это внимание как должное, и думал, что все девчонки в школе, должно быть, тайно ненавидели ее – за гибкое сильное тело, за роскошные волосы и великолепные зубы, за бодрую открытую улыбку, за неизменный оптимизм – за все то, что я в ней любил, как любят дорогие неожиданные подарки.

И эта девушка станет моей женой.

В тот день я не сделал ей предложения. Мне хотелось, чтобы в момент, когда я стану на колени и протяну ей кольцо, мы были наедине, только я и она. И чтобы я был абсолютно, хрустально и продолжительно трезв.

А теперь все опять по-старому, обычная рабочая мясорубка. Никакого периода послепраздничной релаксации. Такое впечатление, что основная масса офисного скота просто не заметила Рождества и Нового года. Старый козел Айткен, я слышал, даже радовался вслух, что праздники наконец прошли и все вернулось в норму.

Норма.

Фой давеча зарядил мой отчет на перепроверку, надеясь, что Айткен или еще кто-нибудь из записных жополизов исправит ситуацию и мои разгромные замечания не перейдут на следующую ступень, не лягут на стол Куперу, этому лишенному чувства юмора чурбану. И вот толстяк вылетает из своего кабинета, рожа красная от ярости, – и мелкий скользкий червяк Кибби сейчас получит по самые гланды, причем на глазах всего народа – так сказать, в назидание. Отличный ход! А главная прелесть в том, что я типа ни при чем.

Фой подбегает к столу Кибби и швыряет отчет – шлеп! Бедный слизняк съеживается в комок, даже не дождавшись, пока начальник откроет рот.

– Это что за херня?! – ревет Фой. – Ты понимаешь, что это повторная проверка? Что результат отправляется наверх?! – Он яростно тычет пальцем в потолок.

– Но у него действительно грязная кухня, – лепечет жалкий хомяк Кибби, и грозный Фой – о наслаждение! – чуть не падает в обморок, пытаясь сообразить, как теперь уладить дело с де Фретэ. Плакали жирные скидки в «Le Petit Jardin», плакали забронированные столики и особый сервис!

– Это тебе не дешевая харчевня в Киркалди, дуралей! – надрывается Фой, орошая Кибби слюной, заставляя его по-черепашьи втянуть голову в воротник; слово «дуралей» в устах начальника звучит убийственнее самого страшного ругательства. – Это ресторан Алана де Фретэ!

Кибби поднимается, пытаясь собрать остатки отваги, но поджилки у него трясутся, щеки пышут румянцем, а в глазах стоят слезы. Фой подшагивает вплотную, как ястреб, пикирующий на цыпленка, – угадайте, кто здесь цыпленок, – и зловещим шепотом вопрошает:

– Телевизор дома есть?

Со мной явно что-то не так. Понятно ведь, что Фой – грубый и жестокий подонок, сорванный с катушек продажный психопат, любящий обижать слабых. Почему же я наслаждаюсь этой сценой?

– Ты его хоть иногда смотришь? – трагически продолжает начальник, и я буквально вижу призрачный лавровый венок у него за ушами.

– Д-д-д-да…

Фой понижает голос еще на октаву:

– Тогда ты не можешь не знать о передаче под названием «Секреты шеф-поваров». По центральному шотландскому каналу сразу после новостей, верно?

– Да…

– Значит, тебе знаком ведущий этой передачи Алан де Фретэ из ресторана «Le Petit Jardin», – рассудительно продолжает Фой.

– Да…

– И ты понимаешь, что это очень, очень, очень влиятельный человек… – совсем уже ласково заключает он, убаюкивая тупо кивающего Кибби, прежде чем взорваться ему в лицо яростным: – И НЕХЕР НА НЕГО НАЕЗЖАТЬ!!!

Бедный Кибби подпрыгивает и корчится. Его щуплая бледная жопа дрожит, как ручная медуза Элвиса Пресли. Он хрипит и кудахчет с жалкой беспомощностью:

– Но… но… но вы сказали… вы же сами сказали…

У меня внутри, должен признать, все переворачивается. Я чертовски зол – но не на Фоя, а на слизняка Кибби, который безропотно терпит это издевательство. Я мысленно шепчу: ну же, Кибби, где твои яйца? Постой за себя, что ты блеешь, как овца! Давай покажи ему!

– «Скязя-али»… – передразнивает Фой. – Что я сказал?!

Я чувствую, что у меня от возбуждения трясутся бока – от чистой и теперь уже несомненной ненависти к этому ничтожеству Кибби. Я страстно хочу, чтобы он страдал как можно сильнее. Боже, как же я его ненавижу! Фой, в сущности, просто клоун, глупый пустобрех. Но Кибби – в нем есть нечто скользкое, змеиное; конечно, он трус и недотепа, но в потемках его души, словно в компенсацию слабостей, обитает хитрая и расчетливая тварь. Господи, молю я, содрогаясь от омерзения, хоть бы Фой заставил его ползать и пресмыкаться на полу!

НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ

Я уже не слышу их голосов. Вижу только лица: Кибби продолжает кукольно кивать, его глаза исполнены тупого ужаса; жирная рожа Фоя пышет огнем, как раскаленный шарик гашиша, – сейчас всосется, растворится в тучном тулове, одетом в твидовый пиджак…

Вот же психопат! Интересно, как далеко он зайдет?

Концерт прерывает лишь появление гондона Купера, большого босса, при виде которого Фой живенько берет себя в руки. Растрепанный Кибби ретируется в туалет – наверняка чтобы выплакать свои девичьи глазки. Я борюсь с соблазном последовать за ним и понаблюдать, как эта ничтожная вошь хнычет и пускает сопли. Бог с ним… Лучше остыть, попить кофе. Не могу объяснить, почему я на него так вызверился, почему смакую его унижение; в глубине души мне чертовски стыдно: жалкое это занятие, запретное, хотя и жгуче приятное, – наслаждаться ненавистью к такому слизняку.

10

Секс и смерть

Новый год прошел, и в небе над Эдинбургом повисли черные зловещие тучи, похожие на ветхие мешки, забитые тяжелыми валунами. Старожилы отсиживались по домам, то и дело опасливо поглядывая наверх – как бы мешки не прохудились! Бесшабашная молодежь уже совершала быстрые набеги на ближайшие бары: послепраздничное похмелье миновало, проклюнулся оптимизм, а вместе с ним и желание нарушить новогодние зароки.

Единственным плачевным исключением из задорной вакханалии был Дэнни Скиннер, корпевший в офисе над отчетом, – с ватной головой, с пересохшим ртом, хмуро слушая восторженный писк Брайана Кибби, уже успевшего оправиться от недавней трепки. Кибби взахлеб рассказывал Шеннон Макдауэлл о своих похождениях.

– В эти выходные, – гундосил он девичьим голосом, – мы отправились в Гленши…

Шеннон благосклонно кивала, попивая кофе из кружки с логотипом Pet Shop Boys. Кто-нибудь другой, более сообразительный, давно бы уже догадался, что она слушает исключительно от скуки, но Кибби, будучи по уши влюблен, не вполне контролировал свои антенны. Его жизнь прыгала по темным ухабам – болезнь отца, трения в семье, – и единственными светлыми пятнами во мраке были Шеннон, видеоигры (прежде всего «Харвест Мун»), макет железной дороги и, конечно же, ребята из клуба «Заводные походники», особенно одна девчонка, почти как Шеннон…

– …у нас целая команда, – кудахтал Кибби. – Кенни – он самый главный, председатель клуба, смешной и совершенно безбашенный; потом Джеральд – этот пытается не отставать, но мы… – Он скорчил соболезнующую гримасу. – В общем, мы его называем «тихоход». И наконец, Люси, которая…

Кибби так и не успел пропеть о главном предмете своего восторга: грубое вмешательство Дэнни Скиннера спутало ему ноты.

– Эти твои походы… э-э… Брайан, – начал он в прокурорской манере, позаимствованной у Фоя. – Эти прогулки на свежем воздухе. Там есть симпатичные девчонки?

Единственной целью Скиннера было вызвать у врага стыдливый румянец. И он этой цели добился. Шеннон закатила глаза, неразборчиво буркнула и погрузилась в бумаги.

– Да, с нами ходят де… девушки, – отвечал Брайан, косясь на Шеннон, которая раздраженно листала отчет.

– Шустренькие как пить дать! – постулировал Скиннер.

Кибби замешкался, опасаясь каким-то неясным и глубоко пошлым образом скомпрометировать чистую Люси.

– Ну… Я не знаю… нельзя так…

Скиннер поджал губы, и на его скулах, как показалось Кибби, выступили пятна зловещего нечеловеческого цвета.

– Но вдуть-то им можно?

Шеннон посмотрела сперва на Кибби, затем на Скиннера; в ее взгляде ясно читалась команда: «Свободны оба!» Скиннер в ответ протестующе развел руками.

– С нами ходят нормальные девчонки! – заявил Брайан чуть ли не агрессивно и даже почувствовал, что на миг обрел над противником моральное превосходство.

– Ты хоть одну трахнул? – с каменной серьезностью допрашивал Скиннер. – Отвечай, да или нет?

Кибби отвернулся с гримасой отвращения, неуклюже пытаясь спрятать позорную невинность под маской оскорбленной нравственности. Шеннон фыркнула, резко встала и удалилась к стеллажам, покачивая головой. На выручку Скиннеру пришел Колин Макги, который ухмыльнулся и поднял брови, взяв на себя роль зрителя взамен Шеннон.

– В чем дело, Брай? – продолжал воодушевленный Скиннер. – Нормальный житейский вопрос, чего стесняться? Засадил ли ты хоть одной девчонке из своего клуба?

– Не твое дело!!! – выпалил Кибби и стремглав умчался в туалет, по пути едва не сбив возвращавшуюся на место Шеннон.

– Задел его за живое, – пожал плечами Скиннер.

Шеннон нахмурилась. Кибби был занудой, конечно, но в общем неплохим парнем, хотя и слишком наивным.

– Ну хватит тебе, Дэнни.

Скиннер в ответ сально подмигнул, и она, к своему неудовольствию, почувствовала медленный укол желания. Дурацкие пьяные ласки на вечеринке в управлении жилищного строительства! Ерунда из разряда ничего не значащих случайностей, о которых стараешься забыть, да не дают многозначительные взгляды из-под выгнутой брови. Скиннер тоже ощутил проскочившую искру, и ему сделалось стыдно. Он вел себя как полный идиот. Правда, отношения с Кей расклеились после его рождественских выходок, но он все равно ее любил. А вот у Кибби никого нет, подумал он со злорадством. И примирительно заключил:

– Да ладно, ничего такого, что парню двадцать один год, а он еще девственник. Всякое бывает.

Скиннер ни на минуту не оставлял Брайана Кибби в покое. Если в офисе его нападки носили характер псевдодружеских подначек, оттененных презрительным превосходством, то на курсах повышения квалификации в местном колледже, где они готовились получить сертификаты специалистов общественного здравоохранения, Скиннер пускался во все тяжкие. В неформальной обстановке, в окружении благодарных зрителей, он блистал и жалил без сожаления, всячески оскорбляя, унижая и притесняя робкого и некрасноречивого Кибби. Доходило до того, что в оживленных местах, например в столовой во время обеденного перерыва, Брайан боялся даже лишний раз рот открыть, чтобы ненароком не привлечь внимания своего мучителя. Остальные студенты либо охотно ассистировали, либо исполняли роли пассивных статистов: никто не хотел перейти Скиннеру дорогу и отведать его острого как бритва языка.

У Скиннерова языка, однако, была и другая сторона, мягкая и обольстительная, к которой Кибби испытывал черную зависть, по накалу не уступающую его ужасу перед режущей стороной. Практически все женщины, служащие в управе, не говоря уже о студентках колледжа, в той или иной форме испытали на себе сладкие чары этого языка, ибо его обладатель считал своим долгом с каждой проходящей юбки содрать дань в виде улыбочки, кивка или фривольного замечания.

Чем больше времени Скиннер проводил в обществе Брайана Кибби, тем глубже и горячей становилась его брезгливая ненависть, пугающая и необъяснимая, и наконец дело зашло так далеко, что, казалось, терпению наступил предел; нарыв грозил прорваться в любую минуту. Однако тут произошло событие, взметнувшее жар страстей еще круче, до немыслимых ранее высот.

Обручальное кольцо, приготовленное для Кей Баллантайн, жгло Дэнни Скиннеру карман. Было холодное воскресное утро. С моря посвистывал свежий северный бриз, что не мешало горожанам оживленно сновать по улицам, исследуя соблазны январских распродаж.

– Хочешь, это… прогуляемся в парке? – предложил Скиннер своей подруге.

Они спустились по каменным ступеням мимо законсервированных на зиму цветочных часов. В холодном воздухе ухали басовые струны: на эстрадной площадке «Росс», похоже, что-то затевалось. Взвился и опал распевающийся голос, пробежала стайка опрятных персонажей в чистых джинсах – все указывало на скорое начало религиозного рок-концерта.

– Пойдем посмотрим, – оживилась Кей.

– Да ну… – Скиннер кивнул в сторону лавочки. – Давай лучше присядем вот здесь.

– Не хочу сидеть, холодно! – возразила она, притопывая ногами и убирая с лица пряди волос.

– Ненадолго, на минуточку! Я тебе должен кое-что сказать.

Заинтригованная, Кей согласилась; они присели на лавочку. Скиннер посмотрел на нее с торжественной грустью:

– Ты знаешь, я был полным идиотом. И скотиной. На Рождество…

– Брось, Дэнни. Мы уже говорили об этом… Давай забудем, дело прошлое! А сейчас воскресенье, и можно…

– Ангел, пожалуйста, выслушай меня! – перебил Скиннер, доставая из кармана коробочку. – Я тебя люблю. Я хочу, чтоб ты всегда была со мной.

Он поддел крышку. Кей тихо вздохнула, увидев блеск бриллиантового кольца.

Скиннер соскользнул со скамейки и встал перед ней на одно колено:

– Будь моей женой, Кей! Ты согласна?

Кей Баллантайн была потрясена. Она уже привыкла к мысли, что Скиннеру с ней скучно, что он хочет расстаться и поэтому так сильно пьет.

– Дэнни… Я прямо не знаю, что сказать…

Скиннер одарил ее строгим взглядом: к счастью, такая реакция входила в число отрепетированных.

– Например, «да».

– Да! Ну конечно да!

Кей нагнулась и поцеловала его. А он надел кольцо ей на палец.

Брайан Кибби, надвинув на уши любимую бейсболку, прогуливался по улице Принцев в компании своего друга Иэна Бьюкена. Налетевший шквал сорвал с его головы дурацкий убор и утащил в парк, через живую изгородь.

– Моя бейсболка!

Кибби подпрыгнул и бросился в погоню: через ворота, вниз по мощенному булыжником склону. Беглая бейсболка сперва не показывалась на глаза, затем обнаружилась под одной из лавочек у подножия холма, прямо под ногами одиноко сидящей девушки в белом плаще. Брайан Кибби тихонько приблизился сзади, нагнулся, протянул руку… О боже! Сквозь ажурную спинку прямо ему в лицо таращился стоящий на коленях Дэнни Скиннер.

Практически столкнувшись носами, мужчины замерли. Повисла мучительная пауза. Наконец Кибби разлепил губы.

– П-привет, Дэнни, – произнес он тихо. – У меня вот… шапочка улетела.

Кей в изумлении повернулась. Кибби изо всех сил старался не думать о том, что Скиннер стоит на коленях перед пугающе красивой девушкой. Девушка была одета в белый кожаный плащ с меховой оторочкой, пушистую шапочку и меховые наушники. Ее курносый носик покраснел от холода, а огромные глаза широко распахнулись, словно в противовес зловеще сузившимся щелям Дэнни Скиннера, который продолжал с жалким упрямством делать вид, будто не замечает проклятого Кибби. Немая сцена окончилась лишь после того, как Кей толкнула любимого костяшками пальцев и указала на коллегу, который успел уже встать и ожесточенно мял в кулаке злополучную бейсболку.

– Здравствуй, Брайан, – произнес Скиннер деревянным голосом.

Кей встала. Ее жених тоже вынужден был подняться. Сложив ладошки домиком, Кей склонила голову и посмотрела на Скиннера с требовательной улыбкой, а затем повернулась к Кибби, который помимо воли любовался головокружительным блеском ее зубов и гордым полетом черных волос, выбившихся из-под шапочки.

Чувствуя, как слова застревают в горле, Скиннер с грехом пополам процедил:

– Познакомься, это Брайан. Работает со мной в управе… – И совсем уж невнятно добавил: – А это Кей.

Кей одарила Кибби такой умопомрачительной улыбкой, что тот едва не рухнул в обморок.

Боже, как она прекрасна!.. И это девушка Скиннера! Они, наверное, друг друга любят… Почему лучшие девушки обязательно выбирают таких типов? Нет в мире справедливости… Зубы такие белые, и кожа как бархат, и волосы… Боже, какая красота!

– Как поживаешь, Брайан? – воскликнула Кей и кивнула подоспевшему Иэну, который скромно держался в стороне. Затем она поддела локтем Скиннера, яростно игравшего желваками, и умоляюще захлопала глазами: – Дэнни, я не могу удержаться! Я всему миру должна сказать!

Скиннер скрипел зубами, его бледное лицо было страшно. Кей на него не смотрела: вытянув руку, она демонстрировала новым знакомым бриллиантовое кольцо – то самое, что он ей подарил несколько секунд назад в неповторимо интимной обстановке, в момент, который мог бы стать самым важным в его жизни, а вместо этого был безнадежно испорчен этим… этим…

Ах ты, сучий заглотыш! Подлюка мерзкая! Первый, кто узнал о моей гребаной помолвке… Ходячий гнойный аборт! На коленях меня застал… И еще какого-то педика притащил!

– А мне предложение сделали! – певуче хвасталась Кей; на заднем плане очень кстати гремел церковный хор.

Скиннер тоскливо повел глазами и натолкнулся на приятеля Кибби: оттопыренные уши, огромный кадык.

Еще один ублюдок.

Брайан Кибби ловил взбешенные взгляды Скиннера – и не мог не понимать, что нечаянно вторгся в очень деликатный ритуал из разряда особых, недоступных ему ситуаций, за которыми он мог лишь завистливо наблюдать со стороны. И за это вторжение ему придется дорого заплатить.

– Поздравляю от всей души, – сказал он как можно мягче, пытаясь одновременно подлизаться к Кей и вымолить снисхождение у свирепого врага.

Иэн тоже закивал как болванчик.

Скиннер в ответ выдавил нечто похожее на «хргхмммм…», словно давясь осколками разгрызенной ярости.

Первый, кто узнал! Первый!.. Самый важный, самый красивый момент в моей жизни… И этот чмошник – первый, кто узнал!

Они с Кей шли по аллее. Скиннер корчился от пережитого унижения, а она лишь подливала масла в огонь – своей радостью, единением со вселенной… Любуясь блестящим камешком на пальце, она рассеянно заметила:

– А он неплохой парень, да?

Скиннер обернулся и посмотрел на Кибби, который уходил в противоположную сторону, вверх по мощенному булыжником склону, придерживая дурацкую бейсболку.

Убью гниду.

Кей округлила глаза: она ожидала ответа. Скиннер промямлил что-то вроде: «Да парень как парень», и по ее изменившемуся взгляду понял, что она уловила в его голосе отзвуки тайной злой силы, доселе незнакомой, молчавшей даже в самые темные и пьяные минуты. И эту силу разбудил в нем Кибби… Пытаясь обуздать эмоции и взять ситуацию под контроль, Скиннер предложил отметить помолвку в баре на улице Роз.

Одним тостом дело, конечно, не ограничилось, и скоро Кей поняла, что ей уже хватит, но Скиннер только вошел во вкус; теперь уже настал ее черед брать ситуацию в свои руки. Она стала говорить о планах на будущее, о том, в каком районе лучше жить. Не прошло и пяти минут, как она вдохновенно обставляла их воображаемый дом.

Скиннер поначалу снисходительно подыгрывал, но, когда речь зашла о детях, почувствовал знакомое раздражение. Во-первых, дети сулили безнадежное рабство, конец веселой жизни. Во-вторых – и это главное, – прежде чем принимать родительские обязанности, он должен был непременно узнать, кто его отец. Они начали спорить. У Кей в глазах блестели слезы: она видела, как волшебство драгоценного дня растворяется в мутных потоках лагера и «Джека Дэниэлса».

– Зачем обязательно столько пить? – горько недоумевала она. – Я знаю, твоя мать не такая! И отец не такой… Ведь не такой?

Скиннер ощутил во всем теле холодную боль, словно гигантское насекомое вцепилось острыми жвалами.

– Нет, конечно, – солгал он, ерзая от стыда. – Здоровяк, ни капли в рот не брал.

Поток злобных мыслей устремился в новое русло, к матери. У нее тоже не было братьев и сестер! И вообще никого, кроме единственного сына. Почему же она молчит? Держит на руках все козыри – и закрывает тему всякий раз, как встает вопрос об отце!

Разве я слишком многого требую? Он что, изнасиловал ее? Оказался педофилом? Что он ей сделал?

– Ну тогда… почему? – Кей вопросительно указала на пивную кружку.

Мать рассказывала, что ее отец, которого Скиннер почти не помнил, любил закладывать за воротник, пока не умер от инсульта.

– Мой дед был алкоголиком. – Скиннер пожал плечами. – Наверное, передалось через поколение.

Кей посмотрела на него, открыв рот:

– Боже, ушам своим не верю! Говоришь, словно гордишься.

– Знаешь, я так хотел бы встретиться с отцом, – с неожиданной тоской произнес Скиннер. И удивился своим словам не меньше, чем Кей. До сих пор он никому, кроме матери, в этом не признавался.

Кей убрала с глаз волосы, придвинулась вплотную, стиснула ему руку:

– Твоя мама о нем не рассказывает?

– Сначала шутила, что мой отец – Джо Страммер из Clash. – Скиннер горько усмехнулся. – У нее есть альбом с автографом, гребаная драгоценность… Меня даже в школе за это лупили: не ври типа, что твой отец из «клэшаков». – Он прищурился, смакуя воспоминание. – Затем были Билли Айдол, Жан-Жак Бернел, Дэйв Вэниан… каждый панк-рокер, что давал концерты в Глазго или в Эдинбурге. Дошло до того, что я штудировал рок-журналы, искал похожих на меня музыкантов. Ребенок, что возьмешь… А она просто пудрила мне мозги. Я даже по улицам ходил, заглядывал в лица незнакомым мужикам – особенно тем, что улыбались. Хорошо, на педофила не нарвался… А теперь она вообще замкнулась, ничего не говорит. – Скиннер поднял кружку, сделал большой глоток. – Где-то раз в три года я поднимаю тему, она устраивает истерику, мы ругаемся… вот и все.

Кей снова нервно поправила прическу, посмотрела на свой бокал. Решила, что не будет допивать.

– Твоя мать его здорово ненавидит.

– Это же нелепо! Так ненавидеть другого человека… – Скиннер осекся, вспомнив лицо Кибби, его верблюжьи глаза. – Я имею в виду – ненавидеть так долго, – пояснил он неуклюже.

А ведь я действительно ненавижу Кибби. Я ничем не лучше ее. Почему Кибби, что он мне сделал?

Если бы только Кибби испарился, уехал, перевелся назад в округ Файф! Если бы он исчез из моей жизни!

Стены, выкрашенные в ярко-желтый цвет, небесно-голубые шторы на узких окнах… Домашний интерьер маленькой уютной палаты разбивался об алюминиевый блеск больничной койки. Из стены торчал кронштейн с шарниром, к нему крепился телевизор. Еще имелись два стула, тумбочка на колесиках и небольшая раковина в углу.

На кровати лежал Кит Кибби, обмякший, как спущенное колесо. Жизнь покидала его медленно и неуклонно. Из капельницы в бледную руку поступал физиологический раствор, и ритмичные бульки казались Киту тиканьем часов, отсчитывающих последние секунды. За окном торчали голые ветки – высохшие, как его рука. По весне они нальются новой силой, а он уже никогда… Прошлое лето было удачным, подумал Кит сквозь наркотический туман. И повторил вслух, чтобы лишний раз удостовериться: «Хорошее лето…» Сразу нахлынула горькая обида, и он протестующе мотнул бритой головой: «А мне их отпущено всего сорок девять!»

Дежурная сестра Франческа Райан пришла, чтобы измерить больному пульс и давление. Она возилась с резиновой манжеткой, а он смотрел на черные волоски у нее над губой и с теплой грустью думал, что, если их удалить, девчонка будет очень даже ничего.

Электролиз. Раз – и нету. Ну, еще несколько фунтов сбросить. И получится не девочка, а загляденье.

Сестра Райан не чаяла, как поскорее выбраться из палаты Кибби. Ее пугала не его болезнь – к виду неизбежной смерти она давно привыкла, – а нечто цепкое и страшное, дыхание какой-то жадной силы. Ей больше по душе был Дейви Роджерс из соседней палаты, хотя он и дразнился, что она родилась в бандитском городе Лимерике: «Не пускайте девку в операционную, не давайте ей ножа! Она вам устроит кровавую баню!»

Старый Дейви был, конечно, еще тот охальник, зато весь на виду: что на уме, то и на языке. А Кит Кибби, казалось, замышлял страшные вещи, сверля ей взглядом спину.

У Франчески слегка отлегло на сердце, когда она увидела семью Кибби: жену и двоих детей. Они его, похоже, очень любили. Франческа не считала, что он достоин такой любви, но чего в жизни не бывает.

Она видела, как дочь наклонилась и поцеловала отца в лоб. Девчонка вроде бы училась в Эдинбургском университете, на факультете английского. Франческа с некоторой завистью присматривалась к ее простому миловидному лицу. Может, они встречались раньше – где-нибудь на дискотеке в университетском клубе? Кэролайн заметила, что медсестра на нее глазеет, и ответила сухой улыбкой. Франческа Райан покраснела и поспешно покинула палату.

Кэролайн собиралась сегодня оторваться, пойти в ночной клуб в Тевиот-Роу. Там зажигал местный диджей. Однако сейчас, глядя на изможденное отцовское лицо, она была готова заплакать – и удержалась лишь потому, что заметила слезы на глазах матери.

Я не такая. Я сильнее.

Ее брат оставался внешне спокоен, только покусывал щеку – хорошо знакомая нервная реакция. Он склонился к отцу и начал говорить что-то вроде: «Когда ты отсюда выйдешь…» И вдруг тело больного выгнулось в сильнейшей судороге.

Семья Кибби дружно позвала на помощь. В палату вбежали сестры, Франческа Райан впереди всех. Их усилия, однако, были напрасны: Кит Кибби бился в припадке на глазах жены и детей. Расфокусировав глаза, он цеплялся за кровать с нечеловеческой силой, словно сражаясь за каждый дюйм покидающей его жизни, а семья тихо молилась, чтобы он сдался и оставил бренную землю с миром. Для Кэролайн этот яростный приступ сделался воплощением неописуемого ужаса смерти. Она думала, что отец уйдет постепенно, как гаснет свет при нажатии на установленные им по всему дому реостатные выключатели, но сейчас, когда он рычал и метался по кровати, ей чудилось, что это сама жизнь рычит и мечется, словно чужая непокорная сила, пытаясь вырваться из ветхого узилища больной плоти.

Время загустело, мгновения растянулись в часы, а отец все умирал в их объятиях, и Брайан прижимался к нему крепче остальных, словно закрывая своим телом бреши, через которые уходила душа… Когда все закончилось, семья Кибби почувствовала, что умерший Кит в процессе борьбы утащил в небытие часть их жизненной энергии. Прошло несколько секунд, прежде чем Брайан взмахнул длинными ресницами коровьих глаз и обнял мать и сестру.

Кэролайн сморщила нос: от матери пахло по́том – густая омерзительная вонь, почти как трупный запах отца, и к этому примешивалась кисло-сладкая волна одеколона брата. По персиковым пушистым щекам Брайана бежали слезы.

– Покойся с миром, – произнес он.

Джойс посмотрела на него с тупым изумлением, как побитое животное. Он обнял ее крепче и повторил:

– Покойся с миром.

– …с миром, – как эхо откликнулась Джойс.

– С миром, – подтвердил Брайан, глядя на Кэролайн.

Та кивнула и снова подумала о ночном клубе: идти или не идти? И тут раздался жуткий, тоненький, злобно-упрямый голосок – мать затянула псалом:

– Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…

– Подкрепляет душу мою, направляет меня… – подхватил Брайан.

И Кэролайн поняла, что решение принято: никакая сила не заставит ее провести сегодняшний вечер в их компании.

11

Похороны

Этот старый алкаш в свое время был крутым мужиком. Всю округу в страхе держал. Я раз десять видел, как он учил хорошим манерам пьянчуг, слишком нагло разевавших рот. Да, он был весьма опасен, любил показать силу – особенно напоследок, так сказать, накануне менопаузы, когда уже гремели первые звонки возрастного износа. Кончилось тем, что он сцепился с крепким молодым парнишкой, который его сломал, и с тех пор у старика в глазах стоит прокисший желтый огонь – то ли отсвет наступившего в душе мира, то ли признак сгоревшей печени. Кажется, его зовут Сэмми.

Теперь Сэмми выродился в ничто, в источник слюнявого бормотания над ухом вечного собутыльника Басби. Эта старая неразлучная парочка все время ошивается здесь, в темном пивном подвальчике на Дюк-стрит. Но сегодня Басби не пришел – наверное, развлекает мою старушку по самые помидоры… Так что Сэмми сидит один-одинешенек: рабочая спецовка, руки-лопаты, дешевая шоколадка в кармане, разум, замутненный алкоголем. Однако задевать его не стоит, ибо последнее, что теряет старый боксер, – это нокаутирующий удар. Даже нет, удар – это предпоследнее, а последним уходит звук гонга, что раздается в пьяной голове в самые неожиданные минуты.

Я почему-то думаю об отце, каким я его всегда представлял: поджарый загорелый здоровяк с квадратной челюстью и благородной сединой, рядом с безукоризненно ухоженной, отменно сохранившейся супругой, во дворе собственного дома где-нибудь в Новом Южном Уэльсе или в пригородах южной Калифорнии… Глупости, конечно. Он, скорее всего, горький хроник – может, даже один из сидящих в этом баре. Поэтому, наверное, моя старушка так его ненавидит: постоянно, куда ни пойдет, натыкается на его испитую харю. Он, должно быть, еще и деньги у нее канючит. А она всего лишь хочет уберечь меня от жестокого разочарования, потому что мой отец – если убрать пиво и сигареты – просто ничто, пустое место.

Говорят, скоро в барах нельзя будет курить. Тогда уж лучше сразу их поджечь, не дожидаясь, пока хозяева сами это сделают, чтобы получить страховку, потому что в некурящий бар ни один клиент носа не покажет. Сигаретный дым определяет самую сущность питейного заведения – от никотиновой копоти на стенах до хриплого, натужного кашля завсегдатаев. Сейчас, правда, завсегдатаев не так много: два беззубых алкаша, забивающие козла за столом, да старый боксер у стойки.

– Н-ну, – рычит он, – как жизнь?

Да, точно, его зовут Сэмми.

– Порядок, командир. Как сам?

Старик пожимает плечами – типа «разве не видно?». Я думаю в ответ: неужели так плохо? Ставлю ему пиво – старшим надо помогать. Даже если на кредитной карте долги. Раз имеешь работу, значит можешь позволить себе угостить человека. Он принимает подарок как должное, едва кивнув. Затем щурится, пытаясь сфокусировать мутный взгляд:

– Бев Скиннер, парикмахерша… Ты ее сын?

– Угу.

– Да уж, Скиннеры… Улица Теннант, старые добрые… Джимми Скиннер – это твой дед. По матери… А отец у тебя повар…

Я внутренне содрогаюсь. Заглядываю ему в глаза:

– Что?

Старик теперь настороже, думает, не сболтнул ли лишнего. Я уже слышал эти басни. Наша соседка миссис Брайсон, перед тем как окончательно выжить из ума, тоже говорила, что мой отец повар. Я списывал это на старческий маразм. А Трина и Вэл молчали, как партизаны, мать их здорово подковала. Зато старый алкаш Сэмми – он, похоже, что-то знает.

– Твой батя, – повторяет он неуверенно. – Поваром работал, нет?

– Ты его знаешь?

Его зрачки бегают, как символы в окошках игрового автомата, в унисон с туманными воспоминаниями. Но джекпот мне не светит, потому что стреляный воробей Сэмми затаился, ушел в глухую защиту.

– Не-а. Спутал с другим.

– С кем же, интересно? – спрашиваю я вызывающе.

Старый хрен поднимает брови. В его глазах, уже давно, казалось бы, подернувшихся пеплом, медленно разгораются боевые угли.

– А ни с кем!

Я вижу, куда идет дело, и поспешно приканчиваю пиво. Не хватало еще махаться с пьяным стариком в засранном баре. Такая драка независимо от исхода сулит лишь одно: позор молодому, у которого не хватило ума ее избежать.

– Ну ладно, будь здоров. – Я встаю, направляюсь к выходу.

И чувствую, пересекая зал, что его взгляд неотрывно сверлит мне затылок… Хлопает дверь – я оказываюсь в дождливой ночи, на пешеходной улице у подножия Лит-уок.

Я заглядываю в пару заведений, добавив к общему счету еще шесть кружек «Гиннесса» и три двойных «джек-дэниэлса» – залпом, без передышки. Алкоголь оглушает, как кувалда. Дома меня ждет Кей, вся в слезах. Заводит песню про свою карьеру, про танцы, про то, как мне плевать на ее будущее и вообще на все, – и в конце концов уходит. Мир скомкан, как после автомобильной аварии. Я пытаюсь возражать, но она смотрит сквозь меня. А я смотрю сквозь выпитое. Мы бесконечно далеки друг от друга, хотя и бредем бок о бок по руинам наших жизней.

Она пришла танцевать.

Я не замечаю ее присутствия – и страдаю, когда ее нет. В пустой квартире невыносимо сидеть одному. Выбегаю под дождь, снова прохожу мимо бара на Дюк-стрит – и вижу, заглянув в окно, как болтается на метафизическом ветру опьянения старый боксер, а рядом осуждающе качает головой успевший присоединиться к нему кореш Басби.

Мне хочется зайти и…

Мимо, мимо!

Не помню, как добираюсь до дома матери. Не помню, как она отпирает дверь. Помню только свой крик:

– Значит, повар, да?! Мой отец был поваром? Кулинарил папаша!

Мы начинаем друг на друга орать, и я повторяю как попугай:

– Повар, повар, повар, повар…

И вдруг в ее глазах появляется странное выражение – не злоба, а скорее насмешка, и она спрашивает:

– Ну и много он тебе обедов приготовил, сынок?

Я выбегаю, хлопнув дверью, решив, что не буду разговаривать с этой упрямой старой шлюхой, пока она не скажет правду…

Вернувшись к себе, устало поднимаюсь по лестнице, отпираю дверь… Вот оно. Лежит на каминной полке. Мое сердце останавливается.

Кольцо. Обручальное кольцо, которое я подарил Кей.

К этому я просто не готов. Да и можно ли приготовиться?

Мой отец, мой бедный папа! Такой хороший человек, никогда мухи не обидел. За что ему такое? Почему? Да еще и мамина скорбь – непрерывная, мучительная… Даже хуже, чем смерть отца. Все навалилось так внезапно, я просто не готов. Сломался. Не знаю, что делать. И Кэр со мной не разговаривает, молчит как немая.

Мы ждем у входа в церковь. Моросит дождь. Я оглядываюсь: почти никто не пришел. Отца всегда интересовала только семья – а семья-то небольшая, из старших родственников в живых уже никого. Кроме нас, явились только несколько человек из депо да пара соседей.

Так грустно, прямо зло берет: уходит по-настоящему хороший человек – и никто даже не удосужился проводить. А умри какой-нибудь публичный краснобай вроде де Фретэ, так целая толпа соберется, будут рыдать, говорить: ах, какой был замечательный! Крокодиловы слезы рекой… Но это будет фальшивая скорбь, не то что сейчас: ужасная, тихая, парализующая боль, прямо сердце на куски разрывается.

Папины друзья с работы твердят одно и то же. Он был честным человеком, не пил. Близко ни с кем не сходился, держался замкнуто. Сигнальщики со старого переезда в Торнтоне раскрыли маленькую тайну: в свободное время он вел дневник. Целые тетради заполнял густыми каракулями. Похоже, это была его главная страсть, на втором месте после семьи. А потом он стал машинистом и обрел наконец свое призвание. В одиночку водил большие поезда в Западный Хайленд.

К нам подходит большой начальник из депо, мистер Гэрриок, и говорит с неподдельной печалью:

– Таких, как Кит, больше не делают. Вы должны гордиться.

Панихида проходит очень красиво. Я полагал, что не буду плакать, но слезы сами текут, когда священник Годфри начинает рассказывать об отце – каким он был хорошим, как посещал церковь, помогал старым и больным.

Я стою снаружи, у дверей церкви, пожимаю руки всем выходящим. Иэн встряхивает мою руку и удаляется – даже на поминки не остался. Выражение лица у него очень странное. Наверное, так некоторые люди воспринимают чужую скорбь: не знают, как реагировать. Злой кусачий ветер студит мне голову. Переносицу начинает ломить, как от мороженого, если проглотить большой кусок. Я с облегчением забираюсь в машину и еду в отель на Ферри-роуд, на поминки.

Людей в зале немного. Мамины расчеты по поводу виски, шерри, пирожков с мясом, чая и сэндвичей с кресс-салатом оказались слишком оптимистичными. Она решила, что отошлет все лишнее в церковь и в пенсионный клуб.

Наш сосед Фил Стюарт поднимает бокал виски:

– За тех, кого с нами нет.

Мужчины из депо дружно присоединяются. Мама ставит чайную чашку и со скупой улыбкой салютует бокалом виски, к которому, конечно, не притронется. Папа не осудил бы: он и сам не любил пить.

Я поднимаю стакан апельсинового сока. В другой обстановке на меня посмотрели бы косо, а сейчас, наверное, думают: яблочко от яблони… Зато Кэролайн лихо опрокидывает бокал виски и тут же тянется за другим.

Какого черта она…

В желудке у меня и так неспокойно, а тут еще это зрелище! Я иду в туалет, запираюсь в кабинке и пыжусь, сражаясь с запором. Надо во что бы то ни стало очистить кишечник! Кен Рэдден из клуба «Заводные походники» постоянно твердит, что кишечник должен работать как часы.

Я думаю о двух цыплятах из «Харвест Мун», что вылупились вчера ночью. Люблю игры, где приходится строить, а не только взрывать да стрелять. Ребята из «Рокстара», которые пишут хиты типа «Grand Theft Auto», конечно, очень талантливы, но зачем столько насилия? А «Гейм информер» присудил им десять баллов. Почему люди транжирят свой дар на создание всяких мерзостей? Как они живут после этого? Будь у меня такой талант, я писал бы игры вроде «Харвест Мун». Неудивительно, что ее написали японцы. У них там все по-другому, не как у нас. Хорошо бы туда съездить! Японские девушки такие красивые… и добрые, наверное. И чистоплотные. И жены из них хорошие выходят. Считается, что они любят западных мужчин. Вот проблема так проблема: выбрать жену! Цилия уже отпала, остаются Энн, Маффи, Карен и Элли.

Маффи…

Снаружи доносятся голоса: двое мужчин подошли к писсуарам. По нержавеющей стали звенят струи.

– Западло, такой здоровый мужик.

– Да, семье сейчас нелегко.

– Блондиночка-то – дочь?

– Угу. Получше остальных.

– Видал, как рюмки опрокидывает?

– Я бы ее саму опрокинул.

– Ну, не забывайся! Ты где находишься?

– А чё? Я просто…

– Знаю тебя, «просто»! Ромео… По диаметру себе выбирай!

От их гнусного хихиканья у меня мурашки по спине. Я корчусь на холодном унитазе в приступе бессильного гнева. Такие подонки не могут быть друзьями моего отца! Почему их так много на земле? Куда ни плюнь! Грубые животные вроде Энди Макгриллена, который мне в школе жизнь отравлял. Пошлые свиньи вроде Дэнни Скиннера… Поверить не могу, что его любит такая красавица! Да и Шеннон к нему, кажется, неравнодушна. Я даже слышал, они целовались на рождественской вечеринке, но это, конечно, враки… Почему девушки такие глупые? Если бы они знали, каков я на самом деле! В очередь бы выстроились, можно не сомневаться.

12

Таверна «Архангел»

Дэнни Скиннер с трепетом смотрел на запотевшую кружку лагера. Вот что снимет боль, остановит пытку!.. Но он не выпьет, нет. Будет держаться. Это его долг перед Кей. Он докажет, что сильнее соблазна. Вот сейчас повернется и уйдет. Сила воли.

Давай, пошел!

Скиннер поднялся и решительно покинул бар. Джанкшн-стрит смотрела волком: машины рычали и фыркали в лицо, детишки корчили злые рожи, ворочаясь в колясках, а отупевшие от прозака домохозяйки норовили перерезать ахилловы сухожилия своими тележками. Со всех сторон – из магазинов, автобусов и баров – стреляли трезвые жестокие взгляды, и каждая встречная старуха будто проклинала его, шевеля ввалившимися губами.

Гребаные ведьмы… На фиг мне это надо!.. Ч-черт…

Паника молнией пробила грудь. Он остановился как вкопанный. Кружка все еще на стойке!

Золотой живительный нектар. И табурет еще не остыл. Еще не расправились вмятины от моих ягодиц.

Когда он вышел из бара во второй раз, улица уже не казалась зверем. Острые углы сгладились, мир больше не населяли злобные психопаты с оловянными глазами. Вместо них отовсюду приветливо смотрели жизнелюбивые сограждане, самая, что называется, соль земли.

Вот теперь я в форме, готов встретить Кей! Все ей объясню, расскажу, в чем дело; даже соблазню, если потребуется. Хорошо, что она согласилась прийти. Я искуплю свою ошибку! Надо взять красного вина, она любит красное. Да, вино – это отличная идея.

Скиннер зарулил в «Трешерз» и, поминая Боба Фоя, купил бутылку самого дорогого «Пино Нуар».

До прихода Кей еще оставалось время. Он сидел перед телевизором и смотрел футбол, чемпионат шотландской высшей лиги. Бесконечно тупой матч: команда миллионеров, спонсируемая производителями пива «Карлинг» и использующая религиозные распри для привлечения болельщиков, против нищей команды честных тружеников мяча.

Интересная этикетка на бутылке. Ароматическое. Экстрактивное. Богатый вкус. Фруктовый букет. Похоже, неплохое вино, хотя я не любитель красного. Надо попробовать. Один глоток, просто чтобы оценить вкус… А когда она войдет, я одарю ее знаменитой дэнни-скиннеровской улыбкой и проворкую – галантно так, с бокалом на отлете: «О прекрасная мисс Баллантайн! Моя драгоценная будущая супруга! Не соблаговолите ли отведать доброго вина в компании любящего мужчины?»

И она ответит сердито-восхищенным взглядом, словно говоря: мерзавец этакий, как же я могу отказаться! И даже признает потом, когда растают последние ледышки, что тоже погорячилась, перегнула палку. В конце концов, живем один раз, зачем себя ограничивать?

Но когда Кей вошла, от нее дышало таким отчуждением и решимостью, что Скиннер почувствовал в груди холодный кинжал. Не успела она открыть рот, как он уже понял: все кончено.

И Кей, словно прочитав его мысли, произнесла казенным тоном, не допускающим возражений:

– Все кончено, Дэнни.

Скиннер был раздавлен в лепешку. Он и сам не ожидал такого разрушительного эффекта. Жизненно важная часть его души умерла и рухнула, оставив уродливую зияющую дыру. Мог ли он рассчитывать, что пустота со временем заполнится? Или это означало, что отныне лейтмотивом его жизни станет медленная эрозия с периодическими обвалами? Нет, он еще слишком молод, чтобы так думать.

Звериный надорванный возглас вырвался из его груди, испугав их обоих:

– Что-о-о?!

Кей понадобилось все новообретенное мужество, чтобы подавить естественный человеческий порыв: подбежать, обнять, утешить любимого, которому больно.

Скиннер всегда считал, что в подобной ситуации не опустится до мольбы. Но он ошибался: жизнь крошилась и покидала тело, гордость потеряла смысл, надо было спасаться от распада.

– Кей, пожалуйста… милая, подожди… Мы можем все исправить! Давай подумаем…

– О чем думать, Дэнни? – Кей говорила как деревянная, нервы онемели от бессчетных обид и разочарований. – Ты алкоголик. В твоем сердце лишь одна любовь, для второй места нет. Я для тебя ничего не значу. Красивая куколка, которую не стыдно показать друзьям. – Она закусила нижнюю губу. – Тебе плевать на мою карьеру, на мои желания… Я не люблю пьянства, Дэнни! Мне это не нужно. А ты… ты меня даже как женщину не хочешь! Единственное, что у тебя на уме, – это выпивка. Одно слово – алкоголик.

Скиннер слушал с тупым ужасом. Что она говорит? Алкоголик? Что это значит – алкоголик? Человек, который все время пьет? Не может отказаться от выпивки? Нажирается втихаря? Не допил одну кружку, а уже думает о другой?

– Но ты… ты нужна мне, Кей!..

Нужна? Для чего? Скиннер не знал ответа. Можно было сказать: останься и помоги победить болезнь. Но он не чувствовал себя больным. Подумаешь, молодой мужчина, который слишком много пьет! Совсем не факт, что так будет продолжаться всю жизнь. При чем здесь болезнь? Просто в сердце пустота, неудовлетворенность…

– Нет, Дэнни, я тебе не нужна. Тебе вообще никто не нужен. Кроме этого. – Она указала на пустую бутылку.

А Скиннер даже не помнил, как выхлебал вино. Он хотел только оценить качество, один бокальчик – ароматического, экстрактивного…

Ну и как, оценил? Богатый вкус, фруктовый букет…

Болезнь…

Как я докатился?..

Кей ушла, оставила его одного. Удерживать ее просто не было сил. Он даже не слышал, как хлопнула входная дверь, словно Кей была уже призраком.

Может, передумает и вернется? Или не вернется…

Скиннер глотал горячие слезы. Жалость к себе набежала тяжелым валом. Он съежился, как маленький обиженный ребенок. Хотелось позвать маму – не Беверли, какой она стала сейчас, а идеальную фигуру из прошлого, добрую и молодую, способную все понять и простить… Увы, мать его тоже покинула: ее устраивал лишь покорный и прилежный сын.

Старая упрямая корова… Ни за что не уступит.

Она была ему сейчас очень нужна!

А еще – нужно было выпить… Опасная мысль. Скиннер знал, чем она чревата. Он достаточно наслушался пьяных рассказов: предательство матери, отца, любимой. Всегда одна и та же история. Трагическая сага о потерянной любви, поломанной дружбе или утраченном богатстве, переходящая в воспаленно-грандиозные надежды на светлую жизнь – завтра, разумеется. А пока – наливай…

Днем он весел – смеется, поет.

Такие люди сами не замечают, как превращаются в говорящие стаканы, из которых, как из репродукторов, несется знакомый голос алкоголя, поющего свою древнюю песню. Этот голос ни с чем не спутаешь: он шелестит сквозь людей, как ветер, а они лишь добавляют интонации, которые под занавес тоже уходят, и остается лишь пьяный неразборчивый шум. А люди-стаканы сидят – и никуда не стремятся, ни за что не отвечают, потому что стакану, по сути, нужно лишь одно: чтобы его постоянно наполняли.

Я стал одним из них. Я тоже превратился в стакан. Надо что-то делать, надо остановиться…

Когда мы впервые встретились, это было как волшебство: половодье чувств, иначе не скажешь… Я вдыхал аромат ее кожи, целовал глаза, губы, растворялся, как снежинка в теплом молоке.

А потом покатилось: ранние похмельные пробуждения, грязь на сердце, головная боль… Я путался в простынях, бурчал, отталкивал ее, пытаясь склеить осколки разбитого сна…

Кто же я такой? Как это называется? Пьющий человек? Как бы не так! Любитель посидеть в хорошей компании? Ага, в те дни, когда не пью один… Гребаный алкаш – вот как это называется!

Я алкаш. Трезвым практически не бываю. Либо пьян, либо мучаюсь с похмелья. А похмелье нельзя назвать трезвостью. Похмелье – это ад.

В воспаленном Скиннеровом мозгу гремели счеты: он делал ревизию своей жизни, пытался вычленить путеводную цель из пестрого бурана грызущих душу тревог и вожделений. Во-первых, он не знал своего отца. Мать молчала, как обиженная рыба, и единственным постоянно мозолившим глаза фактом, в незыблемость которого он с недавнего времени свято и необоснованно поверил, была отцовская профессия: повар.

Можно ли скучать по тому, чего никогда не имел?

Да, можно. Я знаю… Помню, как отцы приходили смотреть наши футбольные игры. Большие уверенные мужики. Серьезный Росс Кингхорн подзывал маленького Десси, трепал по голове: ну, сколько мячей сегодня забьешь? Бобби Трейнор подмигивал щербатому Гэри – такой же шутник, как и его сынок. Моя старушка старалась как могла: стояла у поля, закусив сигарету, делала вид, что следит за игрой. Но чего-то не хватало… Даже Малютка Роб Маккензи знал, где находится его отец, пускай тот и сидел в эдинбургской тюрьме Саутон.

Пытаясь разыскать отца, Скиннер на самом деле хотел получить недостающую информацию о себе. Откуда он произошел? Где его корни – генетические и культурные? Закодирован ли алкоголизм в его ДНК? Уйдет ли депрессия, когда он узнает ответы на эти вопросы?

Вот встречу папочку – в колпаке, с половником – и пойму, откуда во мне тяга к бутылке.

К черту упрямую мать! Я сам его разыщу. Я ей докажу… Я им всем докажу!

Моя старушка была официанткой. Это факт. В каком же ресторане она работала?

Озарение накатило медленно и неотвратимо, как свинцовая волна. Чувствуя холод в желудке, Скиннер посмотрел на кофейный столик, где лежала книга в глянцевой обложке. «Альковные секреты шеф-поваров» Алана де Фретэ. Он нашел нужную главу и с прыгающим сердцем начал читать.

Грегори Уильям Томлин – один из любимейших моих поваров, но это еще не все. Я не погрешу против истины, если добавлю, что Грег – мой давний и близкий друг. Впервые мы встретились в 1978 году, в знаменитой эдинбургской таверне «Архангел». Вы спросите, как получилось, что один из величайших поваров Америки, пионер калифорнийской кулинарной революции, вдруг оказался в таком заведении, как таверна «Архангел»? Я отвечу.

Таверна «Архангел» и по сей день сохранила репутацию лучшей в Эдинбурге питейной, где вдобавок можно неплохо пообедать. В мое время шеф-поваром в ней подвизался легендарный бонвиван Сэнди Каннингам-Блайт. Старина Сэнди, будучи неравнодушен к молодым увлеченным поварам, принял на работу вашего покорного слугу, а заодно и юного американского студента, который с рюкзаком за плечами путешествовал по Европе и волею фортуны по пути на французский фестиваль панк-рока оказался в Эдинбурге без гроша за душой.

Мы с Грегом сразу поняли, что одинаково смотрим на жизнь, и сделались неразлучными друзьями. Делились всем: печалями и радостями, записями и сигаретами, галстуками и женщинами, и даже – в исключительных случаях – кулинарными рецептами.

Скиннер медленно опустил книгу на стол. Каждый удар сердца выталкивал из пор холодную испарину.

Грег Томлин. Сэнди Каннингам-Блайт. Алан де Фретэ.

Таверна «Архангел».

Дуги Винчестер сидел за компьютером со скорбной миной, которая, впрочем, сменилась на равнодушную, как только в дверях показался Скиннер. Случалось, Винчестер запирался в своей каморке и не отвечал на стук, а потом с покрасневшим носом оправдывался, что был занят срочными делами. Его должность называлась «специалист по особым проектам», хотя никакими особыми проектами отдел не занимался. Для него одного, в лучших бюрократических традициях, придумали пост, чтобы не платить неустойку за прерванный пятилетний контракт, который он умудрился заключить с департаментом санэпидемконтроля. До истечения контракта оставалось восемнадцать месяцев, а потом Дуги робко надеялся заключить контракт с другим департаментом и продолжить паразитическое существование вне времени и реальной работы.

Дэнни Скиннер и Дуги Винчестер были странной парочкой: первый только начинал карьеру, а второй, несмотря на свои сравнительно молодые сорок с лишним лет, вряд ли мог рассчитывать на ее продолжение. Их отношения Винчестер на полном серьезе называл «стаканной дружбой»; Скиннер даже смутно припоминал, что поначалу они использовали это выражение с иронией.

Теперь, однако, Дуги нужен был не как собутыльник, а как источник ценной информации. Он несколько удивился, когда Скиннер предложил сходить на обед в знаменитую таверну «Архангел», – обычно они заправлялись в других местах, более близких.

Таверна «Архангел» находилась рядом с вокзалом Уэйверли, а посему пользовалась особой популярностью среди туристов и транзитных пассажиров. Помещение было разбито на две секции: большая называлась «Мактаггартс» и представляла собой суровый спартанский паб, оживавший лишь по праздникам и выходным; меньшая – собственно «Архангел» – имела отдельный вход, хотя из «Мактаггартса» в нее можно было попасть и по коридору, мимо туалетов. Стойка бара здесь была короче, а толпа ярче, богемнее; на втором этаже располагался ресторан, славившийся отличной кухней. Скиннер никогда в нем не обедал, но несколько раз бывал с инспекцией, неизменно выявлявшей исключительную чистоту.

Скиннер направился в малый бар, к немалому ужасу Винчестера, заявившего:

– Ни-и-и, я сюда не пойду! Мне моя жопа дорога. Тут еще в старые времена одни педики ошивались.

– Да брось, все давно изменилось! – убеждал Скиннер. – Тем более сейчас день. Давай заглянем! Не понравится, перейдем в соседний зал.

Винчестер на самом деле только притворялся, что боится геев. Единственное, что его волновало, – это литраж. За обедом он привык выпивать четыре кружки: первую практически залпом, в три-четыре глотка, вторую и третью – не спеша, смакуя, а четвертую – снова залпом, тем же макаром, что и первую. После обеда дверь в каморку специалиста по особым проектам почти всегда была заперта.

В этот ранний час за короткой стойкой сидели лишь два юнца с рюкзаками да стайка нагруженных покупками домохозяек из округа Файф, тем не менее бар казался переполненным. Пузатый бармен щеголял в антикварной футбольной фуфайке с рекламой виски «Феймос граус». Его волосы были выбелены и забраны в пучок. В молодые годы, до того как разжиреть, он наверняка не знал отбоя от кавалеров. Скиннер заказал по первой и имел удовольствие наблюдать, как Винчестер, двигая кадыком, совершает привычный ритуал.

– Ты здесь был? – спросил он, когда кружка Дуги опустела.

– Да здесь все бывали! Каждый клоун, каждая шлюха. Классное было место.

– Эпоха панков, да?

Винчестер кивнул и сморщился, как будто скушал гадость.

– Ненавижу эту шваль! Они убили настоящую музыку. «Цеппелины», «дорзы» – вот были парни!

Скиннер еле заметно улыбнулся: Винчестер ненароком приоткрыл перед ним живую, ранее неизвестную часть своей души, чудом уцелевшую в многолетнем мороке ежедневного пьянства.

– Помнишь, в Эдинбурге была группа Old Boys? Моя мать от них тащилась. Даже тусовалась с ними.

– Не-а… – Винчестер покачал головой. – Я же говорю: этим дерьмом не интересовался. Панк-рок для меня просто грохот.

Потеряв интерес к коллеге, Скиннер переключился на бармена.

– Я слышал, жрачка у вас ничего, – начал он.

– А то! – Бармен важно повел носом.

– Ну, – Скиннер придвинулся ближе, хищно сузил глаза, – я тут читаю книжку де Фретэ… Это повар из ящика, знаешь?

– Ага. Худой и скромный, – саркастически хмыкнул бармен.

– Точно, – радостно согласился Скиннер. – Он кулинарную порнуху написал: «Альковные секреты шеф-поваров». Как девчонок угощать, чтоб у них ноги раздвигались.

– Пфф! Мало того что их поить, – возмутился бармен, – так еще и жрать готовить? Перетопчутся!

Скиннер посмеялся и продолжил:

– Представляешь, он пишет, что начинал здесь, у вас! Говорит про крутого повара, не помню имени. Вроде тот его всему научил. И вообще прикольный старик.

Бармен закатил глаза. Затем покосился на пустую кружку Винчестера, на уровень пива в кружке Скиннера – и сделал знак «повторить?». Винчестер молча кивнул.

– Сэнди Каннингам-Блайт, – угрюмо сообщил бармен. – Этот подонок мне всю жизнь испортил.

Скиннер не поверил своим ушам.

– Он что, до сих пор работает?

– Если бы! Все гораздо хуже. – Бармен покачал головой. – Он здесь пьет. Будь моя воля, я бы его на порог не пустил, хронь эту. А менеджер считает, что он безвредный, даже наоборот. Типа «живая легенда»! – Бармен картинно развел руками; видимо, это была его коронная байка. – Не знаю насчет легенды, а из живого там одна глотка осталась!

– Значит, старый Сэнди здесь ошивается.

– Угу, через пару часов припрется. Каждый вечер как штык… Хоть бы под автобус попал, тварь! Да только хренушки, таким везет.

Бармен отвлекся, чтобы обслужить домохозяек, заказавших джин с тоником.

– А как он выглядит? – спросил Скиннер.

– Рожа – будто динамитом разнесло. А зашивал слепой обдолбанный хирург… Да ты не волнуйся, его сначала слышно, а потом уже видно, – успокоил бармен.

Выпив по четыре кружки, Скиннер и Винчестер вернулись на работу. По дороге они проделали привычный маневр: Винчестер задержался у газетного киоска, чтобы купить «Вечерние новости», а Скиннер без задержки проследовал в офис. Таким образом «стаканные друзья» надеялись избежать обвинений в групповом пьянстве.

Но их опасения были напрасны: главным предметом сплетен в отделе было не пьянство, а недавние семейные потери Кибби и Скиннера, причем сочувствовали больше первому, к вящему негодованию второго.

Поняв, что Кей не вернется, Скиннер, недолго думая, вступил в полуофициальную, ни к чему не обязывающую связь с Шеннон Макдауэлл, у которой на личном фронте тоже было неспокойно: она на днях застала Кевина в постели с одной из своих подруг. Ничто так не объединяет, как сходство переживаний.

Поначалу служебный роман двух обиженных сердец выражался в том, что после работы они неизменно отправлялись в ближайший бар, где оперативно напивались, а остаток вечера проводили в страстных поцелуях и объятиях, дальше которых дело, впрочем, не заходило. Их невинные игры, однако, быстро сделались достоянием общественности и главной темой сальных пересудов в курилке.

Четыре выпитые за обедом кружки лишь разожгли Скиннеров аппетит. Подговорив Шеннон уйти пораньше, он привел ее в бар «Ватерлоо».

– Жаль Брайана, такое несчастье! – вздохнула Шеннон. – Переживает.

– Он, по крайней мере, знал своего отца! – неожиданно для себя рявкнул Скиннер. И поспешил объяснить, заметив испуг своей шер ами: – Извини, просто… понимаешь, моим отцом может быть любой алкаш в этом баре! – Он обвел глазами пьяную гомонящую толпу. – И мать ничего не рассказывает. Ни слова не вытянешь… А этот говнюк Кибби ходит с трагической рожей, как будто ему одному известно значение слова «боль». И все вокруг стонут: ох, бедняжка Брайан!..

Скиннер замолчал, опасаясь, что Шеннон почувствует глубину его неприглядной ненависти к Кибби, однако на ее лице читалась другая, более сильная эмоция: сочувствие.

– Знаешь, я тоже потеряла мать. Когда еще маленькая была.

Скиннер подумал о своей матери, попытался представить, что бы он делал, случись с ней несчастье.

– Даже не знаю, что бы со мной было… – Он помотал головой и вспомнил Кибби: бедному червяку наверняка сейчас несладко.

– Это ад, если в двух словах, – бесцветно сказала Шеннон. – Отец просто сломался, не смог пережить. – Она глубоко затянулась, и Скиннер с трудом оторвал голодный взгляд от ее сигареты. – Братишка с сестрой сразу на мне повисли. Деньги нужны, об универе пришлось забыть. А в департаменте нормально платили, посылали на курсы. Сертификат светил. Не скажу, что всю жизнь только и мечтала инспектировать сраные кухни. Но кто-то должен их инспектировать. И я из этой возможности выжимаю все, что могу. А Брайан… я его понимаю. Знаю, что это такое – потерять близкого.

– Да. Извини… Я тоже ему сочувствую. – Скиннер вдруг ощутил странное, даже несколько пугающее желание оказаться рядом с Кибби, обнять его, утешить. – Просто я еще не отошел от… истории с Кей.

Он прикусил губу, осознав, что неявно, ненароком наметил контур вызревающих между ним и Шеннон отношений. Их руки сблизились, пальцы переплелись. Скиннер уже давно понял, что простые объятия могут быть интимнее любой интимности. Теперь оказалось, что иногда достаточно даже касания рук. Он посмотрел на ее кольца, потом в большие карие глаза, где плавала печаль, и в его сердце поднялась теплая волна. Шеннон покачала головой:

– Спасибо, Дэнни. Но… не надо. Мы оба понимаем, что происходит. Весело проводим время, помогаем друг другу выбраться из говна. Самоуважение возвращаем. Вот и все. Давай оставим как есть… А там посмотрим.

– Конечно! – согласился Скиннер, быть может слишком поспешно.

Судя по сухой усмешке, скривившей губы Шеннон, его энтузиазм не остался незамеченным. Но в глубине души он и вправду продолжал отчаянно, вопреки логике, ждать звонка Кей.

– Ты права, – вздохнул он, чувствуя, что заезжает в неприятный тупик. – Отношения между двумя брошенными людьми – темное дело. Не будем торопиться… Ты ведь с Кевином долго встречалась?

– Три года.

– Скучаешь? – спросил он, думая о Кей.

– Да, наверное. Хотя к этому давно шло, мы оба понимали. Но ни исправить, ни закончить не могли. Я поначалу даже облегчение испытала. Его ведь последние месяцы как будто не было, пустое место… По правде говоря, мне Рут не хватает больше, чем Кевина. – Глаза Шеннон превратились в узкие бойницы. – В конце концов, эта подлая, грязная, лживая, ничтожная шлюха была моей лучшей подругой.

Она потеряла обоих в один заход. Двух зайцев одним выстрелом. Точнее, одной палкой… А я потерял Кей. Которую любил, конечно, но как-то наперекосяк. Я, похоже, не способен любить по-настоящему – пока не обрету мир, не узнаю своих корней. Пока не разыщу отца. Надо встретиться с этим гребаным спившимся поваром, вытрясти из него правду. Уж лучше он, чем де Фретэ…

Они улыбнулись друг другу, и Скиннер предложил переместиться в таверну «Архангел».

– Да ну, – скривилась Шеннон. – Выше по улице есть классный бар, там сегодня все коктейли в полцены.

Расставшись с Кевином, она тоже постоянно искала забвения на дне бокала, что лишь повышало ее привлекательность в глазах Скиннера.

– Да ты обалдеешь с этой таверны! Знаешь, какая прикольная атмосфера? И публика интересная, – настаивал он, думая о встрече со старым поваром.

– Ладно, уболтал. Пошли! – согласилась она с легким задором, который он так любил. И которого особенно не хватало Кей… Вернее, задор испарился потом, угрюмо подумал Скиннер. А поначалу все было замечательно.

Они шли к вокзалу по мостику над дорогой. Скиннер колебался: стоит ли взять ее за руку? Или обнять? Это было бы странно. Как-никак они работали в одном офисе, за соседними столами… Близость, возникшая в уютном пабе, развеялась на мокром ночном ветру, как в голливудском мюзикле, где герой кружит героиню в романтическом танце, поет о любви, глядит ей в глаза – и отталкивает в неловком смущении, когда смолкает последний аккорд.

Они спустились на Маркет-стрит, и Скиннер почувствовал первые признаки волнения: сейчас он увидит Сэнди! А вот и стеклянная дверь таверны. Он толкнул ее и пропустил Шеннон вперед.

Старая пьяная рожа. Яблочко от яблони…

Скиннер сразу узнал Каннингам-Блайта, хотя раньше его в глаза не видел. Вряд ли, однако, это было вызвано фамильным сходством или точностью описаний бармена, в которой, кстати, сомневаться не приходилось. Просто в толпе посетителей сразу выделялась пустая зона, где в окружении незанятых стульев, словно под защитой силового поля, сидел и бормотал одинокий старик.

Кивнув давешнему бармену, успевшему переодеться в клетчатую рубашку, Скиннер заказал себе пива и водки с колой.

– А я буду лимонад и двойной виски. – Шеннон указала на полку. – Например, «Тичерз».

– Поосторожнее с этой отравой. От нее простата разрушается.

– Дэнни, у меня нет простаты!

– Ну вот, допрыгалась! – Скиннер довольно осклабился, и они прошли к пустующим стульям.

Сэнди Каннингам-Блайт улыбнулся им тепло и открыто, как пожилой фермер, наконец дождавшийся гостей. Это был кряжистый небритый горбун с обширной плешью, обрамленной грязно-серыми патлами. Немногие уцелевшие зубы поржавели от никотина, а из черных дыр между ними сочилась густая пьяная вонь. Рубаха была измята, защитного цвета куртка мешковата, позорные брюки заправлены в старые ботинки и замурзаны до черноты. Он был явно из тех людей, что ощущают себя тем комфортнее, чем сильнее отвращение окружающих. Но гвоздем композиции было, конечно, лицо, тут бармен не солгал. Как говорится, отмечено печатью порока, думал Скиннер, разглядывая чудовищные рытвины и морщины. Старик между тем не сводил липких глаз с Шеннон.

– Давай, красавица, садись поближе, – позвал он с бесстыжей ухмылкой.

Шеннон фыркнула и отвернулась. Старик протянул руку, тронул ее за плечо:

– Зовут-то как?

Она жалобно посмотрела на Скиннера, словно говоря: давай пересядем! Затем с каменной вежливостью бросила через плечо:

– Шеннон.

Скиннер подвинулся вместе со стулом, чтобы образовать кружок; его подруга тоже вынуждена была повернуться.

– Великая река родной Ирландии, – мечтательно промямлил забулдыга, пустив слюну на подбородок. И процитировал: – «Уж не слышать ему, как чайка кричит над бурливой волной Шеннона…»[11] Твоя семья с Изумрудного острова?

– Ирландия не при делах. Отец в рокабилли играл, обожал песни Дела Шеннона. Назвал меня в его честь, – объяснила она сквозь зубы.

Сэнди Каннингам-Блайт был разочарован: плечи повисли, из груди вырвался ароматный вздох. Затем глаза его ожили.

– А где твой дом, прекрасная беглянка?

– В Медоубруке, – ответила Шеннон, слегка оттаяв. В конце концов, он был всего лишь безобидным хроником.

Скиннер между тем не спускал жадного взгляда с Сэнди Каннингам-Блайта.

Полная развалина, конечно. Но шестидесяти еще нет. Вполне мог мою матушку огулять двадцать четыре года назад. Явная склонность к алкоголизму. И до сих пор хлещет как лошадь. Если это мой папаша – надеюсь, я унаследовал его выносливость.

– Меня Дэнни зовут. – Скиннер протянул руку, отметил крепкое пожатие – то ли человека, то ли алкоголя. – Необычное местечко, да? – Он обвел глазами бар.

– Было, было… – горько отозвался Каннингам-Блайт. – Раньше здесь собирались люди, – он поднял палец, – жадные до жизни! Ели, пили, обсуждали важные дела… А сейчас – просто пивнуха! Одна из многих.

– Ты сюда давно ходишь?

– Да уж изрядно! – Сэнди гордо выпучил глаза. – Было время, даже работал здесь.

– Барменом?

– Не-е… Боже упаси!

– В ресторане?

– Уже теплее, – ответил старик игриво.

– Ну… я вижу, ты творческий человек. С искрой в душе. Неужели шеф-поваром?

Каннингам-Блайт был в восторге.

– Ты прав, о проницательный юноша! – воскликнул он с такой неподдельной радостью, что Скиннер даже улыбнулся от смущения.

Каннингам-Блайту, казалось, только этого и не хватало: воодушевившись, он начал рассказ:

– Я ведь никогда кулинарии не учился. Просто любил готовить, удивлять друзей хитрыми рецептами… А начинал адвокатом, да! Подвизался на другой кухне, на юридической. – Он с омерзением кивнул в сторону Хай-стрит. – Ненавидел этот балаган всей душой. В конце концов решил, что в Эдинбурге и без меня хватает посредственных адвокатов. А вот хороших поваров – шиш, не найдешь!

Скиннер приметил, что Шеннон увлеклась разговором с соседней парочкой, и забросил пробный крючок:

– Интересно получается. Моя мать здесь официанткой работала в конце семидесятых.

Старик покачал головой:

– Сколько их сменилось… Не сосчитать.

– Ее ты должен помнить. Ярко-зеленая прическа. Она типа панковала… Вернее, не типа, а просто – панковала.

– А-а, конечно! Отлично помню. Заводная девчонка, – оживился старый повар. – Правда, сейчас уже, поди, не девчонка…

– Да уж, – задумчиво кивнул Скиннер.

Каннингам-Блайт вздохнул и вернулся к рассказу о старых добрых временах, о поварском прошлом. Большей частью это была нудная пьяная болтовня, но Скиннер прилежно слушал, стараясь войти в доверие к старику, обновляя ему пиво, не забывая и про себя.

Постепенно Каннингам-Блайт начал клевать носом; паузы делались все продолжительнее, речь бессвязнее, и, когда бармен объявил последний заказ, старик уже спал.

Шеннон повернулась к Скиннеру.

– Я – домой, – объявила она. И уточнила, делая поправку на поздний час и количество выпитого: – Одна.

– Не вопрос! – бодро откликнулся Скиннер. – Я вот… дедушку до такси провожу.

Шеннон была удивлена, если не сказать – разочарована, таким отсутствием напора, однако заботливость друга ее впечатлила.

Скиннеру стоило немалого труда поднять зыбкого Каннингам-Блайта и вывести его на улицу. Он эскортировал старика через вокзал к стоянке такси, щедро применяя увещевания, тычки, обман и угрозы – на потеху ночным зевакам. В машине тот снова отключился, хотя и успел на последнем проблеске рассудка прохрипеть свой адрес («Дублин-стрит»). Труднее всего оказалось вытащить его из такси и поднять по лестнице. Перед дверью подъезда пришлось томительно шарить у него по карманам в поисках ключей, но Скиннер проявил настойчивость и был вознагражден. Подъем вылился в сущий кошмар: Каннингам-Блайт был довольно-таки массивен. Дело усугублялось еще тем, что он неглубоко погрузился в алкогольную кому и периодически пытался идти сам. Один раз это чуть не привело к громыхающему обвалу по ступенькам; затем они вдвоем едва не опрокинулись через перила в лестничный проем.

Втащив боевого товарища в спальню и бросив на кровать, Скиннер решил осмотреть его жилище. Это была просторная квартира с большой, богато обставленной гостиной и внушающей уважение открытой кухней. Посудой и плитой, однако, пользовались нечасто. О неприхотливом образе жизни хозяина свидетельствовали валяющиеся повсюду консервные банки, коробки из-под пиццы и пустые пивные бутылки.

Он тут блядскую помойку развел.

Скиннер собрался уже отчалить, когда из спальни донесся странный грохот, а потом долгое рычание. Пойдя на шум, Скиннер обнаружил в конце коридора туалет с распахнутой настежь дверью, а над унитазом – блюющего Каннингам-Блайта. Штаны заслуженного повара были спущены до колен.

– Ты в порядке, друг?

– Ммм-дя…

Каннингам-Блайт совершил медленный поворот кругом, его ноги заплелись. Он сковырнулся на пол, спиной к унитазу.

Скиннер смотрел и не верил своим глазам. Старик дергался и егозил, словно марионетка на веревочке, однако сходство с куклой не ограничивалось хаотичностью движений: у Каннингам-Блайта отсутствовали гениталии. На их месте красовался уродливый красно-желтый шрам. Впрочем, некое подобие мошонки, судя по всему пустой, еще угадывалось, а вот члена не было и в помине. Из бугристой бурой плоти торчала гибкая трубка, ведущая в прозрачный пластиковый пакет, притороченный к талии при помощи ремешка. На глазах у изумленного Скиннера пакет медленно заполнялся желтой жидкостью.

Чудовищный ветеран сквозь пьяные туманы заметил присутствие постороннего, определил источник его смятения и со смехом похлопал по мешку:

– Сколько раз уже сегодня опорожнял… Хорошо, что не забыл. Иногда забываю. И он лопается, гад. Недавно вышел случай… неловко…

Скиннер был в ужасе:

– Как тебя… угораздило?

Каннингам-Блайт, должно быть, протрезвел от смущения. Он приподнялся, поддернул штаны и присел на краешек унитаза. Пару секунд было тихо. Затем он заговорил – сухим отстраненным голосом:

– В шестидесятых я политикой увлекся. Мальчишка, что возьмешь. Особенно национальный вопрос меня занимал. Никак не мог понять, почему бо́льшая часть Ирландии сумела завоевать свободу, а Шотландия до сих пор томится под игом… ик… под игом британской короны. Целыми днями ходил по Нью-тауну и удивлялся: центр Эдинбурга, а названия улиц – в честь английской знати, как на подбор. Все благодаря этому подхалиму Вальтеру Скотту. А великие сыновья родины, вроде социалиста Джеймса Конноли, довольствуются жалкой табличкой под каким-то сраным мостом… Тебе интересно?

Скиннер кивнул.

– Я всю жизнь любил химичить. Выдумывал рецепты, смешивал вещества. И решил: сделаю бомбу в знак протеста. Подложу ее под один из символов британского империализма – и взорву к ебени матери! Чтоб неповадно было уродовать мой город. Выбрал памятник герцогу Веллингтону, что на Ист-Сайде. И начал мастерить – дома, на кухне. Сидел, зажав между ног обрезок трубы. Утрамбовывал взрывчатку… Ну, она и долбанула. Вынесла мне член и яйцо! – сообщил он чуть ли не с гордостью. – А на железном герцоге небось даже царапины бы не осталось… – Его голова уныло поникла. – Мне тогда восемнадцать исполнилось. Я только одну женщину успел узнать: старую жилистую училку из Аберфельди. У нее была рожа – мешок с гаечными ключами. А я ее вспоминаю каждый день, как песню. И всякий раз чувствую – вот она, фантомная эрекция! Мощная, толстая, как полицейская дубинка… – Старый повар горестно вздохнул. – Береги член, приятель! Это твой лучший друг. А всякие умники пусть идут лесом.

Скиннер несколько секунд стоял неподвижно, затем сухо простился и покинул жилище Сэнди Каннингам-Блайта. Он шел по булыжным улицам Нью-тауна в сторону маслянисто-черных вод залива Ферт-оф-Форт. В голове плескалась тяжелая усталость.

Да уж действительно – альковные секреты шеф-поваров… Но не те, что мне нужны.

13

Весна

Весна вступила в Эдинбург робко, словно ожидая, что ее в любую минуту погонят палками. Неизбалованные погодой горожане дружно приветствовали ее приход, и служащие отдела санитарно-эпидемиологического контроля не были исключением. Давно бродившие по этажам слухи об увеличении бюджета наконец подтвердились: начальник Джон Купер собрал людей в зале заседаний и объявил, что бюджет будет расширен – впервые за последние пять лет. Это означало увеличение штата и появление новой вакансии старшего инспектора. Кому-то светило повышение. В отделе, конечно, шутили, что под началом Купера повышение – это хуже увольнения, однако большинство восприняло новость с энтузиазмом.

Скиннер покосился на Боба Фоя: у того дернулась щека. Интересно, кто-нибудь еще заметил? Он украдкой оглядел коллег. Сзади сидел Айткен, спокойный как удав, – ему до пенсии осталось всего ничего. Макги тоже не трепыхался, ибо планировал вернуться в родной Глазго. Кибби, напротив, смотрел собранно и целеустремленно. В последнее время он из кожи вон лез, чтобы выслужиться перед Фоем, – и, надо сказать, небезуспешно. Что до самого Скиннера, то его шансы на повышение было трудно просчитать. Пить он, конечно, не перестал, но благодаря связи с Шеннон вышел на некое плато.

По окончании собрания, на излете первого по-настоящему весеннего дня, персонал отдела санитарно-эпидемиологического контроля дружно отправился в ресторан «Кафе-Рояль» – Боб Фой на правах начальника предложил выпить по кружечке, отпраздновать добрые вести. Одной кружкой, понятно, не ограничилось, и вскоре своды роскошного ресторана, отделанного дубом и мрамором, огласились веселыми пьяными криками. Единственным исключением был Брайан Кибби, по своему обыкновению пивший содовую с лаймом.

Скиннер чувствовал, что градус цинизма в его репликах растет прямо пропорционально количеству алкоголя в крови. Он угрюмо рассматривал лица коллег: жизнерадостные, чистенькие, прилежные, аж тошно. Особенно Брайан Кибби.

Вот уж кто прилежный так прилежный. Идеально подходящее описание! Именно про таких субчиков начальство говорит: прилежный парнишка.

Он вдруг понял, что не кто иной, как Брайан Кибби, будет главным претендентом на новую должность.

От нечего делать Скиннер занялся тем, чем обычно занимался в подобных ситуациях: принялся склонять Брайана к пьянству.

– Сода и лайм? По-мужски! – подмигнул он Шеннон, в которую Кибби был явно и безнадежно влюблен.

Чтобы отделаться от мучителя, Кибби нарушил лимонадную диету и заказал пива. От насмешек это его не спасло, но, по крайней мере, с кружкой в руке он не выглядел белой вороной.

Черт тебя побери, Скиннер!

Для передышки Кибби отошел к музыкальному автомату и выбрал песню, робко надеясь произвести впечатление на Шеннон. Он прочитал на одном из форумов, что все девушки любят Coldplay.

Там ходит на форум одна девчонка… очень красивая, если судить по юзерпику. Наверное, много о себе думает, раз выбрала такую картинку, но все равно классно. Правда, Люси гораздо красивее. И Шеннон.

Кибби украдкой покосился на Шеннон, которая смеялась над очередной скабрезной шуткой Скиннера. Заиграла музыка.

Смотри, звезда

Сияет для тебя,

И я пою, любя,

Под желтым светом…

– Какой урод завел эту бодягу?! – Скиннер скривился и посмотрел по сторонам. Заметив пунцовое лицо Кибби, он в тихом отчаянии закатил глаза, повернулся к Дуги Винчестеру и спросил еще пива.

– А мне нравится, – высказал свое мнение Винчестер.

Кибби осмелился и подошел к Шеннон:

– Ты какую музыку любишь?

– Да все, что угодно. «Новый порядок» люблю. Ты их знаешь?

– Ну… почти нет. А как тебе Coldplay? – спросил он с надеждой.

– Да так. – Она поморщилась. – Фоновая музыка, несерьезно. Для лифтов в супермаркете… Слишком пресно и беззубо. – Она рассеянно отвернулась и приняла у Скиннера стакан.

Значит, и про меня так думает? Пресный и беззубый. Фоновый… Не то что Скиннер, например.

Вечер был испорчен. Кибби с отвращением прикончил пиво, извинился и покинул ресторан. Дома он залил в себя литр воды, а потом, за компанию с матерью, выпил солодового молока.

Ворочаясь в кровати, он никак не мог уснуть. В желудке бурчало, в голове шумело. Мысли крутились, как мухи, вокруг яркой и заманчивой должности старшего инспектора – и вокруг человека, что был его главным конкурентом на эту должность.

Дэнни Скиннер.

Сначала мы поладили нормально. Хотя он, конечно, много о себе воображал. Этакий золотой мальчик. Пока я у него вторую скрипку играл, пока смеялся его шуточкам, все было хорошо. Но как только меня начали замечать, он окрысился. Не понравилось, видите ли! Подначивает меня постоянно, грубит, издевается. Заходит слишком далеко со своими остротами. А сам алкоголик, это каждому известно. И подумать только: Шеннон с ним встречается! Наверное, с ума сошла. Я-то считал ее умной, а оказалось – такая же наивная дурочка, как и остальные.

Скиннер прекрасно понимал, какую угрозу представляет для него Брайан Кибби, однако сделать ничего не мог. Была середина недели, поздний вечер; они сидели с Маккензи в баре на Хай-стрит и потягивали пиво. Когда Роб предложил еще по одной, Скиннер уныло согласился.

Надо было отказаться.

Завтра ему делать доклад о возможных путях улучшить работу отдела. Этот доклад считался неофициальным собеседованием, частью конкурса на должность старшего инспектора. Через день с аналогичным сообщением выступит Брайан Кибби. Сейчас следовало пойти домой и хорошенько выспаться, чтобы наутро быть в форме. Правда, с тех пор, как Кей его покинула, крепкий сон сделался редкостью: одному в холодной постели было неуютно. С Шеннон он переспал всего дважды, если это можно было назвать «переспал»: оба раза дело ограничивалось пьяным торопливым сексом, после которого она немедля заказывала такси и уезжала.

Кей была не единственной женщиной, разорвавшей с ним отношения. С матерью он тоже до сих пор не разговаривал; лишь однажды вечером прошелся под окнами парикмахерской, заметил в окне грузный силуэт и красную шевелюру… Нет уж, перебьется! Теперь он с ней заговорит только для того, чтобы насладиться ее реакцией на два слова: имя и фамилию отца.

Скиннер в который раз вспомнил о книге «Альковные секреты шеф-поваров».

Остаются двое: де Фретэ и этот американец Томлин. Единственные из работавших в «Архангеле» молодых поваров. Каннингам-Блайт отпадает, разумеется. Неужели жирный хорек де Фретэ?..

Нет. Не может быть.

Глядя в недопитый стакан, Скиннер, как наяву, видел завтрашнее утро, собственные трясущиеся руки и неуверенную фигуру, облитую безжалостным светом флуоресцентных ламп; видел, как он поджимает хвост под тяжелыми взглядами Купера и Фоя.

Ничем не лучше Кибби.

Маккензи уже семафорил бармену, заказывая по новой.

Блядь, опять пиво.

Каждое невинное замечание будет завтра искажено и усилено; похмельный мозг превратит безобидное обсуждение в жестокий допрос, в обличительное действо, призванное разоблачить никчемного пьяницу и симулянта.

Причиной грызущего ужаса перед завтрашним днем – и в то же время, как ни парадоксально, единственным средством его победить – было спиртное. Заказать еще несколько кружек, а затем отправиться в ночной клуб, или на хату к Маккензи, или к случайному собутыльнику, поспешно затарившись пивом и чем-нибудь покрепче. Страх исчезнет в алкогольном тумане – чтобы наутро вернуться вновь, сторицей, вместе с мучительным, разрывающим душу треском будильника.

А в офисе будет поджидать Кибби, специально пришедший пораньше, чтобы выслужиться перед начальством, – свеженький, улыбающийся, прилежный до невозможности.

Скиннер повернулся к Маккензи и тоскливо посмотрел на полную кружку, которую тот подвинул ему под нос:

– А может, не надо?

– Надо, не надо – какая разница? Пей! – с неизменным стоицизмом ответил дружище Роб. Сомнения ему шли как носорогу помада.

Вечер побежал по накатанным рельсам. Кружки мелькали с завидной частотой, и вскоре Скиннер с облегчением почувствовал, что въезжает в зону «все похуй». До доклада оставалось несколько часов, но часы с тем же успехом могли быть веками или световыми годами. Скиннер обрел стальную уверенность в успехе. Все эти второсортные конторские крысы ему в подметки не годятся! Завтра он покажет жополизу Кибби, как надо выступать! Текст доклада уже готов, ну или почти готов, и беспокоиться не о чем.

Друзья начали рейд по окрестным барам: мутное, плохо запоминающееся действо, исполненное братаний с пьяными камрадами и перепалок с пьяными врагами. Лица сливались в пятна, звуки журчали сквозь вату, на периферии сознания качались нездешние бредовые ландшафты – и наконец наступило забытье, помрачение, ничто… Скиннер порой задумывался, выкарабкавшись поутру из этой бездны и оглядываясь назад, – такова ли смерть? Похожа ли она на пьяный сон?

Хорошо сказал старина Перси Шелли: «О, как они прекрасны, Смерть и брат ее Сон…»[12]

Будильник бился в истерике – одновременно внутри и снаружи черепной коробки. Скиннер разлепил глаза и увидел свои ноги. Ноги были в носках. Он вздохнул. Спертый воздух травмировал воспаленное горло. Опухший мозг через пень-колоду провел ревизию окружающих предметов и выдал утешительный результат: по крайней мере, квартира своя.

На полу у кровати валялся скомканный темно-синий пиджак «Армани», чуть дальше раскинулись брюки. Скиннер резко сел – голова закружилась, по пищеводу взметнулась кислая едкая тошнота. Он зажал рот и бросился в туалет. Коврик скользнул под ногами, фактически оказав добрую услугу, доставив его прямиком к белому фаянсовому рупору, куда он и выплеснул душу, корчась от омерзения.

Когда утих последний спазм и остатки вчерашней ночи отправились в городскую канализацию, Скиннер попытался взять себя в руки. Вглядываясь в голубую кафельную плитку, словно читая судьбу по узору трещин, он кое-как выровнял дыхание. Затем натужно встал и, пошатываясь, как новорожденный теленок, открыл узкое матовое окошко, выходящее на лестницу. Что случилось прошлой ночью? Опухшее отражение не отвечало, щурило красные глаза.

НЕТ.

Коротенькое словцо пузырем впрыгнуло в бедную голову, которую и без того ломило так, что ее хозяин не удивился бы, наткнись его рука на торчащий из затылка топор.

НЕТ НЕТ НЕТ.

Иногда мы говорим «нет», надеясь, что нет.

Маккензи. Кружечка после работы. Затем рейд по барам. Затем встретили Гэри Трейнора. Я его поблагодарил за религиозную порнуху «Второе искушение Христа». Он сказал, что есть еще круче, обещал принести. Как же она называлась? А, точно, «Моисей и распаленный куст»! Ну а дальше? Дальше была эта девчонка. Нормальная вроде девчонка. А я, кажется, опять вел себя как свинья… Или не вел? Э, какая разница, все равно ее больше не увижу. А потом… О нет!

НЕТ, НЕТ!

…потом… Нет, вот этого мне, пожалуйста, не надо!.. О нет! НЕ НАДО ЭТОГО!

НЕТ.

НЕТ.

Купер.

НЕТ.

Вчера он был в баре на Роял-Майл. Зашел туда после заседания в управе.

НЕТ.

А с ним еще двое из городского совета. Бэйрд и Фултон.

НЕТ.

Я к ним подошел, начал…

НЕТ.

Начал нести пургу.

НЕТ.

А потом я…

НЕТ НЕТ НЕТ…

Потом я взял его за щеки и поцеловал взасос! Прямо в губы! Издевательский, презрительный жест, говорящий: Я, Дэнни Скиннер, плевать хотел на таких, как ты! И на весь твой гребаный департамент!

Купер. Лучше бы я его по морде ударил.

НЕТ.

Боже, пожалуйста, только не это!

Теперь Купер лично во всем убедился. Один ослепительный миг пьяной глупости разом подтвердил все слухи, циркулировавшие вокруг имени Дэнни Скиннера. Каждая грязная сплетня, нашептанная в начальственное ушко подобострастным подлецом Фоем, блестяще подтвердилась короткой вспышкой безумия. Глава департамента уже давно подозревал в Скиннере опасного задиру, пьяницу, слабовольного и невоспитанного юнца, которому нельзя доверить серьезную руководящую должность. И теперь его подозрения полностью подтвердились. Скиннер собственными руками угробил свою карьеру. Да что карьеру – жизнь! Учеба в колледже, в школе, долгие годы ожидания заслуженной награды (а Скиннер терпеть не мог, когда приходилось ждать заслуженного) – все псу под хвост…

НЕТ.

А может, Купер тоже был пьян? Может, он все забыл?

НЕТ.

Иногда мы говорим «нет», надеясь, что да.

Как бы не так.

Купер редко пил. И практически никогда не напивался.

Можно не сомневаться: Джон Купер запомнил каждую деталь с хирургической точностью и даже, пожалуй, занес происшествие в особую тетрадку или в личное досье. Теперь Скиннера затравят, как зверя. Подвергнут его опале, сделают поучительным примером для новичков. Он вспомнил унылую мину Дуги Винчестера, вспомнил всех несчастных, помеченных клеймом «офисный алкоголик». Их молодые годы пролетели, растаял юношеский задор, и они превратились в жалкие стыдливые тени, в мишени для насмешек и презрения, обреченные вечно корпеть над мелочами, получая жалкие гроши и ожидая единственной награды: конца рабочего дня, когда можно будет пойти в бар.

Я стану гребаным парией.

Обнаженные нервы Скиннера танцевали твист, перегретый мозг крутил в черепе лихорадочные сальто. Единственным проблеском надежды было покаяние.

Они это обожают. Почему бы не пойти к Куперу с повинной?

Он мысленно разыграл ситуацию, как радиоспектакль.

Скиннер. Извините, Джон… Я знаю, у меня проблема. Это продолжается уже давно, а вчера просто вырвалось наружу. Когда оказываешь неуважение… (Нет, не так.) Когда оскорбляешь человека, с которого всегда брал пример… В общем, я решил обратиться за помощью к специалисту. Сегодня утром позвонил в Общество анонимных алкоголиков, договорился, что приду во вторник.

Купер. Ну что ж, мне жаль, что у тебя проблемы с алкоголем, Дэнни… А насчет вчерашнего – не бери в голову. Это была шутка. Ты просто вымотался на работе, с кем не бывает. Слегка выпустил пар. Даже весело получилось, мы потом смеялись. Ты, конечно, артист, Дэнни!

Нет.

Свою-то роль он сыграет как по нотам, – в конце концов, это просто спектакль; обман и подхалимаж давно стали нормой корпоративного этикета. Но реакция Купера… Согласится ли он выступить в роли великодушного простака?

Вряд ли.

Купер держал подчиненных на дистанции, и Скиннер, по правде говоря, сомневался, что сумеет эту дистанцию сократить.

Может, ответная реплика будет выглядеть так?

Купер. Ты всех поставил в неловкое положение, Дэнни. Я рад, что ты признаешь свои проблемы. Я свяжусь с отделом персонала, посмотрим, чем мы можем помочь. Молодец, что пришел.

Нет.

Иногда мы говорим «нет», зная, что нет.

Независимо от ответа Купера Скиннер никогда бы не согласился на такое унижение.

Это будет вранье. Все равно что пойти на поводу у плаксивой, рабской, лицемерной морали, процветающей в этой гребаной стране. Торопливо признавая свои ошибки, мы снимаем с себя ответственность, лишаем окружающих права нас обвинять.

Скиннер вырос в католической семье и с детства усвоил, что прощение приходит не через священника, а через покаяние. Он понимал это лучше, чем все служители церкви, с которыми ему довелось сталкиваться.

Обращаясь к мутноглазому отражению в зеркале ванной, Скиннер произнес зажигательную речь:

– Грядет новый фашизм, дамы и господа! И принесут его не юные скинхеды, марширующие по улицам с криками «зиг-хайль». Он зародится в полумраке пивных подвалов Ислингтона и Ноттинг-Хилла…

Нет.

Сама мысль о том, что каждый глоток томатного сока будет озарен благостными улыбками, а каждый стыдливый нырок в бар осенен гримасами лживой жалости и осуждения – мол, так мы и знали… Нет, невыносимо!

Вернувшись в спальню, он обследовал пиджак. Лацканы были основательно заблеваны. Рвота въелась в тонкую благородную ткань, залезла между нитками, покоробила покрой. Губкой это не отчистишь. Только химчистка (и то если повезет) сможет восстановить былое великолепие костюма. Запасной вариант еще хуже – старомодная дешевая хламида. Скиннер понял, что придется комбинировать разномастные брюки и пиджак. Так, теперь лицо. Подойдя к зеркалу, он с отвращением убедился, что на этом фронте дела обстоят не лучше: одна щека была покрыта мелкими засохшими ссадинами, словно его возили мордой по асфальту.

Ладно… Доклад. Надо повторить доклад.

НЕТ НЕТ НЕТ.

Где же дипломат? Где он его оставил, в каком баре? «Бир», «Черный бык», «Абботсфорд», «Гилдфорд», «Кафе-Рояль», «Ватерлоо»… затем декорации расплывались, память хранила только лица. Роб Маккензи, Гэри Трейнор, Купе… тьфу! Кто еще? Соломенная блондинка с кривыми зубами, которые становились тем ровнее, чем больше он пил… А в кармане целые залежи фунтовых монет. Очень мало банкнот, зато тридцать семь фунтов железом.

Куда же делся дипломат? Старый кожаный дипломат с докладом… Один из барменов наверняка его сохранил. Припрятал за стойкой. Но пивные открываются в одиннадцать, а ему как раз в это время надо начинать. Придется позвонить, сказаться больным… Мозг лихорадочно перебирал дешевые отмазки из серии «мое сочинение съела собака». Нет, все это чепуха!

Скиннер схватил телефон и позвонил Робу Маккензи.

– Роберто-о-о, дружище! Как самочувствие? – протрубил он с напускной бодростью.

Но Маккензи был не лыком шит: он раскусил его игру с такой легкостью, будто сидел рядом.

– Ну ты вчера был хорош, легковес хренов! Пытался меня перепить на абсенте! Меня!.. Сколько тебя учить?

Ага, понятно. Абсент. Вот откуда эти дикие цветные кошмары…

Паника схватила Скиннера железной перчаткой и встряхнула, как тряпичную куклу.

– Роб, мой портфель. С которым я всю ночь таскался. Ты его не видел?

– Ну-у-у-у, не знаю… Не зна-а-аю, – затянул Маккензи дурацким тоном, наполнив душу Скиннера смесью ужаса и надежды.

– Он у тебя, что ли?!

– Может бы-ы-ыть… может бы-ыть, – гнусил Маккензи, явно наслаждаясь ситуацией.

– Мы вчера к тебе заходили?

– Да-а-а…

– Роб, кончай! Мне он нужен позарез!

– Ха! Через полчаса я буду сам знаешь где! – сказал Маккензи с ноткой вызова. – Подходи.

– Знаю.

Скиннер положил трубку, чувствуя в груди биение слабого родничка надежды: еще не все потеряно. Можно успеть.

Поспешно сняв носки, он устремился в душ. Да, все еще можно исправить, хотя для этого потребуется нечеловеческое напряжение воли, источником которого может быть лишь крайнее отчаяние.

Соскребая мочалкой коросту вчерашнего непотребства, Скиннер чувствовал, как в организме переключаются передачи и запускается процесс очистки, напитывая дыхание вонючими отходами. Эти миазмы скоро достигнут носа Джона Купера. Отличное ароматическое сопровождение для воспоминаний о давешнем унижении! То-то начальник обрадуется: будет сидеть, фыркать, вынашивать планы мести.

Маккензи был электриком и на работе до полудня не показывался. В восемь тридцать он явится в бар «Центральный» у подножия Лит-уок. Доклад назначен на одиннадцать, но в офисе Скиннера ждали в десять, согласно скользящему графику. Успеет в самый раз.

Вбежав в «Центральный», Скиннер прямо с порога увидел Маккензи. Малютка Роб салютовал ему обеими руками: в одной была зажата початая кружка «Гиннесса», а в другой – вожделенный дипломат.

Скиннер с болезненной завистью облизнулся при виде темного густого эликсира. Пальцы непроизвольно скрючились, ощутив фантомную тяжесть холодной кружки; рот задрожал от воспоминания о кисловатом привкусе; пустой желудок заурчал, грезя о приятном. Ах, «Центральный»! Гостеприимные кабинеты, домашняя атмосфера, неброская добротность, что уходит корнями в купеческое прошлое портового района, одновременно подчеркивая честное, приземленное и безыскусное настоящее! Любимое заведение Скиннера. Сама мысль о том, что его сейчас вырвут из этой теплой берлоги и зашвырнут вверх, на улицу Роял-Майл, в царство лжи, пафоса и лицемерия… Ну как тут не заказать кружечку? Всего лишь одну, чтобы унять муки! Похмелье надо лечить, это факт. После кружки пива он станет объективно бодрее, увереннее. Благоразумный, взвешенный поступок.

После второго «Гиннесса» Скиннер почувствовал, как все вчерашние кружки, рюмки и стаканы возвращаются мутным приливом, накатывают на него, переполняют организм…

– Эй, Роб, – промямлил он озабоченно (всего лишь озабоченно, отнюдь не паникуя, ибо пиво утихомирило душу), – мне сегодня доклад делать… А я, вишь, опять нажрался.

И тут, как это обычно бывает в эпизодах с пьяным загулом, когда главный герой уже на все плюнул, – не кто иной, как брат собутыльник, недавний искуситель, великолепный Малютка Маккензи, подставил крепкое плечо и протянул руку помощи. Вернее, не руку, а пакетик кокаина.

– Лекарство, – ухмыльнулся друг.

– Спасибо, Роб! – воскликнул Скиннер с искренним чувством. – Ты мой спаситель.

14

Доклад

Она обнаружила их вскоре после похорон, когда расхаживала как одержимая по дому, словно надеясь отыскать мужа. Даже чердак не избежал осмотра: Джойс взобралась туда по скрипучим металлическим ступенькам – с напряженной спиной, замирая от ужаса, ибо боялась высоты.

Этот страх вкупе с неловкостью от мысли, что здесь заповедная территория сына, погнал ее вниз, в сад, так и не дав толком осмотреться. В садовом сарае Джойс почувствовала себя уютнее: запахи парафина и креозота напомнили о Ките. Она отважно вступила в бой с пауками, повсюду растянувшими сети, и жирными улитками, от которых оставались слизистые следы, – отвратительные создания не имели права осквернять излюбленный уголок Кита. На душе сделалось покойно и легко. Джойс поняла, почему муж часами просиживал в сарае с книжечкой, и вскоре сама повадилась сюда приходить. Порой она приносила чайник или включала масляный обогреватель, дававший ощущение уюта, несравнимое с засушливым жаром центрального отопления.

Здесь она и обнаружила дневники – стопку толстых тетрадей в выдвижном ящике под старым верстаком, украшенным бурыми следами кофейной кружки. Это была греховная услада: Джойс смаковала записи тайком, никому не показывая, чувствуя себя мошенницей, присвоившей коллективную собственность.

При виде исписанных страниц ее неизменно охватывало сладкое чувство предвкушения – даже потом, когда все было уже несколько раз перечитано. Она подолгу замирала над иным безобидным словом, перебирая возможные смыслы, пока буквы не сливались в абсурдный узор, от которого кружилась голова. Дневники охватывали период с 1981 по 1998 год. Почерк был странный: мелкий и витиеватый, совсем не похожий на руку Кита. Джойс разбирала записи с трудом, иногда даже при помощи лупы, борясь с неприятным ощущением, будто она шпионит. Однако изо дня в день сквозь торопливые бисерные строки сиял мощный и несомненный посыл чистой любви, и сомнения постепенно таяли, а сердце наполнялось тихим счастьем.

Порой, бросив взгляд на ржавый будильник и осознав, что чтение незаметно съело несколько часов, Джойс со смущением откладывала тетрадь и возвращалась в дом, где с утроенной энергией хваталась за хозяйство. В один из таких дней, затеяв большую стирку и разбирая наверху грязное белье, она учуяла подозрительный запах. Источником его были сыновние трусы. Она посмотрела их на свет, брезгливо поморщилась и не глядя запихнула в стиральную машину.

Выходные для Брайана Кибби выдались удачными. Во-первых, истовая подготовка к назначенному на вторник выступлению принесла плоды: доклад обещал получиться ярким и хорошо аргументированным. Во-вторых, он сходил с «Заводными походниками» в небольшой пеший рейд по окрестностям Нетти-Бридж и на обратном пути сидел в автобусе рядом с Люси Мур. В-третьих, еще три курочки из «Харвест Мун» снесли яйца.

Однако, вернувшись домой из похода, он обнаружил мать в слезах, с кипой толстых тетрадок на коленях.

Брайан проглотил набежавшую слюну: черные обложки казались зловещими.

– Что это, мам?

Джойс таращила огромные карие глаза, тронутые евангельской грустью. Смерть мужа побудила ее зарыться в лисью нору религиозности. Вспомнив детство, она обратилась к буквализму Свободной пресвитерианской церкви – к немалому огорчению приходского священника мистера Годфри. Ее интересовали преимущественно мистические аспекты веры, а базовые принципы оказались забыты, и, как следствие, в голове царил полный бедлам. Она стала привечать у себя в доме заезжих миссионеров из Техаса, а на днях, отправившись за покупками, затеяла в магазине яростный спор со случайными буддистами. Техасские миссионеры – чистенькие птенчики в черных костюмчиках, стриженные под бобрик, представляли интересы Новой церкви апостолов Христовых. Они регулярно снабжали Джойс брошюрами, которые та глотала с истерическим восторгом, хотя благодати в них было много меньше, чем в записках Кита.

– Прочти это, Брайан… Дневники твоего отца. Я нашла их в садовом сарае, под верстаком. Заглянула туда случайно, помимо воли – я ведь никогда… это было его место. Можешь считать это глупостью, но у меня в ушах как будто голос раздался. Как будто он мне разрешил…

Сверкающие в глазах матери слезы были светлы, однако Брайану эта история сильно не понравилась. Он чувствовал ужас и возмущение, как будто ему предложили заглянуть под крышку отцовского гроба.

– Я не хочу, ма! Зачем?

Джойс продолжала настаивать с несвойственным ей энтузиазмом:

– Прочти, сынок, не упрямься! Начни отсюда. – Она указала пальцем.

Сперва я беспокоился за Брайана. Думал, что его хобби, железная дорога, мешает ему сблизиться с ребятами в школе. А потом подумал: уж лучше возиться с игрушечными поездами, чем куролесить, как я в молодости. Хорошо, что он вступил в туристический клуб. Свежий воздух, правильная компания. Ничего, кроме пользы.

Брайан по натуре работяга, муравей. Целеустремленный парень. Добьется своего упорным трудом.

Кэролайн, наоборот, вся в меня. Правда, мозгов у нее побольше, чем у папочки. Надеюсь, она использует их по назначению, на учебу в университете. Надеюсь, сумеет обуздать ту разгульную и заносчивую фамильную черту, что меня в свое время едва не укокошила… У этой девчонки все должно получиться. Она моя радость и гордость.

Брайан читал, и по щекам бежали слезы.

– Вот видишь, как папа тебя любил! – визгливо выкрикнула Джойс, боясь, что сын поймет слова Кита так же, как она.

Увы, в дневнике все было написано черным по белому.

– Надо показать это Кэролайн, – предложила мать.

У Брайана в груди запрыгал мячик тревоги.

– Совсем ни к чему, мам! Ей и так непросто.

– Это ее как раз поддержит!

– Ей сейчас надо думать об учебе, мам! А не старые дневники читать. Давай подождем до конца экзаменов. Тогда ей будет легче. И папа согласился бы!

Джойс заметила болезненный огонь в глазах сына и пошла на попятную:

– Да, конечно… ему это было важно.

Брайан скрипнул зубами, наслаждаясь маленькой победой. Они еще узнают! Он им всем покажет, особенно выскочке Скиннеру, из какого теста сделан Брайан Кибби!

Сердце Дэнни Скиннера тарахтело, как палка по радиатору. Лифт вез его наверх, к залу заседаний. Кокаин оказался истинным спасением: голова прояснилась, в душе звенела уверенность в собственных силах.

История с Купером случилась в нерабочее время. Кого это колышет? Уж точно не меня.

Сейчас он войдет и посмотрит Куперу прямо в глаза. Если тот сочтет нужным что-то сказать – барабан ему в руки.

Ну что, гребаный Купер?! Либо мы разрулим это по официальным каналам, либо давай выйдем, поговорим, как мужчина с мужчиной. Что выбираешь? А?! Не слышу! Что ты пищишь? Нет? Не хочешь? Зассал, значит? Ну-ну. Я так и думал.

Двери лифта разлетелись – и Скиннер чеканным шагом, с прямой спиной проследовал по коридору в зал заседаний. Резкий свет флуоресцентных ламп полоснул по сознанию, стены белизной напомнили о морге, о последнем часе. Скиннер не поддался панике: белый цвет был его союзником. Цвет живительного порошка.

В жопу!

Почти все присутствующие толпились у передвижного кофейного столика, как цыплята у кормушки. Кофе сейчас не помешал бы, но Скиннер и так задержался, а сейчас, поскольку люди еще не расселись, можно было воспользоваться случаем и вернуть инициативу. Он послал Куперу ослепительную улыбку, на которую тот ответил вдумчивым кивком – таким медленным, что в него поместилось бы полное собрание сочинений Л. Н. Толстого.

– Приветствую, коллеги! – воскликнул Скиннер, решительно подходя к проектору.

Щелк! Он включил его тычком большого пальца и лихо откинул крышку дипломата. Доклад был готов лишь наполовину, но это не пугало. Главное – харизма докладчика.

Краем глаза он заметил, что Фой посматривает на часы. Купер прочистил горло и проскрипел:

– Прошу всех садиться… Дэнни, ты готов?

– Как никогда! – Скиннер улыбался, выжидая, пока все займут свои места.

Из зала донесся смешок – Кибби подобострастно хихикал в ответ на шепот Фоя, ерзая на стуле, как марионетка на веревочке.

Это про меня… Надо мной смеются!

Скиннер чувствовал, что его поры раскрылись и истекают, как девичья грудь под бритвой маньяка. Он заговорил авторитетным тоном, борясь с назойливой мыслью, что люди глядят на него, как на ярмарочного медведя:

– Репутация нашего города, как и репутация всякого туристического центра, зиждется прежде всего на системе общественного питания, качество которой, в свою очередь, зависит от бдительности и слаженной работы нашего департамента. Касается это главным образом отдела санитарной инспекции. Рассмотрим два ключевых показателя: профессиональный уровень кадров и эффективность существующих процедур. – Скиннер поднес к проектору первый слайд. Прозрачный лепесток выскользнул из пальцев и прилип к наэлектризованной поверхности. – Мы видим, что…

Пролетевший по залу ропот заставил его обернуться. На экране красовались корявые буквы, написанные зеленым фломастером:

ХИБЕРНИАН ЧЕМПИОН

Чертов Маккензи… Скиннер улыбнулся и торопливо поменял слайды. Вместо надписи явилась блок-схема, изображающая процесс инспекции.

– Саботажники в наших рядах, – весело пояснил он.

Аудитория ответила сдержанным оживлением.

– Профессиональный уровень наших работников, разумеется, выше всяких похвал, – продолжил он, радуясь своей находчивости. – Чего нельзя сказать об анахроничных стандартах. Возьмем для примера процедуру составления отчета, уже давно, по-моему, заслуживающую кардинального пересмотра. Мало того что она тормозит работу моего отдела, так еще и соседние звенья страдают от ее крайней неэффективности! – Скиннер драматически обвел рукой зал, где собрались служащие трех отделов.

Надо поддать газу.

– Я уже не говорю о соответствии тому уровню ответственности, что диктует наша специальность! О цене ошибок, вызванных устаревшими циркулярами! – загремел он чуть ли не угрожающе, наблюдая за покрасневшим, словно Форт-Бридж, лицом Боба Фоя: все знали, что именно Фой разработал существующие порядки и всячески противился их изменению. – Система, которую мы имеем, когда за каждым инспектором постоянно закреплены определенные объекты, плодит нечистоплотность и попустительство, ибо ведет к завязыванию панибратских отношений с владельцами ресторанов и поощряет мелкую коррупцию.

Пока Фой пытался унять нервную дрожь, а Кибби фыркал, как рассерженный ежик, Скиннер изящным движением поменял слайды и принялся обрисовывать альтернативную схему работы, предусматривающую ротацию объектов и перекрестный контроль. К концу речи, однако, он почувствовал недомогание и начал сбиваться. Тело налилось тягучей усталостью, севший голос практически не достигал задних рядов.

– Дэнни, погромче, пожалуйста! Ничего не слышно, – попросила Шеннон.

Этот возглас вонзился Скиннеру в грудь, как стрела, пропитанная ядом предательства. Он попытался взять себя в руки, отогнать сокрушительную мысль, что Шеннон тоже претендует на должность старшего инспектора.

Подставляет меня, сучка! Специально. Вот ведь… не ожидал от нее.

– Прошу прощения… Легкая простуда, – пробормотал он, угостив Шеннон ледяным взглядом, и снова повернулся к таблице. – Э-э… пожалуй, на этом все. Я что-то выдохся… Детали изложены в пояснительной записке. – Он в изнеможении рухнул на стул. – Вопросы?

Повисла шелестящая тишина; люди недоуменно переглядывались. Затем раздался писклявый голос:

– А во сколько обойдется переход на новые процедуры? – Кибби подался вперед, его большие глаза злобно сверкали.

Из дробовика бы… прямо в рожу. В упор – шмяк! И все дела.

– Я точно не подсчитывал, – брезгливо выдавил Скиннер, не поднимая головы. – Думаю, что недорого.

В лицах слушателей, как в зеркале, отразилась позорная беспомощность его ответа.

А всего-то делов – полчаса с калькулятором. Посидеть, прикинуть, нарисовать лажовые цифры. Показать экономический эффект. Пустить пыль в глаза этим уродам. Полчаса! Пришел бы вчера пораньше…

Фой изогнул губы полумесяцем. Одно его веко опустилось, а другое поднялось, как лепесток жалюзи.

– Недорого? С перекрестными-то проверками и перепроверками? – Он покачал головой с хорошо сыгранным трагизмом. – Кукушкины басни, дамы и господа!

Прежде чем Скиннер успел открыть рот, Кибби вновь подал голосок:

– Я полагаю, всем присутствующим… э-э… ясно, что новые процедуры обойдутся… э-э… недешево. Дэнни, насколько я понял, утверждает, что расходы будут перекрыты… э-э… прибылями от туристического бизнеса. Однако оснований для таких надежд… э-э… нет. Вряд ли туристы смотрят на городские рестораны как на рассадники… э-э… чумы и холеры. Кроме того, мы не имеем права бездоказательно… э-э… подозревать работников нашего отдела в нечестности и халатности. Прежде чем менять существующую систему якобы из-за того, что она… э-э… поощряет коррупцию, мы должны… э-э… убедиться, что это действительно… э-э… так. Иначе мы не только потратим деньги и время, но и подорвем… э-э… мораль коллектива. Может быть, Дэнни знает что-то такое, чего мы… э-э… не знаем? – Кибби улыбнулся. – А, Дэнни?

Скиннер ответил взглядом, исполненным такой яростной, клокочущей, концентрированной ненависти, что неуютно стало не только Кибби, но и всему залу. И взгляд этот не был мимолетным: Скиннер буравил оппонента, изучал, препарировал его душу, пока тот наконец не заморгал и не опустил в смущении голову. А Скиннер продолжал смотреть и не собирался отводить глаз. Пусть только хоть один мерзавец попробует что-нибудь сказать! Они хотят поговорить о взятках, о коррупции? Что ж, он готов к разговору! Этот гнойник давно пора расковырять!

Атмосфера в зале накалялась. Колин Макги прочистил горло и сказал:

– Думаю, для начала надо подсчитать, во что обойдется переход на новые процедуры. А что до возможных нарушений, то, прежде чем делать выводы, нужны доказательства. Тогда можно говорить о перестройке. А менять зарекомендовавший себя порядок лишь на основании слухов и сплетен – это абсурд!

Кибби хотел было кивнуть, но не мог пошевелиться: Скиннер его словно загипнотизировал.

Купер почуял, что обсуждение заруливает в опасные воды. Воспользовавшись замешательством, он перехватил инициативу и объявил конец собрания. Все встали. Скиннер торопливо собрал бумаги и устремился к выходу.

– Это что за одеколон, Дэнни? – окликнул Боб Фой. Скиннер дал по тормозам и крутанулся на сто восемьдесят:

– Што-а?!

– Да ничего, мне даже нравится, – по-змеиному улыбнулся начальник. – Очень характерный запах. Интересный.

– Я не… – начал Скиннер и осекся. – Извините… Мне надо срочно позвонить.

Он чуть не кубарем скатился по лестнице в родной офис, яростно топча мелкую мозаику мраморного пола.

Укрывшись в своем закутке, он почувствовал, как кокаин выгорает вслед за утренним пивом, а на смену приходит страшное пустое похмелье. От ощущения давешнего могущества не осталось и следа. Каждый проходящий человек казался врагом, каждый телефонный звонок таил угрозу. Зловещим громом гулял по офису смех Фоя, и визгливый Кибби вторил ему шакальими обертонами, от которых волосы шевелились на затылке. Эта дрянь, ничтожество, мелкий и смешной противник вдруг обрел нечеловеческую, дьявольскую мощь. Случайно встретившись с ним глазами, Скиннер впервые за все время увидел не жалкую робость, а насмешливый и дерзкий расчет.

Пытаясь побороть похмельную вялость и упорядочить душу, Скиннер взялся разгребать бумажные завалы на столе. Он лихорадочно шуршал, скрипел и перекладывал папки, словно демонстрируя усердие и доказывая свою незаменимость. Но голова отказывалась служить: взявшись за одну стопку, он тут же бросал ее и зарывался в другую, затем в третью, и так по кругу, погружаясь в болото бумажного хаоса.

В пять народ начал расходиться, офис опустел. Скиннер расслабился, сбавил обороты и какое-то время сидел, погрузившись в себя, мусоля невеселые мысли. Сил не осталось даже на то, чтобы пойти домой.

В шесть затрещал телефон. Звонок был явно не по работе – все уже разбежались. Скиннер поднял трубку.

– Не бережешь себя, трудоголик! – посетовал дружище Маккензи. И добавил неотвратимое: – Ну что, по пиву?

Скиннер принял это как помилование.

– Ну да, – ответил он с оттенком вины.

Как ни крути, исход вечера был предрешен. На одной чаше весов громоздились горы благоразумных доводов, доказывающих как дважды два, что надлежит отказаться и пойти домой, но их перевешивала скромная троица: во-первых, у него в кармане было тридцать семь фунтов мелочью; во-вторых, рабочий день уже кончился; и наконец, ему до дрожи в желудке хотелось выпить.

Войдя в бар, Скиннер сразу заметил Маккензи – тот сидел у стойки на почетном месте, спокойный и внушительный, как капитан на мостике шхуны. Бармен стоял перед ним навытяжку, словно юнга, ожидая распоряжений. И распоряжения не заставили себя ждать: Маккензи без лишних вопросов заказал для Скиннера «Лёвенброй».

Первая кружка пролетела ласточкой. Пригубив вторую, Скиннер почувствовал, что мысли обретают утраченную рысь. Этим следовало воспользоваться, чтобы трезво оценить ситуацию.

Самовлюбленные псевдоморальные прохиндеи могут сколько угодно кричать с телеэкрана и с журнальных страниц, что мы должны быть такими, а не сякими, что мы в ответе перед женой, детьми, Церковью, работой, страной, Богом, нацией, родителями, правительством (ненужное зачеркнуть), но ни один из них не разубедит меня в том, что Кибби – это мразь и жалкий подонок, а я – умный и классный мужик. В какие бы одежды они ни рядили свои манекены – Праведного Гражданина, Ответственного Члена Общества, Человека Новой Морали, Разумного Строителя Собственной Судьбы, – на поверку эти куклы сделаны из того же дерьма, что и гребаный зануда Кибби.

А сами они – злобные психопаты, обожающие командовать. Мигом стреножат, разъяснят, за что надо отвечать, опутают обязанностями – чтобы легче было верховодить. Вот Кибби – идеальный болванчик. Надежный, исполнительный…

Безумная, лихая фантазия ахнула в голове, осветив закоулки возбужденного сознания: вот бы передать свои похмелья Кибби! Перевести на него стрелки! Вот это жизнь – пей, веселись, отрывайся дико и безудержно, а расплачиваться будет чистюля и праведник, маменькин сыночек Кибби.

Возможно ли такое? Кибби… Боже, как я его ненавижу! Выворачивает, тошнит от него! Презираю гадкого мелкого дристуна! Ненавижу – просто и ясно.

НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ

Сжимая в руке кружку пива, повторяя едкое слово, как заклинание, Скиннер неожиданно для себя разразился отчаянной, истовой, горячей молитвой, выломившейся из сокровенных сердечных глубин и потрясшей все его существо.

НЕНАВИЖУ СУКУ МРАЗЬ КИББИ ГОСПОДИ ПУСТЬ ЕМУ БУДЕТ ПЛОХО

В баре вдруг сделалось темно – Скиннеру показалось, что у него в темени открылась воронка, жадно всосавшая окружающий свет. В воображении зажегся цветной трехмерный образ Кибби: наивная улыбка «доброго парня», всеобщего любимца… Голограмма подернулась помехой. Лик Кибби сменился его собственной рожей – похмельной, искривленной… затем изображение восстановилось, но улыбка была уже хитрой, скользкой, отражающей внутреннюю суть паршивого ублюдка.

Всем нравится, когда лижут жопу. Только одного не понимают…

Дыхание перехватило. Перед глазами неслась карусель знакомых лиц: Купер, Фой…

Приехали, белочка началась…

Темнота в баре сгустилась, движения людей замедлились: серебристые тени шевелились плавно, как под водой, лиц было не разобрать. Одна из теней – грузная, уверенная – плыла к нему, лавируя среди прочих с балетной грацией, держа перед собой мутную инсталляцию, в которой угадывался поднос с выпивкой и закусками. Скиннер ахнул, сердце дрогнуло и остановилось, словно сжатое ледяной рукой. На мгновение ему показалось, что он умирает от инфаркта.

Блядский пи…

– Вот, братишка! Поклюй, полегчает, – гудел замогильный голос. Массивная тень сгружала с подноса на стол зыбкие предметы: пиво, виски, тарелки с едой. Голос принадлежал Робу Маккензи. Темнота начала рассеиваться, ритм тоже возвращался в норму.

Скиннер дышал, как загнанный марафонец. По лицу бежал холодный пот. Это был инфаркт, не иначе. Или инсульт. Или что-то в этом роде. Кислорода по-прежнему не хватало.

Я-бля… я-бля…

– Что-то ты хреново выглядишь, братан, – комментировал Маккензи. – В чем дело? Сломался?

Скиннер со свистом втянул в себя воздух. Маккензи шлепнул его ладонью по спине. Скиннер прикрыл лицо, жестом попросил его отойти. Друг нахмурился и озабоченно смотрел на скрюченную фигуру, на потное покрасневшее лицо… Когда тревога Маккензи достигла пика, Скиннер выпрямился. В груди будто рухнула плотина: дыхание открылось, с глаз упала пелена. Он расправил плечи и посмотрел вначале на потолок, потом на Роба Маккензи:

– Что-то со светом? Или мне почудилось?

– Да, мигнул. Наверно, скачок напряжения. Ты в порядке?

– Угу.

Скачок напряжения.

Скиннер вглядывался в черты лучшего друга и бессменного собутыльника Малютки Роба Маккензи, человека, который мог быть свидетелем на его свадьбе. Сколько ни пей, сколько ни нюхай, а за Маккензи не угонишься: он будет с неизменным стоицизмом поглощать кружку за кружкой, периодически отлучаясь в туалет, чтобы втянуть очередную пару чудовищных дорожек, от одного вида которых сердце начинает скакать в груди, как горошина в судейском свистке.

Но сегодня все было иначе. Произошло нечто аномальное. Скиннер испытал скачок напряжения, получил заряд той мистической пьяной энергии, что иногда снисходит на алкашей и дает им божественную уверенность в собственной неуязвимости. Он и сам раньше переживал это чувство, однако никогда так ярко и недвусмысленно. Могучая волна подхватила его и повлекла вперед. Схватив двойной «Джек Дэниэлс», он лихо плеснул его в рот:

– Давай, толстячок, не тормози! Посмотрим, кто из нас сломался!

II. Кухня

15

Загадочный вирус

Впервые за все время он не загнал птицу в курятник. Ночью пошел дождь, забор прогнил, и на ферму залезли дикие собаки. Теперь он остался без кур.

Сосредоточиться не удавалось. Кружилась голова, урчал желудок. Огромный яркий плакат – «Стар-Трек: последний рубеж», подарок Иэна с изображением звездолета «Энтерпрайз», вылетающего из черной дыры, – пульсировал на стене в унисон с потрескиванием наэлектризованных нервов.

Брайан Кибби оторвался от компьютера, запахнул накинутое на плечи пуховое одеяло и проковылял к постели. По спине струился липкий пот. С лестницы доносились шаги матери.

Джойс осторожно поднималась по ступенькам, удерживая большой серебряный поднос. Ее тонкие руки едва справлялись с весом внушительного завтрака: полного чайника, огромной тарелки с яичницей, ветчиной и помидорами и другой тарелки, поменьше, со столбиком тостов. С трудом зарулив в спальню сына, она с тревогой отметила, что тот выглядит совсем худо.

– Вот принесла тебе покушать… Боже, Брайан, у тебя совершенно больной вид! Ну ничего, знаешь, как говорится: простуду надо кормить, а жар – голодом морить. Или наоборот?.. В общем, хороший завтрак не повредит! – Она водрузила поднос на кровать.

Брайан ответил болезненной улыбкой:

– Спасибо, ма… Не беспокойся, все будет нормально.

Есть не хотелось. Голова гудела, в животе лопались пузыри. До завтрака он обычно успевал сыграть как минимум три сезона в «Харвест Мун», но сегодня одолел только два – и то проворонил всех кур.

Надо же быть таким ослом!

– Наверное, вирус свирепствует, – предположила Джойс.

Брайан сел, заправил под спину подушку. Даже это ничтожное усилие заставило его обильно вспотеть. Рот пересох, в мышцах рук и ног гуляли нехорошие судороги.

– Чувствую себя отвратительно. Голова раскалывается.

А еще ему было стыдно за вчерашнее. Дэнни Скиннеру, видимо, тоже нездоровилось во время доклада. Однако все дружно списали это на пьянство, даже после того, как он впрямую объяснил, что подхватил вирус или простуду.

Я на него наскакивал, а он был нездоров. Надо было сделать ему скидку, выдать кредит доверия, а не цепляться как репей. Вот Бог меня и наказал…

Должно быть, меня заразил Скиннер…

– Я позвоню на работу, скажу, что ты болен, – предложила Джойс.

Кибби подпрыгнул в панике:

– Нет! Ни в коем случае! Сегодня я делаю доклад. Мне обязательно надо быть!

Джойс упрямо покачала головой:

– Ты же не в состоянии работать, сынок! Посмотри на себя: весь трясешься и мокрый как мышь! Они поймут, не бойся. Ты еще ни одного дня не был на больничном. Ну вспомни: ни одного дня, с самого начала! Оставайся дома, какой от тебя прок?

Верно, Брайан Кибби ни разу не пропустил работу по болезни. И впредь не собирался. Он через силу поковырял завтрак, затем принял теплый душ и кое-как оделся. Спустившись вниз, он застал на кухне Кэролайн – та воровато пихала в рюкзак какие-то бумаги.

– Мать сказала, ты заболел, останешься дома.

– Нет, не могу. У меня доклад… – Он кивнул на торчащие из ее рюкзака тетради. – Ты что, вчерашний реферат дописывала?

– Да, поправила в двух местах.

– Кэролайн, ну ты что! Мы ведь договорились! – заныл Брайан. – Ты должна была все закончить вчера, до того как пойти к этой своей Анжеле. Ты обещала!

Накрашенные ногти сестры сковырнули с рюкзака наклейку местной рок-группы Streets. Выщипанные в нитку брови изогнулись в ледяном изумлении.

– Обещала?! Что-то я не припомню. Когда это я обещала?

– Кэролайн, это же важный курс! – воскликнул Брайан, борясь с недомоганием, возмущаясь вопиющей несправедливостью: он исправно идет на работу, невзирая на болезнь, а Кэролайн только и делает, что пускает свой талант на ветер. – У твоей Анжелы ни способностей, ни амбиций! Сама катится под откос и тебя за собой тащит. Сколько раз уже так бывало!

Брайан и Кэролайн ссорились редко. Он, конечно, был занудой, но она относилась к его проповедям с пониманием. Вспышки ее гнева были направлены исключительно на мать. Однако сегодня у нее в крови шумели коктейли, выпитые вчера в ночном клубе «Бастер Браун», и попытки Брайана стать в позу диктатора и насадить драконовский режим не нашли отклика в ее душе.

– Ты мне не отец, – сказала она угрожающе. – Не забывай!

Брайан посмотрел на Кэролайн, в ее остекленевшие глаза, – и боль общей утраты ударила ему в лицо горячим ветром. Они с сестрой никогда особо не нежничали, а половое созревание возвело барьеры, исключившие любой физический контакт. Но сейчас Брайан не удержался и положил ей на плечо робкую руку:

– Извини… Я не собирался…

– Это ты извини… – Кэролайн шмыгнула носом. – Я знаю, ты хочешь как лучше.

– Просто… ему это было важно… твоя учеба. – Брайан заморгал, борясь со слезами. Его рука соскользнула с плеча сестры и бессильно повисла. – Ты уже взрослая, сама должна решить, что важно, а что нет. И я не имею права… – Он судорожно двинул кадыком. – Отец бы тобой гордился, ты знаешь, – добавил он, думая о дневниках, которые они с матерью решили пока утаить от Кэролайн.

Сестра подалась вперед и поцеловала брата, подумав, что у него на щеке и сейчас, несмотря на годы, сохранился нежный, почти невидимый пушок, как на персике.

– Он бы и тобой гордился… Как и я. Потому что ты классный брат.

– А ты самая лучшая сестра на свете! – выкрикнул Брайан чересчур поспешно, едва не испортив момент ненужным пафосом, однако Кэролайн сдержалась и превратила саркастическую гримасу в улыбку.

Оба чувствовали себя неловко, обоим не терпелось выбраться из водоворота непривычных эмоций, в котором они крутились с момента смерти отца. Они успокоились, попрощались с матерью – та как раз спустилась на кухню, застелив их кровати, – и торопливо покинули дом, направившись каждый в свою сторону: он на работу, а она в университет.

Брайана Кибби в офисе встретили как героя, к вящему раздражению Дэнни Скиннера.

– Он ужасно выглядит. Наверное, заболел, – сочувственно заметила Шеннон.

Скиннер кивнул – и подумал, что применительно к нему фраза звучала бы иначе: «Наверное, заболел… или еще что-нибудь». Огромная разница.

В этом вся соль – в добавке «или еще что-нибудь». Такие хвостики говорят о репутации человека в корпоративном мире. Их непросто заслужить, а избавиться от них еще сложнее. Кибби, например, нужно очень постараться, чтобы испортить свою репутацию.

Тем не менее Скиннер не унывал. Ему казалось, что время играет на него. Он вообще чувствовал себя на удивление бодро после вчерашнего. Наверное, пошел по стопам Маккензи: начал вырабатывать иммунитет к спиртному и наркотикам.

Ну что, Кибби, я готов! Давай покажи, на что способен!

Зал заседаний заполнялся, народ рассаживался по местам. Кибби шуршал бумажками у экрана. Скиннер, проходя, шепнул ему на ухо:

– Сейчас ты попрыгаешь, тварь!

Почти никто из присутствующих не заметил, как болезненно исказилось лицо докладчика.

Всем не терпелось услышать, что приготовил Кибби. Боб Фой ободряюще шлепнул его по спине – и Скиннер с удовлетворением отметил, что бедный дохляк едва не выскочил из собственной кожи. Кибби никогда не был хорошим оратором, а посему приготовил спасательный круг – подборку детальнейших слайдов, на случай если презентация начнет пускать пузыри. По крайней мере, таковы были его намерения, но реальность внесла коррективы: кофейная кружка выскользнула из нетвердой руки и щедро залила материалы липкой горячей жижей. Лихорадочно пытаясь вытереть кофе, Кибби только хуже все размазал. Айткен пришел на помощь и занялся наведением порядка, попросив докладчика начинать.

Один – ноль!

Дэнни Скиннер, развалившись на стуле, с наслаждением наблюдал, как противник роет себе яму.

– Извините… Я неважно себя чувствую, не в своей тарелке… Наверное, вирус подхватил…

– Это точно, – громко комментировал Скиннер. – Трудное время, от вирусов проходу нет!

– Ну да, я и сам сейчас болею, – подал голос Айткен, пытаясь смягчить колючую интонацию Скиннера.

Кибби начал говорить, запинаясь и поминутно теряя нить. Зрелище было жалкое. Сердобольные слушатели старались не донимать его вопросами – за исключением Скиннера, конечно, который играл с беднягой, как кошка с мышкой. Его невинные на первый взгляд замечания – по большей части просьбы уточнить ту или иную деталь – повергали докладчика в мучительный ступор. Скиннер морщился, словно капризный клиент, и всем видом показывал, что только из вежливости соглашается терпеть это безобразие. Между делом он пустил по рукам аккуратную подборочку расчетов – примерный бюджет предложенной давеча перестройки. Таким образом он намеревался загладить вчерашнюю оплошность и выставить инициативы Кибби в черном свете.

Боб Фой фыркал и постепенно закипал. Его ярость, однако, была сфокусирована не на Скиннере, а на Кибби, который вяло и неуклюже защищал официальную точку зрения: оставить все как есть.

Наигравшись, Скиннер ринулся в серьезную атаку:

– Итак, Брайан, если я правильно понял, ты предлагаешь не менять существующие процедуры отчетности. То есть фактически ничего не предлагаешь. Статус-кво, дамы и господа! – добавил он низким голосом, мастерски пародируя манеру Фоя, к радости всех присутствующих, за исключением объекта пародии. Шеннон, которая имела счастье наблюдать за репетициями Скиннера в баре, даже хихикнула в ладошку, когда тот характерно повел глазами. – В таком случае возникает вопрос, и я убежден, что мое недоумение разделяют все сидящие в зале весьма занятые люди: зачем нас собрали? – Голос Скиннера окреп и зазвенел. – Надеюсь, не для того, чтобы сделать сообщение, которое вполне можно было разослать по мейлу, проявив таким образом заботу о ресурсах департамента на деле, а не на словах! – закончил он с холодной улыбкой, не сводя глаз с докладчика.

Кибби был, мягко говоря, ошарашен и понятия не имел, что ответить. В голове стучали молотки, коленки дрожали. Чувствуя себя как заяц в свете фар, он оглядел сурово притихшую аудиторию.

Два – ноль.

– Если не сломано, то зачем чинить… – начал он неуверенно, чуть ли не шепотом.

Колин Макги непонимающе посмотрел на Скиннера, затем на Кибби. Недовольство разбегалось по залу, как степной пожар.

– Эй, Брайан! – резко воскликнул Скиннер. – Погромче, пожалуйста! Ничего не слышно.

– Если не сломано… – упрямо залепетал Кибби.

Фразу ему закончить не удалось: из желудка поднялась мощная волна. Он закрыл лицо, сгорбился – и сумел-таки направить основную струю рвоты в мусорную корзину, хотя дочерние брызги заляпали стол и даже Куперу на рукав чуть-чуть прилетело.

Три – ноль. Всухую!

Шеннон и Колин Макги поспешили на помощь бедному блевуну. Боб Фой сокрушенно покачал головой.

– Да, с вирусом шутки плохи, – бесстрастно заметил Скиннер, наблюдая, как Кибби с рычанием изрыгает густые потоки яиц, помидоров и ветчины, а Купер брезгливо морщится и вытирает пиджак носовым платком.

Дэнни Скиннер поднялся и покинул зал с гордо поднятой головой, явно довольный исходом доклада, оставив за спиной расхристанного Кибби и тревожно гомонящих коллег. Под маской триумфа, однако, его мысль упорно пыталась разобраться в происшедшем.

Хм… Что же это было?

Совпадение, не иначе. Кибби просто подцепил простуду. Действительно, какой-нибудь вирус. А у меня от ежедневных пьянок повысилась толерантность к алкоголю… Тревожный симптом, кстати. Так обычно бывает перед тем, как окончательно спиться: возрастает сопротивляемость. Последний проблеск света на пороге вечной тьмы.

Но… Кибби был совсем никакой, словно с бодуна! Все признаки налицо, уж мне ли не знать…

Нет, ерунда! Желаемое за действительное…

Рабочий день пролетел легкой ласточкой: Скиннер даже не заметил, как разгреб бумажный завал на столе. Ступая как по воздуху, он покинул офис и по пути домой не преминул заскочить в несколько излюбленных местечек: «Старый боцман», «Виндзор», «Робби», «Бар Лорн» и, разумеется, «Центральный».

Остаток вечера он провел перед телевизором, смотря по Четвертому каналу кино «Хороший, плохой, злой» и душевно отхлебывая попеременно из бутылки «Джека Дэниэлса» и из литровой кока-колы. Свербящая мысль не давала ему покоя. Необходимо убедиться!.. Он прикурил сигарету – и после секундного колебания решительно потушил ее о собственную щеку. Из его груди вырвался надрывный крик, на глазах выступили слезы. Досада язвила больнее, чем ожог.

Идиот, блядь!!! Надо же быть таким дебилом! Теперь на всю жизнь шрам останется…

Настроение было испорчено. Скиннер досмотрел кино вполглаза, периодически трогая саднящую рану на щеке.

В конце концов он забрался в кровать и приготовился к привычной пытке пьяного полусна, однако вопреки его ожиданиям забытье навалилось тяжелой теплой тушей, напрочь заблокировав сознание.

Пробуждение было легким и на редкость освежающим. Он бодро протрусил в ванную – и, посмотревшись в зеркало, сразу почуял неладное. Чего-то не хватало… Быстрые крылышки ликования затрепетали в груди, поднимая волны столь радужных и невообразимых перспектив, что у Скиннера закружилась голова, и он присел на унитаз.

А главное, болело ужасно! Брайан Кибби морщился и терпел, пока Джойс смазывала антисептиком чудовищную рану у него на щеке.

– Ох, какая глубокая! – сокрушалась она. – Ты, наверное, расчесал. Похоже на укус или… ожог?

Боль была яростной, грызущей, пульсирующей… Кибби даже не понял, как это случилось. Среди ночи его разбудило острое жжение, как от укуса. Вооружившись свернутым в трубку журналом «Твой компьютер», он включил свет и обследовал всю спальню – под кроватью, в шкафу, за занавесками – в поисках экзотического членистоногого злодея. Напрасно.

– Ничего я не чесал! – бурчал он в отчаянии.

– Ох, ты ужасно выглядишь, сынок! Наверное, заразился чем-то серьезным. Надо сейчас же сходить к доктору!

Брайан Кибби вынужден был согласиться: чувствовал он себя отвратительно. Однако суета и причитания Джойс лишь усугубляли дело, и он не собирался ей потакать. Из-за этих сюсюканий между матерью и отцом постоянно вспыхивали ссоры. А теперь, когда Кита не стало, Брайан был единственным мужчиной в доме и намеревался вести себя соответственно, хотя бы для виду.

– Да все нормально, ма! Подумаешь, какой-то весенний жук укусил. Сейчас потеплело, они и проснулись. Бывает хуже! – с неубедительной бодростью заверил он, борясь со слабостью и тошнотой.

В его жизни наступил замечательный и очень важный период, болеть было нельзя, просто недопустимо! По пятницам «Заводные походники» имели обыкновение собираться в «Макдональдсе» на улице Медоубрук, и Брайан неизменно присутствовал – даже поддавался иногда грешному соблазну и съедал бигмак, прекрасно понимая, как вредны для организма содержащиеся в сытном сэндвиче жиры, холестерин, сахар, соль и пищевые добавки. Предстоящее собрание обещало стать особым: после него Люси согласилась пойти с Брайаном в спортивный центр, поиграть в бадминтон.

Вот будет разговоров в клубе!

Несмотря на болезненную вялость, Брайан чувствовал душевный подъем: его голова кружилась при одной мысли – дерзкой и преждевременной, – что они с Люси будут встречаться взаправду, как парень с девушкой. После бадминтона он даже подумывал пригласить ее в бар, хотя и не собирался пить ничего крепче апельсинового сока или лимонада.

Вчера вечером позвонил Иэн – напомнил о съезде фанатов «Стар-Трека» в Ньюкасле, куда они планировали поехать в субботу.

Выходные обещают быть интересными!

Проблема выбора жены по-прежнему оставалась насущной. Брайан решил поискать совета в чате, на сайте «Харвест Мун». Подобно большинству игроков, он склонялся в пользу Энн. Правда, справедливости ради следовало признать, что в версии для игровой приставки «Нинтендо-64» Энн выглядела несколько лучше, чем в «Би-ти-эн», однако ее верность и легкий нрав не вызывали сомнений.

Хорошая жена. Ценный актив.

И все же Маффи не шла у него из головы… Он обрадовался, увидев в чате Дженни-ниндзя. Эта девчонка (Брайан надеялся, что девчонка) отлично разбиралась в игре, знала все трюки и набирала высокие очки.

03.07.2004, 07:58

Обер-прист, Король Крутизны:

Дженни, крошка, привет! Мучаюсь вопросом женитьбы. Никак не могу выбрать! Получается какое-то состязание красавиц, Энн против Маффи. А еще есть Карен и Элли. Что посоветуешь?

03.07.2004, 08:00

Дженни-ниндзя, Прекрасная Богиня:

Да, согласна – Энн и Маффи лучше всех. Я сама за них голосовала. Мне сначала нравились Карен и Цилия, но сейчас это прошло. Удачи, Обер-прист! Надеюсь, твой выбор будет верным.

Ответила сразу, без промедления. И все поняла. Но кто она такая – Дженни-ниндзя? На первый взгляд, конечно, милая, сексуальная… Может, лесбиянка? Девушек себе в жены выбирает… Впрочем, это же просто игра! Может, написать ей? Спросить, где она живет? Нет. Еще подумает, что извращенец…

03.07.2004, 08:21

Обер-прист, Король Крутизны:

Спасибо за совет, крошка Дженни! Непростое решение… Король Крутизны из Дворца Любви благодарит тебя за мудрые слова!

Улыбаюсь, стуча по клавишам… но щека болит нестерпимо. Хочется подождать – посмотреть, ответит ли Дженни-ниндзя. Жаль, что надо идти. Чувствую себя ужасно! Выгружаюсь из чата, закрываю игру, выключаю компьютер. В потемневшем экране отражается лицо с кошмарной дыркой на щеке. Голова кружится, и внутри как… как грязью измазано. Противное ощущение.

Брайан Кибби повлекся на работу, едва переставляя ноги. Зайдя в офис, он почувствовал себя еще хуже: Дэнни Скиннер был уже на месте, чего практически никогда не случалось. Мало того, злодей, казалось, обрадовался Брайану и буквально пожирал его глазами, в особенности рану на щеке.

– Скверная дырка, Брай. Как это тебя угораздило?

– Тебе-то какое дело! – взорвался Кибби с несвойственным ему озлоблением, вызванным, должно быть, лихорадкой, которая иссушила горло, узлом связала кишки, обнажила нервы.

Скиннер поднял руки.

– Молчу, молчу… – скромно сказал он, вызвав сочувственные улыбки Макги и Шеннон. И тут же испортил впечатление, ехидно добавив: – Кое-кто, похоже, встал не с той ноги!

Брайан Кибби сразу окунулся в работу: отправился делать инспекции. По пути от ресторана к ресторану он не терял времени зря – читал архивные материалы, изучал бюджет отдела, штудировал организационные схемы и циркуляры. Он знал, что к собеседованию надо готовиться.

Я получу эту должность – кровь из носу!

На тротуаре перед итальянским рестораном стояла девчушка в пластиковом жилете с эмблемой «Ассоциации по борьбе с раковыми заболеваниями». На лице у девчушки сияла милая улыбка. Брайан хотел пройти мимо, но красивые глаза как крючком зацепили.

Такая милая, хорошенькая.

Шерил Хэмилтон была уже сыта по горло. Весь день она, словно последняя проститутка, подманивала мужиков улыбочками. Те немногие, кого удавалось остановить, оказывались либо прожженными бизнесменами, либо лохами вроде этого мальчишки. От такой работы, думала она, даже мысли становятся как у проститутки.

Брайан слушал заученную речь с живым вниманием. Девчушка щебетала о том, что многие разновидности рака поддаются ранней диагностике и успешному лечению и самоотверженные исследования в этой области не прекращаются ни на минуту. Увы, добавила она трагически, для поддержания усилий героев-медиков нужны немалые деньги.

Кибби прилежно расписался там, где крестик, радуясь, что делает нечто важное и общественно полезное. Он подумал, что неплохо бы пригласить ее на чашку кофе, однако момент был упущен: получив подпись, девчушка мгновенно потеряла интерес и переключилась на нового клиента.

После полудня Кибби почувствовал себя лучше. Когда в офисе затеяли пить чай, он присел рядом с Шеннон Макдауэлл, чтобы полюбоваться ее ногтями, покрытыми ярко-красным лаком, словно она была не на работе, а в ночном клубе. Шеннон листала журнал с фотографиями звезд на обложке. Скиннер, разумеется, увивался поблизости, подтрунивая над ней.

– Да ладно тебе, Дэнни! Легкое чтение, безобидная развлекуха. Какой от нее вред?

– Очень большой. Оглянись вокруг! – отвечал Скиннер, смутно досадуя, что рассуждает почти как Беверли.

Шеннон скатала журнал в трубку и шутливо шлепнула Скиннера по голове. У него даже сердце забилось от столь открытой демонстрации их близких отношений. Опустив глаза, он заметил торчащую из сумки Брайана Кибби ракетку.

– Бадминтончик, Брай?

– Д-да, – осторожно ответил Брайан. – Тоже играешь?

– Слишком дерганый спорт. Не для меня. – Скиннер ухмыльнулся. – Я лучше по-простому, в бар. Пива нажрусь до отупения – вот и размялся.

«Да и черт с тобой! Мне-то какое дело?» – подумал Кибби и взял отложенный Шеннон журнал.

На обложке красовались американские близняшки, сестрички Олсен. В интервью они рассказывали о своем новом фильме, называя его «следующим этапом». Автор статьи воодушевленно поддакивал.

Брайан завороженно рассматривал фотографии сестер.

Такие красивые, стройные. Даже не поймешь, какая лучше. Их и впрямь трудно различить.

Скиннер заглянул Кибби через плечо.

– Каждый онанист ждет не дождется, когда они созреют, – прокомментировал он, заставив Брайана вздрогнуть и перевернуть страницу. – А все почему? Потому что близнецы. Жгучая загадка! Тоже небось мечтаешь трахнуть обеих, а, Брай? Чтобы увидеть, ну… есть ли разница?

– Отстань! – огрызнулся Кибби.

– Да ладно, признавайся, – настаивал Скиннер, увидев, что Шеннон обратила внимание на их разговор. – Наверняка тебе любопытно! Однояйцевые близнецы, выросли в одном доме, играли одинаковыми игрушками. В одной роли снимались. А как ведут себя в постели? Одинаково или по-разному?

– Я на эту тему разговаривать не собираюсь, – отвечал Кибби, задрав подбородок.

– А ты, Шеннон?

– Кто же знает? – Шеннон пожала плечами. – Вот, к примеру, близнецы из группы Bros – у кого из них толще?

Она взялась за телефон и набрала номер подружки, даже не заметив, что рассеянно брошенная фраза, над которой Скиннер всерьез задумался, повергла Кибби в решительный ступор.

И ее испортил! Обратил, как вампир… Ни за что не допущу, чтобы он даже близко подошел к Люси! Грязный, злобный похабник!

t16

«Стар-трек»

Брайан Кибби всю ночь не сомкнул глаз, варясь в собственном горячем поту. Тело лихорадочно дрожало, болезненные видения переполняли измученный ум, заслоняли реальность. Он боялся лишиться рассудка. Главным героем горячечных грез был, конечно, не кто иной, как страшный, кривляющийся, издевательски скалящий зубы психопат и злобный садист Дэнни Скиннер.

За что он меня так ненавидит?

В проклятые школьные годы маленький Кибби застенчивостью, изнеженностью и неуверенностью в себе постоянно примагничивал агрессивных хулиганов вроде Эндрю Макгриллена – прирожденных хищников, за версту чуявших запах жертвы. Но даже тогда ему ни разу не довелось столкнуться со злодеем, подобным Дэнни Скиннеру. Такая безжалостная, интенсивная, изобретательная и беспричинная ненависть… В то же время острый интеллект и яркий характер Скиннера были решительно несовместимы с его низменным поведением. Этот аспект тревожил Кибби больше всего.

Зачем он вообще меня достает?

В субботу утром Брайан Кибби чувствовал себя еще хуже, чем в пятницу. Со стоном вывалившись из кровати, он кое-как оделся и поковылял в город. Иэн поджидал его у вокзала Уэйверли. Друзья обменялись рукопожатием. Иэн пребывал в приподнятом настроении. Достав из кармана ай-под, он помахал им из стороны в сторону, словно дразня.

– Айпод работает на задержание? – задал Кибби ритуальный вопрос.

– На поражение! – столь же ритуально отвечал Иэн. – Maroon 5, Coldplay, U2…

– Добавь еще Keane и Travis, получится крутая команда.

Кибби вяло помотал своим айподом. Даже простой и привычный обмен приветствиями его утомил. Втащив свое непослушное потное тело в поезд, он извинился и рассказал другу про странную болезнь. Обычно поездка приводила его в приятное возбуждение, однако сейчас все было иначе: хотелось сидеть и бездумно таращиться в газету.

Иэн, напротив, болтал не умолкая: о культурном значении «Стар-Трека», о его вдохновляющей и воспитательной роли как идеальной модели будущего – без политических границ, без войн, без денег, без расизма, с равными правами для любых жизненных форм. Он обожал конвенты и собирающихся там людей, братьев-стартрекеров.

Кибби слушал молча, с тонкой болезненной улыбкой, изредка кивая. Закипала досада: другу было явно плевать на его страдания. Две таблетки нурофена слегка помогли, но самочувствие оставалось паршивым. Состав громыхал по туннелям с мерзким воем, напоминающим звуковые спецэффекты, какими в космических боевиках сопровождаются ракетные залпы. Кибби всю дорогу дрожал и томился – и вздохнул с облегчением, когда поезд прибыл в Ньюкасл.

В гостиничном номере Иэн первым делом подключил к телевизору игровую приставку «Плейстейшн» и загрузил стрелялку «Братья по оружию: дорога в гору – 30».

– Брай, иди посмотри! Тебе понравится. «Гейм информер» ей восемь с половиной присудил.

Кибби вышел из ванной со стаканом воды. Закинув в рот две таблетки парацетамола, он присел на кровать и прохрипел:

– Восемь с половиной? Неплохо.

– По-моему, они заслужили девятку, не меньше. Даже девять и пять. В основе лежат реальные события, высадка в Нормандии, без цензурных купюр. Я до уровня снайпера дошел. Хочешь попробовать?

– Графика чуть размыта, – сказал Кибби, откидываясь на постель.

– Ну ладно. – Иэн резво вскочил. – Ты прав: мы не за тем приехали. Собирайся, пошли тусоваться!

Кибби с трудом поднялся и надел куртку.

В фойе Государственного исследовательского центра генетики бурлило оживление. Свет был притушен, огромные динамики испускали протяжные угрожающие звуки. Внезапно в воздухе заметались разноцветные лазерные лучи, с низкой частотой заработал стробоскоп – и помещение заполнил голос актера Уильяма Шетнера:

– Космос, последний рубеж. Дерзкий рейд звездолета «Энтерпрайз». Экспедиция длиной в пять лет. К далеким галактикам на поиск неведомых жизненных форм и цивилизаций. Туда, где еще не бывал человек…

– Неполиткорректная версия, – зашептал Иэн. – Неявный мужской шовинизм, сплошные маскулинные окончания. Надо было пустить вариант Патрика Стюарта, там в конце «ничья нога не ступала».

Актер Дефорест Келли, сыгравший в первом выпуске сериала Маккоя, по прозвищу Доктор Боунз, судя по слухам, находился в Шотландии и вполне мог посетить конвент.

– Только представь, – говорил Иэн возбужденно, волоча Кибби по гомонящему лабиринту мимо бесчисленных стеллажей, выставочных стендов и павильонов различных групп поддержки. – Мы идем, а навстречу Доктор Боунз! Я бы не растерялся и спросил, как он относится к Леонарду Нимою в реальной жизни!

Они протолкнулись к подиуму, чтобы посмотреть на одного из ведущих, одетого в костюм представителя цивилизации боргов.

– Веселитесь, но помните: сопротивление бесполезно! – ревел в микрофон ведущий.

Кибби чувствовал себя неуютно: в толпе было шумно, сзади кто-то постоянно терся о самые ягодицы.

Блин, щупает рукой!

Он обернулся как ужаленный. Глаза наткнулись на похотливую ухмылку. Мужчина средних лет, светлые волосы с проседью на висках, висячие усы, как у мексиканского революционера Эмильяно Сапаты. Кожа покрыта оранжевым загаром. Голубая футболка в насыщенном ультрафиолетом свете сияет под стать ровным зубам. На груди надпись: «Телепортируй меня».

Кибби отвернулся. Иэн закричал ему в ухо:

– Это вовсе не Дефорест Келли, а Чак Фэнон! Он играл астронавта из клингонской команды в одной из серий «Глубокий космос – девять».

Опять!

На сей раз сомнений не было: его крепко и недвусмысленно ухватили за задницу! Под сердцем что-то тихо зазвенело, как натянутая резинка. Надо повернуться и врезать ему по морде! Или сказать, чтобы проваливал! Но Брайан Кибби был не из тех, кто дает волю рукам, сквернословит и устраивает сцены на людях. По неведомым ему причинам он всегда сносил обиды и унижения молча. Издав жалкий звук, похожий на «псс», он повернулся и направился к выходу, намереваясь вернуться в гостиницу. Иэн с изумлением наблюдал, как друг покидает его, пробиваясь сквозь толпу. Он уже собрался ринуться вдогонку, когда заметил, что Кибби уходит не один: сзади следовал весьма известный персонаж, завсегдатай всех конвентов, пользующийся репутацией педика-извращенца. Иэн замер и опустил руки, пытаясь понять, что происходит…

Наклонив голову, подняв воротник и защищая сигарету от кусачего мокрого ветра, Дэнни Скиннер решительно шагал по мосту в окружении боевых друзей. Впереди уже маячили хмурые здания – хоть какая-то защита от непогоды. Сизые тучи клубились над головой, подобно банде злобных хулиганов, затевая недоброе. Очередной порыв ветра поднял уличную пыль и швырнул прямо в глаза.

– Сука!

Скиннер сплюнул, чуть не попав во встречную тетку – жирную, с недовольной рожей. Впереди над тротуаром танцевал яркий пластиковый пакет; отчаянные пируэты лишь подчеркивали его жалкую участь.

Проморгавшись, Скиннер остановил взгляд на рекламном щите: исполинское слово «КОНТАКТ», черным по белому.

– Погодка, а? Скорей бы под землю! – прокричал он, направляясь к турникетам метро.

– Да уж, – отвечал Малютка Маккензи, растирая огромные красные руки.

Скиннер украдкой переглянулся с Гаретом, словно приглашая его понаблюдать, как человек с комплекцией Роба Маккензи будет протискиваться через узкий турникет. Он где-то читал, что британские турникеты со времен пятидесятых годов расширились на целый фут. В статье также говорилось, что этого недостаточно: число ожиревших сограждан, вынужденных пользоваться специальными входами для инвалидов, растет не по дням, а по часам.

– Скинни! Ты же вроде завязал! – Трейнор кивнул на сигарету.

– Э, смысла нет, – улыбнулся Скиннер. – По моей теории, сигареты на самом деле полезны. Защищают от страшной беды – пассивного курения.

С обшарпанной восточной трибуны, которую местные болельщики называли «помойкой» или «хлевом», южная трибуна, отведенная по обыкновению для гостей из Абердина, казалась калейдоскопом цветных пятен. Трейнор посетовал, что не надел контактные линзы. С такого расстояния лица абердинцев практически сливались. Как это часто бывает, толпа выделила в стане врагов «живота» – толстого мужика, затеявшего потасовку с двумя соседями: рыжим и бритоголовым.

– Жир-ный гад! Жир-ный гад! – зарядила восточная трибуна.

Абердинский толстяк ответил вежливым реверансом, вызвав восторженные крики новичков, тяжелые изучающие взгляды записных психопатов и мудрые улыбки бывалых бойцов.

Ветер резко изменил направление, спрыснув стадион мелкой моросью. Запиликала мелодия «Вернулись парни в город», и Маккензи поднес к уху мобильник. Скиннер внешне остался равнодушен, хотя сердце сладко трепыхнулось: вероятнее всего, звонил кокаиновый дилер, приятель Роба. Эта новость была как решающий гол в добавочное время, и Скиннер позволил себе мысленное «ура».

Их бригада держалась кучно, в центре сектора, влившись в общую массу бойцов. Скиннер огляделся и заметил несколько легендарных фигур. Сегодняшний матч обещал стать громким событием. Дэнни чувствовал себя как никогда готовым к акции. «Третий тайм» был запланирован сразу после игры, на Ист-Лондон-стрит, куда фирмы-участники должны были подтянуться, разбившись на мелкие бригады.

Бойцы «Хиберниана» начали покидать стадион за десять минут до финального свистка. Абердинцы решили воспользоваться ситуацией. Вместо того чтобы выступить к мосту Ботуэл-стрит, они незаметно обошли стадион и атаковали оставшихся хибернианцев, ворвавшись толпой на восточную трибуну.

Бо́льшая часть хибернианской армии была уже далеко – маршировала по улице к месту назначенного сражения, – однако некоторые, включая Скиннера, остались в арьергарде. На них-то и обрушили предательский удар абердинцы, рассеяв испуганные стада мирных болельщиков.

Опа, понеслась!

Сердце Скиннера заработало, адреналин впрыснулся в кровь. Противник приближался, полиция категорически отсутствовала. Прямо как в старые времена. И масштабы те же, что в семидесятых-восьмидесятых. А он, Скиннер, – в эпицентре событий.

Это был правильный, классический махач, к которому их бригада так беззаветно готовилась на протяжении многих лет и который в наши дни, благодаря ритуализации насилия, стадионным системам безопасности и полицейским кордонам, фактически перекочевал из реальной жизни на страницы газет. Скиннер мало того что не отступил – наоборот, смело устремился в атаку, раздавая удары направо и налево.

Ну, держитесь, крестьяне! Это вам не овец пердолить!

Уклонившись от здоровенного мужика в черной куртке «Стоун-айленд», Скиннер ввязался в хлесткую схватку с бритоголовым парнишкой, отличавшимся большими зубами, красным свитером «Пол Шарк» и злобными глазами хорька. Поначалу Скиннер дрался внимательно и расчетливо, держал стойку, но шустрый хорек зарядил ему правой в нос, так что брызнули слезы, – и Скиннер начал молотить наугад, как последний новобранец.

Вот сука!..

Получив две хорошие плюхи – сперва в глаз, потом в подбородок, – Скиннер пошатнулся и увидел блеклый натриевый фонарь на фоне сумеречного неба: выходило, что он уже лежал на спине. Ноги не слушались. Он понял, что встать не удастся, и сгруппировался в позе зародыша. В конце концов, бояться не следовало: за последствия должен был ответить кое-кто другой. Да, именно так – Кибби был обречен страдать от побоев, ибо Скиннер, всемогущий Скиннер, получил дар неуязвимости, как ни безумно это звучало!

Давайте, абердинцы, топчите от души!

После серии тяжелых пинков один из головорезов прокричал:

– Хватит с него, оставили!

Заткнись! Вот идиот…

Град ударов утих, а потом и вовсе прекратился. Завыли полицейские сирены.

Кибби теперь должен этим любителям овечек бутылку поставить. Ишь, чистюлька, здоровячок…

Скиннер поначалу решил, что его пырнули заточкой: некоторые удары были слишком остры, непохоже, чтобы били кулаком или ботинком. Но когда санитары помогли ему подняться, крови на асфальте не осталось. Подоспевшие полицейские вырвали его из заботливых рук эскулапов, заковали в наручники – и вместо машины «скорой помощи» он оказался в черном воронке, где его пристегнули к железному брусу под потолком. Прощай, новая рубашка, думал он, щуря запухший глаз. Адреналиновая анестезия выветрилась; в голове ухало, бока горели.

Сидевший рядом абердинский спарринг-партнер протянул сигарету.

– Что, жив? – спросил он с сочувствием.

Скиннер благосклонно принял подарок и похвалил тактическую смекалку абердинцев:

– Неплохая атака, молодцы.

– Бля, тебя круто отпрессовали!

– Профессиональные издержки. Переживу. Литская закваска – это тебе не жуки-пуки! – Он ухмыльнулся сквозь сладкую боль.

Надеюсь, что в Фезерхоле закваска не хуже – во имя кое-чьего благополучия.

– Классный прикид! – Скиннер указал на куртку абердинца. – «Пол Шарк», новая модель?

– Ну! – расцвел тот. – Недавно в Лондоне взял.

Скиннер попробовал улыбнуться в ответ, но лицо слишком болело. Ничего, подумал он, скоро пройдет. По крайней мере, у меня.

Иэн Бьюкен не мог понять, почему Брайан так поспешно смылся с конвента. Может, надо было пойти за ним? Вот ведь – удрал не попрощавшись, да еще в компании чокнутого кекса… Что бы это значило? А вдруг Брайан – голубой? Нет, не может быть! Его всегда интересовали девчонки. Например, Люси. Или красотка, что с ним работает, – все уши о ней прожужжал. А с другой стороны, бывают всякие случаи… Бывает, с женщинами не получается…

Иэн вернулся в гостиницу, но в номер заходить не стал. В конце концов, Брайан взрослый человек, пусть занимается чем хочет. Вернувшись к реке, он постоял на набережной, любуясь отражением лунного света в черных волнах. Рядом шумел недавно открывшийся бар, отделанный хромом и стеклом в согласии с водной темой.

Брайан сейчас, наверное, с этим типом…

В баре гуляли братья-стартрекеры. Иэн присоединился к ним и просидел до закрытия. Веселье переместилось в гостиницу. Проснулся он в чужом номере, полностью одетый, рядом с похрапывающим стартрекером, которого он едва знал.

В номере этажом выше солнце осторожно просунуло лучи между занавесками. Брайан попытался приподнять голову, но изломанное тело огрызнулось, как зверь. Он с ужасом вспомнил вчерашний конвент: ему было дурно и тоскливо, а потом еще странный тип начал щипать за задницу. Такого унижения он стерпеть не смог – развернулся и ушел в гостиницу, даже не предупредив Иэна… И вот теперь кровать друга пуста, даже не разобрана.

Усатый извращенец попытался пройти с ним в гостиницу, щипался, шептал на ухо чудовищные гадости про секс. Кибби передернулся, вспомнив немыслимое «вжалю тебе в очко, будешь скулить, как щенок».

– ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! – заорал он типу в лицо.

И со слезами на глазах убежал наверх, оставив преследователя посреди оживленного фойе на всеобщее обозрение.

Вернувшись в номер в раздерганном состоянии, Кибби залез в кровать и сжался в комок под одеялом. Но вместо освежающего забытья пришла тупая бессонница: он лежал и моргал, словно только что пережил дорожную аварию. Рот и носоглотка пересохли, на зубах хрустел песок. Сердце прыгало зайчиком, норовя вскочить в самое горло. Он потянулся к стоявшему на тумбочке графину – там было пусто. Мысль о том, что надо встать и напиться, показалась чудовищной. Перетерплю, подумал он. Однако во рту делалось все суше. Начался мучительный кашель. Пришлось подниматься, ковылять к мини-бару, искать минеральную воду, хотя ноги и спина болели невыносимо, а в голове полыхал костер.

Губы распухли и онемели: пытаясь напиться, он пролил воду и вымочил пижаму на груди.

Занялся бледный рассвет, постепенно разгоревшийся в ослепительное утро. Кибби так и не уснул – только стонал, втирая в глаза фантомную пыль бессонницы, да ворочался в пропотевшей постели, словно выброшенный на берег дельфин.

Когда в дверь постучали, он с трудом встал, чувствуя, как невидимые барабанщики выбивают дробь на спине, ногах и руках. На пороге стоял Иэн. Увидев Кибби, он вытаращил глаза и скривился от ужаса.

В участке Скиннеру не стали предъявлять обвинений. Видя его плачевное состояние, дежурный сержант занес пострадавшего в список случайных жертв, отругал арестовавших его полицейских и вызвал «скорую помощь». В больнице Скиннера продержали до утра. Среди побитых вертелся репортер из «Вечерних новостей». Скиннер согласился дать ему интервью. Репортер – молоденький парнишка с ранней плешью и поклеванным оспой лицом – вызывал жалость своей нервной повадкой. Прежде чем включить магнитофон, он попросил разрешения, словно собирался закурить.

Скиннер с надрывом поведал, что мирно шел домой после матча, как вдруг налетели озверевшие фанаты и принялись его избивать. Ему повезло: на стадионных камерах наблюдения оказался запечатлен лишь конец драки, когда его, уже упавшего, топтала дюжина абердинцев. Скиннер не скупился на детали, а репортер внимательно кивал.

На ночь ему дали обезболивающего, абсолютно без толку – ребра и голова горели от побоев. Даже до туалета было не дойти. В конце концов Скиннер провалился в глубокий сон. Проснувшись, он зайчиком вскочил с койки, прошлепал к унитазу и бодро помочился, разглядывая себя в зеркале.

Ни одной царапинки!

Вспомнив постыдное поражение во вчерашней драке, он принял боксерскую стойку и провел короткий бой с тенью, затем оделся и выписался из больницы, ощущая некоторую неловкость из-за отсутствия синяков. Сестра удивленно поглядела в журнал приема, потом на его свежее лицо – и пошла расспрашивать коллегу, которая дежурила накануне.

– Вас должен осмотреть доктор, не уходите, – сказала она, вернувшись.

Пока искали доктора, Скиннер потихоньку улизнул.

Войдя в квартиру, он с порога услышал телефон. Звонивший повесил трубку после третьего сигнала, не дождавшись автоответчика. Скиннер набрал 1471, надеясь, что это была Кей, узнавшая из новостей о субботнем побоище. Увы, трубка продиктовала номер матери. Должно быть, старушка прочитала о нем в «Почтовом листке». Скиннер хотел было ей позвонить, но гордость взяла свое. Сама перезвонит, если и правда волнуется.

– Поддай газу, тихоход! – Кен Рэдден оглянулся на отставшего от группы Брайана Кибби. – Надо успеть к перевалу до темноты… – Он ухмыльнулся и добавил значительно: – Ты в ответе перед командой!

Кибби отчаянно пыхтел и задыхался: Кен еще ни разу не применял к нему эту фразу-плетку, при помощи которой «Заводные походники» подгоняли отстающих. Но еще хуже было переходящее и жутко обидное клеймо «тихоход», удел самого слабого участника.

Даже Джеральд – жирный Джеральд! – шагал вместе со всеми и дышал не в пример легче. Брайан Кибби со стыдом вспомнил фальшиво-дружеские подначки, которыми он любил шпынять беднягу Джеральда, особенно когда рядом была Люси. «Давай, Джед! Молодец! Потерпи немножко!»

Люси… В автобусе они почти не общались, только обменялись плитками шоколада. У нее был черный «Бернвиль», а у Брайана – «Йорки». Теперь она шла в хвосте группы и поминутно оглядывалась, не решаясь остановиться и подождать. Брайан с отчаянием смотрел, как ее оранжевый рюкзак уплывает все дальше. Рядом с Люси уже пристроился смуглый парнишка по имени Ангус Хетэрхил, с которым Кибби никогда не разговаривал. Хетэрхил отличался роскошной гривой свисающих на лицо черных волос, сквозь которую глянцево поблескивали жесткие глаза.

Сердце Кибби налилось свинцом и, казалось, опустилось на пару дюймов в грудной полости. Все шло наперекосяк. Понять это было невозможно. Каждое утро он просыпался в ужасном состоянии. Да и сейчас – откуда такая слабость?

Иэн почему-то не звонил – с того утра, как вошел в номер и увидел проклятые синяки… В тот день по дороге домой Кибби перебрал все возможные объяснения: от аллергии до весьма маловероятного приступа лунатизма, окончившегося падением с лестницы. Иэн слушал с недоверием, – похоже, он считал, что друга просто-напросто избили. Джойс склонялась к той же мысли, умоляла сына сказать правду, даже в поход его не хотела отпускать.

Кибби следил за уменьшающимся оранжевым пятнышком, рядом с которым как мельница крутились жестикулирующие руки Хетэрхила, – и думал о лице Люси, о ее тонких чертах, оттененных хрупкой золоченой оправой очков, которые она иногда надевала вместо контактных линз.

Он часто представлял, что они с Люси живут вместе, как муж и жена. В этих розовых постановках картины мирного быта играли почти такую же роль, как и сопровождаемые яростной мастурбацией постельные сцены, к тому же первые, в отличие от последних, практически не вызывали угрызений совести. Самым любимым был солнечный ракурс с чеканным профилем Люси, сидящей рядом с ним в старенькой отцовской машине, и с туманными силуэтами матери и сестры на заднем сиденье.

Мама сразу полюбит Люси. И Кэролайн с ней подружится, я уверен. Они станут неразлучны, как сестры. А по ночам мы будем оставаться вдвоем, только я и Люси, в нашей собственной квартире: сначала долгие поцелуи взасос, а потом…

Вытряхнув из головы едва оперившуюся фантазию, Кибби с тревогой посмотрел на темное небо.

Боже, прости меня за то, что я себя трогаю. Это дурно и грешно, я сознаю. Если бы Ты послал мне девушку, я бы о ней заботился и не было бы нужды…

Кибби глотнул разреженный воздух и снова посмотрел вперед, на уже почти неразличимую в сумерках группу. Еще чуть-чуть – и они уйдут за горизонт… Нет, кто-то остановился и ждет! Брайан собрал остаток воли и рванулся, переставляя непослушные ноги, как ходули. Да это же Люси! Бледное пятно ее лица увеличивалось, по мере того как он приближался. Уже видна была грустная улыбка, приправленная беспокойством, – или это опять жалость? Кибби судорожно ковылял, и с каждым шагом ноги, казалось, становились короче, словно он погружался в болото, но каменистый грунт был, безусловно, твердым, и он даже успел разглядеть отдельные травинки, когда земля поднялась на дыбы и заслонила лицо Люси с маленьким ртом, раскрытым в виде идеальной буквы «о».

Он стоял на остановке у подножия Лит-уок, поджидая малиновый лотианский автобус. В душе играли пузырьки бодрой радости. Хотелось шутить, балагурить со стоящими рядом людьми. Воскресные газеты лишь вкратце сообщили о беспорядках на стадионе «Истер-роуд», зато в понедельник детали битвы красовались на первых полосах. Его имя выскочило в «Дейли рекорд», где упоминался некий «Дэниэл Скиннер, инспектор санитарно-эпидемиологического надзора, случайно пострадавший от рук хулиганов».

Подкатил шестнадцатый автобус, из него вышла парикмахерша Мэнди, ученица матери. Увидев Скиннера, она удивленно вскинула брови:

– Дэнни! Боже мой, ты в порядке? А то в газете пишут – у тебя серьезная травма головы.

– Это у меня с детства! – рассмеялся Скиннер. – Сейчас там ничего ценного. – Он сильно постучал костяшками по темени, надеясь, что Кибби почувствует.

В офисе на него смотрели как на героя: пришел без опоздания, после такой переделки – да еще и не жалуется! И синяков на лице нет… Правда, с утра он заметно прихрамывал, но после обеда исчезла и хромота – после пары кружек, как справедливо заметил Дуги Винчестер.

Брайан Кибби, напротив, на работу не вышел, сказавшись больным, что было на него крайне не похоже.

Осторожные пальцы Беверли Скиннер втирали бальзам-ополаскиватель в овечьи кудряшки Джесси Томпсон. Этикетка на бутылке рассказывала о питательном эффекте фруктовых масел, – и действительно, старческие патлы, казалось, оживали и наполнялись свежим соком. Глаза Джесси Томпсон заблестели веселей, рот растянулся в улыбке.

– Неудивительно, что у Геральдины киста яичника. Она всегда была к этому предрасположена. У ее сестры тоже нашли кисту. Ее звали Мартина, помнишь? Она еще с парнем встречалась, который потом на мотоцикле разбился. Смерть где угодно подстережет. Грустно… Такой хороший мальчишка! Представляю, каково было матери. У меня самой двое – не ангелы, конечно, но если что случится…

Беверли понимала: клиент пытается разнюхать, что случилось с Дэнни. Она и сама точно не знала. Надо его проведать… Субботняя драка на стадионе не шла из головы.

Сколько раз этому маленькому мерзавцу говорила: футбол не доведет до добра!

У меня, кроме него, никого нет… Мальчик мой! Был таким милым ребенком. Он ведь…

В парикмахерскую вбежала Мэнди Стивенсон – в темном от дождя плаще, с налипшими на лицо мокрыми волосами.

– Прости, Бев, я опоздала… Видела твоего сына внизу, на остановке.

– Что… Как он?

– Ехал на работу, ждал автобуса. – Мэнди улыбнулась. – Выглядел нормально, шутил… Ты ведь знаешь Дэнни!

– Да уж, знаю! – проворчала Беверли, энергично втирая в волосы Джесси новую порцию бальзама. Надо же, каков эгоист! Волнуешься тут о нем, переживаешь… – Терпи, курочка! – прикрикнула она на притихшую Джесси. – Это тебе на пользу.

Брайан Кибби с детства был ипохондриком. В школьные годы он постоянно ходил по врачам: справка о болезни считалась большой ценностью, ибо давала передышку от издевательств одноклассников. Повзрослев, он начал сторониться докторов и старался никогда не пропускать работу. Жалобы на здоровье продолжались, но исключительно с тем, чтобы привлечь сочувственное внимание противоположного пола. «Ох, чувствую, что захворал» – это была его излюбленная фраза. И вот теперь, схватив действительно серьезный недуг, к тому же не поддающийся диагнозу, Кибби паниковал и чувствовал, что теряет рассудок.

В понедельник утром, под гнетом таких аргументов, как страшные синяки на лице, обморок во время вчерашнего похода и плаксивые уговоры матери, он согласился съездить в Корсторфин и показаться их семейному врачу Филиппу Крейгмайеру.

– Только знаешь, сынок… – начала Джойс нерешительно. – Надень свежие трусы. Ты ведь к доктору идешь.

– Что-о?.. – Кибби покраснел как помидор. – Конечно, я оденусь в чистое! Я всегда…

– Просто… я заметила, ну… пятна. Как бывает у мальчиков, – нервно объяснила Джойс. – Начала стирать, а там спереди пятна…

Щеки Кибби полыхали огнем, голова поникла, язык прилип к гортани. Мать уже один раз заводила такой разговор – давно, когда он был подростком.

– Я понимаю, удержаться тяжело, – продолжала Джойс. – Но ведь это грех… И для здоровья плохо. Ты же знаешь, – ее глаза взметнулись к потолку, – Он все видит!

Кибби раскрыл было рот, однако передумал возражать.

Хуже всего было то, что мать навязалась сопровождать его к врачу. Кибби насилу уговорил ее выйти в коридор на время осмотра.

Филипп Крейгмайер попросил его раздеться и скрупулезно обследовал. Они были хорошо знакомы, и Кибби осмелился спросить:

– Доктор, а может, это… эта болезнь оттого, что… я себя иногда трогаю?

Филипп Крейгмайер, энергичный седовласый мужчина с орлиным носом, пристально посмотрел ему в глаза:

– Ты имеешь в виду мастурбацию?

– Ну да… Мама говорит, от нее организм слабеет. Вот я и решил…

Доктор покачал головой:

– Думаю, причины здесь гораздо глубже, чем обычная юношеская мастурбация.

Он приказал Брайану одеться и послал его сдавать кровь и мочу на анализы. Бедный Кибби был так взбудоражен, что сумел пописать лишь после долгих потуг.

В заключение доктор Крейгмайер усадил перед собой мать и сына и произнес речь. Он подробно описал симптомы болезни и серьезным тоном заключил:

– Убежден, что имел место акт физического насилия.

– В каком смысле? – не поняла Джойс.

– Поглядите на своего сына, миссис Кибби. Он весь в синяках!

– Но ведь мальчик ни с кем не дрался! Он вообще такой привычки не имеет… Это абсурд!

– Ну-у-у, я не знаю! – заныл Кибби. – Я просто даже не знаю…

Доктор Крейгмайер был неумолим. Он снял с шеи стетоскоп, положил его на стол и заявил:

– Увы, мадам. Налицо все признаки типичного пьяного загула: с драками, алкогольным отравлением и прочими прелестями. – Он покачал головой. – Посмотрите на его синяки! Такую картину можно увидеть каждые выходные в травматологическом отделении скорой помощи. Пьяных драчунов туда дюжинами привозят. А ожог на щеке – однозначно от сигареты. Весьма типичный синдром. Стремление причинить себе боль на пике алкогольной депрессии. Вы ведь недавно потеряли отца…

– Да я вообще не пью! – воскликнул Кибби.

– А ваш сын тем временем утверждает, что не пьет, – продолжал доктор чуть не со смехом, наблюдая за вскочившей в волнении Джойс. – И в эти выходные якобы никаким загулам не предавался… Должен вам сказать, миссис Кибби, что алкоголизм – очень серьезное заболевание. И если Брайан будет запираться, это ни к чему хорошему не приведет.

Какой ужас, думала Джойс, теперь моего сына обвиняют в том, что он скрытый алкоголик! Бедный мальчик даже расплакался, пытаясь доказать, что он не пьет, а мерзкий доктор только ухмыляется!

– Но послушайте, мой сын действительно не пьет! – заявила она гневно. – В эти выходные он ездил на конвент «Стар-Трека»! – Она пристально посмотрела на Кибби. – Правда, Брайан?

– Да! Да! С Иэном! Ездили на конвент! Он все время был рядом! Он подтвердит – я вообще ни капли в рот не беру! – Кибби покраснел и перешел на визг. Лицо покрылось испариной, несправедливость происходящего резала по сердцу как ножом. – Я приболел, вернулся в гостиницу, лег спать пораньше! А утром встал с синяками… Я ничего не пил!

– Ну, это еще надо доказать, – хмыкнул доктор.

Он повидал на своем веку немало алкоголиков и отлично понимал, что порой они бывают весьма изобретательны в попытках скрыть свой недуг.

– Вы получите доказательства, мистер Крейгмайер! – заносчиво заявила Джойс, направляясь к двери. – Пойдем, сын!

И они удалились гуськом: впереди мать с гордо вскинутой головой, а следом красный как рак, фыркающий от негодования Кибби.

На работу он вышел к концу недели, хотя синяки и шишки по-прежнему были, так сказать, налицо. На расспросы коллег Брайан отвечал вяло, тусклым голосом, испытывая острую жалость к самому себе. Слава богу, от издевательств Скиннера он был на время избавлен: мучитель взял отгул, чтобы подготовиться к назначенному на следующую неделю собеседованию.

Все выходные Кибби просидел дома. Его собеседование тоже приближалось, надо было готовиться. Помимо этого, сил у него хватало лишь на то, чтобы забраться на чердак и повозиться с железной дорогой. Он запустил по рельсам любимый «Город Ноттингем» и наблюдал за ним, прищурясь, представляя, что сидит вместе с Люси в купе первого класса. Люси была одета в викторианское платье с глубоким декольте. В реальности ее грудь была не так уж велика, однако для полноты картины он ввел определенные анатомические поправки. Когда поезд миновал Западный Хайленд, покачиваясь и сверкая окошками не хуже «Восточного экспресса», Кибби задернул шторки и начал распутывать шнуровку на ее корсете.

Крейгмайер считает, что это не опасно…

– Ах, Брайан! Остановись… Мы не должны… – умоляла Люси, возбужденно дыша.

– Поздно, малышка! Назад дороги нет… Ты и сама хочешь…

Грех, это грех! Надо остановиться…

Но действительно, назад дороги не было: горячее семя брызнуло в носовой платок… Вконец обессилев, Кибби улегся на дощатый пол.

Боже, Боже, прости меня! Я постараюсь, я больше не буду… Пожалуйста, перестань меня наказывать!

17

Собеседование

Боб Фой сидел в своем кабинетике на промежуточном этаже и, подавшись вперед, изучал висящий на стене внушительный календарь, испещренный аккуратными разноцветными пометками. Система обозначений была продумана до мелочей и соблюдалась с религиозной тщательностью: каждый оттенок символизировал определенную фазу инспекционного процесса. Однако календарь, подобно большинству артефактов такого рода, давал весьма идеализированную версию истинного положения вещей. Фой скроил трагическую мину: назревали перемены, а он перемен не любил, особенно тех, которые были ему неподконтрольны. Кандидаты на должность старшего инспектора, помимо собеседования с Фоем и Купером, должны были выдержать экзамен перед членами Комитета общественного здравоохранения; при этом ни один из соискателей, по мнению Фоя, не дотягивал до нужного уровня.

И тем не менее…

Дэнни Скиннера после скорбного казуса с докладом Кибби словно подменили: он подтянулся, навел порядок в отчетах и начал в числе первых появляться на работе. Брайан Кибби, напротив, совсем расклеился. Айткен и Макги оказались вне игры – первый уходил на пенсию, а второй получил долгожданный перевод в Глазго, – что, в сущности, оставляло трех кандидатов: Скиннера, Кибби и «эту девчонку», как Фой про себя привык называть Шеннон Макдауэлл.

Шеннон отстрелялась первой, продемонстрировав недюжинную эрудицию и богатый опыт. Ее старания, однако, были напрасны: Фой с Купером втихаря подредактировали ее личное дело, переправив некоторые плюсы на минусы, и сфабриковали списочек причин, по которым она якобы была недостойна ответственного поста.

Дэнни Скиннер произвел на комиссию приятное впечатление. Он подал себя энергично, собранно и доброжелательно, а главное – умно, то есть не особо выпячивая свой ум, как и подобает успешному кандидату на должность старшего государственного чиновника.

Брайан Кибби явился полной противоположностью своему конкуренту: члены комиссии как по команде разинули рты, когда перед ними предстала его щедро разукрашенная физиономия. Выступал он отвратно – заикался, потел, дергался, то и дело срывался на неразборчивый хрип. После него в комнате остался призрачный дух жалкого неудачника, барахтающегося в болоте личных неурядиц.

Пока строгое жюри размазывало Кибби в лепешку, Шеннон и Скиннер беседовали в офисе за чашкой кофе.

– Я, конечно, надеюсь, что выберут меня, – говорил Скиннер искренне, – но по-хорошему – это твоя должность. И я буду за тебя рад.

– Спасибо, Дэнни! Взаимно, – отвечала Шеннон с несколько меньшей искренностью: оба понимали, что именно она по справедливости заслуживает повышения.

У Шеннон опыта больше, чем у всех них, вместе взятых. Плюс еще способности и обаяние.

Но когда Брайан Кибби воротился с расправы и обессиленно рухнул на свое место, а вслед за ним вошли Фой с Купером с нарочито драматическими лицами, Скиннер с легкой горечью подумал: жаль, что Шеннон женщина.

Прошло несколько дней, прежде чем было объявлено решение комиссии. Фой повел новоиспеченного старшего инспектора в «Le Petit Jardin» отметить назначение.

– Я, конечно, не женофоб, – поделился он со Скиннером. – Но в нашем отделе всякие люди есть. Лучше уберечь Шеннон от неприятностей. Некоторые скорее умрут, чем согласятся работать под началом женщины. Зачем ее подставлять? Да и мне среди подчиненных смута не нужна… И потом, не надо забывать о владельцах ресторанов. Думаешь, такой человек, как де Фретэ, станет принимать женщину всерьез? Да он залезет ей под юбку и сорвет трусики, прежде чем она успеет произнести: «Эдинбургская санитарно-эпидемиологическая инспекция!»

– М-да, – кивал Скиннер с сомнением.

С одной стороны, повышение его радовало, а с другой – было неловко перед Шеннон. Их интимные встречи в последние дни сильно участились, к некоторому беспокойству обоих. Главным зачинщиком этих встреч выступал обычно Скиннер, с недавнего времени чувствовавший себя как никогда бодрым и любвеобильным.

Шеннон здорово расстроилась, когда узнала о решении комиссии, однако нашла в себе силы сердечно поздравить нового главного инспектора, тем самым усугубив мучившие его угрызения совести.

Фой подался вперед и доверительно шепнул, обдав Скиннера терпким духом своего любимого одеколона:

– Между нами говоря, какие из девчонок инспекторы? Они же постоянно отвлекаются на ерунду! «Ах, какая милая скатерть! Ой, какие веселые занавесочки!» А что в кухне дерьма по колено – это по барабану!

У Скиннера внезапно кровь застыла в жилах: двери подсобки распахнулись, и в зал ввалился жирный де Фретэ – в огромном переднике, с огромной улыбкой, – прямиком к их столу. Скиннер в панике поднялся и поспешно убежал в туалет, процедив сквозь зубы:

– Пардон, прихватило…

Обернувшись на бегу, он увидел трогательную картину: братание шеф-повара с ответственным чиновником.

Неторопливо мочась, Скиннер размышлял о коварной природе служебных романов. Вот ведь, думал он, с отвращением глядя в зеркало, сначала трахаешь девчонку, потом подсиживаешь ее, уводишь должность из-под носа… Затем он вспомнил Кибби и спросил себя вслух:

– А что я увожу у него?

Что у меня сейчас на душе? Кто я вообще такой? Интересно, одобрил бы отец такое поведение? Отец…

Вот де Фретэ – точно одобрил бы.

Интересная мысль…

Старый Сэнди, значит, был учителем толстяка… Хе, неудивительно, что он спился! Его, конечно, исключаем как инвалида. А вот сам де Фретэ – известный потаскун. Конечно, он не похож на поджарого загорелого старца моей мечты, зато пьет будь здоров и на отсутствие успеха не жалуется.

Выйдя из туалета, Скиннер с облегчением увидел, что де Фретэ испарился, оставив на столе бутылку шампанского «Кюве брют».

– Подарок нашего общего друга, – пояснил Фой, изогнув бровь. – В честь твоего повышения.

…натолкнуло меня на любопытную мысль, которую я в тот же день за обедом обсудил со своим редактором. Нашу беседу оживляли несколько бутылочек доброго шампанского «Крюг» 2000 года: мы отмечали успех моей книги «Кулинарные путешествия – мир глазами шеф-повара», продажи которой в Великобритании перевалили двухсоттысячный рубеж. Моя гипотеза, вдохновленная в немалой степени алкогольными парами, заключалась в следующем. С одной стороны, истинный сластолюбец, в силу своей природы и образа жизни – а отчасти и в силу полученного образования, – обладает весьма специфическими и ценными знаниями, которыми он не прочь поделиться. С другой стороны, каждый повар (а точнее, шеф-повар, каковыми являются мои друзья), по сути, не кто иной, как сластолюбец. Поэтому, когда речь заходит о вопросах любви, секса и отношений полов – а эти вопросы, я убежден, волнуют любого из нас, – каждый из моих коллег может послужить неоценимым кладезем полезных советов и поучительных историй.

Во второй раз де Фретэ вышел с бутылкой старого бургундского. Это было весьма кстати – шампанское давно закончилось, – и Скиннер, уже находившийся подшофе, сменил гнев на милость.

– Поздравляю с назначением, – церемонно произнес де Фретэ, растянув губы в хитрой оценивающей улыбке.

Скиннер пару секунд молча смотрел ему в глаза. В душе крутились вихри противоборствующих эмоций: близость грандиозного повара одновременно завораживала, пугала и вызывала отвращение.

Эта жирная сволочь – мой отец?!

– Спасибо, – ответил он в тон. – Весьма польщен.

– Не стоит благодарности. – Де Фретэ заносчиво вскинул подбородок. – Джентльмены, я должен вас покинуть. Улетаю в солнечную Испанию.

– На отдых? – спросил Фой.

– Увы! Снимать очередное шоу. Двадцать восьмого я вернусь – и в кругу друзей отпраздную день рождения. Приглашаю вас присоединиться.

Фой и Скиннер синхронно кивнули. Де Фретэ откланялся.

Может, он в юности был тощим, как и я? А потом постарел и раздулся?

Скиннеру хотелось задержать де Фретэ, расспросить его о таверне «Архангел», о Сэнди Каннингам-Блайте, об американском поваре, с которым он стажировался, а главное – о Беверли. Но вино уже шумело в голове, и на первый план, отодвинув остальные желания, выступила острая жажда праздника. А что, повод у него был! К тому же расплачивался теперь Кибби.

Этот фантастический расклад, конечно, долго не продлится. Рано или поздно все вернется в норму. Значит, надо пользоваться, пока есть возможность. Сейчас ты у меня попляшешь, крыса вонючая!

Фой заграбастал бутылку бургундского и лукаво подмигнул.

– Дэнни пас, наверное. Ты же у нас красного не пьешь?

Скиннер ухмыльнулся и протянул пустой бокал:

– Сегодня сделаем исключение.

В субботу утром Кен Рэдден постучал в дверь Кибби. Джойс отворила – и с тревогой посмотрела сперва на него, потом на стоящий у обочины микроавтобус, из окон которого выглядывали молодые радостные лица.

– Мистер Рэдден… Видите ли, Брайан…

Брайан Кибби появился в дверях: его глаза были налиты кровью, лицо опухло.

– Что, повеселился вчера? – спросил Кен, принюхиваясь к плывущим из дома запахам кухни и уборки.

– Да нет… я дома был… Не ходил никуда… – Сердце Кибби оборвалось при виде микроавтобуса. – Я… вирус подхватил. Мы у доктора вчера были.

Ну конечно! Поход в Гленши… Как я мог забыть?

– Да, были у доктора, – скорбно подтвердила Джойс.

– В общем… какая-то странная болезнь, простуда, – мямлил Кибби, с беспокойным отчаянием поглядывая на окна автобуса: шустрый Ангус Хетэрхил, разумеется, сидел рядом с Люси.

– Ну что ж! – энергично сказал Кен Рэдден. – Увидимся, когда поправишься.

О поправке, однако, речь пока не шла. На протяжении следующих трех недель Брайан Кибби только и делал, что болтался по разномастным больницам. Вертелась бесконечная карусель белых халатов, озабоченных лиц, мудреных анализов… Диагнозы ставились самые невообразимые: неизвестный вирус, болезнь Крона, редкая форма рака, метаболические расстройства, даже шизофрения. На самом деле медицина просто зашла в тупик.

И все-таки Кибби отказывался сдаваться. Он упорно посещал спортзал – превозмогая слабость, работал с гантелями, чтобы укрепить организм. Усилия не пропали даром: он начал заметно прибавлять в весе. Вначале это его воодушевило – прощай, ненавистная худоба!.. Увы, вскоре стало безнадежно очевидно, что масса прибывает не за счет мускулов, а за счет жира.

Кибби штудировал дневники отца не менее скрупулезно, чем это делала Джойс, хотя и не так открыто, – он по-прежнему не хотел, чтобы их прочла сестра. Кэролайн тем временем пила практически ежедневно, становясь от этого замкнутой и угрюмой, под стать абсолютно трезвому брату. Болезнь, однако, сделала Кибби эгоистом: он почти не интересовался поведением сестры.

В дверь постучали; Брайан с трудом поднялся и отпер замок – только чтобы увидеть спины двух убегающих со смехом мальчишек.

Вот же хулиганы…

Он вздохнул и вернулся к прерванному чтению. Дневники Кита Кибби, помимо признаний в любви, содержали педантичные разборы прочитанных книг. Для Брайана это было открытием: он понятия не имел об отцовском увлечении литературой. Наиболее пространных отзывов удостоились «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Луиса Стивенсона. Брайан между тем ни разу не видел отца читающим что-либо, кроме вечерней газеты. Видимо, в силу неясных причин Кит Кибби не хотел посвящать семью в эту часть своей жизни.

Брайан принялся было читать упомянутые в дневниках романы, однако не смог осилить ни одного: истории казались ему сухими и мрачными, навевали головную боль. Он вернулся к любимым видеоиграм, а спортзал забросил – слишком утомительно, да и бесполезно.

Однажды вечером Брайан сидел в кресле в гостиной, сипло дыша. Они с матерью смотрели сериал «Улица Коронации». Каждый хриплый вздох сына ножом вонзался в сердце Джойс. Она покосилась на него с усталым сочувствием:

– Ты ведь не стал бы от меня скрывать, что пьешь? А, сынок?

– Конечно не стал бы, ма! – простонал Брайан в отчаянии. – Я не пью, сколько можно повторять! Когда мне пить? Я целый день или на работе, или по больницам мотаюсь.

– Прости, сынок, – вздохнула Джойс. Ее беспокойство было объяснимо: она уже несколько раз замечала, что от дочери пахнет спиртным. – Я просто хотела… Ты всегда можешь мне довериться.

– Да, ма, я знаю, – мягко ответил Кибби. И после минутного молчания сказал: – Знаешь, эти американцы, которые к нам приходят… ну, миссионеры…

– Да, старейшина Клинтон и старейшина Эллен. Они из Техаса, от Новой церкви апостолов Христовых. Такие милые молодые люди! – Джойс улыбнулась. – Я им, правда, сразу заявила, что обратить меня не удастся.

– Им ведь запрещается пить, да? Ну и это… с девушками…

– Верно, они совсем не пьют! А про остальное даже речи нет… Пока не женятся, конечно, – вдохновенно сказала Джойс. Она полагала «Современную Библию» чушью, а ее авторов – еретиками и лжепророками, однако жесткий моральный кодекс последователей Новой церкви не мог не заслуживать уважения.

– Но они ведь молодые. Наверное, их одолевают… э-э… желания.

– Конечно, как и всех! – ответила Джойс. – Для этого нам и дается вера, сынок! Надо почаще ходить в церковь. Тогда будет легче бороться с соблазнами.

Брайану Кибби хотелось услышать совсем не это. Вскоре он столкнулся с новой дилеммой. Во время обеденного перерыва, сидя в кафетерии и ковыряя пресный салат, он уныло размышлял, что его все неудержимее тянет на сладкое и жирное. А живот между тем уже выплескивался через ремень.

– Не могу понять, от чего я так страшно растолстел! – воскликнул он с отчаянием.

Шеннон принялась его утешать: это временное явление, связано с возрастом, скоро пройдет… Кибби угрюмо кивал и с завистью поглядывал на стройного и подтянутого Дэнни Скиннера, с аппетитом поглощавшего обильный обед. Коварный злодей в последние дни вел себя чуть ли не дружелюбно, по крайней мере с виду.

– Просто несправедливо! – пробурчал Брайан. – Некоторые вон жрут как кони и пьют как рыбы, а ни грамма не толстеют.

– А у них метаболизм хороший, – осклабился Скиннер. И посмотрел, облизнувшись, на буфетную стойку. – Пожалуй, возьму еще кусочек глазированного пудинга. Такая вкуснятина!

18

Бар «У Рика»

Энн – это, конечно, хорошо. Но Маффи – было в ней что-то… Кибби, тяжело сопя, подцепил курсором свою иконку и затащил в амбар. Курам требовалось подсыпать зерна. Глаза чесались и горели, однако от экрана его было не оттащить: чем глубже он погружался в игру, тем тише и незаметнее делалась болезнь. Он даже боялся – до дрожи в желудке, – что его ненароком прервут. Впрочем, у этих страхов были и практические причины: Кибби хотелось побыть с Маффи наедине.

Надо осторожненько… Я ведь не на чердаке. Да еще миссионеры опять приперлись. Сидят внизу…

У него уже набралось внушительное стадо, и в банке на счету лежали деньжата. Самое время жениться. С Маффи он общался больше, чем с остальными девушками. Она у всех пользовалась популярностью, в интернете только о ней и говорили.

12.05.2004, 7:15

ХМ-1 Любовник

Статус: ветеран

Маффи лучше всех, мужики! Такая симпотная, классная! В первой игре я женился на Энн, потому что она мне дала фиолетовое сердечко. Но Маффи… Эх, лучше не заводите меня! Такая кисочка!

Впрочем, звучали и другие голоса, более критичные, призывающие поглядеть на обратную сторону медали.

12.05.2004, 7:52

Мастер Ниджицу

Статус: зарегистрированный пользователь

Мне Маффи не нравится. Слишком хвостом вертит. Назвала меня сексуальным – гадость какая!

Вот дурачок, не понимает… Маффи – прелесть! С ней так классно… Жаль, что это лишь игра… Она, конечно, куколка. Маленькая юная нежная япошка… Ее бы поцеловать взасос… а потом повалить и оттрахать… Показать глупышке, что такое англосаксонский член… Трахать до посинения… порвать ее маленькую японскую… сладенькую тугую… а-ах… чтобы на японских мужиков смотреть не могла… после того как англосаксонский толстый член… нет, нет! Остановись!.. о-о… Боже, прости меня! Боже, прости…

Кибби ожесточенно хлюпал, закусив губу… И вдруг грянул звонок, чуть не доведя его до инфаркта. Кто-то звонил в дверь. Воображение по инерции заложило фривольный финт.

Может, Люси пришла проведать?..

Джойс подбежала и отперла замок: на пороге стоял Джеральд. На прошлой неделе он уже звонил, справлялся о здоровье Брайана, якобы по дружбе. Джойс обрадовалась, что «Заводные походники» не забывают ее сына. Она провела гостя в дом и познакомила с белозубыми опрятными техасцами, которые при его появлении синхронно повернули стриженные бобриком головы. Затем мать отвела его наверх и прокричала:

– Брайан, к тебе пришли! Твои друзья-походники!

Кибби сперва обрадовался – вдруг и правда Люси? – а потом до смерти испугался, вспомнив о своем состоянии. Следующей мыслью было: Иэн. Но когда вслед за матерью в комнату вошел жирный Джеральд, Кибби стоило большого труда скрыть разочарование.

Массивный собрат по рюкзаку без церемоний плюхнулся в плетеное кресло и нейтральным тоном произнес:

– Привет, Брай. Как поживаешь?

Его свиные глазки сверкали нехорошим огоньком. Кибби мысленно вздохнул и приготовился к худшему.

– Здравствуй, Джед, – проблеял он тихонько.

Джойс шустро сходила вниз и вернулась с двумя стаканами апельсинового сока, стратегический запас которого регулярно пополнялся, с тех пор как в дом зачастили техасские миссионеры, большие любители полезных витаминизированных напитков. К соку прилагалась исполинская тарелка, до краев нагруженная шоколадками «Маквити» и фруктовыми пирожными. Пройдя через спальню на цыпочках, словно по минному полю, Джойс поставила поднос в изножье кровати. Алчный взгляд Джеральда живо проинспектировал содержимое тарелки, не упустив ни одной крошечки.

– Надеюсь, ты скоро поправишься, – сказал толстяк, ухватив фруктовое пирожное. – Такие походы пропускаешь!

Он облизнулся и принялся живописать, как они сходили в Гленши, как там было весело и круто, а главное, каким хватом показал себя Ангус Хетэрхил, который в автобусе только и делал, что тискал Люси – всю дорогу, туда и обратно.

– Эта парочка времени зря не теряет, – заключил он с улыбочкой садиста, наблюдая за реакцией бедного Брайана, который хлопал глазами в вялой прострации.

Джед… До чего же он… жирный…

Болезнь притупила чувства Кибби. Одной бедой больше – какая разница? Тарелка его несчастий была переполнена не хуже той, что стояла на подносе, хотя последняя стараниями прожорливого гостя уже заметно полегчала. Удары, сыпавшиеся один за другим, казались неизбежными, изможденная душа принимала их с тоскливой покорностью. Жирный… какой жирный… жирный боров…

– Так ты идешь с нами на Нетти-Бридж? – спросил Джеральд.

– Может, и пойду.

Жирная туша… Когда-нибудь я тебя убью. Просто убью. Спихну со скалы, как жабу. Плюх! Шмякнешься на камни, забрызгаешь все вокруг… Боже, прости меня! Дурные мысли, прости, Боже… Это все болезнь…

А жирный Джеральд, пережевывая упоительную вязкую смесь шоколада и бисквитов, смотрел на сидевшее перед ним квелое существо, и уровень глюкозы в крови поднимался, разгоняя хроническую депрессию, вызванную многолетней изнурительной диетой, и злорадный восторг долгожданного триумфа блистал в поросячьих очах, подсвечивая наступивший час расплаты – за бесчисленные подначки, за мелочные издевательства, которым подвергал его Кибби. Вот видишь, Брай, думал жирный Джеральд, никакой ты не крутой, не умный и не хороший; обычный неудачник и слабак, получивший по заслугам.

Наконец толстяк ушел, а вслед за ним откланялись миссионеры. Кибби услышал, как за ними хлопнула дверь, и нацелился было нырнуть обратно в «Харвест Мун», но тут на лестнице заскрипели шаги матери. Джойс вошла и решительно протянула ему тощенькую брошюру:

– Это тебе, сынок. Подарок от старейшины Эллена и старейшины Клинтона. Они сказали, что им это очень помогло.

Кибби дрожащей рукой принял подарок – и ошарашенно захлопал глазами. Брошюра называлась «Обуздай мастурбацию». Ниже мелкими буковками значилось: «Новая церковь апостолов Христовых. Отдел мирских вопросов».

– Ты обсуждала мои… мою… обсуждала мастурбацию – с незнакомцами?! С американцами?!

– Нет, конечно! Упаси бог! Я им не сказала, что это ты. Просто выдумала подростка-племянника, который постоянно себя… э-э… теребит. Прочти эту книжку, сынок! В ней масса добрых, практичных советов.

Кибби фыркнул и бросил брошюру на стол. Как только мать вышла за дверь, он схватил ее и начал жадно читать.

Дорогой друг! Ты знаешь, что наше тело – это храм Господень, который надо содержать в чистоте, дабы Дух Святой мог в нем обитать. Мастурбация – греховная привычка. Ее физические последствия, за исключением запущенных и оголтелых случаев, не являются опасными, но она изнуряет тебя духовно, вызывая стресс и угрызения совести. На почве мастурбации процветают скрытность и эгоизм. Предаваясь мастурбации, ты вхолостую расходуешь великий дар воспроизводства, извлекая греховную усладу из Божественного таинства, кое продлевает род людской и ведет нас к жизни вечной. Таким образом, ты злостно противишься Промыслу Божию и саботируешь Великий План, содержащийся в Священном Писании.

Не отчаивайся, друг! Выход есть. Многие подобные тебе грешники – как мужчины, так и женщины – успешно избавились от дьявольской привычки. Сможешь и ты, если проявишь волю. Первый шаг – это принять решение и бросить вызов мастурбации. Твердо решив покончить с богопротивным пороком, ты сразу отнимешь у искусителя половину его силы.

Важно понять, что РЕШЕНИЕ отличается от желания или надежды. Одного желания недостаточно. Ты должен твердо и недвусмысленно сказать себе: «Я обуздаю мастурбацию!» Приняв РЕШЕНИЕ, ты найдешь в себе силы изменить укоренившиеся привычки и побороть соблазны, подстерегающие на каждом шагу.

Ступив на путь борьбы, следуй предложенным ниже правилам и советам.

Правила и советы:

1. Никогда не дотрагивайся до интимных частей тела, если это не вызвано бытовой необходимостью – гигиеническими соображениями или отправлением естественных надобностей.

2. Избегай оставаться в одиночестве. Найди приличную компанию и проводи в ней свободное время.

3. Если кто-то из твоих друзей подвержен пороку мастурбации, РАЗОРВИ С НИМ ОТНОШЕНИЯ. Не надейся, что вместе вам будет легче победить грязную привычку. Это опасное заблуждение. Соблазн должен быть вырван из души с корнем, без остатка, и общество людей, страдающих тем же расстройством, будет лишь напоминать о грешных желаниях.

4. Принимая ванну или душ, не разглядывай себя в зеркале. Сократи процедуру до необходимого минимума: пять-шесть минут. Быстро вытрись, оденься и ПОКИНЬ ВАННУЮ КОМНАТУ. Перейди на кухню или в гостиную – туда, где находятся другие члены семьи.

5. Ложась спать, надевай закрытую пижаму, затрудняющую доступ к интимным частям тела.

6. Если, лежа в кровати, ты почувствовал, что желание стало непреодолимым, ВСТАНЬ, ПОЙДИ НА КУХНЮ И ПРИГОТОВЬ БУТЕРБРОД, даже если время ночное и ты не голоден. Не беспокойся о лишних килограммах: твоя цель – ОТВЛЕЧЬСЯ ОТ ГРЕШНЫХ МЫСЛЕЙ.

7. Никогда не читай порнографической или возбуждающей литературы.

8. Старайся думать о благочестивых предметах. Читай хорошие и мудрые книги, содержащие религиозные идеи, – например, Библию и Проповеди Братьев.

9. Чаще молись Господу – но не о преодолении дурной привычки, ибо это лишь напомнит о ней. Молись с чувством и осознанно и НИКОГДА НЕ НАЗЫВАЙ ИМЕНИ СВОЕГО СОБЛАЗНА, ДАЖЕ В БЛАГОЧЕСТИВЫХ БЕСЕДАХ С ДРУГИМИ. Любое упоминание о пороке помогает ему укорениться.

10. Интенсивно занимайся физкультурой.

11. Если желание станет нестерпимым, громко крикни: «ПРОЧЬ!» – и тут же прочти заранее приготовленный отрывок из Библии или спой псалом.

12. На небольшом листке картона нарисуй календарь. Всегда носи его с собой, но старайся никому не показывать. Те дни, когда соблазн одержал верх, закрашивай черным фломастером. Календарь послужит наглядной летописью твоей войны с пороком и заставит подумать дважды, прежде чем вычеркнуть из жизни очередной день.

13. Попробуй отпугнуть соблазн неприятными картинами. Представь, что лежишь в ванне, наполненной червями и мокрицами. Представь, что несколько мокриц заползли в рот.

14. Перед сном крепко сожми в руке благочестивый физический объект – например, Библию.

15. В особо запущенных случаях целесообразно привязать руку к спинке кровати, чтобы не мастурбировать в полусне.

16. Сохраняй оптимизм и бодрость духа. Сатана не дремлет – будь и ты настороже! Ты выиграешь эту битву, мы верим в тебя!

Две загорелые девушки в открытых летних платьях выбрались из такси, притормозившего на перекрестке с Лотиан-роуд. Дэнни Скиннер украдкой посматривал на них из другого такси, стоявшего напротив, у бара «Шекспир». Расплачиваясь с водителем, он заметил промельк белых трусиков под юбкой одной из девушек. На его лице расплылась донжуанская улыбка. Девушка смерила его быстрым взглядом и тоже улыбнулась.

Ух, какие девчонки! Обалдеть. Ну и райончик! Надо за ними… нет, нельзя. А было бы классно! Прогуляться по веселым местам. Сначала по Роуз-стрит, потом на Джордж-стрит. Конкурс красоты под открытым небом.

Впрочем, сегодня у него были дела поважнее.

Бар «У Рика» прославился на всю страну после хвалебной статьи в одном из гламурных журналов издательства «Конде Наст». Восторженно сюсюкающий автор окрестил его «самым остромодным и пафосным заведением Великобритании», не больше и не меньше. От этого удара бару так и не удалось оправиться: теперь его посещали преимущественно местные звезды футбола со своими поклонницами да представители шотландской прессы, обожающие блеск чужого успеха.

На сегодняшний вечер Алан де Фретэ ангажировал бар «У Рика» под праздничный фуршет в честь своего дня рождения. Дэнни Скиннер оказался единственным представителем городской администрации, удостоившимся высокой чести быть приглашенным на торжество, ибо его начальник Боб Фой отбыл на неделю в Альгарв поиграть в гольф.

Скиннер с нетерпением ждал этого вечера.

У нас с де Фретэ есть кое-что общее: мы оба инстинктивно ненавидим Кибби. Может, жирный повар действительно мой отец?

У Скиннера запрыгало сердце и загустела в жилах кровь, когда де Фретэ встретил его в дверях бара и энергично повлек внутрь. Ну точно мой папочка, думал он с веселым отвращением, направляясь вслед за именинником к стойке бара, где кучковались особо приближенные особы.

– Мистер Дэнни Скиннер! Департамент санитарно-эпидемиологического контроля! – театрально объявил де Фретэ.

Скиннер отрывисто склонил голову и крутанул глазами, приветствуя скопление вечерних платьев и костюмов.

– Спасибо за приглашение, Алан. Я как раз читаю вашу книгу.

– Ну и как, нравится? – оживился де Фретэ.

– Весьма, весьма! И знаете, что интересно? Я недавно встретил одного из ваших героев, старого Сэнди. Он до сих пор ходит в таверну «Архангел». Каждый вечер там пьет.

– Хм, вот как? – прохладно процедил де Фретэ. И добавил, слегка оттаяв: – Что говорить, отличный был повар. И человек интересный. Природное чутье имел, мог бы многого добиться… Ну, ты видел, во что он превратился. – Де Фретэ беспокойно стрельнул глазами по залу. – Сюда его не притащил, надеюсь?

– Да нет, что вы.

– Это хорошо. Я ему, видишь ли, многим обязан… И он никогда не упускает случая, чтобы напомнить. Увы, как ни печально, алкоголиков рано или поздно приходится вычеркивать из жизни. Иначе нельзя.

Скиннер почувствовал себя неловко под пристальным взглядом де Фретэ. Знает ли толстяк о его проблемах с алкоголем? «Вычеркивать из жизни»! Слишком просто у него получается.

Заметив смущение Скиннера, де Фретэ пояснил:

– Мне постоянно приходится с этим встречаться. Среди поваров пьянство – один из самых распространенных пороков.

Скиннер кивнул на бокал вина в руке у собеседника:

– Вас, я вижу, это не останавливает.

– Сейчас нет. А раньше останавливало. – Де Фретэ скупо улыбнулся. Лицо его было покрыто ровным загаром: то ли Испания, то ли солярий. – Было время, я тоже подсел на стакан. Пришлось на несколько лет завязать. Затем понял, что могу пить умеренно, без срывов. Дело было не в вине, как выяснилось. – Он ухмыльнулся и отхлебнул вина. – А в самовлюбленности. Алкоголь – всего лишь лекарство для самовлюбленных.

– Но постойте, каждый нормальный человек себя любит! – воскликнул Скиннер в волнении. – Вы же не хотите сказать… Я имею в виду, вы и сами отнюдь не страдаете от недостатка самоуважения!

– Э, дружище, это разные вещи! Не надо путать самовлюбленность и чувство собственного достоинства. – Де Фретэ покачал головой. – Знаешь, сколько вокруг надутых нарциссов, которые за всю жизнь ничего путного не сделали? – Он рассеянно обежал глазами шумный зал. – И наоборот, столько скромных, по-настоящему талантливых парней, отлично знающих себе цену… Мы привыкли сочувствовать пьянчуге печального образа, исполненному жалости к самому себе. А между тем веселый кутила и прожигатель жизни, считающий, что весь мир, кроме него, шагает не в ногу, заслуживают неменьшего сочувствия, ибо он, по сути, жертва того же недуга.

Скиннер задумчиво кивнул и минуту стоял молча. Затем встрепенулся и вспомнил о своей миссии:

– Вообще-то, в вашей книге мне больше всего понравились места, где раскрывается тема сисек.

Де Фретэ от души рассмеялся и выгнул бровь, ожидая продолжения.

– То, как вы описываете таверну «Архангел»… Сразу видно: веселое было место. Энтони Бурден рассказал нам про Америку, про то, как панк-культура повлияла на тамошние кулинарные традиции. Но про Англию – вы первый. Помните Бев Скиннер? Она там официанткой работала… Моя мать, – добавил он.

Де Фретэ улыбнулся и кивнул, однако в подробности вдаваться не спешил. Скиннер подумал, что существовавшая между этими людьми эмоциональная связь, если она и была, уже давно истончилась и исчезла. На лице повара не отразилось ни враждебности, ни симпатии.

– Да, это имя я запомнил. Девчонка ошивалась с музыкантами, с группой Old Boys. Неплохо играли ребята. Но так и не вышли на уровень, которого заслуживали.

– Точно. Вокалиста звали Уэс Пилтон. У него голос был неплохой. – В детстве Скиннер наслушался Old Boys: Беверли часто крутила их записи.

– Как поживает твоя мать?

– О, замечательно! По-прежнему верна панк-року. Уверена, что после него музыка умерла.

– А мне панк-рок быстро надоел. Несколько месяцев можно послушать, пока есть чувство новизны, а потом… Если продолжаешь – значит у тебя проблемы с головой. – Де Фретэ спохватился, видимо осознав, что Беверли до сих пор убежденная поклонница панк-рока. – В общем, передавай ей привет. Веселые были времена.

– А она никогда… э-э… ну, вы с ней – ни разу? – Скиннер попытался вложить в улыбку всю доброжелательность, на которую был способен, хотя в груди медленно разгорался уголек.

– На что это вы намекаете, мистер Скиннер? – Де Фретэ игриво завел глаза.

– Ну, у вас определенная репутация… Да и в книге много чего написано. Вот я и подумал… – Скиннер подмигнул.

– Положа руку на сердце – никогда! – ответил де Фретэ убежденно и, насколько можно было судить, искренне. – Хотя я, помнится, был отнюдь не прочь. Твоя мать даже со всей этой дикой косметикой и панковскими шмотками смотрелась очень ничего. Но у нее был парнишка, на других она внимания не обращала. Вся история была окутана некой тайной. Помню, парнишка тоже был поваром. А кто именно – не знаю. Скорее всего, Грег Томлин, американец. Приятель мой. Любимец начальства, любимец девочек, любимец фортуны! – Де Фретэ усмехнулся, пристально посмотрел на Скиннера и добавил: – Но твоя мать была однолюбкой, это факт. Все время только с одним парнем… А ты, я вижу, не такой.

– Я что угодно попробую. Один раз. – Скиннер хмыкнул. – А если понравится, то и не один.

– Вот это по-нашему! – воскликнул де Фретэ и, оглядевшись, прошептал: – Мы после ресторана кое-куда поедем, узким кружком. Экзотическое местечко, без лишних условностей. Ты как?

– Да легко! – с воодушевлением ответил Скиннер. – Свистните, когда будете отчаливать.

Черт его знает, куда он меня потащит… Но какая разница! За все платит Кибби.

Саранча в вечерних туалетах в два счета подмела бесплатные закуски и напитки. Было ясно, что вряд ли кто останется догуливать за свои деньги.

Женщина средних лет с искусственным мехом на плечах воздела руки к небу:

– Алан, вы мой гений! Ваша книга просто чудо! Я испытала рецепт со спаржей на своем Конраде – это лучше любой виагры. Я так вам благодарна! Вы тронули меня до глубины души. Надеюсь, тронете еще глубже.

– Вы же знаете, мадам: я всегда к вашим услугам! – Де Фретэ склонился и расцеловал даму в обе щеки.

Скиннера подобные разговоры начали утомлять. Окружающие заметили это и перестали обращать на него внимание. Скиннер платил им той же монетой. В одном, правда, он был с ними заодно – его неприятно будоражил тот факт, что закончилась бесплатная выпивка. Вскоре де Фретэ ему подмигнул, и они двинулись к выходу. На улице ждали два таксомотора. В первую машину, кроме Скиннера и де Фретэ, залезли еще двое мужчин и одна женщина. Один из незнакомцев был щуплым азиатом в богатом замшевом пиджаке. Женщина, которой на вид было хорошо за тридцать, щеголяла в чем-то черном от Прада.

Штукатурки многовато, но для своих лет очень даже ничего.

Расклад, правда, кривой: четверо мужиков на одну старуху. В очереди, что ли, стоять?

Второй незнакомец кольнул Скиннера пристальным взглядом. У него были угольно-черные волосы, костлявые скулы и неестественно выкаченные глаза, что вкупе с тонкими поджатыми губами придавало ему вид хронического скандалиста. Такси неслось по булыжным улицам ночного Нью-тауна. Пучеглазый говорил с де Фретэ о кулинарии.

– Я не ставлю под сомнение ваш авторитет, упаси бог! Но согласитесь, французы…

– Ваши французы все переперли у древних греков и римлян! – перебил де Фретэ. – Запомните, дружище, существует три источника: китайская кухня, греческая и римская. Остальное – более поздние производные. Греки и римляне дали начало западным кулинарным традициям. Все эти пиршества, игрища, оргии… Смысл в том, что каждое чувственное наслаждение должно быть тщательно изучено. – Он повернулся и подмигнул Скиннеру, который беспокойно ерзал в уголке.

Отпустив такси, они подошли к неприметному подъезду. Де Фретэ нажал кнопку домофона и каркнул свое имя. Дверь открылась, на пороге стоял высокий тип – дочерна загорелый, с карими глазами и короткой волнистой стрижкой. Его виски были тронуты сединой.

– Алан! Роджер! И новых друзей привели, – замурлыкал он, смерив Скиннера взглядом.

– Грейми, рад тебя видеть! – расплылся де Фретэ. – Ты ведь знаком с Ануаром? – Он указал на азиата.

Тот шагнул вперед и обменялся с Грейми рукопожатием.

– Это Кларисса, а это Дэнни.

Грейми чмокнул женщину в щеку, затем повернулся и энергично пожал Скиннеру руку. В его глазах светились холодные хищные огни, гибкие пальцы были налиты нешуточной силой. Он был уже немолод, но, несмотря на возраст, пребывал, по-видимому, в отличной физической форме. Скиннер почувствовал себя неуютно и отчего-то подумал о Кибби.

Де Фретэ и Грейми провели гостей в просторный зал. Белые крашеные стены, высокие потолки, лепные карнизы, огромный мраморный камин, вычурные бронзовые канделябры. В центре стоял длинный дубовый стол с пестрой снедью: копченой рыбой, рубленой курятиной, итальянскими закусками и салатами. Скиннер с интересом отметил устриц, лежащих на серебряном блюде в ледяной крошке, – этой экзотики он еще не пробовал. Еще более любопытными казались внушительные батареи шампанского, частью уже разлитого в бокалы. Помимо стола, в зале находился исполинских размеров матрас, застеленный лиловой простыней, а также несколько низких кушеток и шезлонгов.

– Дамы и господа, прошу: у нас самообслуживание, – прогремел гулкий бас де Фретэ.

Гости не заставили себя упрашивать и ринулись к столу. Скиннер подхватил крупную устрицу и употребил ее, следуя инструкции де Фретэ. Слизистый комочек скользнул по пищеводу.

– Это почти как… в общем, вкусно! – комментировал он задумчиво.

– Ничего не напоминает? – игриво проворковал де Фретэ.

Скиннер неуверенно улыбнулся и перевел разговор на американского повара:

– Этот парень, которого вы упомянули. Который придумал шоколадный десерт. Где он сейчас?

– Грег? Он в живет в Сан-Франциско. Шеф-повар одного из лучших ресторанов. Увы, еще один пример несчастного, который, подобно твоему покорному слуге, продал душу телевидению и книгоиздателям.

Скиннер осмелел от выпитого и приготовился любой ценой выпытать у де Фретэ подробности про Грега Томлина, но тут подскочил Грейми с подносом:

– L’escargots?

– Улитками не интересуюсь. – Скиннер сморщил нос.

– Напрасно! – ледяным тоном произнес Грейми.

Пожав плечами, Скиннер проткнул вилкой одну из улиток и щедро окунул ее в чесночный соус. С виду улитка напоминала гриб. Да и на вкус почти не отличалась.

Между тем прибыло второе такси, и в зале появились новые люди: двое молодых людей, а с ними три девушки, которых не было в баре «У Рика». Проститутки, подумал Скиннер.

– Мистер Скиннер! Как вы относитесь к национальному вопросу? – с легким шотландским акцентом поинтересовался Роджер.

– Нам, шотландцам, от Соединенного Королевства только польза, – ответил Скиннер, рассудив, что роскошный салон в центре Нью-тауна наверняка окажется бастионом унионистов. – Мы плачемся перед мировым сообществом, что до сих пор ходим в колониях Британской империи. А сами всю дорогу только и делали, что поддерживали ее, помогали насаждать такие прелести, как рабство, расизм и ку-клукс-клан.

– Думаю, вы слишком упрощаете, – фыркнула Кларисса и резко отвернулась.

Грейми, увивавшийся поблизости, сухо улыбнулся:

– Здесь такие взгляды поддержки не найдут.

Скиннеру вдруг захотелось поговорить с проститутками – узнать, как они смотрят на национальный вопрос. Он попытался встретиться глазами с самой симпатичной, одетой в голубую обтягивающую блузку, но девушка была занята: ее руку настойчиво ласкал один из юношей.

– Сколько вам лет, мистер Скиннер? – поинтересовался Роджер.

– Двадцать пять. – Скиннер накинул пару лет, чтобы избежать нравоучительной проповеди.

– Хм-м… – с сомнением протянул Роджер.

Кларисса вновь повернулась и заговорила, обращаясь исключительно к Роджеру:

– Вы читали статью Грегора в последнем выпуске «Современной Эдины»? Он там дает достойную отповедь некоторым любителям обобщений, – она кольнула Скиннера взглядом, – которые болтают, не зная фактов.

– Срезали! – Скиннер поднял руки и отошел поближе к шампанскому, поминая выражение «кто платит, тот и заказывает музыку».

По предложению де Фретэ все переместились на кушетки. Грейми подрулил к Скиннеру и ловко подлил ему в шампанское светло-голубой жидкости из прозрачной бутылки.

– Вы у нас впервые, – улыбнулся он. – Это поможет расслабиться.

В глазах у него по-прежнему сверкали ледышки.

Поколебавшись не более секунды, Скиннер поднес бокал к губам и отхлебнул. На цвет и вкус шампанское не изменилось, даже пузырьки бежали как обычно.

Кибби! Слава яйцам, что ты есть!

Напиток его и вправду расслабил: руки-ноги отяжелели и разбухли. Скиннер благодушно позволил Роджеру и Грейми снять с себя куртку. Налетела легкая тошнота, потом столь же легкое чувство голода… потом реальность расплавилась, и Скиннер вяло свалился с подушки на пол, успев подумать, что, должно быть, Роджер его толкнул.

В груди что-то давит. Трудно дышать. Легкие будто отмерзли. Кто это рассказывал, что у дедушки было железное легкое?.. У меня легкие из железа. Надо, наверное, кричать, звать на помощь, брыкаться. Но что-то мудрое и доброе шепчет: не бойся, пустое, чему быть, того не миновать… Хорошо бы вот так умереть – спокойно, мудро, без страха…

Скиннер не сопротивлялся, хотя мог бы, если бы захотел. Ему расстегнули ремень, стянули брюки, трусы. Рывком раздвинули ноги – безвольные, как мертвое мясо. В лицо уперся пыльный ворс ковра, еще пуще затруднив дыхание. Скиннер скосил глаза и увидел ниточку света под далекой дверью. Навалилась мягкая тяжесть. В анус вломилось нечто твердое, горячее – и начало ерзать. Кто-то вошел в него. Наверное, Грейми. Или Роджер. Кто-то из них. Над ухом скрежетали зубы, словно лежащему на нем человеку было больно. Словно ему тоже вломили в зад. Наверное, так оно и было. Горячая боль втиснулась глубже, раздирая тело пополам, травмируя внутренности – даже сквозь подушку наркотика. Сверху долетали ожесточенные ругательства:

– Грязный сучонок, северный брит! Вот тебе! Н-на! В твое вонючее англоебучее дупло! Тупая крыса, щенок! Британский прихвостень!

Замутненному сознанию эти лютые крики казались добрыми и успокаивающими, как мамина колыбельная.

Первый насильник отстрелялся, его сменил второй. Скиннер с трудом различал в розовом мареве, что рядом корячится обнаженный Ануар, принимая сзади грузного незнакомца, очевидно пришедшего позже. Де Фретэ стоял на коленях перед Клариссой, засунув голову ей под юбку, и старательно вылизывал у нее между ног, а она кривила губы и смотрела на Скиннера с пристальным презрением. Две проститутки, раздевшись, ласкали друг друга на лиловом матрасе под аккомпанемент одобрительных мужских голосов, которые делались то тише, то громче, как далекие радиостанции на пустынном шоссе.

Потом наступило забытье.

Очнулся Скиннер один, в той же комнате. Натянув штаны и обувшись, он тихо выскользнул за дверь. Каждый шаг отдавался внутри нестерпимым жжением, от жопы до кишок. Скиннер чуть не кричал от боли, по щекам бежали слезы. Доковыляв до дому, он осторожно потрогал растерзанный анус: палец окрасился кровью.

Скиннер чувствовал себя наивным дурачком, которого облапошили, трахнули и бросили. На душе было темно. Он вспомнил о мистическом заклятии. Поможет ли сон? Забравшись под одеяло, он скорчился и затих, подрагивая от боли, в ожидании целительной волны. И волна накатила, утащив его в пучину.

Проснулся он свежим и бодреньким. Анус больше не болел. Ощупывание не выявило следов крови – ни свежей, ни засохшей. Как будто ничего не случилось.

Как будто это случилось с кем-то другим.

Она никогда не отличалась крепким здоровьем: нервозная, склонная к простуде женщина с зеленоватым оттенком лица. От резких запахов ее тошнило, а общественные туалеты вызывали брезгливый ужас. Покорствуя судьбе, Джойс Кибби, казалось, болела за компанию – сперва с мужем, потом с сыном. Ее прическа всегда выглядела дурно: сколько бы раз в неделю она ни мыла голову, волосы были либо сальными, либо сухими и ломкими.

Джойс знала, что Кит до встречи с ней крепко пил. Через Общество анонимных алкоголиков он вышел на Церковь, а через Церковь – на будущую жену. Позже, когда он смертельно заболел, Джойс решила, что виноваты годы безудержного пьянства, ослабившие организм. Теперь, когда ее сын начал выказывать похожие симптомы, она поняла, что поспешила с оценками.

Джойс любила сына и дочь яростно, самозабвенно и заполошно, однако не могла не сознавать, что теперь, в отсутствие Кита, компенсировавшего ее кудахтанье своим спокойствием, детям тяжелее будет сносить ее суетливую любовь. Она отчаянно боролась с инстинктивным желанием переложить на их плечи собственные страхи и слабости. Брайан и Кэролайн унаследовали отцовскую силу не поровну: сестре досталась бо́льшая часть, и Джойс с особым трепетом старалась оградить этот ценный дар от своей излишней мягкости. Увы, дело осложнялось тем, что дочь уже несколько раз возвращалась домой под утро, от нее крепко пахло спиртным, и мать не знала, как реагировать. Она решила выждать момент и провести воспитательную беседу и даже завязала на память мысленный узелок, который, впрочем, безнадежно затерялся в хаосе ее скорбящего ума, подобно прочим узелкам, галочкам и закладкам.

Главной движущей силой Джойс был страх. Она выросла в Льюисе, под свинцовой пятой пресвитерианской Свободной церкви, и слово «богобоязненный» понимала буквально. Ее Господь был безжалостен и грозен: получив очередной удар судьбы, Джойс прежде всего пыталась понять, чем Его прогневила. Вину за болезнь Брайана она привычно взяла на себя, поскольку больше винить было некого. В ее сердце созрела горькая уверенность, что сюсюканья и чрезмерная забота ослабили иммунную систему сына. Выход был один: молиться, молиться и еще раз молиться. И разумеется, следовать советам докторов.

От последних, правда, толку не было – ни один эскулап не мог предложить вразумительного курса лечения. Медицина с достоверностью установила лишь одно: Брайан, говоря простым языком, гнил заживо. Его внутренние органы медленно и неуклонно умирали: сердце, печень, почки, селезенка, легкие, кишечник, трахея, мочевой пузырь, нервная система – все приходило в упадок, а причина по-прежнему была неясна.

Дружба между Джойс и техасскими миссионерами старейшиной Элленом и старейшиной Клинтоном (она так и не смогла привыкнуть так обращаться к молодым людям) несколько охладела. Юноши стали реже наведываться в гости, несмотря на обильные обеды, которыми она их всякий раз потчевала. Их смущали агитки Свободной церкви, которые Джойс пыталась им всучить, – там говорилось, что «Современная Библия» полная ересь, а ее носители – лжепророки. Они приехали из Техаса, чтобы обращать других, а быть обращенными в их планы не входило.

Укрывшись в своей комнате, Брайан Кибби пытался следовать рекомендациям памфлета «Обуздай мастурбацию». Он с головой погрузился в «Харвест Мун», чтобы не думать о Люси, однако в поселке ему повстречалась Маффи – и рот разом пересох.

Она всего лишь картинка… электронный образ… это просто игра…

Джойс не спалось; она пошла на кухню, чтобы приготовить на завтра еду. Возясь с фирменным шотландским бульоном и размышляя о благочестивых предметах, она внезапно услыхала крик и грохот. У Брайана Кибби случился приступ. Устояв перед чарами Маффи, он спокойно проходил игру – занимался починкой подгнившего забора, убирал урожай, – как вдруг сознание помутилось. Реальность поплыла, окружающие предметы исказили очертания, а внутри, в самом кишечнике, вспыхнула жгучая крутящая боль. Он закричал и упал со стула: нестерпимая ломота в заднем проходе раздирала его пополам, причиняя жуткие страдания.

19

«Придурки из Хаззарда»

Утро выдалось теплым и солнечным, хотя с Северного моря тянуло свежим ветерком. Скиннер вприпрыжку взбирался по Лит-уок, улыбаясь каждому встречному, знакомому и незнакомому. В сердце пела тихая радость. Войдя в офис, он увидел Кибби, скорбно стоящего у стены, и радость запела громче.

А вот его песенка, похоже, спета.

– Привет, Брай! – осклабился Скиннер. – Хочешь, разберем твои отчеты? – Он подвинул пластиковый стул. – Присаживайся!

Кибби неуклюже приблизился, однако остался стоять.

Скиннер кивнул в сторону стула:

– В чем дело, Брай? Легкий оттенок голубизны?

– Пфф! Ну… знаешь…

– Нашел приключения на свою шаловливую попку?

– Отсссстань! – прошипел Кибби и порскнул в туалет.

Скиннер пожал плечами и раскрыл папку с отчетами. Задумчиво повернувшись к Шеннон, он спросил:

– Думаешь, Брайан гомик?

– Просто робкий мальчик. Перестань его цеплять! – зло ответила Шеннон. Их пустая связь все сильнее ее тяготила. В последнее время Скиннера интересовал лишь секс. И, судя по слухам, не только с ней.

– Ха, еще хуже! Дожить в Эдинбурге до двадцати одного года – и остаться мальчиком! Да здесь люди теряют невинность быстрее, чем в любом другом западном городе! Не считая Сан-Франциско.

– Да? И статистика существует?

– Статистика существует на все! – заявил Скиннер, ковыряя ногтем в зубах.

Он чувствовал волну исходящего от Шеннон желания и думал, что сегодня они, скорее всего, опять будут трахаться. Она тоже это знала – и смотрела на Скиннера с усталым отчаянием: простая формула «дружба плюс секс» уже здорово ее утомила.

Он смотрит на меня словно…

Шеннон поморщилась.

Он сильно изменился за последнее время…

Скиннер вел себя как опьяненный властью. Может, сыграло роль продвижение по службе? Окружавшая его аура всемогущества одновременно отталкивала и притягивала Шеннон. Но чувство отвращения и страха все же пересиливало.

– Что? – спросил Скиннер в ответ на ее долгий взгляд.

Шеннон вскочила и выбежала в коридор.

Бабы странные существа.

Упиваясь властью над Кибби, Скиннер не переставал тревожиться о собственной судьбе. Приходилось признать, что он попал в зависимость от своего врага. Таинственное заклятие связало двух людей, переплело их жизни, и Скиннер чувствовал, что это мешает ему исполнить свое предназначение.

Он постоянно думал: каково это – жить в Калифорнии? В благодатном Сан-Франциско, где никогда не бывает холодно, где погода всегда умеренная и температура круглый год держится в интервале от 15 до 25 градусов тепла… Слова из книги де Фретэ огнем шумели в его ушах: «Грег Томлин – любимец начальства, любимец девушек, любимец фортуны». Грег Томлин жил в Сан-Франциско. Возможно ли это – чтобы американский повар был его отцом? Скиннер думал о той симпатии, что он всегда испытывал к США. Земля свободных, где на твой акцент никто не обращает внимания. Конечно, Америка окружала его с детства: телевизор, гамбургеры… культурный империализм. Однако у его знакомых это вызывало не любовь, а ненависть. Америку нельзя было не презирать – за ее самоуверенную тупость, за бесстыжую прямоту… Грег Томлин. Каков он с виду? Высокий, поджарый, загорелый? Окруженный любящей семьей? Готовый прижать блудного сына к своей надежной груди?

Буду ли я его презирать? Будем ли мы все время ругаться?

Дэнни Скиннер провальсировал в туалет и энергично помочился. Намыливая руки, он мурлыкал под нос песенку Роберта Келли:

Завтра выходные, крошка,

Оттянусь по полной с то-бо-ой…

Давай-ка, крошка, – бип-пип,

Давай-ка, крошка, – пуп-пуп.

Он отлично знал, кто затаился в запертой кабинке.

Брайан Кибби сидел на унитазе, стараясь не дышать, морщась от режущей боли. Жесткое сиденье травмировало истерзанный зад. Пока в туалете никого не было, он изо всех сил боролся с диким желанием помусолить член, но тут вошел Скиннер и своими песенками невольно помог обуздать мастурбацию. Теперь к боли в заду прибавились угрызения совести, и Кибби почувствовал себя совсем худо.

Господи, помоги мне, укрепи, дай силы…

Скиннер улыбнулся закрытой кабинке. Снаружи в матовое стекло ударила мокрая дробь: начался дождь. Да, хорошо бы очутиться в Сан-Франциско, подумал Скиннер.

Хорошо бы очутиться в Эдинбурге! Фотографии оживляют память. Эдинбург… что за город! Там всегда правильная погода – так и тянет пойти в бар. А здесь?! Проклятые сезонные ветры опять все испортили, подняли температуру до сорока градусов. В южной Калифорнии они особенно свирепы. Интересно, что думают праворадикальные мракобесы, когда горят их дома? Наверное, считают, что настал Судный день и Бог наказывает тех, кто голосовал за Арнольда. Все правильно: христиан стало как грязи, а львов поистребили; приходится прибегать к огню.

Нет, такая погода решительно не для кухни! Сейчас бы на пляж – и загорать целый день. Но шиш! Едва отвернешься, как этот предательский поваренок, обиженная примадонна, норовит поставить свое клеймо на твое ризотто с креветками. А сегодня вообще надо явиться спозаранку, потому что сантехник будет прочищать раковину.

Я еще раз проглядываю старые шотландские фотографии, что нашел на днях (точнее, Паоло их нашел, копаясь в своем барахле). Год, наверное, 79-й или 80-й. Ее знаменитая прическа – почему она тогда казалась вызывающей? Ее улыбочка… А рядом этот гусь в позорном комбинезоне. И Алан – в рыхловатой фигуре уже видна злорадная усмешка пробудившегося гена ожирения. У него сейчас, я слышал, все на мази. Идеальный пример: из грязи в князи. Интересно, как остальные устроились?

Да, времена здорово изменились. Старые фотографии всегда нагоняют меланхолию. Я прячу их в конверт и кладу на столик в прихожей. Выхожу на улицу, спускаюсь с крыльца. Принимаю решение: до работы добраться пешком.

И вот я шагаю по улице Кастро, через это забавное гетто, где после Второй мировой осели молодые демобилизовавшиеся фермеры. Отведав на войне тугую сладость мужской жопы, они уже не хотели возвращаться назад, на унылый Средний Запад: перспектива жениться на свинорылой рожающей машине и до гробовой доски сидеть на сексуальной диете их не очень привлекала. Демобилизация, воссоединение с семьей – для нас этот рубеж, наоборот, стал мобилизацией и точкой отрыва. Впервые в истории мы основали настоящий городок мальчиков.

Старый бар пытается меня завлечь, но я не поддаюсь, сворачиваю на Филмор, затем на улицу Хайт. Мое воображение по сей день потрясает величие этого города, поднявшегося сперва на золоте, а потом на микропроцессорах. И зачем я не зашел в старый бар? Несколько лет назад обязательно заглянул бы в сумрачную прохладу, опрокинул кружечку, послушал сплетни.

Может, это оттого, что сегодняшняя улица Кастро, с ее нарочито голубыми сантехниками, автомеханиками и мясниками, кажется мне удручающе фальшивой и поверхностной. Еще один аспект глупой одержимости нашего общества вопросами половой ориентации. Неужели мы, гомосексуалисты, изменили мир к худшему? Ах, если бы мы только понимали, борясь за свои права, что процесс починки раковины никак не связан с ориентацией сантехника! Категорически не связан. Абсолютно асексуальный процесс.

Я прихожу в ресторан. Копающийся в раковине юный сантехник идеально иллюстрирует мою мысль: его имперсонация стереотипного гомика столь совершенна, что он похож на андроида из фильма «Я, робот».

– И что же вы туда кидаете, мистер Томлин? – жеманно вопрошает он, выпрямляясь и стряхивая со спецовки комья гнилых отбросов.

– Это кухня, зай! – отвечаю я.

Потому что это действительно кухня. Не пляж, не курорт, а сраная вонючая кухня.

По безупречно стерильной кухне, охая, чихая, пердя и делая пометки в блокноте, бродил с инспекцией бедный Брайан Кибби. Его упоение собственным ничтожеством было так велико, что он даже не задумывался о реакции окружающих. Шеф-повар ресторана «Рю Сен-Лазар» Морис Легран с возмущением смотрел на смрадное растрепанное существо, пришедшее инспектировать его ресторан. Чистейшее издевательство! Хватило же у них наглости!..

Морис Легран сразу после инспекции позвонил Бобу Фою. Тот немедля вызвал Кибби на ковер – и попросил Дэнни Скиннера присутствовать при разговоре.

Дэнни Скиннер, развалясь на стуле, с наслаждением любовался жалким видом Кибби, стыдливо вошедшего в кабинет.

– Садись! – рявкнул Фой и пустил по столу листок бумаги; Кибби начал читать, рука его плясала. – Что это, по-твоему, Брайан?

– Я… я… – забуксовал Кибби.

– Это жалоба нашего клиента Мориса Леграна. Он называет тебя неряхой, ходячим позором. – Фой изогнул бровь. – Думаешь, у нас есть основания для тревоги? – Он презрительно оглядел изможденного работника и сам себе ответил: – Я думаю, что есть.

Кибби хотел было заговорить, но в уме что-то коротнуло: он словно впервые заметил жирные пятна на своей рубахе и мятые синие брюки, которые были ему решительно малы.

Что со мной происходит?

– Послушай, – спросил Скиннер мягко, – ты в порядке?

– Это только… моя болезнь, ну…

– Может, в семье неприятности?

– Нет! Я просто нездоров, никак не поправлюсь… Я…

Кибби замялся. Фой и Скиннер уже избавились от старого Дуги Винчестера, Скиннерова дружка. Вполне могли избавиться и от него.

– Тебе придется взять себя в руки, Брайан, – сказал Фой со сдерживаемой яростью. – И чем скорее, тем лучше. Ты бросаешь тень на весь отдел, а мы это терпеть не намерены.

– Я… я…

– Тебе все ясно?

Ощущение несправедливости происходящего придало Кибби сил. Он поднял глаза, посмотрел Фою в лицо и внятно ответил:

– Абсолютно.

Я подвожу коллег. Не справляюсь с работой. Надо быть внимательнее. Это болезнь виновата…

– Вот и отлично, – ледяным тоном подытожил Фой.

Кибби перевел взгляд на Скиннера, который, как ему показалось, наблюдал за Фоем с некоторой брезгливостью. Скиннер улыбнулся:

– Считай, что мы дали тебе дружеский совет, Брайан. Разговор неофициальный, сугубо между нами.

У Кибби на глазах выступили слезы: он внезапно ощутил извращенное чувство благодарности, которое возмутило его до глубины души – и одновременно едва не побудило броситься Дэнни Скиннеру на грудь с мольбой о помощи.

– С-спасибо…

Простившись с начальством, Кибби торопливо бежал в свое привычное убежище, то есть в туалет.

Что такое сегодняшний Кибби? Он прирожденная жертва. И разве мы виноваты, что обеспечиваем жертву тем, чего она жаждет больше всего на свете: гонениями, а еще лучше – мучениями? Если не обеспечим мы, за нас это сделает судьба. А она никогда не ошибается. Исключения можно пересчитать по пальцам искалеченной руки.

Де Фретэ и мать: эти двое наверняка знают правду. Но я и без них почти уверен, что судьба определила мне в отцы Грега Томлина. Всю жизнь мне казалось, что моя истинная родина где-то далеко. Теперь я верю, что это Калифорния.

Что меня здесь удерживает? Отношения с Шеннон заехали в тупик. Вчера это было похоже скорее на драку, чем на секс. Сперва целовались у меня на кушетке – грубо, агрессивно, – а затем она приказала мне раздеться, чуть не криком. И начала сосать мой член – кусая его, скобля зубами, чертовски больно. Я схватил ее за волосы: не приблизить, а, наоборот, оттащить. Ее глаза сузились и злобно сверкнули. Рванув, я разодрал ей блузку, пуговицы стрельнули в стену. Я решил: ну что ж, девчонка хочет грубого секса, – и начал мять ей грудь. Она скривилась и тяпнула меня за губу – до крови, до металлического привкуса во рту. Я стащил с нее джинсы и трусики, с размаху всадил ей пальцы во влагалище. Она в ответ ухватила мой член и принялась дрочить, царапая ногтями, гоняя кожу взад-вперед с такой силой, что казалось, уздечка вот-вот порвется. Из соображений самозащиты я заломил ей руку за спину, взгромоздился сверху и начал остервенело ебать – член зудел, как кипятком ошпаренный. Она обхватила меня свободной рукой за шею, впечаталась лбом в лицо и терлась, рыча, чуть не ломая переносицу, так что у меня слезы потекли по щекам. Я долбил ее яростно и жестко. Мои пальцы вцепились ей в сосок: мучили его, крутили, у меня аж ногти побелели. Она вдруг царапнула мне спину, ударила по ребрам и звериным движением выскользнула из-под меня. Приказала перевернуться, уселась верхом и давай орать:

– Я СВЕРХУ! Я СВЕРХУ, СКИННЕР, СУКА! ТЫ ПОНЯЛ, БЛЯДЬ?! Я СВЕРХУ!

И вот уже она меня трахает как исступленная – вернее, саму себя вгоняет в горький оргазм… А кончив, просто отлипает от меня, словно изолента, и мне ничего не остается, как додрачивать самому. Сперма стреляет в потолок, брызги попадают ей на ляжку – она их смахивает и с брезгливой гримасой вытирает руку о покрывало. А потом одевается и молча уходит – вот что самое страшное! И на следующий день в столовой мы ведем себя так, будто ничего не случилось.

А я украдкой поглядываю на Кибби, отмечая свежие царапины и следы укусов.

Все у нас с Шеннон наперекосяк. Мы больше не друзья. Всякий раз, когда она заходит в комнату, я вспоминаю песню Dandy Warhols:

Когда-то давно

Дружили с тобой,

Теперь о тебе перестал вспоминать.

Случится опять

Открытку послать —

Короткой и вежливой будет она.

Ла-ла-ла, ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла…

Сейчас Шеннон надулась и молчит. Мы сидим в загнивающей литской питейной «Виноград». Отделка здесь как в аэровокзалальном буфете – для пассажиров невысокого полета. Изобилие хрома и стекла, полированные деревянные столы. Стулья и пол весьма потрепаны, а в воздухе синева от табачного дыма. Паршивые одежды посетителей – по последнему писку трущобной моды Джанкшн-стрит – говорят об уровне заведения красноречивее цен, написанных мелком на черных дощечках: слабенький лагер – фунт сорок девять за кружку, «Стелла Артуа» – фунт девяносто. Я дую «Джек Дэниэлс» и запиваю сидром «Балмерз». Шеннон сидит рядом и хмуро налегает на виски «Бушмилл». Чтобы ее развеселить, я записываюсь в очередь на караоке. К стойке приближается знакомая фигура – будь я проклят, если это не старый приятель Десси Кингхорн! Я церемонно киваю. Гондон отвечает с неменьшей вежливостью.

– Десси! – кричу я, подталкивая Шеннон к нему. – Как поживаешь?

– Спасибо, хорошо.

Они с Шеннон обмениваются неловкими взглядами. Я поворачиваюсь к ней:

– Познакомься, это Десси Кингхорн. Мой старый друг. А это Шеннон. Моя… коллега, ха! – Я смеюсь, Шеннон кисло морщится. – Десси тоже своего рода коллега. Представитель осведомленных верхов, знаток современного стиля, – продолжаю я, оглядывая его с головы до ног: побитые старые джинсы, потная футболка, словно снятая с гнойного бразильского бомжа. Плачевная безвкусица.

– Отвали, Скиннер! – шипит он.

– Зачем так, Дэсмондо! Давай по пиву. – Я подзываю барменшу. – Кружку вашего лучшего лагера для моего друга Десси Кингхорна! Несите «Стеллу»… нет, «Карлсберг экспорт»! Для такого парня ничего не жалко! – Я поворачиваюсь к нему. – Все еще в страховых агентах ходишь, Десси?

Никогда раньше не замечал, какие злобные у него глазки: буравят с откровенной ненавистью. Его рот судорожно открывается, как у психов, что симулируют сердечный приступ, прежде чем начать размахивать кулаками.

– Меня сократили… А пить я с тобой не буду! Вообще тебя знать не хочу.

– Забавно, забавно… А я вот, наоборот, повышение получил. Правда, Шеннон?

Она молчит и смотрит на меня так же пристально, как Кингхорн.

– Зарплату здорово прибавили, – продолжаю я. – Но ты меня знаешь: ни гроша не остается. Дорогие привычки! – Я оттопыриваю лацкан нового итальянского пиджака «Си-Пи кампани». – А я не ропщу, несу свой крест.

– Предупреждаю, отвали! – Глазки Кингхорна прищуриваются. – Не будь ты сейчас с девчонкой…

Я открываю рот, чтобы обстебать оголтелый сексизм его замечания, но тут коротышка, который командует караоке, поднимает карточку и кричит:

– Дэнни Скиннер!

– Извини, дружище, надо отлучиться. Я еще вернусь!

Одарив его улыбкой, я взбегаю на сцену. Коротышка дает мне микрофон.

– Меня зовут Дэнни Скиннер! – кричу я, привлекая внимание разновозрастных оборванцев. – Эта песня посвящается моему непутевому другу Десси. Он сейчас на мели, пожелаем ему удачи!

Я подмигиваю Кингхорну, которого, похоже, вот-вот хватит апоплексический удар, и проникновенно затягиваю «Нечто красивое» Робби Уильямса.

Чуде-ес не создашь механически —

Сюжет драматический,

Простой.

Любо-овь наша стала практической…

Сугубо физической,

Пустой.

Я смотрю на Шеннон – ее лицо так искривлено, что и не узнать.

Перебира-аешь знакомых ты —

Никто из них

Любви не даст.

И перед сном в темной комнате

Ревешь тайком

Каждый ра-а-аз.

Повернувшись к Десси, я простираю руку ладонью вверх – и с подчеркнутым пафосом, форсируя голос, выдаю припев:

Если утром неохота вставать,

Потому что пуста-а кровать,

Если страх… (указываю пальцем на Десси)

Боль… (повторяю движение)

Горе и слезы

Победили тебя (снова жест в сторону Десси)

И надежда ушла —

Ты найдешь лю-бовь непременно!

Не успеет заалеть закат…

Десси теряет терпение и бросается в атаку. Не выпуская микрофона, я поднимаю руки в боксерскую стойку. Он начинает работать кулаками и пару раз пробивает мою защиту: сначала прямым, потом сбоку в челюсть, как в старые добрые времена на стадионе «Лит-Виктория», однако я по-прежнему удерживаю микрофон:

– Диджей учил нас по радио…

Командир караоке выдергивает штепсель. Звук пропадает. Я бросаю микрофон на сцену и развожу руками, невинно улыбаясь. Десси пытается лягнуть меня в живот, но промахивается и чувствует себя как последний идиот.

– Ты подонок, Скиннер! – кричит он в бессильной злобе. А потом разворачивается и, отпихнув командира караоке, покидает сцену. Вот артист!

Я пожимаю плечами, извиняясь перед пьяными зрителями. Нагибаюсь, подбираю микрофон, отдаю ошарашенному командиру.

Шеннон подходит ко мне и заявляет:

– Зануда ты, Скиннер! Злая зануда. Я домой, чао!

И, подтверждая слова делом, тоже покидает бар. Еще одна артистка!.. Ну и хуй с ними. Я возвращаюсь к бару и методично приканчиваю всю заказанную выпивку, начиная с нетронутого пива Десси.

Когда-то давно

Дружили с тобой,

Теперь о тебе перестал вспоминать.

Случится опять

Открытку послать —

Короткой и вежливой будет она.

Ла-ла-ла, ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла…

Вскоре я уже вовсю флиртую с барменшей, будучи на сто процентов уверен, что сегодня же ночью ее трахну. Она одета в черную блузку и черные лосины. Толстухой не назовешь, но определенно пышная: в просвет на животе вылезают валики студенистого пивного жирка. Прикольно наблюдать, как некоторые женщины любят показать излишки сала, играя на запретном шарме подростковой пухлявости, однако никто не обвиняет их в разжигании педофильских желаний, как в случае с иссушенными диетой худышками. Барменша пьет кока-колу из здоровенного стакана – как минимум двадцать два грамма глюкозы.

Ах, сладкая моя,

Приходи, оттянемся,

И потом не забывай,

Эх, когда расстанемся…

Я, кажется, способен в нее влюбиться – хотя бы на одну ночь.

– Можно вопрос? – Я приветливо улыбаюсь. – Ты хоть раз любовью занималась?

Любовь…

– Было дело, – говорит она, разглядывая меня с таким же холодным хищным любопытством, с каким я, должно быть, разглядываю ее. Промежный зуд, житейское дело. Дружок, поди, на заработках или в тюрьме. Или в запое.

– Ну и как, понравилось? Хочешь еще?

– А есть? – отвечает она.

Я осведомляюсь, когда она заканчивает смену, и начинаю ждать, потягивая пивко. Наконец она выходит, надевает пальто, и мы отправляемся ко мне домой.

Барменша, конечно, не виновата в моих проблемах. Но какого черта! Все мы грешники. Иногда бывает нужен козел отпущения.

Как только мы заходим в квартиру, я чувствую, что больше всего на свете хотел бы оказаться в другом месте. И в другой компании. Однако на щеках у барменши уже играет румянец. Видно, она из тех скромниц, которым предварительные ласки не нужны – вставляй и поехали. Все равно что трахать Левиафана: гребаная битва, все против всех, упражнение на выносливость. В конце концов она кончает – ура! Я с облегчением следую ее примеру. Эмоции по нулям, не считая потешенного самолюбия.

Дрянной секс, что и говорить. И все же лучше, чем давеча с Шеннон.

Шеннон…

В тот вечер я, честно говоря, с гораздо большим удовольствием поиграл бы с ней в лото. Или телевизор посмотрел… Почему так происходит? Наверное, друзья нужны больше, чем постельные партнеры.

Кей…

Вот с кем мы танцевали так танцевали!

Глядя на лежащую подо мной девушку, я думаю, что никогда бы не стал ее другом. Когда она кончала, ее повизгивания были похожи на издевательский смех: такие же пустые и никчемные, как моя жизнь.

Я совершенно не помню ее имени. Мало того, даже не помню, удосужился ли спросить, как ее зовут.

Скорее всего, не удосужился.

20

Черные пометки

Вылупилась еще одна партия цыплят. Несмотря на повторяющиеся ночные припадки, Кибби каждое утро упрямо вставал пораньше и отрабатывал смену на «Харвест Мун». Вопрос женитьбы он отодвинул на потом; более того, прекратил всякое общение с Маффи и остальными женщинами – к немалой своей гордости. Сезон был напряженным: приходилось выхаживать цыплят, убирать урожай, ремонтировать заборы. В этом и была истинная цель игры «Харвест Мун» – приучать к тяжелому созидательному труду. А не служить пособием по мастурбации. Кибби выдвинул ящик и посмотрел на самодельный календарь: ни одной черной пометки за вчерашний день!

Утро выдалось ясным и ветреным. Он выбрался на улицу и медленно повлекся вверх по Клермистонскому подъему. Ноги двигались кое-как, заложенный нос едва пропускал воздух в свалявшиеся легкие. Физическая нагрузка, однако, пошла Кибби на пользу: кислород его опьянил. Настроение слегка поднялось, хотя челюсть почему-то чертовски болела.

День прибавлялся: всего семь сорок шесть, а солнце уже отлепилось от горизонта. Небо к зениту меняло цвет с голубого на желтоватый, словно огромный вогнутый кровоподтек, к которому пристали ватные комочки кучевых облаков.

Кибби стоял на вершине холма, восторженно озираясь: душевный подъем затмил телесную немощь. С одной стороны виднелось холодное серебро залива, отделяющего город от округа Файф; с другой – горбились вершины Пентландских холмов, еще припорошенные снегом. Кибби вдохнул полной грудью.

Я не должен думать о Шеннон, или о Люси, или о Маффи… Маффи вообще не человек, а виртуальный персонаж. Я сильнее соблазна, меня не сломать! Сегодня тоже не будет черных пометок!

Довольный своей твердостью, он направился вниз, позволяя инерции увлечь себя – прямиком к зданию хирургической клиники у подножия холма.

Созерцая стоящие перед ним напитки – кружку «Лёвенброй», двойной «Джек Дэниэлс» и стакан пепси-колы, – Скиннер с гордостью думал, что в кои-то веки пришел в бар раньше Роба Маккензи. Разрыв, однако, оказался небольшим: распахнулась дверь и на пороге возник Малютка Роб. Обычно он первым делом заказывал выпивку, а потом уже подходил здороваться, но сегодня что-то было неладно – Роб направился прямиком к Скиннеру.

– Все, допрыгался, – произнес он бесцветным тоном.

– Ты о чем? – Скиннер почувствовал, как под сердцем изгибается нехорошая железка.

Допрыгался? Что он имеет в виду? Почему?

– Медицина, блядь… Пошел к врачу насчет болей. – Маккензи погладил правый бок, и Скиннер смутно припомнил, что Малютка в последние дни действительно жаловался на какие-то боли. – Док посмотрел и говорит: «Еще раз выпьешь – хана».

– Э, да что они понимают! – фыркнул Скиннер, поднимая стакан и заглядывая искательно другу в глаза.

Маккензи покачал головой.

– Нет, все кончено. Допрыгался, – повторил он с неумолимой серьезностью священника, завершающего панихиду.

Минуту они молча смотрели друг на друга.

Обалдеть! Что это за дрянь у него в глазах? Страх? Ненависть?

Растерявшись, Скиннер ляпнул жалкую глупость, о которой тут же пожалел:

– Ну… хоть пепси выпей.

Друг посмотрел на него пристально, чуть ли не презрительно – а может, запутавшемуся в собственной жизни Скиннеру это только показалось.

– Ладно, бывай здоров. – Маккензи развернулся и, не оглядываясь, покинул бар.

– Ты звони, не пропадай! – крикнул Скиннер вдогонку, но Малютка Роб лишь махнул рукой.

Скиннер, конечно, знал, что Маккензи не позвонит. Какой смысл? Субботние агрессивные вылазки их в последнее время уже не привлекали, а кроме футбольных дел, оставалось лишь одно – за девять долгих лет взрослой дружбы Скиннер не помнил ни одного дня, чтобы перед ними не стояла выпивка, или не тянулись дорожки кокаина, или не лежали колеса.

Может, Малютке Робу перейти сугубо на кокс? Смена образа жизни!

Скиннер подумал о тяжелой мясистой комплекции друга и для контраста потрогал свою кожу – тонкую, бледную, как у девушки. Он постоянно задавался вопросом: был ли его отец алкоголиком? Наверняка. Все повара – выпивохи, как верно заметил де Фретэ. Взять хотя бы старого Сэнди. Правда, у того была уважительная причина: запьешь тут, когда яйца по всему Нью-тауну разметало! Интересно, подумал Скиннер, поддает ли америкашка Грег Томлин?

Вот бы нажраться с собственным отцом! Представляю! Турнир супертяжеловесов. Маккензи просим не беспокоиться…

Кто бы мог подумать: старина Роб сломался по здоровью!

Отпив полкружки и ахнув двойной «Джек Дэниэлс» с пепси-колой, Скиннер откинулся на спинку стула и начал смеяться – сначала тихонько, потом все громче и громче, судорожно притоптывая ногой, не в силах остановиться. Остальные посетители наблюдали за его конвульсиями с растущим беспокойством, но ему было плевать.

21

Маффи

Вынырнув из бирюзовых вод бассейна, Кэролайн убрала с лица мокрые волосы. Оглядев знакомый белый интерьер, она подумала, что все осталось как в те дни, когда отец водил ее сюда на тренировки: на стене цвело большое электронное табло, под ним пустовали оранжевые сиденья – трибуна для зрителей. Даже смежный бассейн для прыжков в воду никуда не делся.

На мгновение ей показалось, что сейчас с бортика ее окликнет отец. Ноздри заполнил фантомный запах: влажный дух распаренного сильного тела, навсегда связавшийся в ее сознании с запахом мужчины. Она огляделась. Над водой скользили редкие головы, два или три человека гуляли по бортику – чужие, незнакомые… Чувство, что отец находится где-то рядом, растаяло, как сон.

Кэролайн вспомнила, как он учил ее плавать, – одно из лучших воспоминаний. Большие сильные руки, направляющие ее суматошное барахтанье. Надежные и безобразные. Не руки, а клешни: обгорелые, с желто-красными пятнами пергаментной кожи, с шишковатыми негнущимися суставами – последствия несчастного случая, о котором отец никогда не рассказывал.

Она будто наяву видела угольно-черные волосы, которые он расчесывал на прямой пробор, чтобы замаскировать ранние залысины, выевшие на лбу узкий клин (позже, когда с затылка на воссоединение с залысинами ударила круглая плешь, отец перешел на практичный короткий ежик).

Подбородок его был покрыт густейшими зарослями, как у легендарного силача Десперэт-Дэна, что лишь подчеркивало спокойную хозяйскую мощь, которой он пропитал весь дом и которая с развитием болезни начала иссыхать, а со смертью и вовсе испарилась.

Поначалу Кэролайн не умела черпать силу в воспоминаниях. Они лишь обостряли боль утраты, а ей и без того казалось, будто у нее вырван позвоночник. Чтобы обрести недостающую отвагу, она начала крепко выпивать, однако эффект вышел обратным: просыпаясь в незнакомых кроватях с хмурыми безымянными мужчинами, она чувствовала себя еще более заплутавшей и покинутой.

Постепенно осознав, что источник силы кроется в ней самой, а не в стакане и не в объятиях партнера, Кэролайн начала вставать на ноги. Слова «я дочь своего отца, мы с ним похожи, это факт» превратились в ежедневную мантру. Она задумалась: а что же ей от него передалось? Чтобы разобраться в себе, она завязала с выпивкой и принялась вновь посещать бассейн «Королевское содружество».

Ей все здесь нравилось: вода, физическая нагрузка, чувство свободы, отсутствие толпы. И отец становился как бы ближе, ведь бассейн всегда был их местом – ни Джойс, ни Брайан не любили плавать. А Кэролайн любила. Слезы, бегущие по щекам, сливались с хлорированной водой, всхлипы сливались с ритмичным дыханием – а она без устали наматывала круги, пока ноги и руки не становились чугунными. И вместе с телом укреплялся ее дух.

Брайан Кибби студенисто трясся в переполненном автобусе. Прогорклый запах старой кожи, бензина и разгоряченных тел вызывал тошноту. Обычная поездка, которую остальные пассажиры (а недавно и он сам) совершали не задумываясь дважды в день, превратилась в адскую пытку для ослабевшего жирного тела и измученной души.

За окнами проплыли Мюррейфилд и поле для регби, затем показались кварталы западного Эдинбурга и городской зоопарк. Его остановка была уже близко, на той стороне района Корсторфин. Кибби с ужасом осознал, что в задумчивости пропустил момент и теперь вряд ли успеет к выходу. Он начал лихорадочно протискивать тучное тело сквозь толпу, поднимая волну недовольного ропота. Увы, двери закрылись перед самым его носом, и автобус тронулся. У Кибби не хватило духу окликнуть водителя: не хотелось лишний раз привлекать внимание к своему одутловатому загривку, к лиловым подглазьям, к рубахе с потными разводами, к сутулой осанке… Следующей остановкой была «Глазго-роуд». Он, кряхтя, вылез из автобуса. Воспаленные слабые легкие свистели, жадно всасывая холодный воздух. Поджилки дрожали на ветру. Кибби медленно ковылял через парк, облитый режущим светом маленького злобного солнца.

Мать наверняка поджидает дома с бульоном. «Покушай горячего, сынок! Сразу полегчает!» Слепую веру Джойс в целебные свойства шотландского бульона не могли поколебать даже самые убедительные аргументы скептиков. Подобно христианским лекарям с их чудодейственными молитвами, она была убеждена, что сила любого снадобья впрямую зависит от веры врачующего. Склонившись над бурлящей кастрюлей, Джойс тщательно отмеряла ингредиенты, пытаясь нащупать божественную пропорцию, призванную стать ключом к излечению несчастного сына, и при этом безостановочно докучала Господу жаркими мольбами.

Брайан Кибби отлично понимал глупую материнскую слабость, но отчаяние заставляло цепляться за соломинки. Как знать, думал он, щурясь на блеклое солнце, а вдруг действительно поможет? Он миновал спортивный павильон. Рыщущий по парку Саут-гайл ветер наскочил из-за угла, хлестнул в лицо. На глазах у Брайана выступили слезы, сиплый выдох был вбит обратно в изможденные легкие – пришлось затормозить и повернуться к стихии спиной, чтобы элементарно раздышаться. Ветер обматывал фалды длинного пальто вокруг продрогшего тела, словно невидимый мясник, заворачивающий кусок жирной говядины в промасленную бумагу.

– А вдруг поможет! – повторил Кибби вслух, чуть не рыдая, балансируя на режущей грани между надеждой и отчаянием, не слыша собственного голоса из-за заложившего уши свистящего холода.

Дорога домой растянулась на века. В конце концов Кибби добрался до уютной гостиной. Джойс не мешкая усадила его в отцовское кресло и водрузила ему на колени поднос с дымящейся тарелкой бульона.

Кибби выхлебал горячую жидкость и ненароком задремал, а проснулся со смутным ощущением, что, пока он спал, Кэролайн успела прийти и снова уйти. Подтверждением тому была лежавшая на полу спортивная сумка. Пытаясь откалибровать каналы восприятия, он повернулся к Джойс, которая досматривала финальные титры сериала «Западный район».

– Что, приходила Кэролайн?

– Конечно, глупыш! Ты же сам с ней разговаривал. Наверное, не до конца проснулся.

– Значит, крепко уснул…

– Да уж! – Джойс стоически улыбнулась: Брайан во сне горячо бормотал, чем-то возмущался, хотя слов было не разобрать. – Ну, это хорошо, что ты вздремнул. Тебе полезно. Сам ведь жаловался, что плохо спишь.

– А где Кэролайн, наверху? Занимается?

– Ушла к подругам.

– Опять к этой Анжеле!

– Не знаю… – Джойс покачала головой. – А я фильм напрокат взяла, собираюсь посмотреть. Называется «Крадущийся тигр, затаившийся дракон», то ли китайский, то ли японский. О нем столько разговоров…

Кибби не слышал о таком кино.

Поначалу все шло хорошо. Он даже мимоходом подумал, что уже несколько дней не ставит в календарь черных пометок. Затем две ведущие героини принялись активно мелькать на экране в разных ракурсах, и мозг бедного Кибби заскворчал в черепе, как котлета на сковороде.

Маффи…

Он покосился на член, взбугривший брюки.

Никаких черных пометок… Нельзя оставаться одному – так написано в памфлете. Не пойду наверх!

– Замечательное кино! – комментировала Джойс.

Утомление, однако, брало верх. Не прошло и пары минут, как она уже громко и ритмично похрапывала.

Кибби смотрел на свою ломовую эрекцию как зачарованный.

Мама готова, храпит без задних ног… Эта маленькая япошка – такая киса, такая лапочка!.. Чуть-чуть ладошкой потереть… ы-ых… Ты же хочешь, сучка, сама напрашиваешься!..

– ПРО-О-ОЧЬ! – благим матом заорал Кибби.

Джойс подпрыгнула как укушенная – глаза вылезли из орбит, грудь бешено вздымалась.

– Шта-а-а… Что случилось?!

Кибби поднялся и со свистом втянул в себя воздух.

– Иду спать! – объявил он.

– Что, и кино не досмотришь?

– А, ерунда! Ничего интересного, – фыркнул он, направляясь к лестнице.

Джойс с горечью подумала, что опять сделала все не так.

– Это же кун-фу, сынок! Ты ведь любишь! Я только потому и взяла, что кун-фу…

– Пфф, по стенам бегают… Чушь! – Кибби неумолимо затопал по ступенькам.

Темнота спальни его не угомонила. Проклятый компьютер словно дразнил: включи, включи! Кибби сопротивлялся, прекрасно зная, кто поджидает его в виртуальном мире. Но лежать и мучиться было не легче.

Маффи…

Чтобы отвлечься, Кибби начал думать об отчетах, о кухнях… Но в каждой кухне его встречала шаловливая официантка в коротком халатике, с улыбкой точь-в-точь как у Люси. Она нагибалась, и юная голая попка…

Господь пастырь мой…

А в китайском ресторане официанткой была девчонка из кино, похожая на Маффи…

Я не поддамся… работа… офис… Боб Фой! Кабинет на промежуточном этаже…

Однако в кабинете была Шеннон. Она сидела на столе, медленно расстегивая блузку и пристально глядя в глаза: «Извини, Брайан, ошибочка вышла! Я разрешила Дэнни провести инспекцию… – Она погладила себя между ног. – А ведь очередь твоя!»

– Прочь!

Кибби отбросил одеяло и посмотрел на колом стоящий член. Почему он такой твердый, полный жизни – а остальные части тела такие вялые и слабые?

Было слышно, как внизу на кухне возится Джойс. Затем вернулась Кэролайн: хлопнула дверь, по ступенькам протарабанили шаги. В ванной зашумела вода.

Черных пометок не будет! Не будет!

Томительно тянулись минуты, сон не шел. Все затихло. В мыслях мелькали обнаженные японские девушки.

Маффи…

Кибби вспомнил добрый совет из брошюры: пойти на кухню, сделать бутерброд. Он поднялся, сошел вниз и разогрел остатки шотландского бульона. Есть не хотелось; теплая жижа шла через силу. Вернувшись в спальню, он понял, что сон отлетел окончательно, и затеял было молиться, но сердце прыгало зайчиком, а член опять начал задирать головку.

Не надо бы его трогать. Хотя…

Они все этого ждут: Люси, Шеннон, японские девушки… Им хочется мужика… Только не меня! А почему? Вот дурочки! Ничего, в воображении я могу их заставить, ножки разведут как миленькие… Тьфу, пакость, грех! Нельзя так думать! Шеннон – моя коллега, хорошая подруга. Люси – милая скромная девушка. Маффи вообще электронная картинка. Японские тетки – актрисы, играют роли. Режиссер, наверное, обеих дрючит… Тьфу, прочь!

Кибби вскочил, прошлепал к шкафу и достал один из галстуков. Вернувшись в кровать, туго примотал правую руку к деревянной спинке. Затем лег на спину, выпростал левую руку из-под одеяла и начал жарко молиться.

На следующее утро, сидя за рабочим столом, Кибби растирал красное раздражение на запястье и мысленно ругал себя за глупость.

Перетянул! Вот идиот… Кровообращение нарушил. Мог и руки лишиться.

В офисе появился Дэнни Скиннер, спустившись с промежуточного этажа. Согласно своим новым обязанностям, он должен был составлять график летних инспекций. Память не сохранила точного числа выпитых вчера кружек, но зеленое лицо Кибби свидетельствовало, что число это было двузначным.

– Ну что, Брай? Через две недели в отпуск? – спросил он весело.

– Угу, – буркнул Кибби, сдерживая зевоту.

– Куда собираешься? В экзотические места?

– Пока не решил, – пробормотал Кибби.

На самом деле он уже знал, что поедет на очередной конвент «Стар-Трека», на сей раз в Бирмингем, однако не собирался информировать об этом коллег, в особенности Скиннера. И так уже в шута превратился, думал он, дрожащей рукой поднося к губам бутылку с минеральной водой. Иэн почему-то не звонил, даже не отвечал на эсэмэски. Они уже сто лет не виделись, с той злополучной поездки в Ньюкасл. Кибби надеялся, что встретит его в Бирмингеме, что они помирятся и возобновят увядшую дружбу и все станет как раньше…

Но это в будущем. А сейчас – он чувствовал себя ужасно. Коварная суть его болезни заключалась в том, что короткие всплески надежды неизбежно сменялись черными провалами утренней депрессии.

Врачи отправили его на очередной круг анализов. Все та же песня: подозрения на таинственную врожденную болезнь, на психосоматическое расстройство или на неизвестный вирус. Скрытый алкоголизм также продолжал мелькать в списке потенциальных причин, хотя Кибби, ясное дело, противился этим обвинениям. Он вообще был уверен, что медицина перед его недугом спасовала.

День и ночь копаясь в интернете, он пытался найти намек на природу странного заболевания: ходил по сайтам, связанным с альтернативными способами лечения, заглянул даже на парочку ресурсов, посвященных изгнанию бесов и столкновениям с инопланетянами. Вот и сейчас, сгорбившись за компьютером, он украдкой рыскал по Сети – с прыгающим сердцем, с пляшущими руками, – как вдруг над ухом грянул голос Скиннера:

– ЛЕТОМ ОПЯТЬ НА ИБИЦУ. УХ ОТТЯНУСЬ!

Кибби испуганно обернулся: злодей стоял у него за спиной, угрожающе сверкая глазами. Торопливо убив браузер, Кибби открыл файл с отчетом.

Однажды, штудируя микрофильмы со старыми газетами, он наткнулся на интересную заметку. Речь шла о женщине по имени Мэри Маклинток, что жила в прогнившем трейлере на задворках Транента в компании семнадцати кошек, пока ее силой не переселили в дом для бедных. Мэри называла себя белой колдуньей и, судя по слухам, специализировалась на снятии всякого рода проклятий. Кибби ухватился за соломинку и через друзей Шеннон, работавших в редакции «Скотсмена», раздобыл ее телефон.

После работы он пошел на площадь Сент-Эндрюс, дождался восточно-шотландского автобуса и отправился в Транент. Муниципальный квартал для бедных удалось найти без труда. Мэри Маклинток оказалась чудовищной толстухой, однако глаза ее искрились и прыгали, словно пытаясь убежать от ленивой рыхлой туши, к которой их по ошибке прикрепили. Колдунья была укутана в великое множество тряпок и платков – и все равно дрожала от озноба, хотя в комнате было так жарко, что Кибби продолжал потеть даже после того, как снял куртку.

Усадив гостя, Мэри внимательно выслушала его рассказ.

– Похоже, на тебя порчу навели, – сказала она озабоченно.

Кибби хотел уже презрительно фыркнуть, да вовремя спохватился. В конце концов, других объяснений у него не было.

– Но как? Каким образом? Такая глупость…

– Глупость?! – Колдунья вздернула подбородок. – Тогда зачем пришел? Зачем сидишь и слушаешь?

– Ну… я вам заплачу, если хотите, – пролепетал Кибби.

– Ха, еще бы! – Мэри гневно сверкнула глазами. – Конечно заплатишь! Причем не деньгами. – Ее рот изогнулся в похотливой ухмылке. – Деньги, сынок, в моем возрасте уже не нужны.

Кибби содрогнулся: ему тоже стало холодно.

– А чем же… э-э… Я не понимаю…

– Говоришь, худенький был, пока не заболел?

– Да…

– Вот видишь, «да»! Ребра да елда.

– Что… – Кибби вцепился в подлокотники кресла.

– Член, говорю, у тебя сладкий. Это как пить дать. Сладкий и толстый… Вот им-то мне и заплатишь. По самые шарики, – сказала Мэри спокойно. – И тогда я тебя реально проконсультирую.

Кибби судорожно встал и покосился на дверь.

– Извините… э-э… я, кажется… э-э… ошибся адресом. Явная… э-э… ошибка.

Он развернулся и стремглав выскочил из квартиры. Сбегая по ступенькам, он слышал за спиной ведьмин крик:

– Э! Да ты, я погляжу, хитрый развратник!

Кибби выбежал из подъезда и со всей прытью, на какую был способен, поспешил прочь из пропитанного дождем Транента.

Сумасшедшая! От старости выжила из ума!

На остановке собралась толпа. Он втиснулся под козырек. Снаружи щедро гулял проливной дождь. Подкатил переполненный автобус, однако Кибби был слишком изможден и взволнован, чтобы участвовать в штурме дверей. Выдвинувшись под хлещущие струи, он поймал такси, на котором в конце концов догнал опустевший автобус, пересел на него и вернулся в Эдинбург.

Придя домой, он заварил себе чаю и погрузился в мучительное молчание, таращась в телевизор и слушая мерную болтовню матери. Ему было тошно, страшно и душно. В голове пульсировала боль, источник которой мотался от виска к виску, так что спирало дыхание. Нервы гудели, как расстроенные рояльные струны. Следовало пойти наверх, поиграть в «Харвест Мун»… Но это было чревато опасностями.

Маффи… Так хочется ей засадить! Аж скулы сводит… Нет, нет!.. По крайней мере, она виртуальная, не то что Люси… Да еще эта ужасная старуха… Нечестно, нечестно… Нет, нет! Ну пожалуйста…

Посидеть бы просто, посмотреть телевизор… Тихо, спокойно… Такая малость! И почему она не заткнется? Трещит и трещит…

Джойс действительно трещала как сорока: пустопорожние слова сверлили воспаленный мозг, умножая страдания и без того измученного Кибби.

– …поискала. Кэролайн на день рождения. Может, несколько подарочных купонов в музыкальный магазин? А еще свитерок милый видела, ей бы очень подошел. Жаль, она не любит, когда я ей покупаю одежду. Попробуй уговори! Такая принцесса: только сама… Ну а ты как считаешь, Брайан?

– Угу…

– Может, лучше не в музыкальный, а в книжный? У нее и так уже столько дисков… А книги пригодились бы в учебе. Твой отец очень любил книги… Как ты думаешь, Брайан? Книжный или музыкальный? Нет, правда, скажи!

– Да мне все равно! – взорвался Кибби. – Ну в самом деле! Дай спокойно телевизор посмотреть!

Джойс отшатнулась, глядя на сына жалобно, как щенок в зоомагазине. У Кибби дрогнуло сердце.

Наступившую тишину взорвал оглушительный звонок, от которого Кибби едва не выпрыгнул из кожи. Джойс тоже вздрогнула – и поспешила отпирать, радуясь нежданной помехе. Вернулась она в сопровождении фигуры, одетой в меховую куртку поверх толстого свитера. Это был Иэн.

Пришел поговорить о Бирмингеме.

– Ну ладно, мальчики, – сказала Джойс, – я ненадолго уйду, проведаю Элсбет. Посмотрю на их ребеночка. А вы тут пообщайтесь.

– Ага, отлично! – Кибби бросил на мать извиняющийся взгляд. Ему было стыдно за свою несдержанность. – И знаешь, мам… я думаю, подарочные купоны в книжный магазин – это верная мысль.

– Правильно, сынок! – Джойс просияла. Мальчик просто болен, нервничает. А она и вправду разболталась. Хорошо, что пришел Иэн: хоть какое-то развлечение.

Брайан и Иэн глядели друг на друга – молча, напряженно. Хлопнула дверь гостиной, щелкнул замок входной двери.

– Знаешь… – начал Кибби.

Иэн махнул на него рукой:

– Подожди, помолчи. Просто послушай… Я тебе должен что-то сказать.

Его лицо было столь серьезным и взволнованным, что Кибби в ответ лишь кивнул.

– Понимаешь, жить в нашем городе, в нашей стране… Для таких, как мы, это нелегко.

Кибби вспомнил тягучие школьные годы: одиночество, издевательства одноклассников, неудачные попытки влиться в коллектив… Друг говорил правду.

– Иногда бывает тяжело признаться самому себе, – продолжал Иэн. – Но когда я тебя увидел – на конвенте, с этим гадким дядькой… А наутро ты был весь измятый, избитый…

Кибби хотел заговорить, но слова застряли в пересохшем горле.

– …я подумал: зачем Брайан связался с таким подонком? С грязным, грубым животным, не способным на нежность и уважение…

– Я же… – У Кибби заплясали зубы, спина покрылась гусиной кожей.

– …когда рядом есть человек, который ему близок, который его любит, который всегда готов… – Иэн подался вперед. – Да, Брайан! Я очень много думал, мучился… Я тебя люблю, Брайан!.. Ну вот: решился и сказал. – Иэн усмехнулся, посмотрел в потолок. – Небеса не разверзлись, гром не грянул. Я тебя давно люблю, Брайан. Просто не догадывался, что ты такой же, как я. Ты ведь девчонками интересовался, разными там Люси… Боже! Каждый раз, как ты упоминал эту сучку, у меня гвоздь в сердце поворачивался! Вовсе незачем было так притворяться, вести двойную жизнь…

– Нет! Подожди! Ты не прав! – пискнул Кибби. – Я был…

– Хватит, Брайан. Довольно лжи, довольно жалких масок! Столько лет тупые мужланы вроде Макгриллена дразнили нас пидорами и гомиками, а мы безропотно терпели! Но теперь – что они могут нам сделать? Что они могут сказать, чего мы еще не слышали? Мы взрослые люди, Брайан! Снимем квартиру на двоих…

– Нет! – вскричал Кибби.

– Думаешь, я боюсь заразиться? Ерунда! Я понимаю, ты болен. Ну что ж, буду за тобой ухаживать…

– Да ты с ума сошел! Я не голубой! Не голубой!

Иэн обратил ладони вверх и пожал плечами. Его кадык раздулся; казалось, что наружу вот-вот вырвется сидящий внутри паразит.

– Типичный случай бегства от реальности! Что ж, понимаю. Твоя мать религиозная женщина, а христианство порицает гомосексуализм. Но в Библии, ты знаешь, содержится масса свидетельств…

Единственное, что Кибби оставалось, – это посмотреть возбужденному другу в глаза и ровным тоном произнести:

– Пойми, я не хочу с тобой жить. Не хочу быть твоим любовником.

Иэн почувствовал, как ветер покидает его паруса. Секунду он сидел понурясь, не зная, что сказать. Затем поднял голову и опалил Кибби испепеляющим взглядом:

– Значит, я тебе не нравлюсь? Ха! Да кто ты такой! Это ты говоришь мне? – Иэн упруго вскочил и указал на зеркало. – Ты почаще вот сюда заглядывай, овца толстожопая! Не забывай, в кого ты превратился. Я хотел тебе одолжение сделать, понял?!. Провожать не надо!

Он развернулся на каблуках и рванул к выходу.

Потрясенный Кибби услышал, как хлопнула сначала одна дверь, а потом вторая.

Шеннон собрала волосы в пучок: вид у нее строгий, но симпатичный. Я спрашиваю, не хочет ли она выпить после работы. Она отвечает, что должна закончить отчет, и предлагает встретиться в половине шестого в «Кафе-Рояль». Я уже решил: сегодня скажу ей, что считаю своим отцом американского повара из Калифорнии.

Появляется Шеннон только в шесть. Вместо того чтобы сесть рядом со мной, она располагается напротив. И даже попытки не делает снять куртку.

– Что будешь пить? – спрашиваю я нервно.

– Ничего. Я сейчас ухожу. Одна. Между нами все кончено, Дэнни.

Она говорит отстраненным, бесцветным тоном, каким пользуются все женщины, бросающие своих мужчин. Я уже начинаю к нему привыкать.

Глубокомысленно кивая в ответ, чувствую в желудке жгучую желчь отторжения, словно выпил дешевого некачественного виски.

– Наша связь сослужила свою службу, – продолжает она. – По крайней мере, для меня. Для тебя, подозреваю, тоже. Пора жить дальше.

Волна эмоций наполняет меня, перехлестывает через край. Шеннон, конечно, права. Но мне сейчас нужен… кто-нибудь! Почему девушки бывают так сногсшибательно красивы именно в тот момент, когда посылают нас на фиг? Мои глаза увлажняются.

– Все правильно, – говорю я, накрывая ее руку своей и слегка сжимая. – Ты замечательная девушка, Шеннон. И очень хороший человек. Я таких мало встречал. – В моем голосе дрожит неподдельная искренность. – Просто момент неудачный для нас… Я понимаю, эти слова давно превратились в клише; люди, расставаясь, произносят их на автомате – и тем не менее: давай останемся друзьями! Настоящими друзьями. Я бы очень этого хотел.

– Ну разумеется!

В глазах у нее слезы, в голосе – легкое разочарование, причина которого понятна. Готовясь к последнему разговору, женщины всегда настраиваются на жестокость, входят в образ неумолимого вышибалы, репетируют решительные реплики, и собеседник им, в общем, не нужен; само его присутствие, пусть даже безмолвное, лишь разрушает созданный в воображении идеал.

Она вытирает глаза, встает, целует меня в щеку.

– Точно не хочешь выпить? – спрашиваю я с ноткой отчаяния: очень хочется рассказать кому-нибудь про американского повара.

– Не могу, Дэнни, – отвечает она с грустью. И сочувственно качает головой. – Увидимся завтра на работе. Пока!

Она направляется к выходу, цокая каблучками по мраморной плитке.

Прежде чем заказать очередную кружку, я должен зайти к матери. Расспросить ее о поварах, с которыми она работала, упомянуть некоторые имена, посмотреть на ее реакцию. Я отставляю недопитое пиво, выхожу на Лит-уок и сажусь на шестнадцатый автобус: идти пешком мимо призывно распахнутых баров слишком мучительно.

Сперва я захожу домой и открываю опус де Фретэ.

Составлять эту книгу оказалось много сложнее, чем вы думаете. Когда я обратился к знакомым шеф-поварам с просьбой поделиться сокровенными рецептами – не только изысканных кушаний, но и способов соблазна, любовных игр, неутомимого темперамента, – ответом мне поначалу было замешательство. Многие решили, что я просто шучу: опять этот де Фретэ со своим эксцентричным чувством юмора! Иные попросту обиделись, приняв меня за бесстыжего пройдоху, озабоченного прибылями на скандальных тиражах. Однако нашлись в наших рядах смельчаки, люди свободного духа, согласившиеся открыть читателям свои пикантные секреты! И я благодарен им от всего сердца, ибо спальня шеф-повара должна быть подобна его кухне: арена, где воплощаются мечты, где из божественной смеси вдохновения, мудрости и дерзаний рождается сияние высокого искусства и чистого наслаждения.

Офигеть, какой скромник! А еще рассуждает о самовлюбленности.

Поднявшись на площадку матери, я обнаруживаю, что дверь в квартиру полуоткрыта. Я прохожу узким коридором, бесшумно ступая по чудесному индийскому ковру, который до сих пор приводит меня в восхищение. Мать сидит на кухне. А рядом с ней – Басби. Развалился у стойки, как хозяин; отвислый нос и дряблые щеки светятся от виски. На коленях у него мурлычет кот. Мое появление сбивает с наглеца спесь: свернув какие-то бумаги, он торопливо убирает их в потертый портфель. И подобострастно говорит:

– Здравствуй, сынок!

Я с упреком смотрю на свою старушку. Она прислоняется спиной к серванту – и не отводит глаз, с презрительной усмешкой пуская дым в потолок. Рядом стоит початый стакан виски. По радио поют песню «Rag Doll»[13].

Что за херня здесь происходит? Этот жалкий подонок уже сто лет никого не страховал!

– Здра-а-а-ствуй, пропащая душа! – восклицает мать с фальшивым радушием, словно давая понять, что победила, раз уж я первый к ней пришел.

Покосившись на нее, старый хрен обретает утраченную дерзость. Глаза его вспыхивают, липкие губы хищно разъезжаются, катая жеваную сигарету. Котяра, сидящий у него на коленях, фырчит с прокурорской строгостью. Все трое смотрят как заговорщики.

– Вижу, у тебя гости, – говорю я с ядовитой улыбочкой. – Ну что ж, зайду в другой раз. Надеюсь, ты будешь одета.

Развернувшись, я ухожу, а она кричит мне в спину:

– Проща-а-ай, пропащая душа!

Спускаясь по ступенькам, я слышу их спаренный смех: ее хриплому «хи-хи» вторят его мелодичные, как аккордеон, повизгивания.

Я выхожу на улицу и направляюсь к пристани, попирая каблуками булыжную мостовую. Какое-то время бесцельно бреду вдоль воды, по Ресталриг-роуд; затем осознаю, что пришел к бару «У Кантона» на Дюк-стрит. Сгущаются сумерки, холодный ветер обжигает лицо.

Гребаная корова! Старая блядская перечница! Человек зашел серьезно поговорить, а она любезничает с мешком говна!

Здравствуй, сынок…

Они все так говорят. И Басби всегда ко мне так обращался.

В баре я заказываю кружку пива – и вдруг замечаю, что помещение со вчерашнего дня не убирали. Бармен сообщает, что прошлым вечером здесь кого-то порезали и на месте преступления работала полиция.

– Пять минут назад разрешили открыться, – говорит он. – Даже прибраться некогда было. Криминалисты, все такое…

Аура застарелого веселья действует угнетающе. Воняет высохшей рвотой, спиртом, вчерашним табаком. Пепельницы переполнены, на столах недопитые стаканы. Старуха-уборщица, вооружившись шваброй и ведерком, ковыляет к бурому пятну на ковре рядом с музыкальным автоматом. Мне хочется уйти, но бармен уже налил пива, и я присаживаюсь в уголке, проклиная свою черную звезду.

Все меня кинули.

Кей, Шеннон, моя старушка, Кингхорн, даже Маккензи. Видимо, отсутствующий отец задал гребаную масть. Не удивлюсь, если он окажется не поджарым калифорнийцем, а старым говнюком Басби.

Здравствуй, сынок…

Что ж, если получилось с Кибби, то и с этим подонком получится. Я его всегда ненавидел. Надо только сосредоточиться, сфокусировать злость.

БАСБИ.

НЕНАВИЖУ ЭТУ МЕЛКУЮ РАСЧЕТЛИВУЮ МРАЗЬ.

МНЕ ДАНА ВЛАСТЬ ЕГО УНИЧТОЖИТЬ.

НЕНАВИЖУ БАСБИ

НЕНАВИЖУ БАСБИ

НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ…

НЕНАВИЖУ БАСБИ

НЕНАВИЖУ БАСБИ

НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ…

Я продолжаю мысленно твердить темную мантру, пока в висках не начинает стучать. В бар заходят два хроника. Заметив мой остекленевший взгляд, они понимающе кивают.

– Видал придурка? – усмехается один.

Несмотря на все усилия, ничего не происходит, никакой алхимии. Ни малейшего намека на то всеобъемлющее, головокружительное ощущение, которое последовало за выбросом магической энергии, когда я наложил заклятие на Кибби. Только усталость, да чувство идиотизма происходящего, да стыдливый страх, что люди примут за сумасшедшего.

Почему-то Басби не вызывает у меня нужной концентрации злобы. Может, это оттого, что ничтожный засранец – мой отец? На родную кровь рука не поднимается?

А кто мне Кибби? Откуда такая ненависть? Что нас связывает?

22

Бирмингем и Балеарские острова

Темноту кинозала озаряли жемчужные улыбки Мэри-Кейт и Эшли Олсен. Брайан Кибби ощущал душевный подъем. «Мгновения Нью-Йорка» оказался лучшим из всех фильмов, которые он посмотрел за последние несколько лет. Сестры-близняшки были показаны очень выигрышно. Кибби опасался, что их соблазнительные образы намертво впечатаются в мозг. Сегодняшняя ночь обещала стать истинной проверкой на твердость. До сих пор он держался молодцом: за двенадцать дней ни одной черной пометки.

По пути домой он остановился у газетного киоска и пролистал журнал с фотографией сестер на обложке. О ужас! Одна из близняшек, оказывается, страдала патологическим расстройством аппетита! Поднявшись к себе в комнату, Кибби сподвигся написать ее матери письмо.

Дорогая миссис Олсен!

Я с прискорбием узнал о болезни Вашей дочери. Надеюсь, что девушка скоро поправится. Меня зовут Брайан Кибби; я живу в Эдинбурге. Несмотря на молодость (мне всего двадцать один год), я тоже с недавнего времени страдаю ужасной и редкой болезнью, природу которой медицина не в силах разгадать.

Сегодня я с огромным удовольствием посмотрел кинофильм «Мгновения Нью-Йорка». Передайте, пожалуйста, Вашим дочерям искренние пожелания дальнейших успехов. Надеюсь, что Мэри-Кейт и Эшли в ближайшее время опять улыбнутся нам с большого экрана.

Я пишу это письмо без корыстного расчета и задней мысли; абсолютно ничего у Вас не прошу. Творчество Ваших дочерей служит для меня источником вдохновения, и я хочу, чтобы Вы об этом узнали.

Искренне Ваш,

Брайан Кибби.

Он отправил письмо на адрес журнала, надеясь, что его перешлют по назначению.

Болезнь между тем прогрессировала: Кибби пришлось отказаться от прогулок с «Заводными походниками». Традиционный летний сбор, однако, был слишком важным событием, и Брайан, невзирая на слабое здоровье и подмоченную репутацию, решил все же прийти.

По оригинальному предложению Кена Рэддена комнаты для мероприятия решено было снять в Корсторфинском зоологическом саду (животные с животными, шутил Кен). Брайан Кибби, с трудом влача по аллее жирное тело, в который раз порадовался, что место выбрано недалеко. Помимо тела, однако, были еще нервы – издерганные, разбитые нервы. Они болезненно зудели, принимая каждого встречного за угрожающего злодея похлеще Скиннера и Макгриллена.

Добравшись до точки сбора, Кибби был вконец измучен паранойей: ему везде слышались насмешки, мнились косые взгляды – и он беспрестанно, во всеуслышание, отказывался от спиртного. Тем не менее окружающие, несмотря на то что он ограничивался сугубо апельсиновым соком и кока-колой, либо игнорировали его, либо смотрели жалостливо. Те немногие, что отваживались с ним заговорить, спешили при первом же удобном случае прервать беседу.

А я-то думал, они мои друзья. «Заводные походники». Веселая команда.

А потом он увидел Люси – в длинном зеленом платье.

Она даже лучше, чем Мэри-Кейт и Эшли… По крайней мере, не хуже…

Люси была ослепительно красива, но Кибби не смел к ней подойти: жалкая развалина, жирный красноглазый урод. Она заметила его в толпе и приблизилась сама – осторожно, неуверенно.

– Ну как дела?

Ничего себе вопросики!.. Как с незнакомцем… Сомневается, я ли это…

Брайан Кибби выдавил кривую печальную усмешку:

– Да я… э-э… ничего. Выздоравливаю потихоньку. Процесс медленный, но верный… – промямлил он, мысленно застонав от убожества лжи. – Мы еще сыграем в бадминтон, когда я поправлюсь…

– Конечно сыграем!

Люси фальшиво улыбнулась, мечтая провалиться сквозь землю. Подумать только, она считала это ничтожество интересным, даже привлекательным!.. На выручку пришел Ангус Хетэрхил – подлез бочком, откинул челку со лба и небрежно бросил:

– Ну чё, потанцуем?

– Извини, Брайан! – радостно щебетнула Люси и закружилась в объятиях Ангуса, оставив Кибби со стаканом апельсинового сока, что казался ему горше стрихнина.

Кибби злобно следил за счастливой парочкой – сперва они порхали в танце, затем уединились в уголке.

Ручищами-то, ручищами… так и облапал! А ей, вишь, нравится! Специально издевается надо мной…

Она такая же, как все!

Отчаявшись, Кибби покинул праздник и растворился в ночи. Бредя к выходу из зоосада по булыжной дорожке, он внезапно подпрыгнул от пронзительного скребущего крика – сердце чуть не лопнуло в груди. Крик распался на ритмичные резкие возгласы, к которым примешался глухой убойный рык. Запахло диким зверем. Кибби охнул и припустил бежать, насколько позволяла его грузная туша. Поймав на выходе сонное такси, он отправился домой, всю недолгую дорогу сетуя на медлительность водителя.

На следующее утро Кибби, превозмогая страшную дурноту, поехал в Бирмингем на конвент. Билет был куплен заранее. Кибби твердо решил встретиться с Иэном, который наверняка там будет, – и объясниться начистоту. Увы, добравшись до места, он почувствовал себя так скверно, что не пошел на открытие, а целый день провалялся в номере на кровати, глядя в телевизор. Нечего было и думать в таком состоянии показываться людям на глаза, а тем более выяснять отношения с Иэном.

На следующий день Кибби прямиком отправился на вокзал и вернулся в Эдинбург. А ночью, изнывая от бессонницы в липкой кровати, заметил новую напасть: по всему телу выскочили красные прыщи.

Доктор Крейгмайер, явившись по зову Джойс, не поверил своим глазам.

– Бирмингем, говоришь? – проворчал он, осматривая лежащего пластом Кибби. Тот утвердительно простонал. Доктор беспомощно развел руками: – Но ведь… насколько я могу судить, это укусы москитов!

Москитов?! Откуда в Бирмингеме москиты?

И тут Крейгмайер, вглядываясь в лицо Кибби, заметил совершенно невообразимую вещь: на щеке у несчастного сам собой вздулся и лопнул кровяной сосудик! А Кибби сморщился и начал ожесточенно чесать свежую болячку.

Из бутылки шампанского вылетела пробка. Скиннер поднес к губам пенящееся горлышко и жадно отхлебнул: в горле пересохло от двух таблеток экстази. Толпа танцующих взорвалась радостными возгласами, когда он пустил бутылку по рукам.

Скиннер отлично проводил время на Ибице. По крайней мере, на первый взгляд. Он практически не спал и отрывался по полной каждую ночь, да и днем, на пляже. Однако кое-что было ему непонятно. Почему, например, в клубе под названием «Космос», уже на рассвете, когда одурманенная, отвязанная толпа дружно дрыгалась в диком танце под ритмичный грохот Fatboy Slim, у него из головы не шли образы чудиков в походных штормовках? И почему среди светлого моря улыбок, объятий и радости, среди гедонизма бесконечного праздника, купаясь в волнах экстази и чистой любви – да, любви! – он продолжал мысленно блуждать по дождливым набережным и задворкам Бирмингема? И уж совсем невозможно было понять, почему, запустив руку в шелковые трусики и сжимая упругие ягодицы сногсшибательно красивой девчонки из Суррея, чье гибкое тело змеей обвивалось вокруг него, прижимаясь к паху, а голодные губы бродили по лицу, – он думал не о ней, а о…

Нет.

Да.

Он думал о Брайане Кибби! О том, что сейчас происходит с этим слизняком!

Скиннер передернулся, словно не замечая царящего вокруг торжества красоты, и признал горькую правду: ему не хватало Кибби, он тяжело переживал даже краткую разлуку и страстно желал наблюдать – постоянно, воочию, с угрюмым удовольствием – за метаморфозами своего врага.

Конечно, Кибби не отвечал на прямые вопросы Скиннера о здоровье, убежденный в их злобной неискренности, однако отчаяние вынуждало его искать утешения у сослуживцев и поверять свои невзгоды кому-нибудь из них, как правило Шеннон, с которой Скиннер по-прежнему был дружен, хотя их интимные встречи прекратились. Это давало возможность выведывать нужную информацию через нее.

Итак, Скиннер неотступно думал о Брайане Кибби. Он был как художник, пишущий вслепую: оставалось лишь гадать, какой след оставляет кисть на холсте. Чем обернулся для Кибби давешний ЛСД-марафон? Как повлияли на его здоровье смешанные со слабительным дорожки дешевого кокаина? А что насчет неосмотрительного, легкомысленного чередования крепких и слабых напитков? Или бесчисленных бутылок водки на легендарной вечеринке «Манумишн»? Или «коричневого» с фольги, во время морской прогулки на яхте? Убийственная вещь! У бедного Кибби, наверное, после первых же затяжек легкие слиплись!

Суббота и воскресенье – еще куда ни шло, два дня можно подождать, ибо наградой будет утро понедельника – и жалкий вид, а то и красноречивое отсутствие врага. Одна неделя – ладно, терпимо. Но две недели – это слишком! Скиннер сходил с ума. Он должен был знать, что происходит с Кибби!

Из всех гостей острова, наверное, только он с нетерпением ожидал отъезда.

23

Высокая планка

Она пробивалась через переполненный бар с озабоченным, даже несколько отсутствующим выражением лица, а он сидел у стойки на высоком стульчике и махал рукой, пытаясь привлечь ее внимание. Заметив его, Кей Баллантайн даже замерла от изумления – так свежо и румяно смотрелся бывший жених.

– Ну ты смотри! И это после Ибицы-то! – воскликнула она, разглядывая его, пытаясь определить, замешана ли тут женщина. На миг в сердце ворохнулась досада: почему же ради нее он так не старался?

Скиннер с холодком думал, что Кей сильно сдала. Новые морщинки пролегли вокруг глаз – глубокие, незнакомые. Он вспомнил, как увидел ее впервые – на ярмарке в парке. Длинные черные волосы, красная пилотская курточка, знаменитая улыбка, темные нежные глаза…

Нет, врешь. Главное было не это. Тугая выпуклая задница – вот что притягивало как магнит. Идеальные ягодицы в облегающих джинсах. О, как они играли, когда она переминалась с ноги на ногу, целясь из воздушного ружья! Задница балерины, девушки из танцевальной труппы.

И вот теперь, два года спустя, встретившись с ней в переполненном баре «Бир», он вдруг понял, что нестерпимо хочет еще разок взглянуть на это сокровище. Желание увидеть задницу Кей было таким острым, что Скиннер забыл обо всем на свете и затеял дурацкую неуклюжую игру, целью которой было заставить бывшую невесту снять куртку.

– Сняла бы курточку, Кей, – предлагал он, коварно улыбаясь.

Она отмахивалась и все говорила, говорила: про несложившиеся отношения с Ронни, про то, как он ушел в штопор, когда они потеряли ребенка, а она поначалу тоже расклеилась, но теперь старается встать на ноги, начать новую жизнь – вот, устроилась на работу, пусть и официанткой.

Встать на ноги… Какой еще, нахер, Ронни?.. Ребенка потеряла… Как это?

– В самом деле, сняла бы курточку! – настаивал он, почему-то задыхаясь. – Здесь же душно!

– Да нет, спасибо. – Она улыбнулась так, что ему сделалось стыдно и шевельнулось сердце, очевидно тронутое ее рассказом, и подумалось: какая она все-таки красивая!

Пожалуйста, сними куртку!..

Пожалуйста, пойди в туалет!..

Чтобы я смог критически осмотреть твою жопу, найти следы старости и провисания; чтобы полюбоваться собственным бессмертием на фоне твоего упадка. Мой новый взгляд на мир, новая привычка… Как там сказал Байрон, золотой поэт?

Зачем красивейшим цветам

Дано так мало дней?

Цветок не сорван – значит, сам

Увянет тем быстрей[14].

И тут Кей заплакала: по щеке скатилась слеза, рука взметнулась к глазам. На мгновение Скиннеру мучительно захотелось повернуть стрелки и оказаться тем мужчиной, который удержал бы эту руку, утер тяжелую слезу… Но время не пустишь вспять. Увы, он уже не был тем мужчиной. И больше никогда, никогда им не станет.

Кей резко поднялась:

– Извини, мне надо идти… надо идти.

Она развернулась и пошла к двери. Скиннер пытался рассмотреть ее задницу, да по-прежнему мешала куртка. Он думал, что надо бы догнать ее, утешить… и не трогался с места. Наконец решился, встал и двинулся следом. Но по пути пришлось огибать стойку бара, и это, как всегда, оказалось непреодолимым препятствием.

Последние две недели были одними из самых черных в жизни Джойс Кибби.

Мальчик вернулся из Бирмингема совсем больным и разбитым. И пробыл-то всего одну ночь… Подумать только, весь отпуск провел дома на диване! Только кряхтел да стонал. Две недели напролет! И вот опять пора на работу. Он же просто не выдержит!

Мальчик просто не выдержит…

Накануне первого рабочего дня Джойс опять решила обратиться к доктору Крейгмайеру.

Бедный Брайан лежал в постели, потея и ворочаясь.

– Никаких докторов! – прохрипел он тихо.

На глазах у матери показались слезы.

– Я позвоню в офис! Скажу, что ты болен, не сможешь прийти…

– Нет, не надо, – пробормотал Кибби. – Я в порядке…

Укусы москитов.

– Не глупи, Брайан! – Джойс покачала головой и решительно направилась к двери, не слушая протестов сына. Она не допустит, чтобы сын пошел на работу в таком состоянии!

Кибби между тем начал бредить:

– Скиннер и москиты… москиты и Скиннер… Это Скиннер их привез… привез в Бирмингем…

Бирмингем… Москиты… Скиннер…

…на нем ни одного укуса…

Срочно надо жениться! Запустить «Харвест Мун»… Энн… Маффи… Закончить игру…

Спустившись в гостиную, Джойс набрала номер отдела санитарно-эпидемиологического контроля – и трубка надменно сделала ей замечание: отдел недавно сменил название и превратился в «Департамент по защите окружающей среды и прав потребителя». Брайан всегда говорил, что по всем вопросам надо обращаться к Бобу Фою, однако Джойс не нравились угрюмая черствость начальника и его подозрительное отношение к болезни сына. Там у них, помнится, работал молодой человек, она с ним однажды говорила – очень вежливый и приятный.

Дэнни… Кажется, так его звали. Дэнни Скиннер.

Брайан, правда, его не любил и даже заставил мать поклясться, что та ни при каких обстоятельствах ему не позвонит. Но холодный сарказм Боба Фоя был просто невыносим, и, когда секретарша ответила, Джойс попросила соединить ее с Дэнни Скиннером.

Скиннер сидел за столом и читал в «Городском справочнике» о новом баре, который не только «задрал планку сервиса и комфорта», но и сумел придать новый смысл понятию «развлечение». Чтобы постичь этот углубленный смысл, требовалось лишь одно: прийти по указанному адресу. Не забыв, разумеется, кошелек с крупными купюрами или кредитками. С купюрами у Скиннера было туговато, только просроченные счета, зато кредит в наши дни давали каждой собаке, а задолженность по «Визе» можно было покрывать при помощи «Мастеркард». Что ж, решил он, можно сегодня вечером туда сходить – развеять странную грусть, что в последние дни стала все чаще омрачать сердце.

Из головы не шла последняя встреча с Кей. Скиннер прокручивал ее снова и снова, как заевшую запись. Может, позвонить ей, убедиться, что все в порядке? Нет. Встреча в баре была первой за много месяцев. Нельзя войти дважды в ту же реку. Кей теперь окружают другие люди – пусть они заботятся. Хотя что, если… если рядом никого? Нет. Это голос гордыни. Кей всегда была общительной, жизнерадостной, популярной, не испытывала недостатка в друзьях. Ее подружка Келли, например, тоже танцовщица.

Но Кей больше не танцует…

Хватит! Займись чем-нибудь, отвлекись. Поработай, например, – иногда помогает.

Он разбудил компьютер и открыл отчет: еще один новоиспеченный бар-ресторан на Джордж-стрит. И тут зазвонил телефон. Городской номер. Слишком рано для делового звонка. Что-то заставило Скиннера привстать и выглянуть в окошко своего нового кабинета на промежуточном этаже. Его губы искривились в злорадной усмешке: место Брайана Кибби пустовало. Он поднял трубку и ангельски пропел:

– Дэнни Скиннер слушает.

Голос Джойс Кибби, казалось, преодолевал в телефонных проводах полосу препятствий, шарахаясь от высокого к низкому, от оглушительного к еле слышному.

– Я просто с ума схожу, мистер Скиннер! Боюсь, что Брайан потеряет работу. Он ведь столько болеет… А у меня дочь в университете, и Брайан пообещал отцу, что она непременно получит диплом, уж он позаботится… Это очень важно для него…

Акустические взлеты и падения нервной речи были для Скиннера божественным хором неземной красоты. Значит, слизняк платит за обучение сестры в университете, думал он со странной симпатией, искренность которой становилась все очевиднее.

Он прервал сумбурную жалобу, попытавшись придать голосу ободряющую твердость:

– Погодите, миссис Кибби. Прежде всего – не надо так волноваться. Конечно, Брайан часто отсутствует, но в отделе знают о его болезни и переживают за него. У Брайана здесь много друзей.

– Вы так добры… – Джойс едва не разрыдалась.

– Нужно сделать Брайану скидку, миссис Кибби. Я хочу попросить вас об одолжении, хорошо? Я хочу, чтобы вы успокоились и поставили чайник. Через часок я закончу с делами – и заеду вас проведать. Ради бога, передайте сыну, чтобы успокоился. Мы же знаем, какой он гордый… Да и вы успокойтесь, все будет хорошо.

Для ушей Джойс Кибби эти слова тоже были сладкой музыкой.

– Ах, спасибо, мистер Скиннер! Вы так добры, так добры! Но право же, при вашей занятости…

– Ерунда, миссис Кибби! Ставьте чайник – и до скорой встречи. Всех благ!

– До свидания…

Скиннер положил трубку и незаметно для себя принялся энергично потирать руки. Опомнился он лишь после того, как в кабинет вошел Боб Фой и заметил:

– Хорошие новости, я вижу.

– Вчера с улетной телкой познакомился, – объяснил Скиннер. – Это она сейчас звонила.

Фой ответил взглядом, в котором странным образом смешались высокомерие, зависть и восхищение.

Этот Скиннер просто святой! Отрадно сознавать, что в наши дикие, эгоистичные времена еще остались люди, способные на отзывчивость!

Последовав совету, Джойс ринулась на кухню и загромыхала чайником.

Какой милый, добрый, вежливый молодой человек! И почему Брайан его так не любит? Корчится при одном упоминании… Конечно, вышло очень неловко, когда мистер Скиннер получил повышение вместо него, но нельзя же быть таким злопамятным! Тем более по отношению к человеку, который о тебе заботится!

Отличная мысль: пойти навестить Брайана Кибби, старого приятеля! Больше двух недель не виделись. Конечно, балеарские каникулы удались на ура, однако их разрушительные последствия для здоровья Кибби мне до сих пор неизвестны. Приятно сознавать, какие прелести ты приобрел, но гораздо слаще – узнать цену, от оплаты которой удалось отвертеться.

Сегодня я еще должен посетить парочку ресторанов; что ж, придется воспользоваться статусом начальника и перевести стрелки на кого-нибудь из рядовых. Визит к семейству Кибби – более важное мероприятие. Любопытно будет взглянуть на этого червя – раздавленного и беззащитного – в его собственном логове. Очень любопытно. А уж в том, что он будет раздавлен и беззащитен, можно не сомневаться: я вчера не постеснялся, по-взрослому заложил за воротник с Гэри Трейнором и Алексом Шевлэйном. И про «белого» не забыли, так что у Кибби сейчас, наверно, носоглотка как наждаком обработана.

Шеннон соглашается меня подменить – очень кстати! Она коротко постриглась, открыла сзади изящную шейку. Вообще-то, я не люблю стриженых женщин, но ей идет, надо признать.

– Хм, новая прическа… Значит, новый дружок?

Она отвечает красноречивой ухмылкой типа «да, меня трахают!» и подносит палец к губам:

– Тсс!

И здесь альковные секреты.

Ну что ж, хоть у одного из нас на личном фронте успех. Тоже утешение. А я вот никак не отойду от встречи с Кей, от ее рассказов – о новом парне, о выкидыше, – которые я пропустил мимо ушей. Да еще Маккензи с его проблемами… Исчез, испарился с лица земли! Я обшарил все притоны, все кабаки, где мы были завсегдатаями, – бесполезно, никто об этом мерзавце не слыхал.

Бедняга Роб Маккензи! Заработал цирроз печени. Кошмар, кошмар! Никогда уже не сможет выпить. Не позавидуешь… Вот коварство опьянения: его радости сиюминутны, их невозможно отложить про запас. Воспоминания о прошлых загулах недорого стоят.

От одной мысли, что Маккензи спекся, становится не по себе. Мы же с ним почти ровесники. И роста одинакового… Правда, вес разный. А вот Кибби ниже меня сантиметров на пять и младше на одиннадцать месяцев. То есть приближается на всех парах к роковой отметке. Сколько еще жизни осталось в его органах – печени, почках, нервной системе? Наверняка немного. Сначала я боялся: а вдруг Кибби умрет? Теперь уже не боюсь, а точно знаю, что это неизбежно. Конечно, рано или поздно все издохнут, но Кибби – с моей помощью – гораздо раньше. И ведь фишка в том, что я не могу, не хочу, не желаю жить по-другому! Какой смысл осторожничать, когда по счетам платит Кибби? Если и завяжу, то лишь для того, чтобы сохранить ему жизнь. А это уже чистое извращение.

Только ведь…

Да, это убийство. Необычное, мистическое и, слава богу, недоказуемое, однако все равно убийство. И к тому же надо рассуждать логически. Что случится, когда Кибби откинет калоши? Какая развязка предусмотрена в нашем дьявольском контракте? Позволят ли мне перебросить бремя на кого-нибудь другого?

Может, когда Кибби окочурится, я сумею подставить под раздачу подлюку Басби?

Или я разом превращусь в чудовищный гниющий труп и упаду замертво, а Кибби, здоровый и румяный, выскочит из могилы как ни в чем не бывало? Такой сценарий, конечно, справедлив, но маловероятен; в сложившейся ситуации столько зла, жестокости и мрачной загробной иронии, что вряд ли можно уповать на кармическое равновесие финала.

Нет.

Скорее всего, я просто вернусь к старому порядку. Начну сам расплачиваться за свои выкрутасы. Вольюсь в баранье стадо, безропотно бредущее к обрыву. Ну что ж, я не в обиде. Получил фору – и на том спасибо.

Но он не должен умереть, это не по-честному!

Я вывожу из гаража служебный микроавтобус и направляюсь по шоссе в сторону Глазго. Никогда не считал себя хорошим водителем, хотя и сдал на права несколько лет назад. Сейчас, однако, чувствую себя превосходно, словно уже много лет за рулем. Съезжаю в спальный район – где-то здесь должны обитать Кибби. Домики вокруг уютные, муниципальные – тишь и благодать. Преобладает частный сектор, изредка попадаются многоквартирные здания, не выше трех этажей. А вот и нужный дом! На новой двери блестящий номер и вычурная деревянная табличка в готическом стиле, с извилистыми сучковатыми буквами, из которых с трудом можно сложить надпись: «КИББИ». Секунду я просто сижу и таращусь на дверь. По плечам гуляет нервная дрожь.

Взяв себя в руки, я выхожу из машины и нажимаю кнопку звонка.

Щелкает замок, и на пороге появляется миссис Кибби. Джойс – кажется, так ее зовут. Тощая тетка с угловатым лицом, скрученная, словно веревка. Глаза как у сына: большие и хронически испуганные. Я едва успеваю перерабатывать хлынувшую из открытой двери информацию – звуки, запахи, смутные картины. Впечатление такое, будто заглянул в старое общественное здание – читальный зал или приемную дантиста. Типичная довоенная планировка: низкие потолки, старая пожелтевшая побелка, бледно-голубые обои с цветочным орнаментом в стиле, который некоторые мудаки называют «деревенским». Особым безвкусием поражает иссиня-зеленый палас – впрочем, неплохого качества, судя по пружинистой мягкости.

Миссис Кибби ведет меня на кухню, дребезжит чайником, просит садиться.

– Как Брайан? – спрашиваю я тихонько.

– Ах да… – спохватывается она. – Давайте сперва заглянем к нему, наверх. Только не удивляйтесь, у него может быть дурное настроение. Не привык, чтобы люди видели его вот так… в постели.

– Понимаю, не волнуйтесь, – киваю я успокаивающе, хотя сердце в груди скачет, как бешеный зайчик. – Я и сам не хочу его тревожить. Просто загляну в щелочку, на секунду.

Спальня Кибби нестерпимо воняет каким-то особенным сортом гнили. Такого запаха я еще не встречал: одновременно искусственный и звериный. Затхлая смесь лекарств и разлагающейся плоти. В полутьме рычит и ворочается Кибби. Его мать сюсюкает у меня за спиной:

– Сынок, к тебе гости. Мистер Скиннер.

От неловкости и возбуждения у меня кружится голова. Приходится подстегивать себя агрессивными мыслями: валяется тут, вишь, жирный слизняк, бездельничает, пока настоящие мужчины работают, не жалея сил!

– Не надо, не хочу… Не могу разговаривать… Уходите, уходите… – Кибби наполовину хрюкает, наполовину шипит.

Я с любопытством оглядываю комнату: на стене плакат «Стар-Трека», на кровати ноутбук. Грязный червь небось целыми днями бродит по порносайтам!

– Не надо, сынок! – Джойс виновато косится на меня. – Мистер Скиннер пришел тебя проведать. Не груби, пожалуйста!

Будь он собакой, его следовало бы пристрелить.

– Прочь, прочь… – хрипит Кибби.

Джойс начинает мелко дрожать и шмыгать носом. Я вынужден взять ее за руки и увести. Обернувшись на пороге, я отчетливо шепчу:

– Ладно, Брай, я все понимаю. Если что – обращайся.

В ответ он снова рычит. Я наконец вспоминаю, где слышал этот животный звук. В детстве у меня был кот по имени Макси. Однажды он попал под машину – и с раздробленными задними лапами уполз в придорожные кусты. Я его нашел, попытался вытащить… И бедный зверь на меня зарычал. Не зашипел, не замяукал, а именно зарычал, как собака. Я от страха чуть не обделался.

Провожаю безутешную Джойс вниз, на кухню, и усаживаю за стол, хотя она то и дело порывается вскочить и приготовить чай.

– Я просто не могу понять, мистер Скиннер. Он ведь был таким милым мальчиком! Совершенно изменился… На меня накричал ни за что… Его лучший друг Иэн зашел проведать – так вылетел будто ошпаренный! Уж не знаю, о чем они говорили… На днях встретила его в магазине – даже не поздоровался.

– Может, это свойство болезни, – рассуждаю я сочувственно. – Физический упадок сопровождается психологическим, и в результате изменяется поведение. Коллеги тоже заметили, что Брайан стал раздражительным.

– Изменения в поведении, – задумчиво кивает Джойс, передавая мне чашку чая. – Это вы правильно заметили.

– А что врачи?

– Ах, доктор Крейгмайер ничего не соображает! – восклицает она с горечью. – Конечно, он простой терапевт, что с него взять! Но мы и к другим специалистам обращались. Чего только не перепробовали…

Миссис Кибби описывает перипетии бесконечных блужданий по больницам. Я не слушаю: теплая кухня навевает сон… И вдруг одна фраза заставляет меня подпрыгнуть.

– …Сослуживцы к нему так добры, так отзывчивы, но всему приходит конец. Так больше продолжаться не может. Мы собираемся обратиться в отдел кадров – будем увольняться по состоянию здоровья.

Я чувствую слабость, кружится голова. В чае слишком много молока.

– Но ведь… он совсем молодой! Зачем же увольняться?.. Нет, не надо…

Джойс грустно улыбается и качает головой. Она пристально смотрит мне в глаза – и, по-видимому, действительно верит, что я переживаю за Брайана. И самое смешное – я действительно переживаю!

– Боюсь, что иного пути нет, – говорит она с трагической торжественностью.

– Как же вы… справитесь? – Мой голос звенит и пресекается от волнения. Я пытаюсь взять себя в руки. – Вы ведь говорили по телефону, что дочь в университете, что надо платить…

– Да уж, извините, запаниковала. – Она улыбается застенчиво.

– Вовсе нет! – протестую я.

Но она стоит на своем, с мрачной восторженностью человека, наконец принявшего трудное решение:

– На днях мы сели всей семьей и спокойно обсудили положение. Кэролайн устроится официанткой, будет работать по ночам, это учебе не помешает. На следующей неделе она отсюда переедет: снимет комнату, будет жить с кем-нибудь из студентов. У нас кое-что отложено на черный день, ей на аренду на первое время хватит. А я буду ухаживать за Брайаном. Схожу в отдел социальных услуг, узнаю, какие есть льготы и пособия для нетрудоспособных и для членов семей…

Я открываю рот, хочу что-то сказать – и не могу. Просто ничего не приходит в голову.

– Честно говоря, я даже рада, что Кэролайн съезжает. – Джойс печально покачивает головой. – Молодой девушке здесь не место. Вот раньше у нас действительно был хороший дом… когда мой Кит… – Она всхлипывает и подносит к глазам платочек.

Я чувствую острое, нестерпимое желание помочь… или подсознательно хочу втереться к ней в доверие, чтобы вблизи наблюдать за распадом Кибби? Как бы то ни было, я подхожу к ней, присаживаюсь на подлокотник кресла и поглаживаю ее по плечу:

– Ну будет, будет…

Ее поза меня слегка раздражает: скрюченная, сжатая в комочек. Так и хочется схватить сзади за плечи, упереться в спину коленом – и разогнуть. Да и пахнет от нее подозрительно. Не моется, что ли? Я поспешно отстраняюсь.

– Вы так добры, мистер Скиннер, – говорит она с чувством, сдерживая рыдания.

Я не отвечаю, думаю о своей матери, о том, как мы друг от друга отдалились. Мое желание узнать правду об отце вбило между нами клин. Я должен сперва встретиться с ним – и лишь потом смогу заговорить с ней.

– Вы извините… меня ждет работа.

– Да, конечно. – Джойс наконец отпускает мою руку. – Огромное вам спасибо, что зашли, мистер Скиннер!

– Ну что вы, просто Дэнни! – говорю я с таким искренним жаром, что самому страшно становится.

Покидая жилище Кибби – маленький муниципальный домик в той части Корсторфина, что называется Фезерхол, – я уношу в груди не радость победы, как следовало бы ожидать, а горечь и тревогу. Хотя, по идее, должен торжествовать: ведь я своего добился, с Кибби покончено! Никто уже не вспомнит жирного больного червяка. Он будет догнивать в своей комнате под присмотром вздорной мамаши. Мало того что за всю жизнь ни одной девчонки не трахнул, так еще и без работы остался! И все благодаря мне. Чем не победа?

А с другой стороны, отныне все изменится. Коварный Кибби, можно сказать, подложил мне свинью! Как я теперь буду за ним наблюдать? Как узнаю о разрушительных последствиях моей мистической мощи? Нет, это немыслимо! Нельзя его потерять! Я и так уже всех потерял. Даже собственного отца не знаю… Не может быть, чтобы он действительно взял и уволился! У него ничего нет, кроме работы! А у меня – кроме него… Боже, только бы он передумал!.. Надо ему помочь, вот что! Хотя бы несколько вечеров провести тихо, без загулов. В Доме кино как раз начинается ретроспектива Феллини. Да и сборник стихов Макдайармида, что я купил в прошлом году, так и лежит недочитанный, а между тем каждый уважающий себя шотландец обязан знать этого патриотического поэта. Я его отложил, когда выяснилось, что Макдайармид – это псевдоним, а на самом деле парня звали Грив Кристофер Марри. Не люблю людей, которые отказываются от своего имени… На худой конец, возьму напрокат несколько новых фильмов. Надо, в конце концов, дать Брайану Кибби передышку!

24

Взаперти

Лето катилось своим чередом. Эдинбургский фестиваль искусств промелькнул незаметно: кончился, не успев начаться. Обычно Скиннер встречал его с ненавистью – и провожал с легкой грустью. С одной стороны, его раздражали приезжие: стада легкомысленных любителей путались под ногами у профессиональных пьяниц, заполняли бары и ресторанчики, перехватывали такси, столь необходимые серьезному алкашу для эффективного покрытия стратегических питейных точек. С другой стороны, фестиваль служил безотказным предлогом оттянуться, а толпы новых лиц сулили захватывающие романтические приключения.

В это лето, однако, все было по-другому. Скиннер проводил вечера взаперти, перед телевизором. Началось с «Планеты обезьян» – новый римейк побудил его купить и пересмотреть полную подборку прошлых версий; затем последовали первые три сезона «Клана Сопрано», которые он проглотил залпом, за выходные, чуть не одурев от бессонницы; затем была неудачная попытка окучить первый полный выпуск сериала «24», окончившаяся тем, что он сломался и уснул на шестнадцатом часу. Параллельно он штудировал поэтов-классиков, особое внимание уделяя Байрону и Шелли. Фестиваль давно отгремел, однако Скиннер не спешил выходить из затворничества, справедливо рассудив, что зеленый змий за время передышки отдохнул и собрался с силами и вступать с ним в открытую затяжную схватку было бы неразумно.

Слишком опасно для бедного Кибби.

Не за горами была уже зима с ее неизбежными соблазнами, но Скиннер твердо решил держать оборону и оставаться взаперти. Он начал правильно питаться и даже регулярно принимал настойку морского чертополоха, вычитав, что человеческая печень обладает удивительной способностью к регенерации, а чертополох способствует процессу.

Железная сила воли начала приносить пользу в быту: Скиннер привел в порядок квартиру и собственноручно смастерил платяной шкаф с раздвижными дверцами. Однако время шло, а Брайан Кибби на работе не появлялся, и Скиннер начал уже всерьез тяготиться отсутствием своего странного антипода.

Что происходит с маленьким подонком? По идее, он должен быть свеж как ранний огурчик.

Кибби упорно не проявлялся, хотя Скиннер строго держал завязку: категорически не принимал наркотиков и почти не пил, не считая пары жалких банок пива в воскресенье, когда по спортивному каналу «Сетанта» показывали встречу двух эдинбургских клубов.

Наверняка скоро выйдет, живой и здоровый!

Наконец в один ужасный вечер Боб Фой пригласил Скиннера в кабинет и объявил, что вопрос решен – все бумаги оформлены. Брайан Кибби официально уволен по нетрудоспособности.

Нет, не может быть!

Блядский червяк! Да как он смеет так со мной поступать!

Скиннер привык использовать Кибби как мистическое зеркало, как индикатор собственной смертности. Он не верил своим ушам. Однако злорадная ухмылка Фоя была убедительнее слов. Скиннер ничего не ответил, лишь сухо кивнул и вернулся к себе в кабинет. И немедля набрал номер Джойс, чтобы сделать последнюю отчаянную попытку отговорить Кибби от рокового решения.

– Ах, спасибо за поддержку, мистер Скинн… извините, Дэнни. Мы решили окончательно. Даже как-то легче на душе. Назад дороги нет! Брайан и сам почувствовал себя лучше. Перестал работать – и сразу пошел на поправку, представляете?

Нет.

НЕТ.

Весь отдел пребывал в недоумении: Дэнни Скиннер, который только и делал, что всячески травил и шпынял Брайана Кибби, переживал его уход сильнее всех.

– Скиннер не так прост, как кажется, – объясняла Шеннон Макдауэлл своей подружке Лиз Фрэнклин, недавно поступившей на работу. – С виду пустой шутник, а душа добрая, отзывчивая…

Как ни парадоксально, Дэнни Скиннер действительно переживал. Вселенная вокруг него рушилась, и обломки погружались в пучину горького отчаяния, увлекая его следом. Брайан Кибби ускользнул.

Мне необходимо его видеть!

Надо что-нибудь придумать…

А пока… я эту мразь проучу. Я ему покажу, как со мной шутки шутить! Он у меня поплачет кровавыми слезами.

После работы Скиннер направился прямиком к торговцу наркотиками Дэвиду Криду и приобрел два грамма кокаина. Дружище Крид в знак особого расположения покрутил в воздухе мешочком с марихуаной, и они на посошок раскурили трубочку. Скиннер был надежным клиентом; Крид присовокупил к сделке кое-каких гостинцев на халяву – и понеслось: Скиннер остаток дня промотался по барам, а затем встретил знакомых и отправился с ними в ночной клуб. Затем была закрытая вечеринка в Брунтсфильде – он еще никогда не видел, чтобы в одной маленькой комнате было столько спиртного.

Такие совпадения явно неспроста. Ну что ж, я заслужил.

Скиннер поднес к губам бутыль абсента и начал хлебать, как будто это была вода, под восхищенные возгласы окружающих.

Энн. Само имя говорило о надежности, о преданности. Женщине с таким именем можно доверять, она никогда не подведет. Да, Энн по-прежнему оставалась лучшей кандидатурой. А Маффи слишком опасна.

Брайан Кибби целыми днями просиживал в своей комнате, словно приклеившись к компьютеру. Либо игры, либо интернет. Приступы прекратились, но организм был еще слаб, истощен болезнью, и Брайан пребывал в постоянной депрессии – валялся на кровати, обложившись подушками, в обнимку с айбуком. Видеть никого не хотелось. Жирного Джеральда, однако, не обескураживал тот факт, что его не звали в гости: он бесперебойно названивал по мобильному телефону, с садистской тщательностью освещая перипетии романтических похождений Люси. В конце концов Кибби перестал отвечать на его звонки. Джеральда и это не остановило – он начал слать эсэмэски, игнорировать которые у Кибби не хватало силы воли. С горящими глазами он пробегал ехидные скупые репортажи. Последний уязвил его больнее прочих.

Эвиморский поход это улет люси уже не с агнусом он получил чего хотел передал ее кену. Старый конь борозды не испортит! девка вошла во вкус дает всем подряд сам с ней сосался на танцах дальше не зашло, боюсь заразу подцепить! Мы с Кеном дописали путеводитель по Грампианским горам пришлю тебе экземпляр.

Ерзая на подушках, Кибби злобно удалил сообщение.

Путеводитель… это же моя идея! Мы с Кеном собирались его написать… А Люси… мелкая грязная шлюха! Кен ей в отцы годится!

Кибби схватил ноутбук и принялся лихорадочно рыскать по порносайтам. Наконец ему попалась девушка, напоминающая Люси. Хельда из Скандинавии, в очках с тонкой золотой оправой. Тоненький голосок с северным акцентом призывно пищал из динамиков. Кибби пугливо приглушил звук, собрал остаток слабых сил – и начал дрочить так ожесточенно, как, наверное, еще никогда в жизни не дрочил.

А-ах… надо было ей засадить… она сама хотела… дерут все кому не лень… шлюха, шлюха!.. О-о-ох…

Бурно кончив, Кибби откинулся на спину. Казалось, остаток жизненной энергии покинул его вместе со спермой. Тупо глядя в потолок, он чувствовал, как в груди растет сосущая пустота.

– Прости, Боже…

Опять черная метка… А ведь держался молодцом…

Он нашарил свой верный галстук и, ни секунды не раздумывая, накрепко прикрутил правую руку к спинке кровати.

В эту ночь, однако, Кибби был всерьез наказан за грехи: он проснулся весь в поту, в страшных муках – и по-собачьи завыл от нестерпимой боли.

Джойс Кибби разбудили жуткие вопли. Она вскочила и накинула халат. Сердце прыгало в груди, предчувствуя беду. Взбежав по ступенькам, она распахнула дверь в комнату сына:

– Брайан!

Джойс щелкнула выключателем. Бац! – лампочка тут же перегорела.

– Брайан! – воскликнула она снова.

Ответа не было. Из темноты не доносилось ни звука. Пробравшись на ощупь к кровати, Джойс включила ночник. Брайан лежал желтый как лимон, еле дыша. Его рука была почему-то привязана к спинке кровати.

– Что случилось, сынок? Твоя рука…

Осознав, что ответа не добьется, Джойс сбежала вниз и вызвала «скорую помощь», а затем стремглав вернулась к сыну.

– Потерпи, они уже едут… – умоляла она.

Брайан лежал, неразборчиво шепча, обливаясь холодным потом. Джойс отвязала его руку, пощупала слабый пульс… Она не заметила, сколько прошло времени, прежде чем приехала «скорая». Санитары погрузили безвольную тушу на носилки и потащили к машине через аккуратно подстриженную лужайку. Свежий воздух слегка оживил Кибби, и он тихо прошептал:

– Кажется, я всех подвел…

Джойс метнулась к нему, крепко обняла:

– Ну-ну… не говори глупостей, мы тебя любим… Мы тебя очень любим, слышишь, Брайан!

Сын не отвечал. Лицо его было совсем желтым, а поясница болела так, словно ее ковыряли ножом.

25

Мясной город

Орудуя столовым ножом, Фой отрезал кусок жареной печенки. Насадил его на вилку, поднес ко рту. Сочное мясо таяло на языке. Вкус и консистенция наводили на мысль о сладком меде. Фой поднял бокал густого доброго каберне. Калифорнийское, из долины Напа. Божественный аромат. Ради таких минут начальник Департамента по защите окружающей среды и прав потребителя Боб Фой был готов на многое пойти. Живи в настоящем, лови момент, работай всеми органами чувств! Мгновение, ты прекрасно!.. Но тут его сотрапезник, сидящий напротив, сделал заявление, грубо и безвозвратно испортившее момент.

– Я вполне серьезно, – подтвердил Дэнни Скиннер, косясь на стоявший под столом дипломат.

Фой вздохнул и опустил бокал. Выражение неземного блаженства слетело с его лица, и на смену пришла привычная кислая гримаса.

– Ну, Дэнни… Несерьезный разговор! Это пройдет. Я и сам порой так думаю. По крайней мере, подожди до утра.

Скиннер, словно не слыша, положил дипломат на колени, откинул крышку, достал бежевый конверт.

– Вот, здесь все написано.

Фой поиграл бровями, изогнул нижнюю губу, брезгливо распечатал конверт и прочитал заявление.

– М-дя, ты и вправду… – пробормотал он, – и вправду увольняешься. Купера, я полагаю, уже поставил в известность.

– Сегодня утром, – кивнул Скиннер бесстрастно.

– Но… почему?! – Фой был буквально в шоке. – У тебя же такие перспективы… И повышение получил…

Что ему ответить? Сказать, что на Земле живет несколько миллиардов людей и меня уже достало каждый день видеть вокруг одни и те же рожи? Нет, еще обидится.

– Просто хочу попутешествовать. Посмотреть мир. – Скиннер пожал плечами. – Собираюсь съездить в Америку.

Фой хмурился и задумчиво покусывал губу.

– Что ж, ты еще молод. И в отделе долго работаешь. Неудивительно, что тебе захотелось перемен. Расправить крылышки, как говорится.

Фой положил в рот очередной кусок печенки, отхлебнул каберне. Потом поднес бутылку к глазам и посмотрел на этикетку, словно хотел убедиться, что это не обман и вино действительно из коллекции Джозефа Фелпса – самого престижного, с точки зрения Фоя, винного дома в долине Напа.

– Отличное вино, – заметил он, вернув полупустую бутылку на стол. – Неужели не соблазнишься?

– Нет. Стараюсь держать форму. – Скиннер накрыл ладонью девственно пустой бокал и поднес к губам стакан с минералкой. – И с куревом завязал.

– Да ладно, сегодня особый случай! – настаивал Фой. – Один бокал не повредит. Посмотри на нашего Кибби: такой трезвенник, а вот пожалуйста – лежит в больнице, в очереди на трансплантацию печени! Лучшее доказательство, что медицинские теории о здоровом образе жизни ни черта не значат. Все дело в генах. Что на роду написано, того не избежишь. – Он отправил в рот еще один кусок печенки.

Скиннер хмуро покосился на Фоя и вспомнил прочитанные недавно строки.

– «Вино разрушает печень, жар разливает желчь, мясо губит желудок, пыль воспаляет глаза», – процитировал он.

– Что это за хрень?

– Алистер Кроули. Был такой оккультист. Знал, о чем говорил.

– Э, живем один раз! – Фой поднял бокал. – А потом, если верить попам, отправимся в лучший мир.

– Угу. Под названием Калифорния. – Скиннер салютовал минералкой.

Ему хотелось поскорее уехать отсюда, бежать от соблазнов, что подстерегают склонного к пьянству человека на каждом шагу. В Шотландии это считается нормой: раз уж вышел за порог – значит надо нажраться. Таков стереотип, никуда от него не денешься.

А Кибби между тем лежит на больничной койке, борется за жизнь – буквально через дорогу, в Маленькой Франции. И отправил его туда не кто иной, как я… Ну ничего, теперь я на его стороне. Мы будем бороться вместе. Самое страшное в этих заклятиях то, что до самого последнего момента не сознаёшь, как близки становятся лютые враги. Так близки, что в конце концов понимаешь: ты за них в ответе. Истинный враг роднее жены, роднее ребенка, роднее престарелых родителей. Истинный враг берет над тобой контроль, начинает диктовать образ жизни; от него уже не отвяжешься.

Соблазны, соблазны… несущие смерть бедному Кибби. Но это Шотландия, Эдинбург. Северные задворки Европы, где рано темнеет, где вечно идет дождь, где не бывает солнца. Формально – столица, однако все решения, касающиеся жизни граждан, принимают за много миль отсюда. В общем, идеальные условия для беспросветного, беспробудного, окаянного пьянства. Прочь, прочь отсюда, думал Скиннер.

Вернувшись домой, он сел за стол и, задыхаясь от взбурливших чувств, написал матери письмо.

Здравствуй, мама!

Прости, я был пьян, когда спрашивал тебя об отце. На днях я пришел, чтобы извиниться, но у тебя сидел Басби, да и сама ты, кажется, была под газом, так что момент был неудачный. В общем, отношения между нами сейчас непростые, но я хочу, чтоб ты знала: я тебя по-прежнему очень люблю.

Я не буду больше пытать тебя вопросами об отце. Понимаю, ты не хочешь раскрываться передо мной, и какие бы соображения тобой ни двигали, я их уважаю. Но и ты должна понять мое желание узнать правду. Подумав, я решил, что должен сделать это сам, без твоей помощи.

Я еще многого не знаю, однако уже приблизился к разгадке. Поговорил с де Фретэ, со старым Сэнди, попытался связаться с некоторыми ветеранами панк-рока. Теперь пришла пора ехать в Америку, чтобы разыскать Грега Томлина.

Если хочешь поговорить перед отъездом, пожалуйста, свяжись со мной до четверга. У меня билет на четверг.

Напоследок хочу сказать: ты одна для меня сделала больше, чем многие родители из полных семей, и мое желание найти отца – это не знак моего неуважения и не попытка тебя в чем-либо упрекнуть. И еще: что бы ни случилось в прошлом между тобой и отцом, моя любовь к тебе останется неизменной.

Всегда твой,

Дэнни.

Скиннер запечатал письмо – и хотел было пойти и подсунуть конверт под дверь, однако испугался, что случайно встретит мать в подъезде, и бросил письмо в почтовый ящик на дверях парикмахерской. Завтра утром, разбирая почту, Беверли найдет его среди рекламных листовок и счетов.

Он не спеша спустился по Бернард-стрит, слушая яростный щебет ошалевших птиц: после обеденного наплыва мусорные баки ресторанов были переполнены, а уборщики сегодня запаздывали. Глянцевая иссиня-черная ворона ковыряла кусок печени, подозрительно косясь на дерущихся неподалеку чаек. Скиннер поравнялся с недавно открывшимся кафе-баром. Зайдя внутрь, он заказал содовой с лаймом и взялся читать «Вечерние новости», но голова была занята другим. Он думал о недалеком будущем, мысленно бродил по улицам Сан-Франциско, где всегда тепло и солнечно, где прохожие улыбаются и пышут здоровьем, где даже на трезвую голову найдешь чем заняться. Эдинбург и в подметки не годится. А еще в Сан-Франциско жил шеф-повар по имени Грег Томлин, который запросто мог оказаться его отцом.

Ненавижу больницы. Сестры, доктора, жизнерадостные санитары с их вечными шуточками… Всю эту братию ненавижу. Ни на что не годятся. И отца моего уморили. В этих самых стенах, в больнице, якобы оснащенной по последнему слову техники, а на самом деле обреченной на провал – с самого начала, еще до открытия. Как и все в этой стране. Как и наш хваленый парламент. И новогодние торжества, окончившиеся пшиком. Провал – наш шотландский конек, мы на нем собаку съели. Ни одна нация так смачно и упорно не проваливает одно доброе начинание за другим, как это делают шотландцы.

Теперь и брат сюда попал… Та же история: они ничем не могут помочь. Все эти знания, вся забота, все благие намерения – а в сумме выходит ноль. Потому что если не прятать голову в песок, то каждому понятно: Брайан в ужасном состоянии. Они типа ищут ему донора для пересадки печени. Ну-ну! Хорошо ли ищут? А если им заплатить? Сразу бы нашли! Хотя, может, и нет. А если бы и нашли, где гарантия, что печень приживется? Где гарантия, что таинственная болезнь не начнет разъедать новую печень, как разъела старую?

Мой старший брат скоро умрет. Я смотрю на него – и вижу одутловатое желтое лицо, слышу хриплую натугу в голосе. Веки полуопущены, жизнь едва теплится. Самое ужасное – невыносимый запах, гнилая тяжелая вонь. Визитная карточка смерти. Я помню, как эта вонь сочилась из папиных пор, когда он умирал. Я все помню… И мама, бедная мама – опять, как и тогда, проходит все круги ада. Вокруг рушится кое-как отстроенная вселенная, а она только и делает, что возносит молитвы. Американские уроды, правда, перестали наведываться – и слава богу, – но мать по-прежнему ходит в нашу маленькую каменную церквушку на поросшем травой холме. Эта церквушка меня еще в детстве достала! Жуткое, тоскливое место. Как сейчас помню: каждое воскресенье голова болела по утрам от одной мысли, что надо туда идти!.. А мать ни одного дня не пропускает. Мало того, еще и в пресвитерианскую Свободную церковь повадилась ездить. Молодость вспомнила!

Я иногда пытаюсь ее вразумить: повторяю на разные лады, что врачи не дают Брайану практически ни одного шанса. Сама не знаю зачем… Наверное, хочу ее подготовить. Сама-то я уже настроилась – вижу, что мы вот-вот врежемся в беду, как в стену. Но и она должна понимать, что едет в машине без тормозов… Не могу делать вид, что слепо верю в удачный исход. Слепая вера вообще не мой конек. А вот у матери, кроме веры, похоже, ничего не осталось. Да ей и не нужно ничего. Она непоколебимо убеждена, что добродетель Брайана окажется сильнее смерти.

Наконец я не выдерживаю и выбегаю из палаты – кофе попить, куда угодно, – и они остаются вдвоем: мать погружена в молитву, сын – в беспокойный сон. Даже не заметили, что я ушла. А может, заметили…

Зачем она пришла сюда, в Божий храм? Зачем говорит с этим человеком, который никогда не знал женщины, по крайней мере официально? Зачем открывает перед ним душу?

Священник терпеливо выслушал длинный рассказ и подробно объяснил, что надо делать. Она сразу поняла, что прочитанная трижды «Аве Мария» действительно поддержит ее, придаст силы, поможет сохранить тайну.

С легким сердцем она покинула церковь Святой Марии, Звезды Моря, куда в детстве ходила с неохотой, а потом, повзрослев, заглядывала тайком лишь в минуты сильнейших переживаний. Дойдя по Конститьюшн-стрит до перекрестка с Бернард-стрит, Беверли Скиннер спустилась к набережной и долго сидела, глядя на роскошных белых лебедей, скользивших по черным водам. Она пыталась понять, какая из нее мать. И какая католичка.

Ну вот пожалуйста – она исповедалась. Вывернула душу перед священником. А вечером придет Трина: они будут пить водку с пивом «Карлсберг», забьют косячок, врубят на полную Sex Pistols, Clash, Stranglers, Jam, пока соседка сверху, бедная старенькая миссис Каррутерс, не начнет садить в пол костылем. И опять все будет хорошо.

III. Выход

26

Хирург

Выступление

дипломированного хирурга Рэймонда Бойса

в Эдинбургском университете

перед студентами-старшекурсниками

медицинского факультета

Для человека, избравшего медицину своим призванием и единственной стезей, столкновение с необъяснимым клиническим явлением – самое прекрасное из всего, что может произойти. Или самое ужасное – в зависимости от обстоятельств. В случае с молодым эдинбуржцем Брайаном Кибби, которого мне довелось вести, приходится говорить, увы, о втором варианте.

Напомню факты. Брайан Кибби, несмотря на юный возраст, страдает от неизвестного заболевания, поразившего практически все его внутренние органы, и в первую очередь – печень.

Здешней аудитории, думаю, не надо объяснять, как важен для человека этот орган. Нормально функционирующая печень выводит из крови без малого сто процентов болезнетворных бактерий и токсинов; печень же перегруженная и истощенная является коренной причиной бесчисленных заболеваний. Наука с достаточной степенью вероятности показала, что основные разновидности рака обусловлены в конечном счете неудовлетворительной работой печени. К тому же современный человек, ежедневно потребляя агрессивную химию с пищей и водой, дыша загрязненным воздухом, изнуряя организм алкоголем и сильнодействующими лекарствами, подвергает печень таким нагрузкам, на которые она изначально не рассчитана.

Мы знаем, что печень – единственный в своем роде орган, способный на полную регенерацию. Об этом было известно еще древним грекам: вспомним хотя бы миф о прикованном к скале Прометее, чью печень в течение дня клевал орел, однако за ночь она полностью отрастала, и наутро хищная птица вновь принималась за свои хирургические упражнения. Этот миф свидетельствует о том, что древние греки интуитивно догадывались об уникальной способности печени самовосстанавливаться, между тем как научный эксперимент по частичной ампутации печени, впервые подтвердивший теорию регенерации, был проведен Каналисом лишь в конце девятнадцатого столетия. С тех пор прошло более века, а мы так и не разобрались, каким образом запускается этот чудесный механизм.

В случае с Брайаном, однако, вопрос запуска регенерационных процессов является факультативным. Речь идет о запущенном циррозе, налицо хроническое рубцевание. Поражение печени приняло лавинообразный характер, несовместимый с жизнью больного, и единственным выходом является пересадка.

Столь плачевное состояние печени я наблюдал лишь у застарелых алкоголиков в особых клинических случаях, которым предшествовали десятилетия отчаянного пьянства. Но здесь мы имеем дело с человеком весьма юных лет, за всю жизнь не взявшим в рот ни капли спиртного! Признаюсь, поначалу я полностью разделял скептицизм коллег, полагая, что в очередной раз столкнулся со случаем тайного, тщательно скрываемого алкоголизма. Однако сейчас, пронаблюдав больного в стационарных условиях, я вынужден подтвердить: Брайан действительно не страдает тягой к алкоголю! В течение длительного времени он оставался безусловно трезвым, и тем не менее распад его печени продолжается с катастрофической быстротой, к искреннему и безутешному отчаянию родных.

Итак, алкоголизм был исключен из списка возможных причин. Оставалась еще вирусная инфекция, которая в западном обществе, как известно, является одной из ведущих причин поражения печени. Каждый из присутствующих знает, что вирусный гепатит особо губителен для клеток печени. Однако взятые у пациента анализы не показали наличия в крови вирусов, и предположение об инфекции тоже пришлось отмести.

Медицине также знаком такой класс заболеваний печени, как аутоиммунные расстройства, когда лейкоциты испытывают, образно говоря, «биологическое помешательство» и, вместо того чтобы сражаться с вредными бактериями, набрасываются на печень. Обследование Брайана на предмет подобного расстройства еще продолжается, но однозначных результатов пока нет.

Как это обычно бывает в тех областях познания, где наука оперирует недостаточной информацией, у медиков есть так называемая корзина для бумаг, куда отправляются патологии с невыясненным анамнезом. Одной из таких патологий является криптогенный цирроз печени. К сожалению, медицина может лишь диагностировать его проявления и не в силах предложить какое-либо лечение.

Исследования показали, что организм Брайана время от времени, чаще всего ночью, испытывает сильнейший химический шок. Уровень различных токсинов в крови повышается скачкообразно, словно в результате инъекции. Следить за этими чудовищными приступами одновременно и жутко, и крайне увлекательно. Мы будем продолжать наблюдения и анализы; надеемся, что состояние больного нам это позволит.

Времени, однако, остается все меньше – хирургическое вмешательство неизбежно, и откладывать его нельзя. Брайану жизненно необходима пересадка. Как только найдется донор, мы сразу же проведем операцию.

Дело осложняется тем, что таинственный недуг поразил не только печень. Остается лишь гадать, сколько продержатся почки пациента. Возможно, и здесь понадобится пересадка. Мы уже начали поиск доноров, а также ведем подготовку к диализу.

В заключение следует отметить, что с момента госпитализации состояние Брайана несколько стабилизировалось, – единственный луч света в этой темной и грустной истории. Будем надеяться, что это устойчивая тенденция.

27

Погружение

Впервые за время своей болезни Брайан испытывал настоящий страх – навязчивое, мучительное чувство. Приступы паники достигали такой силы, что казалось, душа вот-вот выскочит из трясущегося тела. Когда все только начиналось, ему было не до страха: все силы отнимала депрессия, да и мысли о Дэнни Скиннере, о его необъяснимой ненависти, не давали покоя. Теперь, оказавшись в одиночестве, Брайан Кибби впервые с ужасом задумался об ожидающей его участи. От этих мыслей волосы шевелились на затылке.

Кибби с тоской оглядывал соседей по палате. Они были не похожи на него – старые, испитые, безнадежные хроники. Их можно было разделить на две категории: либо болезненно тощие, нервные, похожие на гигантских насекомых, либо вялые и разбухшие, как желтушные киты. Как он попал в их компанию? Молодой здоровый парень, ведущий праведную жизнь, подающий надежды, – за что ему такое проклятие? Кибби томился и роптал.

Почему, почему? Старая ведьма была права: меня действительно сглазили! Но кто? Кому это надо?

Унылые мысли прервал доктор Бойс: энергично ворвавшись в палату, он принялся рассказывать о предстоящей операции. Брайан слушал с возрастающим отчаянием. Наконец чувства хлынули через край, и он бледной рукой вцепился хирургу в запястье:

– Почему, доктор?! Почему я?!

Рэймонд Бойс слегка коснулся руки Кибби – этого хватило, чтобы тот устыдился и разжал пальцы.

– Нужно быть сильным, Брайан. Подумай о матери, о сестре, – сказал он твердо, чувствуя легкое раздражение: больной окрестил его «доктором», тогда как по статусу старшего хирурга полагалось называть «мистер».

– Но как?! Как я могу быть сильным, доктор? Я же ни в чем не виноват! Мне всего двадцать один год, а жизнь уже кончилась! Я ведь еще девственник, доктор! И так перед женщинами робел, а теперь и вовсе…

Стряхнув брезгливую складку со щеки, хирург назидательно произнес:

– Нам не дано знать, что ожидает за поворотом. Не теряй надежды, Брайан, не сдавайся!

Как только Рэймонд Бойс ушел, Кибби начал жарко мечтать о Люси, представляя зеленое платье, сползающую с плеча бретельку…

К черту гребаных старейшину Клинтона и старейшину Эллена с их гребаной брошюрой! Я тут умираю, блин! Умираю! Так и не потрахался ни разу… Надо было той старой ведьме засадить… Но лучше, конечно, не ведьме… а кой-кому другому…

Воспаленное воображение с болезненной яркостью рисовало сладкие картины: они с Люси вдвоем на горной тропе. На ней зеленое платье, туфли на высоком каблуке; за спиной тяжелый рюкзак. Надрывается, бедняжка…

Затхлую тишину больничной палаты порвал надсадный хриплый кашель – поперхнулся один из хроников.

Заткнись, старая сука! Заткнись и подохни! Здесь только я и Люси, на горной тропинке…

…устала, бедная. Пот по лицу так и бежит. А сволочь Хетэрхил…

Нет.

К черту Хетэрхила!

– Иди в жопу, Ангус! Прогуляйся за пригорок, заводной походник!

Кибби небрежно шевельнул рукой, и Ангус Хетэрхил покорно растаял на горизонте, как побитый пес. Люси тихо стояла рядом, по ее лицу катился пот.

– Третий лишний, а? – ухмыльнулся Кибби.

– Послушай, Брайан… – начала Люси.

– Или что? Ребята говорят, ты одного за другим обслуживаешь, как на конвейере. Так я не против! Вот кину палку – и зови остальных. Хетэрхила, жирного Джеральда… Всех зови! Ты же этого хочешь, да? Чтобы мужики в очереди стояли?

Ее глаза расширились, красные губы набухли. Кибби твердой рукой смахнул с ее плеч зеленые бретельки, которые находчивая фантазия надела поверх лямок рюкзака, и рванул платье вниз. Лифчика на ней не оказалось, голые груди хлынули наружу. Он смял их, навалился и ловко дал Люси подножку. Тяжелый рюкзак сослужил добрую службу – Люси упала навзничь в сырую траву. Длинные ноги взметнулись вверх, очень кстати задрав подол. Трусиков на ней тоже не оказалось.

– С веселой песней, с рюкзачком… – декламировал Кибби, расстегивая ширинку. – И раз, и два, и три…

А-а-а-а-ахх… о-о-охххх…

Густая сперма брызнула в пижаму, просочилась на больничную простыню.

Да и хер с ней!

28

Общество анонимных алкоголиков

Одышливый привратник славянской породы, едва переставляя ноги, показывает мне комнату. Я открываю дверь. Подозрения вспыхивают с новой силой: напрасная затея, в этой дыре я и двух дней не протяну без выпивки и наркотиков. Клетушка три на три метра. Затертый ковер, пропахший кислым пивом. Комод с расхлябанными ящиками. Тощий матрас поскрипывает на ржавых от мочи пружинах.

Ну что ж, этот гнусный крысятник – самая дешевая гостиничка, которую удалось найти. Зато расположена на Шестой улице, недалеко от Маркет-стрит – практически в центре города. Правда, вокруг одни ночлежки да винные.

Я ложусь – и тут же засыпаю. Снится разная суетливая дрянь: погоня за ушедшим автобусом, поиски туалета на вокзале, попытки прочесть спортивный раздел в газетах, написанных на диком диалекте…

Наутро жизнь выглядит веселее. Я встаю ни свет ни заря – прочь из блошатника! – и отправляюсь бродить по улицам Сан-Франциско. Навстречу попадаются одни алкаши, наркоманы да городские кретины: жадно заглядывают в глаза, пытаются затащить в свои драмы, в болото дрянных проблем, сорвать отступного. Caelum non animum mutant qui trans mare. «Уезжая за море, меняем лишь небо, не душу»[15]. К черту парад уродов! Не хватало еще копаться в чужом дерьме! У самого проблем хватает.

Я направляюсь в Мишн-Дистрикт – позавтракать в какой-нибудь блинной. Прохожу по Кастро, затем по Хайт-Эшбери, затем спускаюсь по Лоуэр-Хайт. Заглядываю в британский бар, чтобы спросить пирожков и картошки, однако, вспомнив о нуждах Кибби, перемещаюсь в американскую столовую и беру диетическую курицу с салатом без соуса.

Зайдя в книжный магазин, я неожиданно натыкаюсь на редчайший сборник стихов Арнульфа Эверланна в переводе на английский. Я этих норвежцев, помнится, запоем читал. Вечера напролет просиживал с книжкой на коленях, прихлебывая виски, смакуя вязкие строки, налитые черной тоской, – а затем, хлопнув дверью, выходил в дождливую ночь, призывно мерцающую гнилушками ресторанных огней, чтобы жизнью поверить гармонию грустной поэзии. Однако здесь, в безжалостном свете калифорнийского солнца, я вижу их истинное лицо: бунтарские обиженные стихи, этакий искусственный фольклор в прогерманском духе постверсальской эпохи, типа «у нас все отобрали». Характерно, что бедняга Эверланн в конце концов попал в концлагерь. Здесь эта книжонка ничего не стоит, однако за океаном какой-нибудь депрессирующий соотечественник выложит за нее хорошие бабки. Ублюдочный продавец дерет с меня три доллара; посмотрим, сколько она потянет на eBay.

Воодушевленный удачей, захожу в интернет-кафе под названием «Мышиная жопка». Кухня в заведении японская. Мой внутренний шотландец требует чего-нибудь жаренного в кляре, чтобы хрустела корочка, однако я заказываю богатое белком сашими. У безмятежной официантки черные волосы до плеч, очки в тонкой оправе, гибкое стройное тело. Большинство мужчин предпочитает пышные груди и зады – и тут они правы, конечно, – но мне важно, чтобы у девушки была должная осанка. Прямая спинка, как у боксера – любителя старой школы. Каково это – спать с японкой? Я улыбаюсь официантке. Ее лицо как картинка: невыразимо прекрасно и абсолютно неподвижно.

Проверяю почту, сплошной спам. Хм… И тут до меня доходит, что я совсем недавно покинул Эдинбург. А кажется, будто годы прошли. Да еще и часовые пояса перемешались. Открываю поисковик, набираю «Общества анонимных алкоголиков». В Сан-Франциско их сотни! По всему городу разбросаны. Наугад выбираю одно, недалеко от яхт-клуба – там вроде район поприличнее, – и направляюсь туда. Слушать исповеди спившейся швали мне просто невмоготу. Этого добра и дома хватает.

От хаотических блужданий хоть какая-то польза – я начинаю чувствовать атмосферу города, понимать его людей. Жители Сан-Франциско, похоже, делятся на три категории. Первая – это богатые. Белые, стройные и подтянутые, со своими диетами, личными тренерами и кучей свободного времени. Вторая – бедные, преимущественно негры или латиносы, – наоборот, тучные как на подбор, ибо вынуждены питаться высококалорийной жирной пакостью в дешевом общепите. Третья – бомжи. Тут преобладает черный цвет, латинские и белые вкрапления крайне редки. Эти снова худы, поскольку не могут себе позволить даже той жирной дряни, которую жрут бедные.

Собрание анонимных алкоголиков проходит в муниципальном здании странного вида: похоже на библиотеку, только без книг. Очевидно, некая общественная организация. Окружающие дома более современны, хотя ухожены едва ли лучше. Я прохожу по гулкому коридору. Пол бетонный, что нехарактерно для здешних сооружений (из-за частых землетрясений весь Сан-Франциско построен из дерева). Вдоль стен кадки с фикусами. Распахиваю двойные двери и оказываюсь в зале, отделанном дубовыми панелями, – полно людей, стулья полукругом. Стоящий в центре черноглазый небритый парень, с виду араб, указывает на пару пустых стульев. Остальные никак не реагируют на мое появление.

Публика большей частью зажиточная, молодая и белая – что-то вроде менеджеров среднего звена. Чернявый ведущий на их фоне выглядит категорическим инородцем.

Я присаживаюсь на свободный стул. Слева от меня дядька в чопорном костюме, справа – девчонка, примерно ровесница. На ней красно-белая футболка на голое тело, без лифчика. На груди надпись: «ОЖИВИСЬ». Огромный нос выезжает из густейшей копны черно-кудрявых волос. Должно быть, гречанка. Или латина. А мужик в пиджаке – обычный корпоративный сноб: короткая стрижка, очки, начищенные туфли. Вряд ли между нами возможен осмысленный диалог.

Люди по очереди встают и выплескивают однообразные нудные жалобы на злую судьбу. Я слушаю невнимательно: уши как ватой забиты. Хотя сидящую рядом девчонку слышно отлично – она то и дело возмущенно шепчет: «Псс, туфта!» или «Ага, щас!». Меня, родившегося и выросшего в Лите, в семье радикальной панкерши, такое поведение приятно удивляет. Во время перерыва девчонка держится особняком; я подхожу и говорю с улыбкой:

– Непохоже, что тебе здесь нравится.

Она пожимает плечами, подносит к губам стаканчик кофе.

– Дешевле, чем реабилитационный центр. А суть та же. Правда, приходится выслушивать всю эту фундаменталистскую байду.

– В смысле?

– Ну, пафос этот религиозный. Клятвы с огнем в глазах: сухая завязка на всю жизнь!.. Допустим, было время, я подсела на бухло. Ну и что? Это ведь не значит, что я никогда ни капли в рот не возьму! Потом, когда пойдет нормальная жизнь, – почему бы не выпить в меру, если хочется? Я что, помру от одной бутылки пива?

– Угу, вот так и спиваются.

– Псс, чушь собачья! – У нее угловатое лицо, не лишенное привлекательности; мне нравятся ее зеленые глаза и строго поджатые губы. – Ты что, действительно хочешь, чтобы твоей жизнью Иисус управлял?

Я представляю себе Кибби висящим на кресте. И тут же вспоминаю порнуху «Второе искушение Христа» – наверное, потому, что девчонка напоминает подружку Марии Магдалины из веселой сцены на троих. Я хихикаю, затем беру себя в руки и серьезно отвечаю:

– Я не хочу, чтобы ею управлял стакан.

– Ну-ну. Смотри, чтобы тебе взамен Иисуса не впарили. Это у них популярный приемчик: одну зависимость меняют на другую.

В том видео, помнится, случилось как раз наоборот: впарили бедняге Иисусу. Толстым гвоздем для распятия – прямо в очко. Ничего себе приемчик!

– Ну, со мной такого не случится.

– Держи ухо востро, – предостерегает она, озираясь по сторонам.

Между прочим, в этом городе мне не помешал бы друг. А еще лучше подруга. К тому же непьющая. Идеальный набор!

– Кстати, о зависимостях, – говорю я, потряхивая бумажным стаканчиком. – Кофе у них как из унитаза. Как насчет чашечки нормального кофе? Где-нибудь поблизости, когда закончится это шоу?

Она поднимает брови, пристально смотрит в глаза:

– Ты меня снимаешь, что ли?

– Расслабься, я из Шотландии. У нас все проще: представители противоположных полов могут запросто выпить кофе без всякой задней мысли.

Она секунду обдумывает это вранье, затем соглашается:

– Ну ладно, можно и кофе.

От ее улыбки у меня приятно ухает под ложечкой: классная девчонка!

– А у тебя забавный акцент, – замечает она. – Я вот никогда не была в Шотландии…

– Замечательная страна! Приезжай, не пожалеешь. – Я подбавляю в голос патриотического звона.

Перерыв заканчивается.

– Меня Дэнни зовут, кстати, – сообщаю я, усаживаясь на место.

– А меня Дороти.

Начинается второе отделение. Те же постылые, занудные истории. Но нам с Дороти уже весело: мы то и дело обмениваемся гримасами, когда из зала раздается особо убогая реплика. Я вообще плохо понимаю, что происходит вокруг… И вдруг – хлоп! – в ухе у меня что-то щелкает, и по щеке бежит теплая струйка. Кровь?! Я судорожно щупаю рукой – липко и вязко. Сердце скачет в панике: все, допрыгался, размягчение мозга!.. Но оказывается, это всего-навсего ушная сера. Пробка вытекла. Я украдкой вытираю палец о сиденье и удаляюсь в туалет. Тщательно мою ухо и щеку, чтобы избавиться от запаха серы. Заодно и отливаю. По цвету и консистенции моча напоминает вытекшую из уха дрянь.

Расплав урановых стержней.

Я возвращаюсь в зал, на душе неспокойно. По крайней мере, слух восстановился. Собрание заканчивается очищающей молитвой. Мы с Дороти выходим вместе.

– У тебя есть машина? – спрашивает она.

– Я только вчера прилетел. Остановился в паршивом мотеле на Шестой улице, – сообщаю я неосмотрительно.

– О боже! Действительно, паршивее некуда… Вот моя тачка. – Она прикуривает и указывает на припаркованный через дорогу новенький белый автомобиль с откидным верхом. – Давай уже смотаемся из этого района.

Мы забираемся в машину, и моя подруга дает по газам – ее нос торчит гордым клювом из-под растрепанных кудряшек.

Я провожаю взглядом череду баров на Шестнадцатой улице: соблазнительные вывески, призывно открытые двери. Слава богу, моя спутница тоже в завязке.

– Парковка в этом городе хуже смерти, – цедит она сквозь зубы, выкручивая руль и занимая освободившееся местечко. Никогда еще не видел, чтобы женщина так лихо сдавала назад.

Тротуар перегородила толпа социалистов, митингующих против войны в Ираке. Я и не догадывался, что в Америке тоже есть бунтари.

– Вся правда об оси зла! – скандирует щуплая девчушка. – Кеннеди начал Вьетнамом!

Ее напарник пихает мне в руку листовку.

– Буш кончил Ираком! – продолжает девчушка.

– Что вы говорите! – Я укоризненно качаю головой. – Вот педик бесстыжий! А еще президент.

У митингующих вытягиваются лица. Дороти морщится и увлекает меня прочь.

– Ты совсем одурел! У нас так нельзя…

– А что я такого сказал? Сан-Франциско – либеральный город. Тут должны ценить добрый каламбур. Тем более что Буш и правда похож…

– Да нет же! – перебивает она. – Ты сказал слово на «пэ».

Ах вон оно что! Свобода по-американски. Пистолеты, значит, покупать можно, а слова на «пэ» – фигушки! Ладно, в чужой монастырь… И вообще, для первого дня достаточно конфузов. Буду держать язык за зубами.

Мы заходим в кофейню. Полумрак, паркетные полы, вокруг низеньких столиков мягкие кресла. Декадентская атмосфера.

– Уютное местечко, – комментирую я.

– Да, мы с Гевином… это мой бывший… в общем, часто сюда ходили.

Я задницей чую, что меня пробуют на роль аварийного парашюта. Ну что ж, мне и самому парашют не помешает. Правда, после Кей была Шеннон – слегка смягчила падение. Да и я ей, надеюсь, тоже.

Украдкой разглядывая Дороти, я удивляюсь сам себе: надо же, сижу пью кофе с девушкой. И не на работе, а просто так! В Эдинбурге такое просто немыслимо. По крайней мере, не в первый день. У кофе головокружительный аромат и терпкий, приятный вкус.

Ближе к вечеру, проголодавшись, мы заходим в мексиканский ресторан на улице Валенсии, под названием «Пуэрто аллегре». Зал набит под завязку, кухня выше всяких похвал. Дороти рассказывает, что ее фамилия Камински и что по отцу она полька, а по матери латина. Гватемальская кровь.

– А ты? – интересуется она.

– Кондовый шотландец, насколько я знаю. Если и есть какая примесь, то британская или ирландская, никакой экзотики. И вообще, мы в Шотландии родословными не увлекаемся. По крайней мере, своими. Эмигранты – другое дело, их мы строим по полной программе.

Я вновь думаю о Кибби: таких, как он, мы тоже гнобим, потому что они на нас не похожи. Особенно изгаляются обиженные жизнью алкаши-неудачники… Но фишка в том, что у нас есть потенциал. Мы способны на большее.

Блин, до чего странно! Болтаю с девчонкой – и ни выпивки, ни наркотиков, чтобы растормозиться. Мы сидим рядом, отодвинув столик… Трезвость. Давно забытое чувство. Сколько я держусь? Сколько дней без дурманной молнии опьянения, пронзающей от затылка до кишок?

– Что-то ты притих, – замечает Дороти.

– Ты тоже.

– Давай так: сначала я скажу, о чем думаю, а потом ты.

– О’кей, – говорю я, уже догадываясь, куда она клонит. – Я думаю, что, будь мы сейчас в баре, да еще после пары кружек, я бы тебя поцеловал.

– Нежности, – мурлычет она, придвигаясь поближе.

Мне особого приглашения не надо: подаюсь вперед, наши губы встречаются. Вот как все просто, оказывается! А ведь до сих пор я был убежден, что без шести-семи стопок «Баккарди» до этой отметки не донырнуть. Столько времени псу под хвост… Когда мы всплываем, чтобы подышать, спрашиваю:

– Ну а ты о чем думала?

Дороти смотрит с хитрым прищуром:

– О том, что у тебя губы классные.

Потом мы проезжаем по мосту Золотые Ворота и попадаем в район Сосалито. Останавливаемся на придорожной стоянке, любуемся закатом. Приятное погружение продолжается – я почти уже добираюсь до сокровенных глубин, тем более что лифчик отсутствует, а стоянка уединенная. Однако торопиться некуда. Не убежит. Истинный джентльмен не стремится засадить на первом же свидании. Разве что второго не предвидится. В Америке, думаю, те же понятия. Да и во всем мире.

Наконец Дороти отвозит меня в гостиницу – и тут я понимаю, что джентльмену в этот раз подфартило. Двое доходяг подбегают к машине и начинают стучать в окно, а следом подтягивается беззубая красавица с разбухшими ногами, толкая набитую скарбом тележку.

– О боже, – восклицает Дороти, – ну и местечко! Я тебя тут не оставлю.

– Да ладно, завтра что-нибудь поприличнее найду. Я же только что с самолета: не огляделся, въехал в первую попавшуюся дыру. Одну ночь как-нибудь переживу.

– Нет уж, дудки! – Дороти вставляет передачу и жмет на газ.

Машина закладывает вираж; доходяга вдогонку кричит что-то о Вьетнаме и о белых стервах за рулем. Дороти энергично показывает ему средний палец.

– Мудак, блин! Можно подумать, это я его на войну послала.

Мы скоро подъезжаем к ее квартире в Хайт-Эшбери. Вид здания наводит на мысли о районе, где родилась подружка матери Трина: шведский поселок в Пилтоне. Те же дощатые стены, тот же серый цвет. Впрочем, в солнечной Калифорнии это смотрится много лучше, чем в гребаном Пилтоне. Слава богу, один из наших правительственных кретинов наконец додумался, что огульно красить всю Шотландию в серый цвет – не самое лучшее средство для повышения национального духа, и теперь родные стены и заборы пестрят отрадным разноцветьем.

Квартирка у Дороти очень даже ничего: потолки высокие, краски яркие и свежие. Это если судить по спальне, которая обставлена, кстати, внушительными мебелями резного дерева. Остальных комнат разглядеть не удается, потому что Дороти затаскивает меня прямиком в кровать и трахает так, что глаза вылезают из орбит.

Обычно после доброго перепихона я вырубаюсь: не люблю посткоитальных интервью. Но в этот раз, то ли из-за временно́й разницы, то ли из-за острой мексиканской курятины в желудке, то ли просто от нервов, уснуть не удается. Лежу, разглядывая мирно посапывающую подружку, и думаю: ай да Скиннер, ай да сукин сын, уроженец Лита, старший инспектор эдинбургской управы!

За окном шелестит Апер-Хайт-стрит, вдали играют огни Кастро и Твин-Пикс. Я встаю, включаю телевизор – программ у них до черта, и все до одной редкое дерьмо. Накатывает сонливость. Я возвращаюсь в кровать, под теплый бочок Дороти. Она сонно бормочет, я отвечаю поцелуем – и ее тело лениво обвивается вокруг моего. Я чувствую, что теперь ей хочется все делать медленно. Ну что ж, мы и не торопимся.

Утром мы завтракаем, и Дороти убегает на работу. У нее свой бизнес в центре города, фирмочка по разработке софта под названием «Веб-сайты для всех». Я уже решил, что Дороти мне нравится. Особенно приятна ее чисто американская самоуверенность в восприятии окружающего мира – без британского чопорно-унылого снобизма, но и без сопливой мягкости. Позиция агрессивная, но разборчивая. В Англии все не так. Стоит англичанам дорваться до власти – и они тут же начинают сладострастно унижать всех, кто ниже рангом. Такова наша природа. Если победим, то обязательно поглумимся над проигравшим, а между тем скромность…

А, черт!

Над бедным Кибби, наверное, уже хирурги глумятся. Прикинув временну́ю разницу, я выхожу и покупаю телефонную карту – звонить с домашнего Дороти как-то неудобно. Пока набираю номер, палец чуть не отваливается: цифр до хренища! Наконец эдинбургский офис отзывается, и мне дают Шеннон.

– Привет, подружка.

– О, Дэнни! Ну как Калифорния?

– Отлично. Весело провожу время. Слушай, что там Брайан? Есть новости?

– Насколько я знаю, у него как раз сейчас операция.

И тут мою спину вспарывает нестерпимая боль. Голова кружится, желудок слипается в комок. Трубка чуть не выскальзывает из вспотевшей руки.

– Шен, у меня… минуты кончаются. Я мейл пошлю… Ага, счастливо…

Я оседаю на асфальт. Повисшая телефонная трубка озабоченно прощается с пустотой. Моя голова безвольно повисает, тело наливается свинцом. Хочу позвать на помощь, но выходит лишь хриплый стон. Сощурив глаза, не в силах пошевелиться, я лежу под телефоном, облитый веселым калифорнийским солнышком, и сражаюсь за каждый вздох. А потом веки опускаются, и наступает…

Почему так холодно? Я весь дрожу, чертов халат ни фига не греет. Каталка бодро дребезжит – меня везут в операционный предбанник. А вот и анестезиолог – просит, чтобы я сосчитал от десяти до одного. А что толку? Все равно его наркоз не действует! Я на взводе, несмотря на успокоительную дрянь, которой меня накачали. И хирург… разве это он? Разве это доктор Бойс – в углу, в маске? Это кто-то другой!

– Доктор…

– Все хорошо, успокойся. Просто считай: десять, девять… Восемь.

Семь.

Шесть.

Пять…

Я бреду через парк, приближаюсь к своему дому. Вот уже крыльцо. На углу стоит Анжела Хендерсон, в глазах у нее блестят слезы.

– Я думала, мы с тобой друзья, – говорит она звенящим голосом.

Ты дурная девчонка, скверная девчонка! Я с такими не вожусь…

Хотя иногда она кажется хорошей.

Анжела всхлипывает, поворачивается и уходит, понурив голову. На ней синий свитер, клетчатая юбка и ажурные колготки. Я пытаюсь ее догнать – но сзади окликают. Я спотыкаюсь и падаю.

– ТЫ НИЧТОЖЕСТВО, КИББИ.

Я не ничтожество…

Я не ничто…

Я не ничто…

Я со свистом проваливаюсь в ничто… Где я? Это не мой дом. Это ничто. Я все падаю, падаю…

…воздух сгущается, превращается в жидкость, потом в липкий сироп. Падение останавливается. Подо мной стеклянная плоскость. Нет, упругая мембрана: прогибается, рвется – я проваливаюсь и вновь лечу, набирая скорость. Пытаюсь закрыть глаза. Бесполезно. Люди и предметы проносятся мимо, сливаются в полосы. Сейчас упаду и разобьюсь, только осколки брызнут…

…сгруппироваться в комок перед страшным ударом. Но полет замедляется…

Кружится голова. И весь мир – снаружи и внутри – тошнотворно кружится.

Я умер. Я точно умер.

Отсюда не возвращаются, слишком далеко.

Слишком глубоко.

Хочу домой.

Глухо гудят голоса. Сперва я думаю, что это бесхозные мысли… нет, интонации чужие. Посторонние. Не хочу, не надо! Отвезите меня домой! К маме, к сестре. К отцу… Хочу, чтобы стало как раньше…

Это отец!

С виду, конечно, не похож, потому что у него нет вида. Но это точно он. Говорит гулким голосом: «Держись, сынок! Все будет в порядке. Держись! Ты нужен матери и сестренке».

Хорошо, буду держаться. Буду держаться.

Это был один из трех городских крематориев: внушительная структура с часовней, мемориальным парком и небольшим кладбищем. Ослепительное солнце внезапно нырнуло в тучу, и Беверли Скиннер почувствовала озноб. Подняв голову, она прикинула курс солнечного диска сквозь серую вату: скоро ли покажется?

Букетик цветов опустился на скромное надгробие. Сколько раз уже Беверли сюда приходила – всегда украдкой, в одиночестве, – а слезы неудержимо бежали по щекам, как тогда, на похоронах… Нечестно, все это нечестно! Она ведь была глупой девчонкой, ничего не понимала, а он – красавец, герой… Ужасная история. Надо было его простить. Все сложилось бы иначе. Стольким людям не пришлось бы страдать! Если бы она не связалась с Подонком…

Нет.

Поздно, ничего не изменишь. Могильный камень никуда не денется.

ДОНАЛЬД ДЖЕФРИ АЛЕКСАНДЕР

12 июля 1962 – 25 декабря 1981

Беверли опять посмотрела вверх, на тучку. Теперь она думала о сыне. Где бы ни скитался ее Дэнни, она молилась, чтобы он был здоров – и чтобы простил свою мать. Облачная кисея начала расползаться, но с севера уже натягивало новую, более серьезную грозу.

Я вижу, как над вершиной горы Потреро собирается гроза. Похоже, у них там будет нешуточный ливень. А над нами благодать, ни облачка. Вот что значит микроклимат! Обожаю солнечный свет – живой, энергичный, всезаполняющий. Его лучи, словно длинные пальцы кукловода, оживляют каждую судьбу, каждую городскую драму. Правда, зритель из меня плохой – с моим-то совиным расписанием.

Пауль постоянно ноет, что я слишком много работаю. Не может понять, что это значит – быть шеф-поваром. Пахать, когда другие отдыхают.

И вот он уходит, уходит… А у меня уже готова книга.

Любовник или книга? Жизнь или карьера?

Люди живут, не задумываясь об этих развилках; кажется, что выбор можно отложить на потом. Но наступает момент, когда откладывать больше нельзя. И ты вдруг понимаешь, что выбор давно сделан, а ты даже не заметил.

Кухню теперь придется оставить на Льюиса – но не для того, чтобы поехать с Паулем! Все гораздо проще: книгу необходимо рекламировать. Пиарить великолепного Грега Томлина… Разве этого я хотел? Мелькать в телевизоре, на газетных страницах, на обложках? Единственное, что я люблю, – это готовить. А приходится заниматься самопродажей. Хотя казалось бы, кто мне мешал? Можно и кухню держать, кулинарить людям на радость…

Спрос – вот главный наркотик. Когда на тебя появляется спрос, в голове что-то щелкает. И превращаешься в раба, готового на что угодно, лишь бы оставаться в потребительской струе.

Но беса не обманешь: чем шире улыбка и холоднее сердце, тем страшнее упадок и запущенность в доме.

Я лежу на мягкой постели. На постели из моих собственных костей, которые, похоже, расплавились и пропитали матрас. Тело обнажено, лишь пах прикрыт тряпицей. Надо мной стоит Кей – в моей любимой серой вельветовой мини-юбке. А кроме юбки – ничего. Кей задирает подол и показывает гладко выбритый лобок, как у порнозвезды.

– Ты же никогда… не брила, – хриплю я. – Сколько я ни просил…

Она прикладывает палец к губам:

– Тсс… Это секрет.

Она склоняется низко – крепкие грудки нависают над лицом, черные волосы струятся водопадом… Пахнет свежестью и солнцем…

Я слышу шум и приоткрываю глаза. Ослепительный свет. Я лежу на тротуаре рядом с телефоном, как последняя пьянь. С трудом поднимаюсь на четвереньки. То ли усталость виновата, то ли жара. То ли алкогольная ломка наконец наступила. А может, все вместе. Может, Кибби-громоотвод на таком диком расстоянии неэффективен и приходится за все платить самому.

Несмотря на одуряющий зной, я дрожу от озноба. Встаю, ковыляю к дороге, ловлю такси. Возвращаюсь в квартиру Дороти. Остаток дня провожу на диване, лениво листая «Хроники Сан-Франциско» и наугад тыча пульт, – из шестисот с гаком программ можно худо-бедно смотреть только шоу «Займемся ремонтом» на канале «Би-би-эс Америка 163». Дороти, к счастью, возвращается не поздно – и без передышки закрывается в кабинете, на ходу виновато бросив:

– Извини, милый, надо кое-что доделать.

Ну вот, я уже превращаюсь в привычный предмет обстановки.

– Не вопрос, малыш! – Я подмигиваю, борясь с головокружением.

Свежий воздух не помешает. Выхожу на крыльцо, дышу полной грудью. Может, уровень сахара понижен? Вернувшись в квартиру, я наливаю себе апельсинового сока, делаю кофе, намазываю бублик арахисовым маслом. Подумав, снимаю излишки ножом: жирная штука, бедному Кибби это сейчас ни к чему. Как, впрочем, и кофеин. Я отношу кофе Дороти.

– О, спасибо, милый! – радуется она, не отрываясь от экрана. – Мне это как солярка для трактора.

Что ж, намек понятен. Я тихонько разворачиваюсь и возвращаюсь к своим бубликам. Из головы не идет Брайан Кибби. Даже океан не помеха – его судьба по-прежнему в моих руках. Или нет? Может, сила заклятия обратно пропорциональна расстоянию? Может, он вообще вышел из радиуса действия? Живет сам по себе, никак со мной не связан, и переживать о нем не обязательно. Может, мое будущее здесь, с Дороти Камински?

Я сижу за мраморным столиком, шелестя газетой, надеясь, что вялое тело нальется наконец утраченной силой. В разделе «Книжное обозрение» карикатура – я смотрю и не верю своим глазам! Дядька в поварском колпаке, с черным чубом. Густые брови, острый подбородок, злодейские усики а-ля Дик Дастардли…

Да это же…

Чтоб я провалился!

От вялости не остается и следа. Даже не успев прочесть заголовок, я уже знаю: это Грег Томлин! Статья посвящена его новой книге – обстоятельная, на весь разворот. Мерзавец наверняка мой папаша! Иначе и быть не может. В конце приписка: завтра вечером, там-то и там-то, автор встречается с читателями. Ну что ж, вот и встретимся.

29

Авеню Ван-Несс

Книжный магазин разместился в Г-образном крыле супермаркета на знаменитой авеню Ван-Несс. Это широкая рычащая магистраль, на которую центр города нанизан, как мотылек на булавку. Давеча я решился рассказать Дороти о моей поисковой миссии и о подозрениях насчет Грега Томлина. Она выслушала с энтузиазмом и даже вспомнила, что однажды обедала в его ресторане. С собой я ее не взял, невзирая на просьбы. Первое рандеву должно состояться с глазу на глаз.

Перед моим уходом мы от души порезвились. Сперва я долго вылизывал ее пипку: ласкал влагалище языком, прикусывал клитор, дразнил и так и этак – она сжимала бедра вокруг моего лица, цеплялась руками за затылок…

– Ах, мучитель…

– Мммпфффф, – рассудительно отвечал я, продолжая раз за разом доводить ее до исступления, смакуя ее оргазмы, как нанизанные на нитку ягоды.

Затем я вошел в нее и начал яростно трахать. Мы кончили одновременно – миг ослепительного наслаждения растянулся на века… Потом мы лежали, обессилев, на мокрой от пота простыне. Дороти словно опьянела. Когда я уходил, она неразборчиво бормотала в полутьме, еле ворочая языком. Верно говорят: трезвый любовник не в пример лучше хмельного. Дело не только в жизненной энергии. Для мужчины, сказавшего «нет» спиртному и наркотикам, хороший секс – единственная радость, которую он, ясное дело, старается растянуть, и обалдевшая партнерша, как следствие, испытывает множественный оргазм, умиленно думая: вот это жеребец!

Я и сам, признаться, слегка не в себе. Иду покачиваясь между рядами терпеливых читателей и усаживаюсь на свободный стул. Публика собралась пожилая, солидная, человек пятьдесят, среди них две или три скучающие домохозяйки. Я листаю свежекупленную книгу Томлина с нарастающим беспокойством: чуть не из каждого абзаца торчит гомосексуальный вопрос.

Наконец появляется автор. Под жидкие аплодисменты он усаживается в большое кожаное кресло, а напротив в точно такое же кресло садится его спутник, отрекомендовавшийся как директор книжного магазина. Я жадно разглядываю Грега Томлина – и чувствую горькое разочарование. Мало того что гомик, так еще и коротышка! При таком смешном росте мерзавец просто не может быть моим отцом! Злосчастную карикатуру, видимо, рисовали не с оригинала, а с обложечной фотографии, сделанной при царе Горохе. У Грега Томлина наших дней чуб отнюдь не черный и густой, а седой и жидкий. Его розовая рожа пестрит лопнувшими сосудиками, что говорит об излишней нервозности и повышенном давлении либо о склонности к возлияниям. Ничего общего с моим воображаемым калифорнийским отцом – поджарым, рослым и загорелым.

После занудного выступления директора магазина Томлин подходит к пюпитру и зачитывает отрывок из книги. Начинает он неуверенно, через пень-колоду, однако скоро находит нужную струю и в целом выступает весьма неплохо, на радость поклонникам. Правда, к концу я уже зеваю: на мой вкус, отрывок длинноват. Закончив чтение, Томлин начинает отвечать на вопросы – и тут же превращается в типичного гея-интеллигента – махрового, самовлюбленного, язвительно-остроумного, съевшего зубы на Оскаре Уайльде.

В его книге мало кулинарии. По сути, это мемуары с постельным душком, облагороженная версия сальных британских таблоидов типа «Члены моей юности», от души приправленная умными словами. Меня, понятное дело, интересуют в основном места, посвященные таверне «Архангел».

…восхитительный грот хаоса, сплетен и скандалов, который сразу сделался – и остается поныне – моим духовным домом. В его стенах я научился готовить; более того, познал бездонное безумие плотских утех, совокупляясь без разбора с официантами и поварами всех мыслимых и немыслимых возрастов, полов и цветов кожи.

Что ж, девчонка с зелеными волосами, балдеющая от панк-рока, вполне могла попасть под раздачу. Но сходятся ли даты, вот вопрос! Где, а главное – на ком находился Грег Томлин в воскресенье, двадцатого января 1980 года, за девять месяцев до появления на свет Дэниэла Джозефа Скиннера?

Несмотря на провокационный характер книги, вопросы не отличаются дерзостью: главным образом читателей интересуют рецепты того или иного блюда, а на биографию автора им наплевать. Томлина этот факт, по-видимому, раздражает. Чего же он хотел? Повар – это всего-навсего повар. Он может что угодно о себе возомнить, но, по сути, от него ждут лишь одного: чтобы приготовил пожрать. Людей интересуют не альковные секреты, а кулинарные. Я не в счет, это исключение.

Вопросы скоро заканчиваются. Томлину надо впаривать продукт, тут каждая минута на счету – как-никак сорок баксов за книжечку.

Я пристраиваюсь в очередь и получаю заветный автограф. Вблизи Томлин выглядит еще гаже – потрепанный, дряблый, плюгавый. Только глаза сияют живым огнем. На пальце у него золотой перстень с инициалами Г. Т.

– Кому подписывать? – спрашивает он с растяжечкой, словно сменивший ориентацию мэр Куимби из «Симпсонов».

– Просто Дэнни.

– Ух ты, шотландский акцент! Из Эдинбурга?

Надо же, старый педик запал на мой акцент!.. Мы обмениваемся парой слов и, переждав обязательный финал с бесконечными прощаниями и рукопожатиями, отправляемся вдвоем выпить. По пути он извиняется и отходит побеседовать с устроителем встречи. Я праздно разглядываю корешки книг, листаю биографию Джеки Чана. Наконец он возвращается.

– Ну что, готов?

Я киваю и следую в кильватере к выходу. Педрила-директор из второго кресла машет нам рукой; ему подражает стоящий рядом ассистент, суетливое существо с ухватками книжного хоря, – оба корчат такие рожи, будто я у них невесту увел. Томлин машет в ответ. На лице его фальшивая улыбка.

– Подобострастная мразь, каких мало, – цедит он сквозь зубы.

Мы спускаемся по авеню Ван-Несс. У меня голова идет кругом, а душа вразнос: я и верю, и не верю, что этот коротышка действительно мой отец.

Смерть уже давно вокруг меня круги нарезает. Еще чуть-чуть – и стану как Марайа Ормонд и ее подружки-готки из параллельного класса, которых мы так яростно презирали в школе. Девчонки одевались в черное, читали Сильвию Плат, слушали Ника Кейва. Они были моими врагами. Интересно, как у них сложилась жизнь? Была ли это пустая подростковая игра? Или они уже тогда понимали вещи, о которых я только начинаю догадываться? Симфония смерти, обаяние тлена… Может, в детстве потеряли кого-нибудь из близких и это раскрыло им глаза. Надо было к ним присмотреться…

Марайю я, впрочем, помню довольно хорошо – нездешнюю красоту ее светозарных глаз, божественное равнодушие к насмешкам… При мыслях о ней прихожу в необъяснимое волнение: кишки сплетаются в кулак, позвоночник гудит. Хочется бежать, найти ее, просить прощения. Сказать, что теперь я наконец-то поняла… А она, наверное, только рассмеется мне в лицо. И будет права.

Два санитара стоят у служебного входа, покуривают. Толстый и тонкий. Старый и молодой. Заметив меня, начинают дежурно лыбиться, но моя печаль, видно, передается по воздуху, как радиоволна: их лица оседают, глаза гаснут… Скорбь не любит одиночества. Что ж, значит, мой умирающий братец – самая подходящая компания.

Я навещала его вчера. Видела злые трубочки, впившиеся в вены. Видела жуткий дыхательный шланг, похожий на паразита, застрявшего на выходе. Подумала, что Брайан уже никогда не проснется.

Мои каблуки бесцеремонно цокают по полу; в больничном коридоре могильная тишина. Войдя в палату, я тут же понимаю – к огромному облегчению, – что брат не просто жив, но даже пошел на поправку. Когти смерти, похоже, разжались. Осторожно подхожу к изголовью… да у него же глаза открыты! Сперва я не верю, мотаю головой. А он глядит прямо на меня – и выражение чуть ли не хитрое, как у заговорщика. Трубки по-прежнему торчат из него, и рот закрыт маской, однако он подмигивает – и в глазах блестит живая веселая сила, какой я уже давно не видела.

Я нащупываю под одеялом его руку, крепко стискиваю. Он отвечает! Ура! Может, я цепляюсь за соломинку, но у человека при смерти не бывает такого пожатия! Мои губы неудержимо разъезжаются в улыбке, по щекам бегут слезы. Я их не замечаю. Прочистив горло, я говорю:

– Здравствуй, братишка.

30

Гомики

Вы не подумайте, я ничего против них не имею. Даже любопытно наблюдать, как два мужика целуются взасос, ласкают друг друга, все такое… Не в сексуальном смысле, конечно, а в эстетическом: гомики всегда за собой следят, опрятные, мускулистые.

Мой Дэнни тоже ничего, тощенький, но крепенький. Наверное, ходит в спортзал. И за зубами следит. И вообще чистоплотный. И в постели не новичок, это точно. И руками, и языком…

– Где ж ты так навострился, солнце?

– В Лите, – говорит. – У нас там все мастера. Наш девиз: выносливость.

– Правильный девиз, – соглашаюсь я.

Ах, какой он сладкий! Правда, со своим отцом что-то мудрит, по-моему. Откуда такие страсти? Я своего тоже, считай, не знала, хотя жили в одном доме. Я в школу, он на работу; он домой, я уже сплю. Он и по выходным ишачил. Ушел от нас, когда мне было восемь лет. Козел! Звонит иногда, если приезжает в город. Водит меня в ресторан. Пытается, по крайней мере. Я-то за себя сама плачу. Ему, конечно, не нравится, но мне насрать. Говорим про служебные дела, про его новую семью, про кухню и всякие блюда… Вот Дэнни не знает своего отца – и что с того? Может, оно и к лучшему. Там, бывает, и знать-то нечего.

Мы сидим в ресторане этого педика, Грега Томлина, который якобы его отец. Или не отец, сам черт не разберется. А уж педик он такой, что мама не горюй. Классический. Хотя в наши дни это ничего не значит. Мой бывший дружок Гевин – вообще цирк. Сначала был педиком, потом переквалифицировался в гетеросексуалы, потом опять ступил на путь анала… Поэтому, наверное, я сужу предвзято.

Они говорят о ресторане или баре, где в конце семидесятых мать Дэнни работала официанткой. А Дэнни родился в восьмидесятом, на пару лет позже меня. Даты вроде совпадают. Однако чертов Томлин, вместо того чтобы внятно ответить на главный бразильско-сериальный вопрос: «Трахал ли ты кого-нибудь – не в жопу, а по-человечески – в воскресенье, 20 января 1980 года в столице Шотландии, городе Эдинбурге?» – упоенно поливает грязью всех, кто с ним в то время работал.

Меня это уже начинает доставать. От Томлина за милю разит эгоизмом. Я таких зайчиков насквозь вижу – а Дэнни ничего не замечает! Ему глаза застит дурацкая миссия. Он просто нестерпимо хочет верить, что этот козел его отец. Мое дело сторона, я понимаю, но злополучное шампанское, заказанное педрилой, ударяет в голову.

– Короче, Грег! – встреваю я. – Ты эту женщину трахнул или нет? Как ее зовут, Дэнни?

– Беверли, – отвечает он сухо, косясь на мой бокал.

А сам к шампанскому даже не притронулся!.. Только этого мне не хватало. Гевин, помню, всегда возмущался: почему ты как выпьешь, так начинаешь нести пургу? А я ему в ответ: зато ты как выпьешь, так перед каждым мужиком раком становишься!

– Ну так что? – не унимаюсь я. – Отвечать будем? Ты трахнул женщину по имени Беверли Скиннер или нет?

Томлин вращает глазами, как конь; смотрит на меня с опаской. Он, похоже, из тех педиков, что женщин люто ненавидят. Точнее, обожают слюнявых идиоток, которые ходят вокруг них на цыпочках. А нормальных честных девчонок, говорящих правду в глаза, боятся как огня.

– Ну, трудно сказать, – юлит он. – Время было бешеное, веселое, панк-рок на гребне волны… А мы молодые, про СПИД ничего не слышали. Жизнь казалась такой простой, веселой, свободной. Мы пили, куролесили, сходились и расходились…

Я саркастически выгибаю бровь. Тоже мне Америку открыл! Это называется молодость, мужик! Скажи что-нибудь новенькое. Томлин понимает намек и начинает ерзать на стуле. Его голубые во всех смыслах глаза мечутся, как зайцы в западне.

– Я имею в виду… гм… В общем, я со многими тогда переспал. И с женщинами в том числе. Не исключено, что одну из этих женщин звали Беверли.

Вот зануда гребаный!

Дэнни задумчиво кивает:

– Значит, в принципе вы могли быть моим отцом.

– Все возможно. – Томлин улыбается пластмассовой улыбкой профессионального мошенника.

Я точно где-то видела его харю! Ну да, по телевизору, в кулинарной передаче. Он учил готовить какое-то педерастическое блюдо. «Га-а-авайский антрекот с жареными а-арешками мака-а-адамия». Тьфу, бля!

Что-то этот педик темнит. Я бы его вывела на чистую воду: ну давай, козел, если ты такой умный, пойдем возьмем анализ ДНК! Но это не мое дело, в конце концов. У Дэнни своя голова на плечах. Проблема в том, что он готов поверить в любые сказки. А я не хочу, чтобы всякие уроды обижали моего шотландского мальчика… Что ж, буду присматривать за этим Томлином. Ишь, говнюк какой! Я, говорит, со многими тогда переспал… Вот только не надо в уши ссать! Мне лет, конечно, поменьше, но все равно – если ты не полный кретин, то уж помнишь, с кем трахался. И вообще этот сморчок совсем на моего Дэнни не похож. Даже ни капельки!

31

Занятия спортом

Мы с Дороти отлично проводим время. Гуляем, трахаемся, курим травку. Она, правда, парится насчет своей работы. И придирается ко всему. Куда ни зайдем пообедать, все ей не так. То обстановка, то цвет скатерти. И меню редко когда одобрит. Вот и сейчас – не успели войти в ресторан, а она морщит носик:

– Осколок интернет-бума.

Ну да, место не из самых центровых, даром что в Мишн-Дистрикт. Потеки на потолке закрашены весьма небрежно. Стеклянная панель, отделяющая кухню от зала, покрыта трещинками. Я делюсь наблюдениями с Дороти. Она уныло кивает:

– Да, если уж хозяевам наплевать… – И вдруг ее лицо оживляется, вспыхивает нежданным теплым светом, и она нараспев произносит, улыбаясь подходящему официанту: – Зато готовят здесь а-бал-денно!

Вот за что она мне нравится. Казалось бы, настроилась все подряд ругать – но срабатывает предохранитель, и в душе оживает независимый источник чистой ключевой доброты.

– Морепродукты у них замечательные. Попробуй омара в мартини с кинзой под шампанским соусом.

– А чтоб поменьше алкоголя? – спрашиваю я, заботясь об астральном братишке по ту сторону океана.

– Да ладно тебе! Это же подливка. И потом, весь алкоголь выкипает при готовке.

Ее взгляд помимо воли гуляет по бутылке красного вина на соседнем столике, где сидит влюбленная парочка. Официант подходит к ним, орудует штопором – и устраивает целое представление, разливая вино по бокалам. Парочка ему охотно подыгрывает. У них на лицах мерцают широкие томные ухмылки: видно, перед обедом на славу перепихнулись.

Я смотрю на Дороти, в ее орехово-зеленые глаза, горящие голодным желанием, и думаю: надо пойти ей навстречу. Она перехватывает мой взгляд и едва заметно, с вопросительным выражением шевелит бровями… Но официант уже рядом – а момент еще не созрел. Он протягивает Дороти карту вин, она торопливо отмахивается:

– Это не для нас.

Бедняга вздыхает, как побитый пес, не понимающий, за что его наказали.

Неумолимая детерминированность нашего положения одновременно угнетает и окрыляет – странное чувство. Я снова просматриваю меню: вот, например, бифштекс в соевом соусе с баклажанами и острым мармеладом – очень недурно, но к нему нужно красное вино! Черт бы побрал Фоя с его уроками! Красное мясо требует красного вина, это закон. Курица или рыба – ладно, белое тут не обязательно, можно, на худой конец, заменить минералкой. Но мясо…

– В чем дело, Дэнни? – говорит Дороти с вызовом. – Сидишь как на иголках.

– Да нет, ничего.

– Жалеешь, что мы пошли в ресторан?

– Ну…

А что тут скажешь? Не посвящать же ее в перипетии моей истории с Кибби. Такие вещи не только ей – вообще никому нельзя рассказывать! Засмеют, примут за безумца. И будут правы. Мне и самому – сейчас, через океан – все это кажется бредом.

– Нужно учиться преодолевать соблазны, – убеждает Дороти. – Нельзя всю жизнь сидеть взаперти! Надо иногда выбираться на люди, обедать в ресторанах…

Я с улыбкой обдумываю эту перспективу: тоже, в общем-то, выход. Обречь себя на добровольное заточение в уютном мирке Дороти во имя безопасности Кибби с его новой печенью. А почему бы нет? Женюсь на ней, получу вид на жительство, потом присягну звездно-полосатому флагу. Переберемся в тихий городок где-нибудь в штате Юта. Я начну ходить в церковь, вести трезвую жизнь. Жена, дети, воскресная служба, огород… Так и спрячусь от дьявола. От демона в бутылке.

– Да, все правильно ты говоришь, – соглашаюсь я. – Ты вообще классная девчонка. Серьезно. Рядом с тобой хочется… быть лучше, сильнее.

Она откидывается на спинку стула, смотрит на меня с тревогой:

– Странный ты…

Да, есть немножко. Я снова гляжу на соседний столик. Выхвати я сейчас у девушки бокал да опрокинь его залпом – это будет как выстрел в спину бедному слизняку в далеком Эдинбурге.

– Ну извини. Со мной иногда бывает: ляпну какую-нибудь глупость… Я просто хотел, чтобы ты знала…

– Странный в хорошем смысле, – улыбается она.

После обеда мы отправляемся домой – и прямиком в койку. Снова все получается по высшему разряду, да и Брайану эндорфиновая инъекция не повредит. Лучшей замены реального секса у него еще не было. Да и не будет, пожалуй. Разве что в задние ворота.

Здесь, рядом с Дороти, призрак Кей наконец перестал изводить мою душу. Точнее, его сменила другая нечисть: странное чувство вины перед Шеннон и другими случайными девчонками, которых я использовал грубо и эгоистично, не заботясь об их чувствах.

Такова уж шотландская душа: не одно, так другое. Коктейль «крушение»: плесните кальвинистских репрессий, добавьте щепотку католического стыда, щедро залейте спиртом и настаивайте триста с лишним лет в темном сыром месте. Подавайте на подносе с пошлым орнаментом. Закусывайте чесноком.

На следующее утро я встаю спозаранку и проверяю почту: как там Кибби? О нем никаких вестей, зато есть письмо от Гарета.

Кому: skinnyboy@ hotmail.com

От: Gav.f-o@ virgin.net

Тема: Прощай, мистер Маккензи

Привет, Дэнни.

Надеюсь, ты по полной отрываешься в солнечной Калифорнии. Западло, что именно мне выпало сообщить дурную весть, но, увы, должен тебя огорчить. Несколько дней назад на острове Тенерифе трагически погиб Роберт Маккензи. Они там отдыхали целой толпой: Демпси, Шеви, Гэри Т, Джони Хэген, Блоксо и еще, кажется, Красный Эрик и Питер О’Стул.

Обстоятельства смерти Малютки Роба еще до конца не выяснены

Вот такие дела… Извини. Остальное как обычно. Скука и холод. Смотрели с парнями игру, Кубок Содружества, «Аллоа Атлетик» – «Хиберниан». 4:0 в нашу пользу. Кто бы сомневался.

Всех благ,

Гарет.

Малютка Роб… наверное, сорвался, загудел с ребятами… или вражеская бригада подкараулила… нет, ерунда, надо умудриться, чтобы погибнуть в футбольной драке… это только Кибби может…

Сердце, что ли, не выдержало? Да ну, вел здоровый образ жизни…

Вот что: надо пойти позвонить Гэри Трейнору!

Звоню на мобильный, слышимость отвратительная, но что поделать. Должен же я узнать подробности!

– Гэри, привет. Дэнни. Только что узнал про Роба.

– О, Скинни! – восклицает он жизнерадостно. – Как житуха?

– Гэри… что там с Робом? – напоминаю я.

– А, да… Херово вышло.

– Да уж… А что там случилось?

– Да он в спортзале был, со штангой работал. Он как завязал, так каждый день железо тягал. А с ним Блокло и Шеви, они же вышибалы – хлебом не корми, дай за гирю подержаться. Короче, прилетел откуда ни возьмись комар. Ну и укусил мужика. У него сразу аллергическая реакция, шок…

– Ни фига себе…

– Короче, парни видят, такое дело: сидит комар, от крови разбух, лететь не может. Ну, они вышибалы, им не привыкать. Под крылья его – и на выход.

– Трейнор, что ты гонишь! – Я не могу сдержать смеха. Этот тип ничего всерьез не принимает.

– А чё, это гипербола! Художественное преувеличение, чтоб ты представил размеры гребаного комара. Короче, мужика отвезли в больницу, и там он скончался, не приходя в сознание. Бедняга Роб! Прикинь, позор: пал от укуса комара!

– Э, могло быть и позорнее, – говорю я, заразившись его пофигизмом. – Мог бы… – и мы заканчиваем в унисон: – Болеть за «Хартз»!

Мне немного стыдно… но Малютке такой разговор понравился бы, я уверен.

– Ты на похороны приедешь? – спрашивает Гэри. – Они на следующей неделе.

Такого испытания мой сухой закон, пожалуй, не выдержит. К тому же я еще не закончил с Грегом Томлином, не выяснил толком, отец он мне или нет.

– Посмотрим. Билетов может не быть… Ты там организуй от меня венок, если что.

– Да, конечно, не дергайся! Мотаться через океан… Малыш не хотел бы, чтоб ты себе каникулы портил.

– Ну ладно… – На карточке заканчивается время; я не знаю, что сказать. – Удачи, братан!

32

Вытащили

Лезвия золотистого света лезут сквозь жалюзи на окнах спальни. На ум приходит легендарный Oasis. Как там у них поется?

Не забывай, что погода может

Убить или оживить…

Я копаюсь в дисках Дороти – ищу что-нибудь с шотландским ароматом. Ностальгия, наверное. Увы, даже в помине нет таких вещей, как Primal Scream, Orange Juice, Aztec Camera, Nectarine No. 9, Beta Band, Mull Historical Society, Franz Ferdinand, Proclaimers, Bay City Rollers. Единственное, что удается найти, – это диск с клетчатым шотландским орнаментом на конверте. Внутри обнаруживается альбом «Отложи на черный день» некоего Джорджа Макдональда, местной звезды кантри, по прозвищу, соответственно, Кантри Джордж. Я выбираю заглавную песню. Припев ничего, заводной.

Если деньги заведутся,

Не спускай на дребедень —

Пожалеешь!

Отложи на черный день.

Затем идет композиция «Бутылка виски за те же деньги», а следом весьма душевная переработка харрисоновского «Фининспектора»[16]. Из ванной выходит Дороти в зеленом халате, с полотенцем на голове. Замечает коробочку от диска у меня в руках.

– Что, нашел Кантри Джорджа? Это я в Техасе купила. Он тоже из Шотландии.

– А кто он такой?

– Недавно из тюрьмы вышел. Посадили за неуплату налогов или что-то в этом духе. – Она ожесточенно орудует пилочкой для ногтей, поясняя: – Ломаются, сволочи. О клавиатуру, наверное.

Сегодня Дороти работает. А я встречаюсь с Грегом. Обедаем в Норд-Бич.

Я не спеша собираюсь и прихожу в кафе. Яркое освещение, стены отделаны сосновыми панелями и хромом. Народу битком: молодые менеджеры и студенты с ноутбуками. Скрючились и строчат как заведенные. Не кафе, а офис какой-то. И эти твари еще будут говорить, гордо надув щеки: работаю дома! Хренушки там, дома! Сидят у всех на виду, обложившись бумагами, – в кофейнях, на улице, в поездах – и гавкают в свои мобильники. Только и слышно: заказы, продажи, поставки, квартальные бюджеты… Скоро вообще сотрется грань между работой и отдыхом. Каждая забегаловка будет оснащена компьютерами, телекамерами, всей этой байдой, чтобы офисный спрут всегда и везде мог тебя достать.

Гардероб Грега гармонирует с золотистым салонным загаром. Он заказывает минералку «Сан-Пелегрино». Я следую его примеру – и признаюсь:

– Голова кругом идет. Слишком много новой информации.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашивает он с чисто гомиковским участием.

Я сижу и думаю, что никогда раньше не общался с голубыми (хотя задница Кибби, пожалуй, могла бы меня поправить) и понятия не имею, что у них на уме. И вот теперь может так сложиться, что мой отец – гомик. Почему я их в детстве не замечал? Были же вокруг парни со странной манерой речи, державшиеся особняком, а потом куда-то испарившиеся. Наверное, рванули при первой возможности в более либеральные края. Оно и понятно, Лит – не самое подходящее место для альтернативно ориентированных.

– Странно, что вы голубой…

– Хм… нисколько. Это мне странно, что ты натурал.

Вишь, какой нахальный педрила! Ну ладно, сейчас речь о другом.

– Да нет, я к тому, что в книге вы пишете в основном про женщин – герой-любовник, все дела. А сами десять лет прожили с каким-то Паулем.

Грег смущенно ерзает, бросает на меня убитые взгляды, откидывает со лба фантомную челку – волосы ушли, а привычка осталась.

– Ну, сначала я просто родителей боялся огорчить. Мой отец, простой грубый ирландец из южного Бостона, не понимал, как мужик может возиться с кастрюлями. Не говоря уже про большее. Поэтому я в юности старался вести себя как настоящий мужчина, притворялся удалым бабником. Но это была маска, конечно. В один прекрасный момент я понял, что уродую свою жизнь в угоду упертому тирану, с которым ничего общего не имею, которого даже не люблю толком… В общем, по-настоящему я начал жить только здесь, в Сан-Франциско.

Теперь уже мой черед сидеть как на иголках.

– А как же насчет Шотландии? Вы действительно дружили с де Фретэ?

– Ну да. – Томлин холодно ухмыляется. – Если иметь в виду, что Алан называет друзьями врагов, которые ему симпатичны.

Я согласно киваю. Трудно представить, чтобы такого человека, как де Фретэ, кто-нибудь искренне любил. Я даже исключил его из списка кандидатов в отцы, формально мотивировав тем, что с таким чудовищным брюхом это генетически невозможно. Выбор, конечно, небогатый, но, по мне, с точки зрения будущих прогнозов уж лучше иметь в отцах прожженного педрилу, чем жирного борова. Голубым-то я уж точно не стану, можно не бояться… И все же: трахнул ли он мою мамку? Вот вопрос!

– Знаешь, я ведь приехал в Эдинбург ненадолго. Так, на выходные. А потом остался: город понравился, работа в «Архангеле» подвернулась. Странно, конечно… Из всей Западной Европы это, пожалуй, самое неподходящее место для голубых. По крайней мере, в те времена так казалось. И тем не менее именно там я впервые открылся. Начал посещать «Кенилворт», «Веселый утенок»…

– А в «Архангеле»-то вы работали? В январе восьмидесятого?

– Безусловно, безусловно… Оттуда поехал в Лион, французы предложили работу, потом в Калифорнию перебрался…

Опять чертов педик юлит, уходит от ответа!.. И вдруг его интонация резко меняется:

– Дэнни, послушай… Я тебе должен кое-что сказать. – Он пристально смотрит на меня. Знакомый гребаный взгляд! Так смотрят начальники и школьные учителя. И ночные бармены, перед тем как выставить тебя на улицу. Взгляд, не сулящий ничего хорошего. – Я никогда не спал с твоей матерью. Вообще ни с одной женщиной в Эдинбурге не спал.

Я чувствую, как линолеум уходит из-под ног – вместе с фундаментом, сваями, землей… Звуки тонут в нарастающем фоновом звоне. Краем глаза я замечаю резиновое лицо голубого официанта, беззвучно шевелящее губами. Томлин тоже что-то говорит с идиотской педерастической ухмылкой… Звон, ничего не разобрать… Надо же так обмишуриться! Махрового педрилу принять за родного отца!

– Что, ни одного раза? Ни с одной женщиной? – Я не слышу собственного голоса.

– Нет, ни разу. Хотя приятельницы у меня были. А с одной я вообще очень крепко дружил. С Беверли, твоей матерью.

Ага, вот как! Милая парочка: знойный педик и панкушка-хулиганочка.

– А у нее парень был, они после смены встречались. Кажется, тоже к кулинарному делу имел отношение. То ли повар, то ли…

– Как его звали?! – В моем голосе скрежещет горечь, по кишкам ходит огонь.

– Не помню… Хороший парень, добрый.

У меня от злобы мышцы сводит, сижу как деревянный. Вздыхаю, чтобы успокоиться.

– Как он выглядел?

– Дэнни, пойми, давно это было… – Томлин опять начинает ерзать. – Я уже все забыл. Помню только: приятный. А больше ничего…

– Так постарайтесь!

– Не могу! В самом деле ничего не помню… Двадцать лет прошло. А выдумывать не хочу. И так уж тебя столько за нос водил… Дэнни, я не тот, кого ты ищешь. Мне очень жаль, поверь… Но что я могу поделать! – Он практически умоляет. – И знаешь, что самое странное?

Я ничего не отвечаю. Самое странное – это он. Сидящий передо мной гребаный монстр.

– У меня была их фотография: твоей матери и ее парня. В ящике лежала. Но когда Пауль ушел… в общем, все мои снимки уехали в Атланту. Он по ошибке взял не тот ящик. – Томлин поднимает наполненные слезами глаза. – Боже, представляю, как это глупо звучит…

– Это точно. – Я с треском поднимаюсь. – Глупее некуда.

Старый плюгавый пидор! Пудрил мне мозги, потому что запал на мою задницу. Ненависть факелом пляшет в груди, на короткий миг достигает критической отметки… Нет. Я слишком хорошо знаю, куда ведет эта дорожка. Слишком хорошо. Задумчиво кивнув, я просто разворачиваюсь – и ухожу прочь, лавируя между столиками, оставив нелепого жеманного повара дожидаться двух заказанных обедов.

Быстро иду по тротуару, не чувствуя ног. Еще, не дай бог, увяжется за мной! А этого нельзя допустить: если он пойдет следом, я его урою. Просто убью. Чуть не бегом спускаюсь по Грант-стрит, промахиваю китайский район – вокруг бурлят китайцы, разгружая свои китайские фургоны, занимаясь китайскими делами. Из них половина в Китае сроду не была, я больше чем уверен. Но каждый отлично знает, где его корни. Солнце жарит макушку, а я иду, иду, иду… бесконечно, мучительно, годами, тысячелетиями – и в какой-то момент пересекаю Маркет-стрит и по ошибке сворачиваю в трущобы, сумеречные даже при белом полуденном свете. Вокруг заброшенные бордели с выбитыми стеклами… Хотя нет, не совсем заброшенные. Из подъезда выныривает парнишка:

– Йо! Кошелек быстро отдал, сука!

Офигеть, у парня в руке нечто похожее на… пистолет? Да это и есть пистолет. Самый настоящий, хоть и маленький. А по годам мой ровесник или младше. Или старше. Хрен его разберешь. Одет прилично, а рожа скверная, на губах гнойники. Глаза стеклянные, как у наркомана. Или от возбуждения.

– А у меня нет кошелька! – сообщаю я с доверительной радостью, словно делясь веселым секретом. Вряд ли это настоящий пистолет, слишком уж крошечный.

Мой акцент приводит парня в замешательство, однако он не сдает позиций:

– Дурочку не валяй, понял? Деньги давай! А то пожалеешь, что тебя мать родила!

Я вспоминаю свою мать, вспоминаю педрилу Томлина; всю эту дрянь, что пришлось пережить.

– Э, ты моей мамы не знаешь! – говорю я с нехорошим смехом. – Я уже пожалел! А ты очень кстати подвернулся. Ну, давай стреляй! – Я простираю руки. – Стреляй, тварь! Я готов!

Последняя проверка.

– Ты блядский… ты…

Парнишка глотает воздух. Во взгляде ничего человеческого. Его жизнь сейчас в не меньшей опасности, чем моя. Либо выстрелит, либо я отниму пистолет и вышибу ему мозги – он это прекрасно понимает, я вижу по глазам. Он взводит курок – я думаю о Кибби.

Последняя проверка.

Нет, зачем… И так уже достаточно горя, достаточно потерь!

Нет, нет…

– Стой, погоди! Не надо! На, возьми деньги… вот… Только не стреляй! Не убивай его!

Я падаю на колени, тело сотрясают рыдания – страшные, сухие, без слез; в груди бьется запертый воздух; трясущиеся пальцы выцарапывают из кармана банкноты, протягивают их парню; я склоняю голову – и вижу трещину на асфальте.

Сейчас пуля вопьется в макушку. Я думаю о своей старушке, о Кей, о Дороти… Сейчас лопнет череп, брызнет серое вещество… Справится ли темная ночная алхимия моего заклятия с такими повреждениями? Сумеет ли залепить дыру и перебросить удар через океан, на голову Кибби?.. Джойс войдет в палату – а на подушке кровавые мозги…

Я жду… жду… И чувствую, что у меня из руки вырывают деньги.

– Придурок! Плесень! – визжит парень.

Он сует деньги в карман и быстро уходит, оглянувшись только раз: я по-прежнему стою на коленях. Он не знает, что я молюсь. Молюсь за его душу. И за душу бедного Кибби. И за свою. Берегись плачущего: он плачет по себе… Нет, не только по себе… Молитва любви…

ЛЮБОВЬ

ЛЮБОВЬ

ЛЮБОВЬ

ЛЮБОВЬ

«Безумье смеется, ломаются души. Дадим же любви еще шанс! Дадим же…»[17]

На первый взгляд ничего не происходит – просто солнце заглядывает в просвет между зданиями, стирая холодные тени, заливая вселенную слепящим светом. Я чувствую возбуждение и странный подъем. Поднимаюсь и бреду назад, повторяя строки из песни «Квин» – сначала на Маркет-стрит, потом еще куда-то сворачиваю, – и вот уже передо мной вход в кафе «Мышиная жопка».

Кому: skinnyboy@ hotmail.com

От: shannon4@ btclick.com

Здравствуй, Дэнни!

Прежде всего – мои соболезнования. Я узнала про твоего друга Роба… Мы с ним не были знакомы, только виделись мельком в кафе. Такой большой, добрый парень… Мне очень жаль.

Я говорила с матерью Брайана: операция прошла успешно, ему уже значительно лучше. Он еще в больнице, восстанавливается, но, судя по всему, новая печень прижилась (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить).

Я должна тебе кое-что сообщить. Я начала встречаться с одним парнем. Уже давно. Не хотела рассказывать, потому что он тебе знаком и я боялась, что ты разозлишься. Это Дэс, Десси Кингхорн. Ты сам невольно выступил в роли Купидона: помнишь тот вечер в караоке-баре? Ты устроил сцену, и нам пришлось уйти. Мы оказались вдвоем на улице. Разговорились, зашли в кафе… Так и началось.

Я не хочу вникать в ваши с Дэсом разборки, это не мое дело. Но мне кажется, что проблема пустая и вам обоим пора о ней забыть. Самое смешное, что Дэс согласен: он показывал мне старые фотографии, рассказывал, как вы в детстве играли… Я знаю, он не держит на тебя зла.

Он тоже, разумеется, очень огорчился из-за Роба.

По твоим письмам видно, как ты переживаешь за Брайана. Хочу тебе сказать, Дэнни: ты в душе очень хороший человек, а все эти злые шуточки – только маска, которая, наверное, связана с твоим прошлым, с поисками отца… Надеюсь, ты обретешь мир.

Можешь на меня рассчитывать, я всегда буду твоим другом.

С любовью,

Шеннон.

Офигеть, офигеть… Что тут остается? Только хлопать глазами. И стучать по клавишам. И глядеть на экран. Что мы и делаем всю жизнь. Глядим на экран, будь то телевизор, компьютер или экран для видеоконференций. Читаем документы, бродим по интернету, смотрим новости, скачиваем музыку, пишем мейлы…

Кому: shannon4@ btclick.com

От: skinnyboy@ hotmail.com

Привет, Шеннон!

Рад слышать, что Брайан поправляется. Мы с ним не особо дружили. Я его все время донимал – наверное, из-за своих проблем… Молюсь за него, надеюсь, что все будет хорошо.

Спасибо за добрые слова про Малютку Роба. Нам будет его не хватать…

Все, что ты написала обо мне, – правда. Спасибо за честность. Знаешь, я очень ценю тебя как друга. Даже переживал, когда отношения стали интимными; боялся, что это повредит нашей дружбе. Извини, я вел себя глупо и бесцеремонно, когда мы оба переживали бурные времена. Хочу, чтоб ты знала: я никогда не хотел тебя обидеть или унизить. Мы просто по-разному реагировали на одну и ту же ситуацию, и твоя реакция была более правильной.

Я, конечно, удивился, когда узнал про вас с Десси, – но не огорчился. Положа руку на сердце, я был не прав насчет тех денег. Вел себя как эгоист. Десси, конечно, тоже хорош: хотел невозможного. Но это не извиняет моей собственной жадности – ведь, в конце концов, мы отвечаем только за себя. Ладно, не стоит ворошить старое дерьмо. Просто передай ему мои извинения за тот вечер. Он отличный парень. Мы с ним были друзьями; надеюсь, не все еще потеряно.

Желаю вам всяческих успехов и счастья.

Целую,

Дэнни.

Десси увел у меня девчонку! Офигеть! На сколько это потянет в меркантильной душе страхового агента? На тысячу? На две? Считает ли он, что мы в расчете? Вряд ли. Он, верно, думает что-то типа: «Ну, вы же трахались без любви, так что пять сотен – красная цена. Плюс еще пеня за последующее вынужденное воздержание. Хотя ты в тот же вечер, как я понял, снял жирную барменшу, так что последний пункт аннулируется».

По крайней мере, он для Шеннон получше пара, чем я. Я по отношению к ней вел себя некрасиво. Правда, она тоже не была воплощенной нежностью и пушистой белизной… Ладно, с Дороти все будет по-другому. Здесь я свободен от Кибби, от его черного заклятия, которое предшествовало моему. Здесь нет места иррациональной всеобъемлющей ненависти, исказившей мою жизнь, отравившей все вокруг. Здесь я смогу быть хорошим. Здесь мы оба обретем покой.

Только сначала надо кое-что закончить. Во-первых, я должен разобраться, что происходит между мной и Кибби. А во-вторых, найти отца. Которого здесь точно нет. Томлин вычеркнут из списка, старик Сэнди – тоже. Остается последний шанс: де Фретэ. Надо набраться смелости и встретиться с жирным гадом лицом к лицу. Надо выбить из него правду. Физически, если придется.

Итак, решено: прежде чем начинать новую жизнь в Калифорнии, я должен съездить домой.

IV. Обед

33

Осень

Осенний Эдинбург показался ему лишенным претенциозного пафоса, обнаженным до самой сути. Фестиваль закончился, туристы разъехались по домам. Для случайных транзитных путешественников город тоже не представлял интереса. Погода испортилась, стало сыро, холодно и темно. Жители метались по улицам, как новички по рингу: в любую минуту ожидая удара стихии – и не умея себя защитить.

В такие периоды, думал он, Эдинбург показывает свое истинное лицо и коренные обитатели, освободившись от ярких ярлыков типа «культурная столица мира» (для гостей фестиваля) и «ночная столица Европы» (для рождественских туристов), могут насладиться простой и прекрасной вещью: буднями обычного североевропейского города.

Выйдя из аэропорта, Дэнни Скиннер почувствовал себя еще более потерянным, чем до отъезда. В самолете он все время думал о Дороти. Расставание в Сан-Франциско неожиданно для них обоих оказалось очень болезненным. Он прокручивал в уме варианты дальнейшего развития отношений, перебирая восхитительные плюсы и мучительные минусы. Однако, прежде чем строить планы, нужно было завершить миссию. Грег Томлин отпал. Зато у матери, как выяснилось, имелся постоянный любовник. Эта мысль согревала Скиннеру сердце: выходило, что он был зачат на ложе пусть недолговечной, но истинной любви, а не в пьяном угаре случайной случки. Однако для прямого разговора с матерью время еще не пришло. Прежде надо разобраться с де Фретэ.

Переступив порог холодной квартиры, Скиннер первым делом включил отопление, а затем принял снотворное и рухнул в забытье. На следующий день он позвонил Бобу Фою и узнал, что де Фретэ находится на съемках в Германии. Потом связался с Джойс и договорился о встрече – в кафе «Сент-Джонс» в Корсторфине.

Сражаясь с дремотным туманом (временна́я разница давала о себе знать), Скиннер слушал рассказ о стремительном выздоровлении Кибби и о прекрасно прижившейся новой печени. Ему все время хотелось воскликнуть: «Это из-за меня он чуть не умер! И на ноги его поставил тоже я! Потому что бросил пить!» Но он молчал, конечно; только недоумевал постоянно: отчего эта женщина меня так раздражает? Однако, когда Джойс сообщила, повизгивая от восторга, что Брайан выписывается на следующей неделе, он тоже не смог сдержать радости. Стиснув ее руку, вскричал:

– Отлично! Замечательные новости! И пожалуйста, никаких «мистеров Скиннеров»! Просто Дэнни. Сколько можно, в конце концов!

Джойс покраснела, как школьница. В силу необъяснимых причин ей очень нравился мистер Ск… то есть Дэнни.

Я возвращаюсь из Корсторфина на двенадцатом автобусе. На сердце поют скрипки. Кибби поправляется! Воодушевленный, выхожу на Вест-Энд и покупаю популярную книгу Джиллиан Маккейт «Ты – это твоя диета». Надо составить для Брайана подобающий рацион. Заодно беру настойку морского чертополоха. Затем захожу в интернет-кафе у подножия Лит-уок и отправляю Дороти письмо, содержащее весьма подробный и откровенный перечень позиций, в которых я собираюсь ее любить по приезде. Пусть не расслабляется!

Блуждая по интернету, я выискиваю информацию о легендарных панк-группах, которыми увлекалась моя мать, – может, у старых музыкантов память лучше, чем у старых поваров? На глаза попадается интересная статья о группе Old Boys – «Старички».

«СТАРИЧКИ» СНОВА ВМЕСТЕ

Old Boys – эдинбургский панк-квартет, пользовавшийся популярностью у местных любителей панк-рока где-то между 1977 и 1982 годами. Пока другие коллективы яро проповедовали всеобщий бунт молодежи, выступали против прогнившего государственного режима и демонстративно прожигали свои юные жизни в пику скуке и зашоренности современного общества, Old Boys под руководством Уэса Пилтона (настоящее имя Кеннет Грант) избрали иной путь.

Они пели крайне реакционные песни о социальной деградации, сетуя на вседозволенность, наркоманию, рост детской беременности и безответственность молодежи и восхваляя британские ценности времен Второй мировой: героизм, честь мундира и великую империю, над которой никогда не заходит солнце. Их творчество вызывало весьма противоречивые отклики, большей частью возмущенные, ибо каждую песню они исполняли с гробовой убедительностью, без намека на иронию, к вящей ярости «классических» панков. Однако были у них и поклонники, утверждавшие, что творчество «Старичков» следует истинному духу панк-рока, что им хватает смелости смеяться над собой, что они не гонятся за дешевой популярностью. Их сценический образ был ярок и узнаваем: этакие дряхлые ворчуны, сидящие в баре и критикующие молодежь. Они выходили на сцену в старомодных костюмах, которые с гордостью надевали их деды, собираясь на воскресную службу. Сам Уэс Пилтон носил гвардейские усы, черную шляпу и макинтош с алым маком в петлице, словно в День поминовения. В перерывах между песнями он с чувством рассказывал о своей голубятне.

Первый альбом Old Boys произвел в городе небольшую сенсацию и вызвал ожесточенные дебаты. Критики пребывали в недоумении: юные музыканты то ли с особым цинизмом насмехались над старшим поколением, то ли были троянским конем реакционеров в неприступной твердыне панк-рока.

Сами Old Boys, разумеется, никому ничего не объясняли – за исключением памятного скандала в таверне «Ники Тамс», когда после исполнения подстрекательской и расистской композиции «Принудительная революция» присутствующие на концерте члены антифашистской лиги чуть не затеяли драку и Уэс Пилтон, подойдя к микрофону, бросил в публику фразу, впоследствии ставшую крылатой: «Неужели ни одна жопа в этой гребаной дыре не слышала слова „ирония“?!»

Скандал явился кульминацией недолгой и поучительной истории квартета Old Boys. Музыканты опередили свое время. Пародируя социально-политические страсти, свойственные их эпохе, и само движение, давшее им начало, эти постмодернисты и жестокие насмешники обрекли себя на непонимание и коммерческий провал.

После скандала начался стремительный закат квартета, закончившийся расколом в 1982 году. Пилтон был признан невменяемым и помещен в Королевскую эдинбургскую психлечебницу в Морнингсайде, откуда, впрочем, скоро выписался. Лид-гитарист Майк Гибсон поступил в Институт Напье на юридический факультет. Бас-гитарист Стив Фотерингам – единственный, кто остался в музыкальном бизнесе. Он работает диджеем и продюсирует молодых исполнителей. После распада группы Пилтон заявил о себе только раз, выпустив сольный альбом под названием «Крейгхаус» – концептуальную вещь, посвященную его пребыванию в лечебнице.

Барабанщики группы – это отдельная история, трагизму которой могут позавидовать даже Spinal Tap[18]. Оба музыканта кончили жизнь самоубийством. Первый, Донни Александер, покинул группу в 1980 году после жуткой производственной травмы, оставившей его уродом. Восемнадцать месяцев спустя беднягу нашли мертвым в небольшой квартирке в Ньюкасле, возле газовой плиты с открытыми конфорками. Его преемник Мартин Макбуль летом 1986 года оправдал свою фамилию, спрыгнув с моста Дин. Футбольный клуб «Хартс», ярым поклонником которого он являлся, выступил в 1986 году исключительно бездарно, что, по слухам, и послужило причиной самоубийства юноши.

И вот, двадцать лет спустя, Old Boys снова вместе. На ударных место Макбуля заняла Крисси Фотерингам, юная американская жена бас-гитариста Стива. Что ж, за слаженность игры Old Boys можно не беспокоиться.

Статья сообщала, что концерт состоится на следующей неделе в «Музыкальной шкатулке» на Виктория-стрит. Обязательно пойду.

На улице уже сумерки, свищет мокрый ветер – жуткая холодина и темнота, особенно после Калифорнии. Но настроение у меня приподнятое. Весело иду по Дюк-стрит – и вдруг навстречу семенит этот подонок. Паршивая мразь!

Басби.

Чему радуется красномордый хмырь? Чем с утра опохмелился? Виски или коньячком?

Я заныриваю в ближайший магазинчик и через витрину наблюдаю, как старый хорь заходит в питейный подвальчик – один из немногих, что еще уцелели в жестокой конкурентной борьбе с недавно открывшимся на углу сетевым поильником «Уэзерспун», где вам предложат групповые скидки, коктейли по тридцать восемь пенсов и прочие рекламные заманухи, которые будут отменены, можете не сомневаться, как только разорится последний независимый сосед.

Басби.

Я с трудом различаю его силуэт сквозь мутное окошко бара, захватанное снаружи жирными руками хмельных халявщиков, имеющих обыкновение упираться для равновесия в стекло, высматривая внутри знакомого, которому можно сесть на хвост.

Плюгавый Басби сидит нахохлившись за утлой стойкой. Перед ним наполовину опростанная кружка темного и золотистая стопка чего-то покрепче. Лицо лоснится – то ли от жира, то ли от пота. Клубничный пористый нос. Неугомонные рыскающие глазки. Улыбающийся рот – моллюск, приоткрывший раковину.

Страховой агент.

От чего он нас страхует? От возможности быть самими собой? К черту такую страховку!

Рядом с ним громоздится старый боксер Сэмми, тучный тип с печатью вечного удивления на лице: как же так получилось, что жизнь ухнула в пьяный клубящийся хаос – лучшие годы, жена, дети, друзья, – а он даже не заметил? Все сгинуло, как мираж; осталась последняя подружка, мисс Пивная Кружка, самая преданная и самая предательская. Да еще Басби прилепился, словно блеклая бессменная жена, – и наверняка торжествует, подлец, а ведь было время, когда он Сэмми за квартал обходил. Но расклад теперь другой, роли поменялись – исподволь и необратимо, как это часто бывает со стариками. Шустрые хитрецы типа Басби всегда подчиняют себе медлительных простаков типа Сэмми, дай только срок. А начинается все безобидно: какой вред от заморыша Басби? Денег не просит, навредить не может, да и зависти не вызывает, разве что переспит с одинокой старушкой вроде моей мамаши. Зато утешать мастак: ничего, Сэмми, ты еще тряхнешь стариной, ты еще встанешь на ноги, тонет только говно, а ты никогда говном не был… Мало-помалу в его крысиных глазах начинает мелькать презрение, однако Сэмми слишком вял и слишком проспиртован, чтобы заметить. А если и замечает, то не показывает виду, потому что расположение Басби уже сделалось жизненно важным, ведь это единственный в мире человек, который старого Сэмми хоть как-то поддерживает.

Я смотрю на этот дуэт и понимаю, что брать на себя ответственность за другого – дурно и неправильно, ибо рано или поздно сам попадаешь в зависимость от своего подопечного. На месте Басби и Сэмми вполне можно вообразить Скиннера и Кибби или любую другую парочку, случайно выхваченную из любого шотландского бара, – лишь бы у обоих в жизни не осталось ничего, кроме личных драм, о которых страшно и больно думать, да верного собутыльника, партнера по бесконечному лживому танцу, такому сладкому, пока играет музыка, и такому жуткому в минуты тишины, когда с ужасом понимаешь, что безнадежно застрял в окоченевших судорожных объятиях.

Мне нет и двадцати четырех, а сколько дров уже успел наломать! Кибби, пьянство, черная магия… Может, алкоголизм – это подсознательный протест против собственной ссученности? Вопросы, вопросы…

Ах, как хочется войти в этот бар, поставить выпивку Басби и Сэмми! Проехаться со старичками по извилистому шоссе памяти. Выслушать плаксивую исповедь Сэмми, смакуя каждое слово, каждый всхлип, наблюдая, как резиновый рот пройдошливого Басби расползается все шире и шире, по мере того как пустеют рюмки и выбалтываются секреты.

«Ну точно! Ты мой сынуля, так и есть! Я как раз, помнится, твою мамашу раскрутил… Хе, маленькая панкушка! Клевая была… Вспоминаешь, Сэмми? Титечки-то – как у козы! Забыл, что ли? Что?.. Не было тебя?! Да брось, ты каждый день там ошивался. Хотя сам все больше по «Слейду». Помнишь Нодди Холдера, а? Как он пел: да-вай по-шу-мим!.. Это ж про тебя, старый шалун! Как там дальше: подходи, подружка…»[19]

И вот тут – о наслаждение! – прямым правым пробить в эту вялую рожу, в резиновый рот, что сумел отбрехаться от великого множества таких ударов! Вложить всю силу, чтобы обломки протеза вылетели вперемешку с последними зубами… Нет, нельзя. Потому что такие дела на трезвую голову не делаются. А если выпить раз, то как потом остановиться? В какой точке? После десятого раза? После сто десятого?..

Мне надо думать о Брайане. Надо его спасать. Не потому, что последствия его гибели непредсказуемы, хотя это тоже фактор. Нет, инстинкт самосохранения – не главное. Я просто не хочу, чтобы он умер. Я никогда этого всерьез не хотел. Он ведь ничем не заслужил смерти. Подумаешь, был ничтожным слабым червем – тоже мне грех! Пнуть его под жопу, только и всего! Но смерть – это слишком…

О боже, как хочется выпить! Чудовищное, неодолимое желание. Да, Эдинбург – это вам не солнечная Калифорния. Всего одну баночку пива. Или кружку – запотевшую, со льда… Как раз прохожу мимо бара «Лорн» – дверь нараспашку, приперта камешком. Внутри у стойки сидит Дункан Стюарт, сверкает бритым затылком. В каждом баре, что встречается мне на пути, сидит знакомая рожа. Воспоминания, веселые истории… волокна жизненного полотна. Я подсел не на алкоголь, а на образ жизни. На особый способ общения. Зайти и заказать воду или лимонад – тоже неправильно. Завязавшему алкашу в такие места дорога закрыта. Слишком мучительно. Слишком сильны невидимые когти желания, разрывающие душу в лохмотья… Я разворачиваюсь и бегу назад – но все пути сходятся в одной точке. Соблазн повсюду, куда ни повернись. Выше по дороге – «Центральный» и «Спей»; если пройти на Джанкшн-стрит, попадешь в «Макс», «Тэм О’Шантер» или «Уилки»; на Дюк-стрит поджидает корпоративный спрут «Уэзерспун»; на Конститьюшн-стрит – «Хомз», «Нобль» или бар «У Йоджи», хотя Йоджи его давно продал.

Обложили.

Одна кружечка. Одна добрая, полная кружечка. Ах, какое совершенство, какая гармония ингредиентов! Кукурузный сироп, сульфиты, пироуглероды, соли бензойной кислоты, пенообразователи, амилоглюкозидаза, бета-глюканаза, альфа-ацетолактат, декарбоксилаза, стабилизаторы вкуса… а если повезет, то дрожжи, хмель и солод. Но только если повезет.

Обложили, суки.

Перемены были поистине чудесными. Он уже садился на кровати и принимал твердую пищу. Новая печень работала отлично, а главное – прекратились ночные припадки. Слово «ремиссия» вертелось на языке у всего персонала больницы, от врачей до сиделок, а старший хирург мистер Бойс, учитывая темпы поправки и скупость субсидий министерства здравоохранения, намеревался выписать больного уже через неделю.

Джойс не находила себе места от восторга и даже не помнила, когда в последний раз была так счастлива. Не напрасно она молилась! Ее вера, пошатнувшаяся со смертью Кита и едва не сломленная болезнью Брайана, укрепилась и расцвела как никогда. Мнительность и страх, однако, настолько крепко въелись в душу, что сейчас, в их отсутствие, ей было как-то не по себе. Брайан Кибби хорошо знал свою мать и видел, что сквозь ореол радости проступают темные пятнышки.

– В чем дело, ма? Что-нибудь не так?

Джойс почувствовала, как от вопроса вздрогнуло сердце. Лукавить не имело смысла.

– Сынок… Я знаю, ты не любишь про это говорить… – начала она неуверенно. – В общем, это насчет Дэнни… Мистер Скиннер, твой бывший начальник. Он хочет тебя навестить.

Лицо Брайана Кибби разом превратилось в уродливую кривую маску. Джойс пожалела, что начала этот разговор, и с ужасом смотрела на сына, который напрягся, сверкнул глазами и прорычал незнакомым голосом:

– Я его ненавижу!

– Брайан! – воскликнула Джойс. – Дэнни… то есть мистер Скиннер… о тебе беспокоится! Даже из Америки звонил, справлялся о твоем здоровье! И этой девушке с работы по электронной почте каждый день писал! А ты, ты…

Теперь уже настала очередь Брайана с тревогой смотреть на разволновавшуюся мать.

– Давай не будем о нем… Я просто хочу домой. Хочу быть с вами: с тобой и с Кэролайн, – сказал Кибби примирительно.

Какого черта от меня нужно этому Скиннеру?

34

Шок и трепет

Сегодня холодно, но, по крайней мере, нет ветра и промозглого дождя. Честная, прямая погода. Последние лучи солнца красят недужное серное небо в розово-лиловые тона. Мои подошвы с хрустом ломают ледяные корочки на лужах. Сворачиваю в ответвляющийся от Сент-Джон-стрит переулок, что ведет к дому Кибби. Джойс давеча позвонила, чтобы поговорить о Брайане, который, по ее словам, в последние дни ведет себя очень странно, – и я напросился в гости, хотя она и уверяла, что не стоит трудиться: мол, ничего серьезного, можно и по телефону. Мне хотелось разнюхать обстановку в жилище Кибби, перед тем как он вернется из больницы.

Я толкаю дверь. Она открывается…

Боже всемилостивый!

У меня отвисает челюсть. На пороге стоит девушка удивительной, просто сногсшибательной красоты.

Прямые светлые волосы схвачены сбоку золотистой заколкой; в огромных серо-голубых глазах – чистые прохладные бездны; идеальные зубы ослепляют; кожа бархатна и нежна, как… не знаю даже, с чем сравнить.

Чтоб я провалился!

На ней зеленая футболка и клевые камуфляжные штаны.

Что здесь происходит? Откуда эта…

Девушка вопросительно поднимает брови, со справедливым недоумением ожидая объяснений, – а я стою как идиот, только глазами хлопаю.

Ах ты ж сволочь такая!..

Сражаясь с возбуждением – не столько физическим, сколько эмоциональным, – я пытаюсь играть достойную роль и выдавливаю улыбку:

– Здравствуйте… Я Дэнни, который… в общем, мы с Брайаном вместе работали.

С языка чуть не срывается, что я его друг.

– А я Кэролайн. Заходите! – Она грациозно разворачивается и убегает в дом.

Ну ни фига себе! И вот это – это! – сестра Кибби… Я ныряю следом как примагниченный, поедая глазами все ее выпуклости и впадины. Увы, в коридоре появляется Джойс, прерывая упоительную погоню. Если дочь – само изящество и спокойствие, то бедная мать – воплощение суетливой и нервозной неуклюжести.

– Мистер Скиннер… – начинает она.

– Прошу вас! Дэнни! – восклицаю я больше для Кэролайн, чем для Джойс.

Заполошной корове уже давно пора запомнить, что я не люблю формальностей. Девушка, однако, уходит в гостиную, никак не реагируя на мои слова.

– Как самочувствие Брайана?

Я порываюсь проскользнуть следом за красавицей, но Джойс увлекает меня на кухню и сажает на табурет. В щелку мне виден силуэт Кэролайн. Она не просто симпатичная, о нет! Такой реакции на женщину у меня, пожалуй, еще ни разу не было.

Ну, не считая Джастин Тейлор со второго курса. Или Кей. Или Дороти. И даже с ними было иначе, а сейчас… Офигеть можно!

Джойс хлопочет с чайником. Я рассматриваю ее, пытаясь представить, как она выглядела в молодости – должна же дочь откуда-то унаследовать свои прелести! – но вижу лишь тугую овечью завивку да угловатую неловкость движений.

– Чувствует он себя, конечно, получше… только в голове путаница, – сообщает миссис Кибби визгливым голосом, словно подпевая свистку чайника.

– М-да, это нехорошо. А что такое?

Джойс сыплет в заварник две ложечки чая, потом добавляет третью – на счастье. Прямо как моя старушка. Собственно, ей и лет не меньше. Хотя по виду не скажешь. Можно подумать, она так и родилась пожилой теткой. А может, вечные хлопоты наложили отпечаток.

– У него странные чувства к бывшим коллегам… – Она осекается, бросает на меня стыдливый взгляд. – Даже не знаю, как сказать… Вот вы, например, столько для него сделали, а он совсем не ценит, даже наоборот… Ужас какой-то! Не могу понять, почему он так себя ведет, откуда эта неблагодарность! Вы нам все время помогали, заботились о нем… Дурно это!.. – Лицо ее пунцовеет, щеки трясутся. Она ставит передо мной чашечку.

– Джойс, поймите, Брайан столько пережил, – говорю я проникновенно. – Неудивительно, что у него в голове каша.

Чашечка не больше наперстка, на кошачий глоток. И ручка малюсенькая, не уцепишь.

– Конечно! Конечно! – с энтузиазмом соглашается Джойс. – Он ведь, знаете, такой…

Я вполуха слушаю ее сетования. Из головы не идет красавица Кэролайн – такая классная, милая, спокойная… Ничего общего с визгливой мамашей и мерзостным жалким братцем.

Кэролайн Кибби.

Брайан Кибби.

И тут на меня снисходит озарение. Ну конечно! Вот он, мой официальный пропуск в мир Кибби, возможность изнутри, с близкого расстояния наблюдать процесс! Я одной палкой – в буквальном смысле – убью двух зайцев! Да еще и у Кибби на нервах сыграю.

– Можно подумать, он злодей какой-то. Но это же не так, мистер Скиннер! Он тихий, добрый…

Кэролайн.

Божественное, светозарное имя полностью реабилитирует роковую фамилию Кибби, отравленную гаденышем Брайаном. Кэролайн Кибби. Пускай у них в доме принято чай подавать без сахара! Я возьму кое-что послаще. Вот стану взаправдашним, без дураков, парнем Кэролайн – и смогу бывать здесь когда захочу. И Брайан ничего не сделает, хоть усрись. Я буду за ним присматривать – по крайней мере, пока не поправится. А заодно и питаться домашней едой, мять цветок наслаждения, купаться в уважении и уюте… Отличный шанс изучить его повадки и даже, если повезет, понять наконец, откуда взялась моя необъяснимая ненависть.

– Ни мне, ни покойному отцу, царство ему небесное, никогда не доставлял хлопот…

Кэролайн Кибби.

Отличная, красивая фамилия! Надо же, как здорово звучит: Кибби. Кэролайн Кибби. Да, братишку Брайана надо поставить на ноги. А потом можно и в Сан-Франциско.

Дороти.

Сейчас это кажется далеким зыбким сном. Но я помню: все было взаправду и очень… очень правильно.

– А его отношение к вам… Необъяснимо! Не дай бог, проведает, что вы пришли, – такой скандал устроит!

– Ладно, Джойс, – прерываю я. – Я все прекрасно понимаю. Тут чем меньше рассусоливать, тем лучше. Мы ведь знаем: он еще болен. Зачем его огорчать? Я сейчас потихоньку уйду – и все. И в больнице появляться не буду. Но с одним условием: вы мне должны подробнейшим образом сообщать о его самочувствии.

– О, конечно, конечно, мистер Ск… Дэнни! Спасибо вам. Вы так хорошо все понимаете!

Она смотрит на меня грустными собачьими глазами. И мне впервые за все время думается: чем черт не шутит, может, у этой черной истории есть высокая божественная цель? Я допиваю чай и откланиваюсь, не преминув перед уходом заглянуть в гостиную и лучезарно попрощаться с Кэролайн.

– Пока, – отвечает она, повернувшись. Сквозь первичное недоумение просвечивает простая милая улыбка.

Ай да девчонка! Офигеть!

Я вылетаю из жилища Кибби как на крыльях, не замечая напутственных причитаний Джойс… и немедля приземляюсь, лишь только на ум приходит Дороти. Да уж… Хрен знает, чем все это закончится.

35

Пизанская башня

Друзья пребывали в изумлении – не столько потому, что Дэнни Скиннер променял солнечную Калифорнию на дождливый Эдинбург, сколько потому, что с момента возвращения он плотно и недвусмысленно сидел в завязке. Работая на два фронта, он регулярно посылал мейлы Дороти и в то же время ежедневно звонил Джойс, чтобы справиться о здоровье Кибби. Кроме того, он время от времени встречался с Шеннон Макдауэлл за чашечкой кофе. На работе Шеннон заняла его место, но лишь временно, до следующего собеседования, что ее чрезвычайно раздражало. Скиннер встречался с ней неохотно. Шеннон, помимо шовинистической натуры муниципального аппарата, без зазрения совести проводящего дискриминацию по половому признаку, интересовал только Десси, и к мысли о том, что бывший друг, впоследствии ставший врагом, наслаждается ролью торжествующего соперника, привыкнуть было нелегко.

С матерью Скиннер по-прежнему не виделся; общие знакомые сообщали, что у нее все хорошо. Парикмахерскую Скиннер упрямо обходил стороной, не собираясь менять принятого решения: первым словом, которое мать от него услышит, будет имя его отца. А там поглядим.

Из старых привычек Скиннер оставил лишь одну: ужинать по пятницам с Бобом Фоем в итальянском ресторане «Пизанская башня» – с той лишь разницей, что теперь он не заказывал ничего крепче минеральной воды.

Фой еще не остыл от бурных восторгов по поводу окончательного увольнения Кибби.

– Каждый раз на работу прихожу – и не нарадуюсь! – говорил он, театрально разводя руками. – Воздух в офисе чистый! Ни пота, ни дерьма, ни других выделений…

Скиннер, однако, не хотел подыгрывать.

– То, что пережил этот бедный парень, – настоящая трагедия, без дураков. Слава богу, операция закончилась удачно. Когда он поправится, вы должны взять его обратно, если по-человечески.

– Угму, – причмокнул Фой, доливая в бокал кьянти. – Через мой труп.

Они закончили ужин в неловком молчании и зашли в соседний бар освежиться, но Фой скоро уехал домой, ибо собутыльник из непьющего Скиннера был неважный. Последний не слишком огорчился и отправился прогуляться в студенческий квартал, где у него были кое-какие дела.

Улочки вокруг рынка «Грассмаркет» оживленно гудели. Скиннер протиснулся к стойке переполненного кафе-бара и заказал содовой. Рядом возникли две знакомые физиономии: Гэри Трейнор и крепыш по имени Энди Макгриллен. Парни были уже разогреты и, судя по всему, собирались оторваться по полной. Вид старого кореша со стаканом пресного лимонада их удивил и возмутил.

Макгриллен…

Скиннер припомнил злополучную рождественскую драку, когда он стушевался и не поддержал парней. Макгриллен ему никогда не нравился. В детстве они уже сталкивались – в электричке, на обратом пути с футбольного матча в Данди. Конечно, прошло десять лет, но Скиннер помнил неприятный инцидент до мелочей. Он тогда был один – отстал от Маккензи и остальных, – и Макгриллен с группой приспешников на него наехал. Силы были неравны, пришлось с позором отступить. Ерунда, детские игры, но жгучая горечь унижения осталась до сих пор. Особенно досадно было видеть старого обидчика на короткой ноге с Трейнором. Правда, Макгриллен вел себя вполне корректно, с тех пор как узнал, что Скиннер среди фанатской братвы не последний человек, и даже пару раз пытался задружиться, однако оба прекрасно понимали, что прошлое бывает тяжелее чугунной гири, и почитали за лучшее держать дистанцию. Рождественская драка была исключением.

Перехватив презрительный взгляд, брошенный Макгрилленом на стакан содовой, Скиннер почувствовал в груди знакомое жжение.

Ишь, бейсболочку нацепил… Гондонище ебаное! Сколько ему лет, двадцать три? двадцать четыре? Как Маккензи не стало, так он думает, что можно к нашей бригаде примазаться…

– Ну ты чё, Дэнни! Обижаешь! Одну кружечку можешь с нами выпить! – наступал Трейнор.

– Не, ребята. Только апельсиновый сок, – упирался Скиннер.

Трейнор, уловив черные флюиды, плывущие от Скиннера к Макгриллену, попытался разрядить обстановку и повел речь о новом католическом порнофильме.

– «Боженька все видит», самый офигенный, понял!

Макгриллен пожал плечами и с ухмылкой ушел к бару делать заказ. Народ перед ним расступался, отдавая должное хищно скроенной коренастой фигуре и репутации драчуна. Вернувшись, Макгриллен поставил на столик две кружки и стакан сока.

– Ну, за встречу! Приятно снова увидеть знакомые рожи, – салютовал Скиннер, не глядя на Макгриллена.

Сок оказался неожиданно приятным на вкус. Покусывая соломинку, Скиннер слушал Гэри Трейнора, который опять выступал в своем репертуаре: травил байки о Робе Маккензи.

– Слышал историю про гламурных телок? – начал он, повернувшись к Макгриллену. – Мы их сняли втроем. Одна черножопенькая, из Пакистана. Скинни, как ее звали?

– Ванесса. Наполовину шотландка, наполовину индуска, – уточнил Скиннер. – Отец из Кералы, мать из Эдинбурга.

– Смотри какие мы политкорректные! – Трейнор игриво ущипнул Скиннера за плечо. – Короче, поехали к ним на хату, в Мерчи, – пафосная такая вилла, бассейн, все дела, родители на островах отдыхают. Ну, оттягиваемся от души: плещемся, бухаем. Первый раз тогда Маккензи голым увидели… Можешь себе представить. А девчонки прямо повизгивают – так у них зудит. Особенно эта азиатка Андреа. Да и Сара тоже. Мы, в общем, разбиваемся на пары, Скиннер уединяется с Ванессой…

– Угу. Только она не дала. Так, пообнимались…

– Х-ха! Не дала, говорит!

– А что такого? Она просто не в настроении была, обычное дело. Обязательно трахаться, как свинья? Посидели, поговорили о литературе… Интересная, кстати, девчонка.

– Гы-гы! Хорош гнать, Скиннер! – Гэри со смехом толкнул его кулаком. – Короче, они там «о литературе», я тоже Саре палочку запистонил. А азиатская сучка, Андреа, она прикинута круто, но с мозгами, – Гэри постучал себя по бритой макушке, – полная беда! И вот они в соседней комнате с Маккензи закрылись. А я еще до этого с Малюткой Робом беседу провел: типа гламурные девки – это махровые шлюхи, бесстыжие, на все согласные, просто атас. Ну он, видно, на ус намотал. Короче, я за стенкой слышу его бас: «Слышь, мать. Прими в сраку, а?» Пару секунд тихо, а потом она так озабоченно, как Красная Шапочка, – тут Трейнор сложил губы бантиком и задействовал китайский акцент: – «Сьто ты имеесь в виду?»

Макгриллен заржал. Скиннер тоже засмеялся, хотя уже много раз слышал эту историю. Он отхлебнул сока… Что-то было не так. Он понюхал стакан, попробовал на язык. В напитке отчетливо ощущался алкоголь.

Водка!

Подняв глаза, Скиннер увидел идиотскую ухмылку Макгриллена. И даже успел заметить, как она угасла – за миг до того, как его правый кулак въехал Макгриллену в зубы.

Удар удался: Скиннер вложился грамотно, с переносом веса. Макгриллен вместе со стулом громыхнулся на пол.

Гэри Трейнор ошарашенно посмотрел на копошащегося под ногами Макгриллена, потом на Скиннера:

– Дэнни, ты чё…

Скиннера трясло от ярости. Он схватил недопитый стакан и с размаху ахнул об пол, в каком-то миллиметре от головы Макгриллена.

– Думаешь, это игрушки, да?! Козел, блядь! Отравить его хочешь?!. – Он опомнился, посмотрел на окаменевшие лица. – Извините…

Потирая разбитые костяшки, Скиннер поспешно вышел из бара и зашагал по улице. От быстрой ходьбы адреналин выветрился, и на смену пришло сожаление.

Переборщил, конечно… Макгриллен не виноват, откуда ему знать! И все же – почему некоторые мудаки не могут понять, что нет значит нет?

Скиннер нырнул в другой бар – и встретил щебечущую стайку девушек, которых смутно помнил по стажировке. Как выяснилось, имел место девичник. Две самые пьяные подружки налипли на Скиннера с разговорами, но он слушал вполуха – его глаза были намертво прикованы к одной из официанток.

Кэролайн Кибби до конца смены оставалось пятнадцать минут. За столиком в углу она заметила показавшегося знакомым мужчину, который пристально за ней наблюдал. Где-то она его видела… а, ну точно! Мужчина улыбнулся, она тоже ответила улыбкой. Он подошел, поздоровался и предложил после смены выпить кофе.

Это тот парень, что недавно приходил к нам домой. Из муниципалитета, бывший сослуживец… Которого Брайан почему-то не любит.

Она охотно согласилась.

Несмотря на сытный итальянский ужин, недавно съеденный в компании Боба Фоя, Скиннер повел Кэролайн в ресторан «Побеги бамбука», который он отрекомендовал как первоклассный образчик старокитайской кулинарной школы.

Наблюдая за аккуратными, экономными движениями ее палочек, он с трудом верил, что эта девушка – сестра Брайана Кибби. Пару раз ему даже хотелось закричать ей в лицо: «Ты же такая красавица! Какое может быть родство между тобой и этим скользким червяком?!»

Кэролайн, в свою очередь, была очарована Дэнни Скиннером.

Такой симпатичный… Где-то даже смешной. Выражение глаз слегка ошеломленное, в хорошем смысле: типа вселенная вокруг лихо закручена, но это не страшно, а прикольно. На одежде отнюдь не экономит. Даже не верится, что он на пару лет старше Брайана, – выглядит гораздо моложе. Лицо свежее, осанка идеальная… Что-то в нем есть такое… внушительное. Даже хочется… равняться на него, что ли…

Потом они гуляли по Медоуз. Вокруг мерцала прохладная темнота, подсвеченная луной и натриевыми фонарями. Спешить было некуда: говорили о чем попало, рассказывали о себе. Кэролайн чувствовала, как усталость трудного вечера шелухой облетает с плеч. Ее глаза, воспаленные от ежедневных занятий за компьютером, постепенно наполнялись светом. Ей хотелось подольше растянуть эту ночь, и она сказала:

– Слушай, у меня есть гашиш… Хочешь дунуть?

Я гашиша, вообще-то, не большой любитель, но пара затяжек ее братцу не повредит. Только расслабит. Да и для аппетита хорошо.

– К тебе пойдем? – предложил Скиннер, ибо Саут-Сайд был в двух шагах, а до Лита еще ехать на такси.

– Нет, лучше к тебе. Я в эту хату недавно въехала, с соседями еще не познакомилась…

В груди у Скиннера заработали барабанные палочки. По идее, это редкий успех – в первый же вечер залучить такую девчонку к себе, в грот любви, однако вместо хищной радости он чувствовал томительное волнение.

Почему мне неймется увидеть, где она живет, а свою берлогу показывать не хочется? Уж наверняка у меня поуютнее, чем в ее дыре!

Скиннер кивнул. На Форрест-роуд они поймали такси и поехали в сторону порта.

– Ты в Лите давно? – спросила Кэролайн.

– Всю жизнь, – ответил Скиннер, думая о Сан-Франциско, о Дороти. О том, что с радостью бы туда перебрался… Не то чтобы ему не нравился Лит. В некоторых смыслах он считал его лучшим местом на свете, однако жить хотел бы где-нибудь еще, а сюда возвращаться лишь иногда.

Любить – еще не значит хотеть постоянной близости, подумал он.

Переступив порог Скиннеровой квартиры, Кэролайн робко огляделась, дивясь чистоте и абсолютному порядку.

С ума сойти. К нему что, уборщица ходит?

Памятуя о неприятном свойстве шариков гашиша прожигать в мягкой мебели дыры, Скиннер пошел на кухню за пепельницей. Кэролайн следовала по пятам, озираясь, как в музее, отмечая дорогую мебель и утварь.

– Ты сколько здесь живешь?

– Четыре года.

– Классная обстановочка…

Кэролайн с восхищением бродила взглядом по его стройной фигуре, по поджарым ягодицам, обтянутым черными брюками. В висках у нее пульсировал горячий туман.

Bay!.. Ням-ням…

– Понимаешь, – рассказывал Скиннер, провожая ее в гостиную, – я несколько лет назад в аварию попал. Машина сбила. Перелом руки, ноги, сотрясение мозга, трещина в черепе… Получил хорошую страховку. И все потратил на квартиру.

Он снова со стыдом подумал о Десси Кингхорне и жалких пяти сотнях, которые тот не принял.

Надо было предложить ему тысячу. Или даже полторы. Десять процентов.

Кэролайн захотела узнать подробности аварии, и Скиннер принялся рассказывать, благоразумно умалчивая о том, что пострадал по собственной пьяной невнимательности, а она неторопливо забивала косяк и осматривала обстановку. Стены в комнате были выкрашены золотистой краской. Центром композиции служил Г-образный диван черной кожи, перед которым стоял стеклянный журнальный столик. Рядом с камином, увенчанным большим настенным зеркалом, поблескивал плоский экран плазменного телевизора, а по сторонам высились внушительные стеллажи, забитые книгами, дисками и видеокассетами. На каминной полке стояла миниатюрная статуя Свободы.

Кэролайн глубоко затянулась, передала косяк Скиннеру и пошла рассматривать стеллажи. Во время прогулки Скиннер успел поведать ей о пристрастии к рэпу и хип-хопу, так что обилие записей Эминема, Доктора Дре и Public Enemy не оказалось сюрпризом. На кофейном столике лежал открытый футляр от диска с надписью Old Boys. Названия некоторых песен показались ей любопытными: «Принудительная революция», «День поминовения», «Гроши из шапки нищего»…

– Кто они? – Кэролайн помахала футлярчиком в воздухе.

– Да ерунда, – ответил Скиннер. – Купил на днях, потому что они матери нравились. Местные панкеры. Она с ними тусовалась в молодости… Такая музыка не для меня.

Вернувшись к стеллажам, Кэролайн отметила, что практически все книги, не считая многочисленных томов Байрона, Шелли, Верлена, Рембо, Бодлера, Бёрнса и новенького, похоже еще не читанного, Макдайармида, были американскими: от Сэлинджера и Фолкнера до Чака Паланика и Брета Истона Эллиса.

– Что, шотландских писателей не любишь?

– Не мое. Если мне хочется пьянства и ругани, я иду в ближайший бар. Но читать про это… – Скиннер улыбнулся. В тусклом свете вытянутая нижняя челюсть придала ему сходство с гротескным паяцем.

Интересная у него улыбка. Непростая… Как будто что-то не так… Э, полно! Самое страшное, что может случиться, – это меня в крутой литской квартире оттрахает стройный парень…

– Ну что, идем спать? – просто спросила она.

Скиннер слегка оторопел от такой раскованности: для него Кэролайн была прежде всего дочерью Джойс и сестрой Брайана, со всеми вытекающими отсюда пуританскими перегибами.

– Ага, пойдем…

Они неловко взялись за руки и пошли в спальню, похожие не на любовников, а на узников концлагеря, бредущих в газовую камеру.

В спальне на стене висел огромный плакат с изображением звездно-полосатого флага, прямо под ним располагалась кровать с бронзовым каркасом (Кэролайн отметила вопиющее безвкусие оранжевого покрывала). В целом спальня выглядела на удивление убого по сравнению с остальными комнатами.

Скиннер методично раздевался, пытаясь совладать с растущим беспокойством и понять, что же с ним происходит. Эрекция вела себя точь-в-точь как отец: проявлялась через болезненное отсутствие. Кэролайн выглянула в окно.

– Неплохой пейзаж… – сказала она и тут же мысленно себя обругала: ничего себе замечаньице, в духе мамаши!

Ей, судя по всему, тоже было не по себе.

Какого черта? Отчего я вдруг застеснялась?

– Угу, если не считать голубиного дерьма, – с улыбкой согласился Скиннер, скидывая брюки и забираясь под простыню.

Трусы он, в силу туманных причин, снимать не стал – очевидно, потому, что Кэролайн до сих пор даже не начала раздеваться.

– Точно, они уже весь мир заполонили… – кивнула она. – Только до тропиков не добрались, слава богу. Представь: сидишь под пальмой у бассейна, в руке коктейль, а под ногами голуби воркуют…

Скиннер засмеялся, слегка переборщив с энтузиазмом. Кэролайн поморщилась. В воздухе висела густая неловкость. Он сидел перед ней на кровати – мускулистый, подтянутый, просто загляденье, – а она никак не могла заставить себя раздеться… Ну ладно. Она скинула туфли, стянула джинсы и залезла в кровать, не снимая футболки.

– Холодно? – спросил Скиннер.

– Угу… – хрипло ответила она. И добавила, помолчав: – Наверное, гашиш дурной попался. Состояние какое-то… сама не своя.

– Точно, – согласился он с готовностью. – Знаешь, может… может, нам не надо торопиться? Нет, ты мне очень нравишься, но… В общем, время у нас есть. Давай просто полежим, поболтаем…

– Хорошо, – тихо согласилась она, придвигаясь ближе.

Скиннер посмотрел на нее и в который раз удивился: ничего общего с Кибби! Такая красавица, и тем не менее – вот западло! – ниже пояса у него все обмякло, словно он не с девчонкой в кровати лежал, а заполнял скучный санэпидемиологический отчет.

Пытаясь придать ситуации хоть толику интимности, Скиннер осторожно убрал волосы с лица Кэролайн, однако почувствовал в ответ лишь всплеск напряженного отчуждения, словно его движение было грубым или угрожающим. Чтобы как-то разрядить обстановку, он решил вернуться к обкатанной теме голубей.

– В Америке, – сказал он, указывая на окно, – на карнизах устанавливают специальные шипы, чтобы голуби не гнездились и не гадили прохожим на головы.

– Здесь их тоже начали ставить, – отозвалась Кэролайн сонным голосом. – Но у вас в Лите, наверное, чайки гадят, а не голуби…

Ей, если разобраться, было уютно с ним. Только странно немного.

Скиннер, будучи патриотом портового города, хотел было выступить в защиту гордой морской птицы, незаслуженно обиженной сравнением с гадкими голубями, но вовремя передумал: ситуацию не следовало накалять.

Кэролайн лежала и думала о своей любимой группе «Стритс». Их солиста тоже звали Скиннер. Майки Скиннер. У него в одной песне говорилось про девчонок – типа там, откуда он родом, их зовут не телками, а пташками. Ей это нравилось: импонировала мягкость слога, несвойственная пролетарской женоненавистнической культуре. Хотя опять же – смотря какая пташка… Неожиданно для себя она спросила:

– Тебе понравились американки?

– Обалденные, – признал Скиннер, думая о Дороти. Может, в этом все дело? Может, его сердце занято?

Кэролайн нахмурилась, и он поспешно добавил:

– Только одеваться не умеют. Даже самые лучшие носят черт знает что. С европейскими женщинами никакого сравнения…

Он в целом чувствовал себя нервно и неловко, словно ему было пятнадцать лет и он впервые оказался в одной кровати с девушкой. Они осторожно поцеловались – и уснули друг у друга в объятиях. Это был глубокий, мирный и странный сон, навеянный, казалось, наркотиком куда более сильным, чем безобидный гашиш.

Скиннер проснулся первым. За окном было светло. Он какое-то время тихо любовался спящей Кэролайн, потом в груди закопошилась давешняя стыдливая неловкость, и он поспешил покинуть кровать. Пройдя на кухню, он принялся готовить завтрак: овсяные хлопья, йогурт, апельсиновый сок, зеленый чай.

В дверях показалась Кэролайн – одетая, к его облегчению, во все свое, а не в одну из его футболок.

За завтраком они опять болтали о пустяках, и все было замечательно. Проклятая неловкость вернулась лишь перед уходом Кэролайн: Скиннер решился поцеловать ее только в щеку.

– Мы еще увидимся? – спросил он.

– Ну конечно, – улыбнулась она, недоумевая, почему с этим парнем все выходит так сложно.

Может, это из-за Брайана? Из-за его дурацкой ненависти к Дэнни?

Скиннер удержался от соблазна назначить свидание на завтра: ему нужно было время, чтобы все обдумать.

– Давай в четверг?

Кэролайн обрадовалась передышке не меньше Скиннера:

– Отлично!

Она попрощалась и отправилась домой, на недавно снятую квартиру в Саут-Сайде. После ее ухода Скиннер вспомнил, что на четверг у него намечен концерт Old Boys. На столь раннем этапе ему не хотелось путать Кэролайн переносами свиданий, и он решил взять ее с собой. На журнальном столике обнаружился пакетик с остатками гашиша. Скиннер свернул косячок. С первой же затяжки голова поплыла: гашиш был на удивление ядреным.

Ни фига себе! Вот что у нас в Эдинбурге умеют делать! Ничем не хуже той травы, что курили мы с Дороти. Похоже на гидропонику, или как там это называется…

Он прикончил первый косяк и свернул второй.

36

«Старички»

Уже холодает, хотя дни еще по-летнему ясные. А небо словно выбелили хлоркой. Скворец перелетает с соседского карниза на дерево, в клюве прутик. Надо присматривать за чернохвостым Тарквином. Чертов котяра уже несколько гнезд разорил.

Я чувствую, что силы прибывают. Начал ходить на прогулки, вчера даже на вершину холма Драм-Брай забрался. А сегодня надеваю футболку, шерстяной свитер, трико, кроссовки – и шагаю по Глазго-роуд до самого низа. Захожу в компьютерный магазин, узнать насчет новой версии «Харвест Мун», хотя покупать вряд ли буду: раз не зарабатываю, то и тратить не должен, по крайней мере на развлечения.

На улице стоит одна из их рекламных девчонок в ярком плаще с надписью «Оксфам». Улыбается мне, как родному.

– У вас не найдется минутка для «Оксфама»?

– Не найдется.

– Ничего страшного.

– Я знаю.

Девчонка поднимает брови, провожает меня взглядом. Я чувствую, как шея под воротником горит, а в груди пританцовывает радость: не поддался! Они всегда чего-то хотят, всегда! Ничего, я теперь начеку. Где сядешь, там и слезешь.

Прохожу мимо церкви, потом через стадион «Гайл». Да, силы прибывают, но я никогда уже не буду прежним Брайаном. Болезнь похитила здоровенный кусок жизни… Скучаю по работе, по сослуживцам. Кроме Скиннера, конечно. Хотя, я слышал, он тоже уволился. Путешествовать вроде собирался… Ну и скатертью дорожка!

Я матери ясно сказал: чтобы ноги его в нашем доме не было! Еще раз заявится – я просто уйду. Какого черта он вокруг нас увивается? Какое ему до меня дело?

Чего он хочет вообще?

На футбольном поле игра в разгаре: парни носятся, пинают мяч. Эх, сейчас бы с ними побегать! Я, правда, неважный футболист, никогда эту игру не любил. Слишком быстро для меня, слишком агрессивно. На меня всегда орали, потому что телился и не мог обработать мяч. А мне просто ловкости не хватало. Зато сейчас, думаю, вышло бы отлично – выбежал на поле, подхватил мяч, погнал к воротам, как учил отец… И не думал бы о том, что могу ушибиться или кого-то другого травмировать. Потому что я наконец понял: то, что мы делаем, не может повредить. Вредит лишь то, чего мы избегаем.

Что бы теперь ни случилось, я прятаться не буду. Хватит.

Возвращаюсь домой уже в сумерках. В коридоре встречаю мать – она несет на кухню корзину грязного белья. Смотрит на меня долгим взглядом, словно хочет что-то сказать.

– Что?

– Нет, ничего… Хорошо прогулялся?

– Нормально.

Поднимаюсь наверх – и первым делом запускаю «Харвест Мун». К черту курочек, к черту овец и гребаную пшеницу! Где моя Маффи? Перехожу в режим ухаживания, дарю ей торт и цветы. А что взамен, крошка? Что взамен?

Сними-ка платьице!

Белые трусики – вжик! Соскользнули. Они же у тебя белые, да?

А теперь нагибайся через плетень…

Вот так, рачком…

Смотри, какой член! Толстый, мозолистый… В самый раз для тугой японской письки!

Вот так, малышка… сучка узкоглазая… вот так… блядские сучки анимэшные! Пухлые губки, нежные сиськи… и глазищи… у всех до единой огромные глази… о-ох… о-ох… а-а… ОПА!

Уфф, бля… Хорошо!

Все ляжки в сперме… Холостой выброс, пустая трата семени. Хватило бы на целый выводок розовых христианских младенцев… Ага, разбежались! На целый батальон шлюх, чтоб они поперхнулись! На грязных, развратных шлюх, таких как Люси Мур и бесстыжая мартышка Шеннон, что давала Скиннеру.

Дыхание у меня сбито, голова кружится, но я твердо вознамерился перетрахать всех баб на этой гребаной ферме! А завтра пойду в компьютерный магазин и куплю последнюю версию «Grand Theft Auto» – не зря же ему «Гейм информер» десять баллов поставил.

Суровое небо нависло над городом, как рыхлая гематомная плоть, вызывая желание помыть окна. Сквозь серую муть едва угадывались заросли кривых каминных труб на окрестных крышах – словно сонмища пьяниц, бредущие в обнимку из бара в бар. Выходя из квартиры, Скиннер на всякий случай накинул плащ.

Поднимаясь по прохваченной ветром широкой лестнице, восходящей от вокзала Уэйверли, он посмеялся над собственной глупостью.

Надо же додуматься: назначить девушке свидание на таком юру! Да ее десять раз в залив унесет, пока я до верха доберусь! Идиот…

Шагая через две ступеньки, Скиннер пытался вызвать в памяти образ Кэролайн. Ему не терпелось сравнить продукт работы воображения с реальностью. Вдруг он себя обманул?

На верхней площадке возникла знакомая фигурка. Скиннер приблизился, увидел милый профиль – и чуть не с разочарованием понял: нет, никакого обмана. Перед ним цвела идеальная, чистая красота, достигшая зенита, не испорченная осознанием своей силы.

Волосы светлые, как шелк. Шея тонкая, белая – нежный стебелек. В пунцовых от холода ушах маленькие серебряные сережки с рубинами.

Скиннеру хотелось лениво пастись в этом раю, мягко щипать губами божественные сережки… Давеча, когда они лежали в кровати, ему хотелось того же – но почему-то не осмелился… Он отметил ее ногти – такие длинные, что ими, верно, можно замки открывать.

Кэролайн повернулась, и Скиннеру пришлось прервать беспардонное разглядывание. Он с улыбкой посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась в ответ, и Скиннер почувствовал себя как тунец у де Фретэ на сковородке: поджаренный снаружи, сочный и мягкий внутри.

Он повел ее в коктейль-бар – настоящий, американский, никакого сравнения с грязными забегаловкам, где пьет британский пролетариат. На душе вновь закопошилась неловкость, а сердце словно ремнями стянули. Скиннер попытался разобраться в ощущениях. Почему он так себя ведет? Боится показать свое истинное лицо? Робеет перед собственной страстью? К черту Брайана Кибби и Джиллиан Маккейт с ее диетами. Тайм-аут! Он решился и заказал мартини: водка, вермут, толченый лед. В чем дело, черт возьми? Почему он не может просто взять и трахнуть эту красивую, доступную девушку? Что тут сложного?

За первым мартини последовал второй, затем третий. Кэролайн не отставала – ни в выпивке, ни в хмурой задумчивости. Скиннер отлучился к табачному автомату и злобно купил пачку сигарет. Оба пытались совладать с бураном необычных эмоций – шутили, придуривались, задирались, флиртовали, – и алкоголь был суфлером в этом скверном спектакле.

Официант принес четвертую смену мартини. В бокалах болталось по паре маслин, пронзенных пластмассовыми шпажками. Скиннер выудил свой шашлычок и прикусил одну ягодку. Кэролайн посмотрела ему в глаза. Скиннера как током ударило. Осмелев, он притянул девушку к себе и губами вложил ей маслину в рот, практически вплюнул. Кэролайн отпрянула. Чувство было странное и неприятное – совсем не то, чего она ожидала.

Дэнни мне очень нравится, но…

Скиннер чертыхнулся про себя: идиотский жест, ничего умнее не придумал! Между ними словно трещина пробежала.

Расслабься, Скиннер! Что ты задергался, как школьник?! Расслабься… Подумаешь, прокол, с кем не бывает. Не смертельно!

Взяв себя в руки, он поднял глаза. Кэролайн сидела на высоком стуле, нахохлившись, как испуганный зверек. У Скиннера от напряжения звенели нервы. Внешне они казались спокойными, но обоим было ясно, что стоит одному из них пересечь невидимую секс-границу – и они брызнут в разные стороны, ощетинившись и шипя. Скиннер рассудил, что все надо делать очень, очень медленно, и осторожно дотронулся до ее руки.

– Большая ладонь… почти как у меня, – сказал он, любуясь божественной игрой света в ее газах.

Интересно, жмурится ли она во время секса? Темнеют ли зрачки? Заводит ли она глаза в минуты высочайшего наслаждения – древний жутковато-красивый рефлекс, свойственный некоторым женщинам, да и мужчинам тоже?

Дэнни Скиннер был еще молод и не понимал, что гордыня порой притупляет чуткость, особенно когда в дело впутывается алкоголь, о коварстве которого он уже успел забыть за многие недели трезвости. Кэролайн Кибби была еще моложе, но, как и всякая женщина, обладала природной житейской мудростью, да и повзрослеть ей довелось быстрее, поэтому, пока они шли, взявшись за руки, по Виктория-стрит, ее не оставляла назойливая мысль, что дело тут ох как нечисто.

Скиннер рассказал ей о концерте Old Boys и предложил пойти вместе. Она согласилась. Слегка покачиваясь от многочисленных мартини, они вошли в переполненный зал, надеясь, что громкая музыка и новые возлияния заглушат саднящую неловкость. Скиннер разглядывал собравшийся люд с изумлением. Это были панки старой закваски, ровесники его матери. Некоторые по старой памяти вырядились как попугаи; другие, наоборот, щеголяли строгими костюмами и казенными прическами.

Зальчик был обставлен по-спартански, без изысков. Скиннер и Кэролайн протиснулись ближе к бару и заняли местечко у колонны. Музыканты появились на сцене под свист и овации.

Да уж, действительно старички. Цирк! И на сцене, и в зале. Даже те немногие, что умудрились не облысеть, выглядят как шуты в своих панк-нарядах. Наверное, это универсальное свойство юности: презирать влюбленную в свое прошлое старость. Моя старушка рассказывала, что в молодости они так же смеялись над одряхлевшими послевоенными стилягами «тедди-боями», как мы сейчас смеемся над динозаврами панк-рока.

К чести музыкантов надо признать: они мало изменились. Разве что раньше косили под старпёров, а сейчас и косить не надо. Крисси Фотерингам на ударных, конечно, выглядит круто: шерстяные рукавицы, драповое пальто, старушечья шляпка, очки в роговой оправе – но лишь потому, что она на добрый десяток лет моложе остальных… А вот и наш солист, Уэс Пилтон! Хватает микрофон и для разогрева выдает «Военное время».

Время подвига и мечты,

Без порнухи и наркоты,

За порядком следят кнуты —

Военное время!

Жизнь по совести и уму,

Нет прощения никому,

Будешь пить – попадешь в тюрьму.

Военное время!

Пилтон строевым шагом, с деревянной спиной, подошел к краю сцены и, согнувшись, буквально выблевал припев:

Военное время – британцы, вперед!

Порядок и слава, ликует народ!

Подонкам позор, ветеранам почет —

Военное время!

Он подпрыгнул – весьма энергично для своих лет – и вновь перешел на хриплый речитатив:

А сегодня в стране беда,

Панки заняли города.

Их бы в армию, как тогда,

В военное время!..

Отгремел последний аккорд. Пилтон вместо поклона вскинул руку в армейском салюте. Зал восторженно взревел.

– Мои почтари сдохли, – сообщил Пилтон улюлюкающей толпе, – но наша группа еще жива… За некоторым исключением. И следующая песня посвящается светлой памяти наших барабанщиков, Донни и Мартина!

Он сделал музыкантам знак, и те дружно грянули «Гроши из шапки нищего».

Скиннер протиснулся к бару, чтобы заказать выпивку, и неожиданно заметил Сэнди Каннингам-Блайта. Старик перетаптывался, опупев от пива, и даже самые матерые панки уважительно расступались, давая ему место. Почтенный повар, пожалуй, был здесь самым дряхлым. Скиннер встретился с Каннингам-Блайтом глазами, но тот его не узнал.

Вернувшись с двумя пластиковыми стаканчиками рома-пепси, Скиннер отметил, что Кэролайн от музыки отнюдь не в восторге: рот у нее кривился, на лице блестел пот, тушь поплыла.

– Даже играть толком не умеют! – прокричала она Скиннеру на ухо. – Чего ты в них нашел?

– Да ничего. Я своего отца ищу.

– Отца? А где он?

– А хер его знает! Не исключено, что по сцене скачет.

Кэролайн пожала плечами и подумала, что ослышалась.

Или не поняла. Трудно разобрать слова в таком грохоте, да еще сквозь многослойное одеяло алкоголя.

37

Между первой и второй

Вернулась. Болезнь вернулась.

Ощущение, которое ни с чем не спутаешь: словно чем-то черным испачкан изнутри. И весь мир тоже испачкан – холодный, враждебный, безжалостный… По телу ходили волны озноба. Ну уж нет! На этот раз он отлеживаться не будет!

Брайан Кибби кое-как оделся и повлек тучное тело прямиком в бар «Центурион» на Сент-Джонс-роуд. С порога его ошарашило густое табачное марево, еще более плотное, чем студеный туман снаружи. В баре стоял громкий гвалт, звенели кружки. Кибби оробел и чуть было не развернул полозья, однако взял себя в руки и приблизился к стойке. На него уставились бесчисленные воспаленные глаза: бывалая пьянь осмотрела его, оценила – и признала за своего.

Кибби нерешительно топтался, думая о коварстве жестокой судьбы. Всю жизнь он куда-то ходил: в школу, в институт, на работу… а теперь пришел сюда. Новый этап.

Ничего у меня не осталось. Даже семьи. И мама, и Кэролайн… Все попали под чары злодея!

Облокотившись на стойку, он решительно произнес:

– Кружку пива и двойной виски!

Бармен видел его впервые, однако обслужил без лишних слов, наметанным взглядом определив перспективного клиента.

Кибби хлопнул стопку виски – и чуть не блеванул. Жгучая горечь пронзила от макушки до пят. Он торопливо хлебнул пива, радуясь его относительной мягкости. Вторая стопка пошла значительно легче, а третья вообще скользнула, как божественный нектар, – и вскоре Кибби уже куда-то плавно летел. В голове шумело, рука стиснула кружку изо всех сил, аж пальцы побелели. Болезненные ощущения не ушли, но здорово притупились. Алкоголь работал как защитный экран. В груди медленно закипало незнакомое чувство – Кибби прислушался и с некоторым удивлением понял, что это чистейшая злоба. До сих пор он ничего подобного не испытывал, ибо по природе был человеком уравновешенным и старался гасить отрицательные эмоции. Но теперь все было иначе: он ощущал сладостную, веселую, агрессивную свободу ярости.

Кэролайн… Встречается с… этим.

Его сестра встречалась со Скиннером. Этот чудовищный факт не укладывался в голове. До сих пор главной заботой, главной мозолью его изможденного ума была таинственная болезнь, однако сейчас он бессильно скрипел зубами перед лицом нового ужаса. Что же за чудовище этот Скиннер?

Скиннер… всех заворожил. Наложил проклятие…

И тут Кибби почувствовал, что случайно вскрыл нарыв, и жуткая, невозможная правда безжалостной бритвой распорола недужную душевную муть, осветив единственно возможную причину его несчастий.

Это проделки Скиннера!

Это Скиннер на меня порчу навел!

Мысль была простой и, хотя рационального в ней было мало, обладала несомненным привкусом правды. Кибби вертел ее так и этак: все сходилось.

СКИННЕР…

Он понял, что с самого начала интуитивно подозревал Дэнни Скиннера, чувствовал его темную связь с загадочным недугом. Эти странные взгляды, многозначительные ухмылочки, пристальное жестокое внимание, с которым Скиннер его изучал, словно лабораторную крысу… Какое-то время он, помнится, думал, что Скиннер пытается его отравить, и даже отвергал еду и напитки, если тот успел вокруг них покрутиться. Теория казалась абсурдной, да и защитные меры ни к чему не привели, однако Кибби продолжал подсознательно верить, что Скиннер каким-то образом виноват в болезни. И вот теперь…

Это он, точно!

Всех околдовал, злыдень! Кэролайн с ним встречается, мать ему в рот смотрит влюбленными глазами, только и твердит целый день: ах, Скиннер, ах, лапочка! В среду на обед его пригласила!.. Проклятый упырь уже, считай, член семьи!

Кибби на миг притормозил бег горячечной мысли, чтобы заказать подкрепление.

– Повторить! – скомандовал он бармену сиплым от ярости голосом.

Тот удивленно поднял брови и потянулся к бутылкам. Одурманенный разум Кибби не замечал ничего вокруг, кроме льющегося в рюмку виски. В висках молотом ухал алкоголь, перед глазами крутились картины физической расправы над Скиннером.

Рвать, драть ему рожу… Ногами пинать… В кровь, в лохмотья… Изувечить суку…

Бабах! Локомотив фантазии с разлету наскочил на гранитную скалу, и Кибби буквально почувствовал, как осколки разбитой души, вращаясь, разлетаются по комнате. Скиннера уже били однажды! Отметелили до полусмерти, даже в газетах заметка была.

Измудохали на футболе… и ни одной царапинки!

В соседних домах некоторые окна еще светились грязно-желтыми пятнышками, как редкие зубы в кромешной пасти хмурого города. Сквозь туман в глазах Скиннер приглядывался к танцу серых теней, среди которых протекала его жизнь. Тени двигались в такт стучащему в черепе мучительному метроному. Дрожащие пальцы нашарили пепельницу на полу у кровати. Раскрошив несколько сплющенных окурков, он добыл табаку и свернул тощую самокрутку. Долгие часы уже пережитой и еще, быть может, предстоящей ежеутренней темноты складывались перед ним в унылый туннель, убегающий в бесконечность.

Пьянство, думал он, жадно затягиваясь, – единственный способ убежать от всепожирающих сумерек. Утреннее похмелье удерживает в постели, понуждает опоздать на работу, таким образом избавляя от прогулки в сырой предрассветной темноте. Полуденная жажда гонит в бар, заставляет улизнуть из офиса засветло, бережет ранимую трезвую душу от яда ранних сумерек.

А на что еще уповать в этой богом проклятой дождливой дыре, как не на пьянство? Скиннер выпустил дым, ухмыльнулся ватно-безвольному удару старого никотина. Дрянная погода низводит нас до состояния печальных алкашей, скрюченных и скулящих под сырым одеялом вечных сумерек. Где же выход, где убежище? Как называется то единственное в мире место, где не умолкает добрый смех и гостеприимный гвалт, где под прокуренными сводами, в пивном чаду, распускаются соблазнительные цветы бесстыжих девичьих улыбок, где вызывающая усмешка наглеца-соперника будоражит кровь и разгоняет сонную оторопь? Имя этому месту – питейный дом.

Дэнни Скиннер давненько уже не бывал в таком месте в качестве клиента. Но нынче утром он проснулся в обнимку с давно забытым букетом: усталость, тремор, тоска, тошнота, головная боль… Тело было пропитано тяжелой отравой. Может, он заболел? Вздор, на то у него и громоотвод по имени Брайан Кибби.

Скиннер откинул одеяло, и на волю вышел застоялый дух пьяного пота… Перед глазами кратко полыхнул образ Кибби, словно кадр из голливудского боевика, когда полицейская фотовспышка выхватывает из мрака порочный лик преступника. У Скиннера мороз пробежал по коже.

Да ну, чепуха… не может быть…

Неужели сучок Кибби наконец… скапутился? Отбросил коньки? Лежит мертвый, как это утро за окном? Неужели его тучное тело и растрепанная душа не выдержали износа?

Чушь, успокойся… Джойс или Кэролайн давно бы позвонили…

Скиннер вмял окурок в пепельницу – и с такой силой всосал воздух спекшимся ртом, что заныли легкие и в желудке поднялась дурная волна. В ушах забухала кровь, по всему телу откупорились поры, покрыв его липкой пленкой испарины. Ослепительная догадка проползла по сознанию пылающей строкой.

Кибби. Чертов говнюк! Сопротивляется, дает мне отпор!

Да, сомнений не было: Скиннер страдал от жестокого похмелья. Выходит, заклятие симметрично?! Засучив рукав, Скиннер пощупал каменный бицепс – и припомнил, как его тело начало наливаться силой, когда Кибби затеял посещать спортзал. Он тогда лишь посмеялся, не придал значения, принял рост мышечной массы за возрастные изменения. Но теперь все стало на свои места: упорно поднимая гантели, Кибби тренировал Скиннера!

Проклятый червь вчера нажрался, а похмелье мучает меня!

Лишь такое объяснение, каким бы диким оно ни казалось, полностью укладывалось в логику ситуации. Скиннер даже удивился, что возможность подобного поворота событий до сих пор не пришла ему на ум. Он почувствовал невольное уважение к противнику: надо же, столько продержался! Другой бы на его месте давно запил.

Торопливо одевшись, Скиннер выбежал на улицу, зашел в ближайшее интернет-кафе и принялся строчить мейлы, периодически пытаясь по остроте симптомов оценить, сколько Кибби вчера принял на грудь.

Письмо Дороти забуксовало с первых же строк. Скиннер снова почувствовал себя в хорошо знакомой проспиртованной шкуре, как в памятные дни на работе, когда с похмелья все валится из рук, и ум впустую суетится, не в силах справиться даже с пустяковыми задачами, и бумага злобно режет пальцы, и обжигающий кофе расплескивается, портя свежераспечатанный отчет, и хочется лишь одного – дотерпеть до звонка…

Оплаченное время истекло. Скиннер не стал его продлевать. Из мельтешащих обрывков сложилась единственно правильная мысль.

Ну что, сука, войны хочешь? Так ты ее получишь!

Воодушевившись, Скиннер покинул интернет-кафе и решительно зашагал по Северному мосту к изобилующей питейными заведениями улице Роял-Майл. Когда он вышел из первого бара, небо по цвету уже не отличалось от преобладающих в этой части города средневековых каменных построек.

К концу ночи, основательно нагрузившись, он стоял посреди улицы и смотрел на луну, рассеченную церковным флюгером. Небеса мерцали холодным белесым светом. За оскалом готических крыш шевелились толстые туши черных туч, словно ночная нечисть. Скиннер шагал по пустынной Роял-Майл от замка к замку; холодный сизый булыжник гулко звенел под каблуками рабочих ботинок, морозный пар драконьими клубами вырывался изо рта. Иногда он останавливался, слушая слабый пульс засыпающего города. Его радовали любые проявления жизни: клейко целующаяся парочка, блюющий брат алкаш, волчьи тени подростков, высматривающих жертву.

Смакуя пьяную одурь, Скиннер думал о поджидающей дома непочатой бутылке «Джонни Уокера», и его улыбка расползалась шире улицы. Здесь, на знакомой территории, где ему был известен каждый кустик, воевать было сущим удовольствием.

Ну давай, слизняк! Покажи, на что ты способен!

Он с наслаждением предвкушал визит к Кибби: интересно будет посмотреть на последствия сегодняшней атаки! В мертвом свете луны его долговязая фигура отбрасывала черную пляшущую тень, и тихий смех отдавался в каменных стенах жутким эхом.

Брайану Кибби хотелось выпить. Обливаясь по́том, он сидел у себя в спальне перед компьютером. Никаких «Харвест Мун» – Кибби было не до игрушек. Выйдя в интернет, он зарегистрировался на сайте и отыскал электронный архив «Вечерних новостей». Задав в окошке поиска имя проклятого врага, он нашел нужную заметку. Дэнни Скиннер, сообщала газета, попал в больницу с серьезными травмами после крупной драки на матче «Хиберниан» – «Абердин». Вот ведь, «с серьезными травмами»! А утром в понедельник на нем ни царапинки не было. Зато Брайан Кибби тем же самым утром проснулся в Ньюкасле после конвента в таком состоянии, словно по нему грузовик проехал.

Кибби дрожал от нервного озноба. Строчки расплывались.

Невозможно… Так не бывает… Но это точно Скиннер. Он меня сглазил, проклятие наложил…

Кибби вышел из дому и направился в бар «Центурион». Раньше он это заведение стороной обходил – и вот теперь, всего за несколько дней, оно сделалось убежищем столь же надежным, как его чердак.

– От чего заболел, тем и лечись, – ухмыльнулся бармен Рэймонд Гэлт, наливая двойной виски.

– Эт точно, – отозвался Кибби хриплым, словно чужим, голосом.

Его занимала дилемма, хорошо знакомая всем начинающим алкоголикам. С одной стороны, выпить с похмелья – значит временно снять боль, которая потом вернется сторицей. А с другой – если вся жизнь сплошная боль, то приходится ценить даже временные передышки. К тому же выпить было просто необходимо, ведь вечером в гости должен был заявиться Скиннер.

Они с Кэролайн встречаются. Уже, поди, переспали…

НЕТ!

Кибби махом всадил виски, потом заказал еще и еще. Вывалившись из бара, он чуть не сшиб женщину с коляской и извинился заплетающимся языком. Гневный взгляд мамаши обжег сердце, но неприятное чувство быстро забылось, и он вновь погрузился в кашу злобных мыслей. По пути домой, уже в сумерках, он зашел в ликеро-водочный и купил бутылку виски.

Неужели Кэролайн спит со Скиннером?

Виски огненным шаром катался в голове, а в ушах звучал нестерпимо самодовольный голос Скиннера, перечисляющий, скольких телок он перетрахал.

…Эта девчонка, Кей, такая красивая. А он с ней обращался как со скотиной… И Шеннон… Они для него ничто, мешки для спермы… Он их небось по десятибалльной шкале оценивает…

Кибби целеустремленно шел под горку, выписывая кренделя и смакуя горькие мысли. Когда до дому осталось совсем немного, он остановился передохнуть. Рядом шумела детская площадка, малыши с визгом болтались на качелях под присмотром родителей. Кибби стоял у ограды, загнанно дыша и глядя в пустоту. Один из отцов, тощий тридцатилетний мужик, шагнул к нему и крикнул:

– Эй, ты! Чего высматриваешь?! Давай отсюда!

– А?..

Кибби ошарашенно захлопал глазами, потом понял, чего от него хотят, и потрусил прочь, несмотря на одышку. Ему сделалось страшно, но не от вида разъяренного родителя – такие вещи его сейчас не пугали, – а от мысли, что его приняли за извращенца. Да еще в своем районе… Не дай бог, мать и сестра узнают…

Может, я и правда извращенец? Дрочу каждый день, как животное… Как имбецил!.. А скоро детей трогать начну… Тьфу!..

Дома никого не оказалось. Мать, очевидно, ушла за покупками. Кибби поднялся к себе и схоронил виски под кровать. Спустившись в гостиную, он в изнеможении рухнул на диван. За дверью послышался шорох, в замке лязгнул ключ. Раньше он этого звука не замечал, но теперь… Надо смазать замочную скважину.

Отец давно бы смазал…

Кибби выпрямился на диване, обливаясь по́том и дыша, как тюлень. Алкоголь начал выветриваться, хотелось добавить. Даже мелькнула мысль: сгонять по-быстрому наверх, отхлебнуть из бутылки… Нет, мать сразу учует… Да она и так учует.

Дверь открылась – и Кибби заранее скривил рот в вызывающей ухмылке.

Но это была не Джойс, а Кэролайн. Кибби вспомнил, что она собиралась прийти пораньше, помочь матери с ужином. Отличный шанс: в кои-то веки они с сестрой оказались наедине. Сейчас он расскажет ей правду о Скиннере, предупредит об опасности, убережет от беды, которой сам не смог избежать!

– Кэролайн…

Сестра заметила сухой нездоровый румянец на щеках брата, почувствовала запах алкоголя.

– Ты в порядке?

– Угу… Рад тебя видеть, – начал Кибби осторожно, однако щупальце опьянения шевельнулось в мозгу, и губы сами собой разъехались в похабной ухмылке. Он попытался взять себя в руки. – Как дела в универе?

Комната вроде крутится, но это не страшно, а просто… никак. По барабану.

– Да как обычно, тоска. – Она пожала плечами.

Братец был в своем репертуаре. Кэролайн успокоилась. Думая о чем-то своем, она забралась с ногами в кресло, взяла пульт, оживила телевизор. Звук был отключен, и диктор с серьезной торжественностью шевелил губами на фоне арабской семьи, плачущей у кучи щебня. Картинки быстро менялись: мелькнул вооруженный до зубов американский солдат, затем озабоченный, словно страдающий от запора, Джордж Буш, затем жеманный Тони Блэр в окружении важных вельмож.

Кибби чувствовал, что в нем вызревает протест. В дряблом, водянистом, неимоверно раздувшемся теле поднималась мутная волна, заполняя многокилометровые пустоты между нейронами.

За них другие отдуваются. А им что? Деньги есть, власть есть, живи и наслаждайся. Это ведь не их сыновья и дочери идут на войну, на смерть, чтобы потешить их гнилое самолюбие! Под пулями гибнут простые люди, у которых нет выбора, которых оболванили… А мы, страусы, прячем голову в песок, смотрим «Гарри Поттера», Стивена Спилберга, Мэри-Кейт и Эшли Олсен, Бритни Спирс, «Бриджит Джонс»… мечтаем о должности старшего инспектора… Не замечаем, что нет ни свободы, ни выбора… Мы жалкие рабы! Служим эгоистичным, лицемерным, набожным негодяям и убийцам, живем по их правилам, в жестоком, трусливом, бессовестном, пустом, лживом мире, который они создали по своему образу и подобию… Такие, как эта сука Скиннер… всё вокруг гадят из больного тщеславия… а другие должны разгребать их дерьмо…

Межнейронные пустоты вдруг схлопнулись – с треском, с искрами, у Кибби аж голова затряслась.

Даже Кэролайн, моя сестра… обленилась, поддалась разлагающему влиянию распада. А ведь отец всю жизнь горбатился, отказывал себе во всем, чтобы у нее была возможность выбора…

– А раньше тебе нравился универ…

Кэролайн энергично помотала головой – светлые волосы взлетели и улеглись на место в прежнем идеальном порядке, словно наэлектризованные нейлоновые нити, за исключением пары непокорных прядей.

– Да он мне и сейчас нравится. Только достает иногда. Учеба, учеба, учеба… – Она пожала плечами, на миг задумалась, потом хитро улыбнулась. – А бывает, хочется себя побаловать.

– Понятно. Вот и завела себе… его.

Кэролайн повернулась и смерила брата совершенно чужим взглядом. Брайан вдруг увидел себя ее глазами: уродец, плаксивый и требовательный неудачник, за которым тянется измочаленная жизнь, как слизистый след за улиткой.

За педофила меня приняли – там, в парке.

Кибби съежился. Из разверзшихся пор хлынул ледяной вонючий пот.

Но Кэролайн… Она уж так не считает! Кэр, сестренка…

Раньше они были так близки – брат и сестра. По-своему, не напоказ. Порой пугались накала эмоций, порой шарахались друг от друга… Очень по-шотландски.

Кэр, сестренка…

Брайану Кибби оставалось только сидеть и таращиться на сестру, которая отвернулась к телевизору. На экране американские войска готовились к штурму Фалуджи – подарок к президентским выборам. Диктор вскользь упомянул, что в результате боевых действий коалиционных сил погибло более ста тысяч мирных иракцев. Кибби нестерпимо захотелось обсудить это с сестрой. Раньше он избегал разговоров о политике, считал это пустой тратой времени: люди, дескать, должны радоваться тому, что имеют, а не роптать на государство. Однако он ошибался. А она была права. И сейчас ему хотелось сказать ей об этом.

Но связь между ними нарушилась, мостик обвалился, подточенный ненавистью к Скиннеру – ненавистью, которая жила и крепла сама по себе, независимо от разума, определяя каждую гримасу, каждый жест, каждое слово. Бороться с ней было бесполезно. Кибби открыл рот, словно марионетка, и ненависть захрипела изнутри:

– Он же злодей!.. Злодей!..

Кэролайн обернулась, посмотрела на брата, медленно покачала головой.

Ну все, крыша поехала.

Мы столько всего пережили. Вся наша семья. И вот результат… Блин, скорей бы свалить из этого дурдома, из этого плавильного котла страха и скорби! Порвать липкие нити, убежать без оглядки! Можно себе представить, что Дэнни про них думает… Да и про меня… Нам повезло, что он такой чуткий, понимающий. Переживает за нас…

– Брайан, у тебя заскок, – ровным тоном сообщила Кэролайн. – Дэнни только и делает, что пытается тебе помочь. Он за тебя на работе хлопотал, чтобы место сохранили, потому что понимает, как это важно – не только тебе, но и всей семье. Потому что он такой человек. Добрый, порядочный человек.

– Да ты не знаешь ничего! Ты не знаешь, какой он человек! – заверещал Брайан.

Лицо Кэролайн превратилось в злую пародию на само себя. Кибби много раз видел ее в ярости, от детских истерик до подростковых бунтов, но никогда еще красивая и спокойная сестра не выглядела столь уродливо.

– Я не могу этого слушать, Брайан! Не могу видеть твоей глупой, жалкой ревности к Дэнни!

– Он не тот, за кого себя выдает! – заорал Кибби, воздев очи горе, словно призывая Небеса в свидетели.

Но Небеса остались равнодушными. Кэролайн начала ковырять заусенцы, потом одернула себя. Дурная привычка.

– Брайан, я Дэнни отлично знаю. Да, он любит оттянуться, хорошо провести время. И он популярен, поэтому многие ему завидуют…

У Кибби вдруг заколотилось сердце. Поры выплеснули новую порцию зловонного пота. По комнате поплыл застарелый гадкий перегар. Скиннер, похоже, снова атаковал.

– Кэр, он тебя просто использует. Просто использует…

Глаза сестры гневно сверкнули.

– Знаешь, Брайан, это не первый мой роман. Я кое-что понимаю. Ты собираешься меня учить? – Кэролайн не стала развивать мысль о некомпетентности брата в области романтических отношений, и так ясно. – И не вздумай сегодня сцену устроить, – предупредила она, понизив голос до угрожающего рычания. – Если на меня плевать, то хоть о матери подумай.

– Да не мне! Это ему на всех плева…

– Заткнись уже! – зашипела Кэролайн, услышав скрежет ключа.

Джойс Кибби ввалилась в коридор, плюхнула на пол набитые сумки – и улыбнулась при виде детей, мирно смотрящих телевизор. Прямо как в старые добрые времена.

Дэнни Скиннер не заставил себя ждать. Он заявился с букетом цветов и бутылкой отличного вина, купленной у «Валвона и Кролла». Букет был торжественно вручен Джойс, отчего у той брызнули слезы и едва не наступил оргазм.

Это был третий по счету визит Скиннера к Кибби. Первые два были слишком короткими, чтобы толком осмотреться, однако сейчас, слава богу, ничего не мешало. Скиннер спокойно и внимательно изучал обстановку. Старая, но ухоженная мебель подтверждала его догадку о прижимистости семейства Кибби: хозяева, похоже, не любили бездумной роскоши и беспечных вечеринок. В гостиной господствовала массивная стенка о трех секциях, делавшая комнату слишком тесной.

Озираясь по сторонам, Скиннер постепенно понимал, что оказался в жилище призраков, самым главным из которых был отнюдь не покойный глава семьи, чьи многочисленные изображения давно выцвели вследствие дурного качества старой фотобумаги. Главным призраком было прошлое благополучие. Скиннер с трепетом разглядывал карточки прежнего Кибби – здорового, худенького, энергичного и ненавистного.

Неужели он и вправду так выглядел?

Скиннер искоса посмотрел на растолстевшего мрачного врага, который как раз вошел, шумно отдуваясь, в комнату и сделал такую мину, словно собирался уличить гостя в покраже столового серебра. Никакого сходства с живым парнишкой на фотографии!.. Скиннер выдавил скудную улыбочку.

Стол был накрыт в соседней комнате. В центре красовалась бутылка вина. Смущенно улыбаясь, Джойс поставила рядом с ней вторую, принесенную Скиннером. Кибби, душа которого болталась, как на качелях, между яростью и отупением, сперва нахмурился, негодуя по поводу такой расточительности, а потом ухмыльнулся, предвкушая обильный опохмел.

– Не следовало бы, наверное, – пробормотала Джойс, взглянув на фотографию мужа, – но в конце концов… как там говорят, Брайан? Спиртное в малых дозах безвредно в любых количествах, да? Особенно с хорошей закуской…

– А что, хороший первый тост! – одобрил Скиннер.

– И мне наливай, – медленно, с нажимом проговорил Кибби.

– Брайан!.. – ахнула Джойс.

– Один бокал не повредит. У меня же новая печень, во!

И Кибби, к восхищению Скиннера, внезапно задрал свитер, обнажив чудовищный шрам, змеей повторяющий изгибы жировых складок.

– Брайан! – Джойс в ужасе выкатила глаза.

Кибби нехотя опустил свитер. Кэролайн сидела как на иголках, Скиннер успокаивающе гладил ее по руке. Джойс судорожно наполнила бокалы, едва не расплескав вино.

Они приступили к еде. Джойс приготовила спагетти в соусе карбонара – угощение весьма убогое на избалованный вкус Скиннера. Он тем не менее раскошелился на комплимент:

– Неплохо, весьма неплохо! Ваша мама, ребята, отлично готовит.

– Ну, наверное, не лучше твоей матери, Дэнни.

Эти слова заставили Скиннера задуматься. Он был уверен, что в плане кулинарии всегда даст матери сто очков вперед. Главное, чтобы имелись нужные ингредиенты, а уж инстинкт не подведет.

– Да, у нее бывают озарения, – сказал он с легким чувством вины.

Дрожащее над столом напряжение постепенно растаяло в винных парах. У Кибби, правда, оно превратилось в злобную досаду.

– Что Америка, Дэнни? Не прижился?

Скиннер не поднял перчатки:

– О, Америка замечательная страна, Брай! Я планирую туда вернуться. Впрочем… – Он с улыбкой посмотрел на Кэролайн. – Знаешь, как оно бывает…

Кибби пару минут перемалывал зубами ярость, прежде чем повторить атаку, на сей раз сменив тактику.

– А как дела у Шеннон, Дэнни? – спросил он со значением.

К его радости, Кэролайн вопросительно посмотрела на Скиннера.

– Нормально вроде. Да я ее почти не вижу. – Он подумал о Десси Кингхорне. – Я же все это время в Америке был.

– Шеннон наша сослуживица, – пояснил Кибби злорадно. – Точнее, бывшая сослуживица.

– Ну да, – вмешалась Джойс, смутно почуяв неладное. – Я с ней говорила по телефону, когда ты лежал в больнице. Очень милая девушка.

– Они с Дэнни были весьма близки. Правда, Дэнни?

Скиннер посмотрел на Кибби с пристальным интересом:

– Может, я ошибаюсь, Брайан, но мне казалось, что она больше интересовалась тобой. Вы даже на обед вместе ходили, нет?

– Ну, два-три раза… в столовую… мы ведь коллеги…

– Ай да Брайан! – Скиннер подмигнул. – Я всегда знал, что ты темная лошадка.

Его веселая ухмылка перекинулась на всех, за исключением опешившего Кибби, который только воздух губами хватал.

Джойс почти не замечала странного поведения сына. Ее сердце ликовало: место во главе стола, пустовавшее столько времени, снова занято, а Дэнни Скиннер – просто душка, веселый, вежливый, знающий себе цену; да и с Кэролайн они замечательно смотрятся.

Кэролайн, напротив, с тревогой наблюдала за жирной, потной, злобно пыхтящей массой, в которую превратился ее брат. Она и раньше стеснялась приводить домой подруг: Брайан всегда был чудаком… Но по крайней мере, не грубил, как сейчас. Надо же так измениться! Фырчит, ядом брызжет…

Скиннер тем временем продолжал украдкой осматривать комнату. Его одолевало адское любопытство. Он чувствовал себя археологом, разгребающим культурный слой таинственного племени. Присутствие Кибби, однако, мешало ему, вызывало странный дискомфорт: сидеть рядом с этой мерзкой, дурнопахнущей грудой мяса было физически неприятно. Скиннер прятал глаза, но ненавидящий взгляд Кибби стрелял отовсюду, особенно с каминной полки, облицованной старомодным кафелем и уставленной фотопортретами в рамочках. Один из снимков, благодаря удачному ракурсу и тусклому освещению, таращился с особой настырностью – Кибби из прошлой жизни, тонкогубый и востроносый, жутко сочетающий бухенвальдскую худобу с огромными светозарными очами, почти такими же, как у Кэролайн. Неизвестный фотограф ухитрился придать глазастому лицу выражение такой хитрющей, саркастической, сатанинской осведомленности, что у Скиннера мурашки пробежали по спине. Под сердцем ворохнулся неожиданный стыд: он осознал, что наложенное на Кибби проклятие было лишь заключительным ударом, которому предшествовала долгая и безжалостная осада, состоявшая из насмешек, подначек и прочих издевательств.

Да уж… У парня на фотографии нет ничего общего с сидящей за столом вонючей жирной жабой. Две разные формы жизни. Теперешний Кибби – это какое-то чудовище Франкенштейна! Созданное моими собственными руками… Но сквозь слой потного сала еще можно различить прежнего юношу, с которым я вместе работал, обедал, ходил на стажировку… Юношу, который краснел и заикался, когда я намеренно грубо флиртовал с секретаршами. Юношу, который приходил в смертельный ужас, когда я при нем живописал постельные детали своих ночных похождений, чего, кстати, в других компаниях никогда не делаю. Потом мне, конечно, становилось стыдно – и от этого я презирал бедного парня еще горше, еще злее. Однажды, помню, я признался Маккензи: ненавижу Кибби за то, что он будит во мне зверя, заставляет делать вещи, которых я стыжусь. Малютка Роб, упокой боже его минималистскую душу, ответил не раздумывая:

– Расквась ему нос, и все дела!

Эх, надо было последовать его совету!.. Я поступил гораздо хуже: расквасил Кибби душу.

Скиннер усилием воли оторвал взгляд от дьявольской фотографии и сосредоточился на оригинале. В конце концов, сегодняшний Кибби был не так уж опасен: его желчные шпильки и грязные ухмылки били вскользь, не причиняя серьезного вреда. Зато заботливая улыбка Кэролайн, хорошее вино и благодарное воркование Джойс, растроганной его комплиментами, действовали опьяняюще. Скиннер незаметно для себя переключился в хорошо знакомый кисло-сладкий фальшивый режим:

– Кстати, Брайан, мы на работе тебя вспоминаем. Скучаем по тебе.

Кибби медленно повернул большую пучеглазую голову. Челюсть у него отвисла, резиновые губы разъехались. В бессмысленных зрачках светился тусклый огонь: горькая усталая боль, выходящая за рамки ярости, – словно остатки непокорной воли сочились из поверженной души, растворяясь в душной атмосфере комнаты.

Да, думал Скиннер, Кэролайн правильно сделала, что свалила из этой сраной гробницы.

Кибби дышал часто и поверхностно. Неяркий свет люстры больно резал его воспаленные глаза. От каждого шороха он дергался, как забитая собака. Аромат принесенных Скиннером свежих цветов вызывал тошноту, работая на пару с тухлым запахом его собственного тела. Еда не возбуждала аппетита, казалась слишком вычурной и острой. В довершение всего Дэнни Скиннер, вольготно развалившись, изощренно терзал его, как матадор терзает израненного быка, а мать и сестра сидели в первом ряду и сопровождали каждый укол возгласами «оле!». Терпение Кибби кончилось.

– Скучаешь?! Я думал, ты себе новую жертву нашел!

– Брайан! – воскликнула Джойс, виновато покосившись на гостя.

Скиннер заливисто рассмеялся, запрокинув голову:

– Э, Джойс, не обращайте внимания! Брайан просто шутит. Мы на работе уже давно привыкли. У него такое чувство юмора. За что мы его и любим, ворчуна этакого.

Джойс облегченно, с визгливыми обертонами захихикала. Кибби хрюкнул, ерзая на стуле: острые кромки сиденья травмировали его слоновый зад.

Скиннер… сидит в моем доме, спит с моей сестрой, жрет стряпню моей матери – и еще имеет наглость выказывать себя моим другом! Бред!.. И это после той травли, которую он мне учинил! Какое подлое коварство!

– Не вижу ничего смешного в таких шутках, – процедила Кэролайн. – Очень грубо и неприлично.

Кибби посмотрел на сестру исподлобья. Уже совсем взрослая… Настоящая женщина: сильная, уверенная, красивая…

А он?.. Так и не сделался настоящим мужчиной. Не вышло. Не дали шанса…

Может, еще не все потеряно?

После обеда Кибби удалился к себе, сославшись на усталость. Бутылка виски покорно ждала под кроватью. Он жадно отхлебнул. Золотой эликсир побежал по пищеводу, согревая кровь, загрязняя тело, будоража дух, делая его жестче и сильнее. Кибби почувствовал себя крепким, самоуверенным и таким же бессмертным, как древние качества, одолженные под процент у горького напитка.

38

«Меломан»

Городская знать, богема, представители прессы, бездельники, карьеристы и бесстыжие любители халявы шумной толпой слетелись на открытие «Меломана», нового бара-ресторана Алана де Фретэ. Знаменитый повар явился в дурном расположении духа, которое, впрочем, несколько улучшилось после пары бокалов отменного шабли. Строители клятвенно заверяли, что ресторан откроется к Эдинбургскому фестивалю, и де Фретэ, поверив обещаниям, разослал приглашения массе заморских знаменитостей и видных журналистов. Но возникли осложнения, и открытие пришлось перенести на осень. Теперь хозяин вынужден был наслаждаться набившим оскомину обществом местных шишек, ибо получить в мертвый сезон ту огласку, на которую рассчитывал де Фретэ, могла позволить лишь вожделенная и недосягаемая третья звездочка в справочнике Мишлена.

– Прошу любить и жаловать: мой личный Голливуд! – ядовито комментировал он на ухо корреспонденту «Дейли рекорд».

Однако напоенный солнцем сок божественного винограда, взошедшего на щедрых глинистых почвах Киммериджа, оказывал волшебное действие, и после четвертого бокала де Фретэ самодовольно признал, что толпа собралась весьма солидная, если учесть, что записные ценители удовольствий как раз в эту пору – между фестивалем и Рождеством – отлеживались по берлогам, переводя дух.

Скиннер явился чуть позже, в компании с Бобом Фоем, который давеча сообщил ему добрую весть о возвращении де Фретэ из поездки в Германию. По пути они для разминки заглянули в бар «У Рика», чем и объяснялось их благородное двадцатиминутное опоздание. Скиннер радостной улыбкой приветствовал внушительный набор бесплатной выпивки. Нервы у него были на взводе, желудок дрожал. Брайан Кибби, похоже, закончил вчерашний вечер кое-чем покрепче вина. Да уж, думал Скиннер, придется как следует вмазать. Он уже успел забыть, как противно и дурно бывает похмелье.

У гаденыша, верно, заначка под кроватью. Надо будет настучать Кэролайн… а еще лучше Джойс. Я ему покажу, как нажираться втихаря! Нашел чем шутить!

Питейный закуток выглядел солидно и вместе с тем просто. Безыскусные светло-голубые стены выгодно подчеркивали грандиозную стойку бара, отделанную дубом и покрытую тяжелой мраморной плитой. Впечатление довершали сверкающие паркетные полы и утопленные в потолок точечные светильники.

Скиннер украдкой осмотрел публику: тоска, как обычно. По въевшейся привычке он искал симпатичные женские лица, стараясь не думать о Дороти и Кэролайн.

У меня с Кэролайн творится черт знает что. Никак не можем по-человечески переспать! Наверное, потому, что она мне напоминает о Кибби… Ну ничего, я этого говнюка отправлю назад на больничную койку, чтоб не путался под ногами, – и тогда его сестричка узнает, что такое настоящий шотландский секс! Должен же я убедиться! Если влечение к ней чисто физическое, то я вернусь в Калифорнию, к Дороти… А сейчас надо залить баки. Что тут у них есть?

Кстати, надо поискать Грейми или других ухарей из его банды. Кибби не помешало бы еще разок прочистить жопу без вазелина. Это ему прыть-то поумерит.

Первый фужер шампанского Скиннер опорожнил в несколько профессиональных коротких глотков. Тут его пихнул локтем подошедший Фой и указал наверх, где висели под потолком различные музыкальные инструменты: электрогитара, похоже, настоящий «Гибсон Лес Пол», концертная арфа, саксофон, ударная установка, контрабас, и все грамотно скомпонованы по высоте – не хватало только невесомых музыкантов, что подплыли бы к инструментам по воздуху и грянули забойную песню. А самым впечатляющим и невероятным был огромный белый рояль, парящий в пяти метрах над стойкой бара на четырех тонких растяжках, что сходились к мощному крюку, вмонтированному в потолочную балку.

Скиннер уважительно поежился.

У него над ухом раздался голос – так близко, что он почувствовал жар дыхания.

– Наверное, думаешь: как его туда подняли?

– Признаться, да, – ответил Скиннер хозяину вечера, знаменитому шеф-повару Алану де Фретэ.

– С большим трудом, вот как! – объявил довольный де Фретэ и, ухмыляясь, смешался с толпой.

Экий дурак, беззлобно отметил Скиннер, отслеживая дрейф суперповара. Чтобы смеяться таким шуточкам, надо быть либо полным лохом, либо конченым кокаинистом. Де Фретэ, похоже, и то и другое. Нет, этот тип никак не мог быть его отцом!.. Скиннер усмехнулся: в кругах, где вращался де Фретэ, такая манера разговора с шапочно знакомыми, судя по всему, была нормой. Ляпнуть многозначительную глупость, доверительно изогнуть бровь – и при этом не сообщить никакой информации. Как Джеймс Бонд в версии Шона Коннери. Что неудивительно: у поваров и шпионов много общего. И тем и другим приходится хранить секреты, держать язык за зубами… Взяв новый бокал, Скиннер отправился бродить по залу.

Вскоре ему стало понятно, что этикет мероприятия, на которое он попал, поощрял скучающее любопытство. Общаться со своими друзьями считалось чуть ли не дурным тоном; приглашенные рыскали в толпе с набором дежурных сплетен на изготовку, пытаясь прилипнуть к чужому разговору, желательно с перспективой обретения новых связей.

Черт знает что, дарвиновский бульончик. Выживание свинейших.

Следуя по пятам за жирным поваром, Скиннер поневоле включился в общую игру. Заметив, что де Фретэ беседует с Роджером и Клариссой, он подрулил и бесцеремонно встрял в разговор:

– Пардон, извините, что перебиваю… Алан, на пару слов.

– А вот и наш юный унионист! – замурлыкала Кларисса, прищурившись и поджав губы. – Сторонник единой Британии. Как вам понравилось наше… э-э… единение на прошлой вечеринке?

– Сожалею, мистер Скиннер, я ужасно занят, – отмахнулся де Фретэ. – В другой раз, в другой раз!

Он вскинулся и рысью убежал к стойке бара.

– Это крайне важно! – крикнул Скиннер ему вслед. – Касается моей мате…

Де Фретэ даже ухом не повел. Разозлившись, Скиннер хотел его догнать и силой принудить к разговору… Но тут ему на глаза попалась официантка с характерными черными волосами, и сердце подскочило к самому горлу.

Девушка, подобно прочим официанткам, была одета в белую блузку, черные колготки и черную мини-юбку, облегающую до боли знакомые формы. Управляясь с подносом, она повернулась в профиль. Сверкнула сахарно-белая улыбка.

Роджер сказал какую-то гнусность. Скиннер из-за шума в ушах не расслышал слов. Кларисса засмеялась, как гиена. Скиннер посмотрел на нее с убийственным сочувствием:

– В молодости, верно, красавицей были… Сейчас и не скажешь.

Лицо Клариссы затряслось, щеки взорвались румянцем. Скиннер отошел не оглядываясь – и пристроился к черноволосой официантке след в след. Взгляд его провожал переливы божественных ягодиц. В груди кувыркался огненный мяч.

Кей… Какого хрена она…

Но самое страшное было впереди: к официантке, плотоядно улыбаясь, приближался де Фретэ. Хвать! – жирная пятерня по-хозяйски легла девушке на бедро. Та смущенно улыбнулась и попыталась освободиться, но с тяжелым подносом на руках это было нелегко.

Грязными клешнями ее хватает!

А она стоит как ни в чем не бывало… Улыбается даже… Позволяет себя лапать!

Из желудка поднялась кислая волна. Скиннер поглядел на зажатый в руке бокал… Представил, как бьет жирного повара… в горло! Крошится стекло, осколок режет артерию, брызжет кровь, тяжелая туша оседает на пол. Де Фретэ сучит ногами, говяжьи глаза подергиваются пленкой… У Скиннера в висках стучали поршни, мысль работала четко и отрешенно. Он думал: часто ли нормальные, уравновешенные люди в подобных ситуациях идут на убийство? Наваждение прошло; развернувшись, он торопливо вышел на улицу.

Снаружи было шумно. Народ кучковался у дверей многочисленных пивных. Скиннер жадно вдохнул ночной холодный воздух, все еще сжимая в руке бокал. Размахнувшись, он запустил им в стену. Перезвон танцующих осколков утонул в злобных ругательствах. Не обращая внимания на испуганные взгляды, Скиннер нырнул в притормозившее такси.

Вот, к примеру, классический алкаш.

Марк Прайс стоял за прилавком ликеро-водочного магазина «Виктория» и наблюдал за жирным посетителем. Брайан Кибби торопливо оглядел полки и спросил две бутылки виски: «Джонни Уокер» и «Феймос граус».

Марк учился на втором курсе факультета психологии в университете. Каждого клиента он подвергал скрупулезному анализу. Большинству из них, будь его воля, он бы не то что спиртного не продал, а вообще прописал бы принудительное лечение в местной психбольнице.

Этому парню недолго осталось.

Марк хмуро сложил бутылки в бумажный пакет и отдал трясущемуся Кибби. Ему вдруг стало жаль этого непутевого клиента с невыразимо печальным взглядом. Он даже раскрыл рот, намереваясь что-то сказать… но прикусил язык, всмотревшись в большие слезящиеся глаза: вместо истаявшей человеческой души в них зияла черная пустота.

Марк Прайс отсчитал сдачу, выбил чек и решил про себя, что найдет другую работу.

Какое-нибудь более благодарное место – вроде «Макдональдса» или «Филип Морриса».

Вернувшись домой, Кибби прошел по коридору на цыпочках, чтобы не привлечь внимания матери: выслушивать упреки в пьянстве ему совсем не хотелось. К счастью, в доме никого не было. Он попытался взобраться на чердак по алюминиевой лестнице, но после первых же ступенек в ушах забухала кровь, голову повело… Он понял, что не долезет. Кое-как спустившись, он закрылся у себя в комнате, сел на кровать и пошлейшим образом выхлебал одну бутылку и ополовинил вторую, прежде чем провалился в пьяный обморок.

Над Литом занимался хмурый рассвет; крики чаек пунктиром пронзали бледное зарево на востоке. Дэнни Скиннер проснулся в совершенно разобранном состоянии. Похоже, Кибби взялся за дело всерьез… Положение усугубил звонок Шеннон Макдауэлл. Убитым голосом она сообщила:

– Боб в реанимации…

Скиннер вскинулся, как гальванизированный мертвец, и деревянной походкой, шатаясь на невидимом ветру похмелья, отправился в больницу. В автобусе его чуть не стошнило. Стоявшая рядом женщина презрительно зыркнула и отодвинула от него сынишку, которого Скиннер узнал, – это был тот самый пацан, что сидел однажды в баре со взрослыми, в кепочке с логотипом пива «Карлсберг». Теперь у него на кепке красовалась эмблема виски «Уайт и Маккей».

Бедный мальчишка! С пивом у него еще был шанс…

Войдя в палату, Скиннер нашел бывшего начальника в глубокой коме, с торчащей из носа трубкой. У изголовья попискивал электрокардиограф. Невеселая картина.

Рядом беззвучно плакала вторая жена Фоя, Амелия, в обнимку с хмурым подростком, очевидно сыном ее мужа от первого брака.

– Дэнни…

Амелия порывисто обняла Скиннера, прижавшись пышной грудью и окатив волной духов. Это напомнило ему прошлогоднюю вечеринку у Фоя в гостях, когда хозяин, нажравшись до положения риз, уснул поперек дивана, а Амелия затащила Скиннера на кухню и едва не изнасиловала на столе. Скиннер отбился и ушел, оставив голодную женщину наедине с мертвецки пьяным мужем. С тех пор они не разговаривали.

Интересно, предложение еще в силе? По идее, мои шансы сейчас выросли. Пригодится на черный день…

Амелия отпрянула, словно учуяв грязные мысли. Обеспокоенно поглядывая на молчащего пасынка, она рассказала:

– Бедного Боба нашли в саду. Он подметал листья… Я давно ему твердила: надо сесть на диету, при таком-то уровне холестерина! Не слушал… Такой упрямый!

Скиннер сочувственно пожал ей руку и посмотрел на неподвижно лежащего Фоя. Где сейчас обреталась его душа? На каком промежуточном этаже между жизнью и смертью?

В голове неожиданно мелькнула подходящая эпитафия: «Он мог читать меню по-французски».

Да уж, от такой диеты кто угодно скопытится. Тем более без громоотвода Кибби.

И тут Скиннер почувствовал боль в почках: Брайан Кибби начал новую атаку.

Просек фишку, гаденыш.

39

Аляска

Он нагнулся, чтобы поднять почту. Подкатила тошнота, желудок несколько раз сжался вхолостую. Письмо из шерифского суда уведомляло, что судебные приставы получили ордер на изъятие собственности в счет погашения его долгов. Мысль о том, что милая мебель пойдет с молотка, по бросовой цене, была невыносима.

Пугают. Показывают мускулы, только и всего…

Слава богу, департамент предложил ему место Фоя – временно, пока тот лежал в больнице. Сам Скиннер никогда не попросился бы на старую работу, но сейчас его приперли к стенке, и выбирать не приходилось. Он решил, что примет предложение и начнет потихоньку выплачивать долги, чтобы судейские от него отцепились. А потом все, что можно, распродаст и продолжит прерванные калифорнийские каникулы.

А может, вообще переселюсь…

Скиннер со стыдом вспомнил, что давно не писал Дороти. Главной причиной были странные отношения с Кэролайн и еще более странное противостояние с Кибби. Ни о том, ни о другом он Дороти рассказать не мог, а поскольку, помимо этого, ничего интересного в его жизни не происходило, то и писать было не о чем. Хотя желание увидеть ее становилось сильнее с каждым днем.

Несмотря на объективную сексапильность Кэролайн, как к женщине Скиннер оставался к ней необъяснимо равнодушен. У него даже член не вставал при мысли о ней. Но стоило ему вызвать в памяти кудряшки и носище Дороти, как штаны начинала распирать упрямая затяжная эрекция, от которой ныли яйца.

Из головы также не шла Кей. Руки сами собой сжимались в кулаки: подонок де Фретэ! Скиннер не мог понять, что его бесило больше – ветреность Кей или нахальство жирного повара.

Он вышел на работу со следующего понедельника – и в первый же день, по пути в офис, заскочил в интернет-кафе.

Кому: dotcom@ cotcom.com

От: skinnyboy@ hotmail.com

Тема: всячина

Привет, янки Дотти!

Извини, что долго не писал. Ненавижу эдинбургские интернет-кафе – такие грязные и мерзкие по сравнению с вашими. В Лите все тихо, без новостей. Сообщить нечего, кроме того, что я по-прежнему в завязке. Потому и сообщить нечего. Печально, но факт. Обстоятельства вынудили меня вернуться на работу – временно, чтобы рассчитаться с долгами. Разумеется, скучаю по тебе. И по Калифорнии. У нас здесь холод, темнота, тоска дикая… и все равно приезжай в гости! Ты же собиралась. Я не дам тебе замерзнуть, слово джентльмена.

Кстати о птичках. Твои романтические предложения, конечно, заманчивы, но я опасаюсь за свои изношенные яйца. Хотя попробовать можно, конечно. Согласен, что привлекать третьих лиц пока рановато. И вообще, Дотти, сказать по правде, я хочу лишь одного: медленно, ласково отвести твои кудряшки и прошептать на ушко: «Ах, милая евреечка…»

С любовью, твой Скиннер. Казанова или придурок – сама решай.

P. S. Позвоню тебе на днях.

P. P. S. К вопросу о поляках: бедная нация! С одной стороны Россия, с другой – Германия. Все равно что ехать в одном вагоне с двумя враждующими фанатскими бригадами.

P. P. P. S. Ты знаешь, что поляки сыграли ключевую роль в становлении шотландского футбола? Исторический факт. А как на них форма сидит! Феликс Старочик из почившего в бозе «Ланарка 3», Дариус «Джеки» Дзекановский из мультинациональной корпорации с ирландскими корнями и странным названием «Глазго Селтик» – орлы, орлы!

Я помню, как мы на прощание занимались любовью. Чуть не задушили друг друга. Банальная истина: лучше жить в Калифорнии с Дороти, чем здесь, в окружении жутких страстей, снедающих мою душу: пьянства, поисков отца, а главное – проклятого чудовища Кибби.

К черту!

Странное это было чувство – снова прийти на работу. Скиннер отсутствовал всего несколько недель, а казалось, что прошли века. Офис встретил его гостеприимно и одновременно холодно. Шеннон временно заняла его должность, а он сел на место Боба Фоя. Купер ушел на пенсию – несколько раньше, чем собирался; новый начальник, задумчивый очкарик по имени Глог, на первый взгляд был честным и толковым парнем, хоть и несколько скучноватым. Скиннер сразу же нырнул в работу, взялся одновременно за несколько дел. Разбирая бумаги, он осознал, что Фой на своем посту практически ничего не делал, свалив всю рутину на него. Скиннер решил, что поступит так же: переведет стрелки на Шеннон.

Засидевшись допоздна, он поспешно заскочил в бар, опрокинул пару кружек пива и отправился на свидание с Кэролайн. Они договорились поужинать в итальянском ресторане «Пизанская башня», где любил бывать Фой. По настоянию Скиннера ужин начали с бутылки густого калифорнийского шардоне.

В жопу Джиллиан Маккейт!

Он разглядывал Кэролайн: цепочка маленьких красных пятнышек на подбородке, обгрызенные заусенцы… ее облик дышал нетерпением и досадой. Девушка хочет, чтобы ее трахнули, только и всего. А он – не может. Не способен… Причем она, конечно, винит во всем себя. Долго такой расклад не продлится, рано или поздно она потеряет терпение. У нее хватит самоуважения, чтобы прервать бесперспективный роман, несмотря на зарождающееся чувство, в котором она, со свойственной ей искренностью, уже призналась.

А я? Люблю ли я Кэролайн? Да, но… странною любовью. А еще есть Дороти, которую я люблю по-настоящему, без вывертов.

– Ты в порядке, Дэнни? Грустно выглядишь.

– Не знаю… Наверное, простудился.

Подошел хозяин ресторана, справился о самочувствии Боба Фоя. Скиннер вынужден был пуститься в объяснения. Кэролайн и хозяин слушали сочувственно, отнеся бесстрастный тон рассказчика на счет шока.

Остатки вина в ее бокале похожи на мочу в унитазе. Все искажается… А может, так и было, а я раньше не замечал? Даже член отказывается служить. Здоровый мужик, двадцать четыре года, а красивую девчонку, которая по нему с ума сходит, трахнуть не может!

Неужели для меня источник силы – ненависть? Нет, чушь! К Кей я никакой ненависти не испытывал. И к Шеннон. И уж тем более к Дороти.

Скиннер понял, что не пойдет сегодня к Кэролайн. Его голова была слишком занята мыслями о Дороти, Кей и де Фретэ – буквально на уровне психоза. Нужно было время, чтобы упорядочить мысли. Выдумав какой-то предлог, он простился с Кэролайн и отправился прямиком домой, – по крайней мере, так ему казалось…

Улицы Эдинбурга в этот час были пусты, как коридоры морга. Изредка встречался случайный пьяница, но в целом город на Скиннера плевать хотел – точь-в-точь как бросивший его отец.

Сиротка на детском утреннике.

Душа Скиннера разделилась: одна часть хотела сидеть дома на диване, читать любимых поэтов, а другая – бродить бесцельно по улицам, пережевывая тоску. Он на ходу бормотал, вольно цитируя Перси Биши Шелли:

Дьявол вышел погулять среди людей,

Загрустив от одиночества в аду.

Как на праздник нарядился, лиходей,

Напомадился, завился – чисто гей,

И глазами любопытными, в асфальт стуча копытами,

Смотрел на городскую суету.

Цель его хаотических блужданий оформилась несколько часов спустя, когда впереди показалась вывеска ресторана «Меломан». В окнах еще горел свет. Скиннер на автопилоте обошел здание и толкнул металлическую дверь. Она оказалась незапертой.

На кухне было темно. Из глубины помещения доносились странные звуки: хриплое ритмичное дыхание, изредка прерываемое коротким резким визгом. Стараясь не шуметь, Скиннер пошел на звук, источник которого находился, похоже, в районе бара.

Это де Фретэ. Ебет кого-то. Разложил прямо на стойке – и ебет. Навалился потной тушей…

Я понял, кого он ебет. Кей. Ее голова повернута, лица не видно, но черные длинные волосы…

Трахает мою Кей…

Сука…

Движения Скиннера сделались быстрыми и точными, как у хищника. Он отступил в тень, безошибочно определил лестницу, ведущую на чердак, и одним духом взлетел по ступенькам. Сердце скакало сумасшедшим поршнем, в груди бурлил черный воздух.

На чердаке было пусто. Пол местами отсутствовал, в проемах виднелись балки. Скиннер крался, уклоняясь от паучьих сетей. В слуховое окошко заглянул месяц, осветив ящик со слесарным инструментом. Скиннер порылся в ящике и добыл длинный фонарь в резиновом чехле. Слепящий луч скользнул по шляпкам криво вбитых гвоздей, по пыльным перекрытиям… Полыхнуло прислоненное к стене зеркало – огромное, в полный рост. Он посветил под ноги: из несущей балки торчали два мощных новеньких болта.

Ну конечно, рояль. Прямо над ними. Над этим сучарой и… Кей, моей Кей…

Покружив по чердаку, Скиннер обнаружил вентиляционную решетку, упал на четвереньки – и увидел чудовищную спину, слоновый загривок… Туша де Фретэ практически перекрывала обзор, лишь голова бывшей невесты выглядывала из-под жирного плеча. Скиннер всматривался, пытаясь разобрать выражение ее лица. Смертный ужас или оргазм? Не поймешь…

Де Фретэ зажал ей рот!

…чтобы не кричала.

Блядский насильник… Вот так и мать мою взял, против воли… За это она его и ненавидит…

…чтоб не кричала от удовольствия.

Грязная шлюха… не смогла устоять перед соблазном бесовского танца… Прельстилась сиянием славы: не вышло самой засверкать, так хоть в лучах жирной звезды поизвиваться, пусть даже ценой унижения…

Дэнни Скиннер пристроил фонарь на ящике и принялся искать гаечный ключ, чтобы отвернуть болты.

У нас с Дэнни странные отношения. Сегодня за ужином он был совсем грустным – наверное, из-за друга, который попал в больницу. Мы оба переживаем из-за этой глупости, из-за секса, с которым у нас полная ерунда. Я так его хочу, целый день только о нем и думаю – а стоит оказаться вместе… не знаю, что на меня находит. Стесняюсь, как пятиклассница.

Порой мне кажется, что у Дэнни на плечах лежит вся тяжесть мира… Когда он рассказывал хозяину ресторана о своем друге – это было мучение какое-то. Словно кровь из камня выжимал. Нельзя же все беды носить в себе! Надо открываться, говорить с людьми…

Раз уж вечер закончился так внезапно, я принимаю решение съездить к матери, перебрать старые книги, что хранятся на чердаке Брайана. Вернее, это раньше он назывался чердаком Брайана, а теперь…

Вхожу в гостиную – мать сидит перед телевизором с опухшими от слез глазами. Рассказывает, что нашла Брайана наверху – мертвецки пьяным, в обнимку с двумя пустыми бутылками. Я говорю, что это наверняка не в первый раз. Возможно, он и раньше пил втихаря, отсюда и со здоровьем проблемы. Мать вяло спорит, хотя я вижу, что ее тоже гложут сомнения.

Я иду наверх, чтобы посмотреть на него. Лежит поперек кровати – в одежде, с отвисшей челюстью. Дышит хрипло и прерывисто. Вонь в комнате просто нестерпимая. Даже не верится, что это животное – мой брат.

Прохожу по коридору, спускаю алюминиевую лестницу и забираюсь на чердак. Кругом пыль и запустение. Здесь уже давно никто не бывал. Включаю свет, смотрю на раскинувшийся передо мной игрушечный город. Поезда, рельсы, вокзалы, кубики высотных домов, холмы, стадионы… Внушительное зрелище. Даже для тех, кто не увлекается макетами.

Один умер, другой, можно сказать, при смерти – и вот какое наследие после них осталось. Отцовские холмы из папье-маше. За это он и любил Эдинбург: считал, что холмистая земля создает естественные границы между районами. Образуются замкнутые ячейки со своими тайнами и традициями. Помню, он водил меня на экскурсии – Трон Артура, Гора Салтон, Брейдс, Пентландские холмы, зоопарк в Корсторфине.

Судя по рассказам Дэнни, Сан-Франциско такой же. Он говорил, что обожал там гулять: вверх-вниз, с пригорка на пригорок, и каждый раз с вершины открывается новый ракурс. Он даже карту мне показывал – Твин-Пикс, Ноб-Хилл, Потреро-Хилл, Высоты Бернала, Телеграфная гора, Тихоокеанские высоты… Даже обещал, что когда-нибудь мы туда съездим.

А вот спать вместе не можем. Хотим, но не можем. Напряжение какое-то возникает… Я его люблю. Превратилась в тряпку, в размазню, кто бы мог подумать! Хочу его нестерпимо… наверное… А он чего хочет? Я вижу, ему тоже неловко, когда мы остаемся наедине. Может, это американка, о которой он однажды упомянул? Может, он ее любит? Смотрит на меня – а думает о ней?

Я копаюсь в пыльной стопке книг, выбираю пару интересных и спускаюсь в гостиную. Мать задремала на стуле: челюсть отвисла, как у Брайана. Зачем ее будить? Я тихонько выхожу на улицу. И битый час торчу на остановке, дрожа от холода, потому что в кармане всего четыре фунтовые монеты – не хватает на дурацкое такси.

Скиннер орудовал разводным ключом. Гайка шла легко, как по маслу. Не открутив до конца, он взялся за вторую. Болты дрожали от напряжения, вибрация рояля отдавалась в балку. Прервавшись, Скиннер снова приник к вентиляционной решетке.

Неудобный ракурс. Не поймешь, заметили или нет. Жирному борову вообще на все плевать: хуячит как заводной. Мою Кей хуячит…

Неужели они не видят? Как качается рояль, как скрипят болты?

Скиннер снова взялся за ключ. Краем глаза он видел свое отражение в зеркале – дьявольская размеренность движений в тусклом свете фонаря, как будто химера со средневекового фасада ожила, поймала голубя и методично рвет красное мясо.

Был один момент: когда обе гайки уже почти соскочили, его вдруг замутило, колени затряслись, и он решил остановиться. Но тут резьба сорвалась – бэм! бэм! – двумя оглушительными щелчками, и рояль освобожденно ухнул вниз.

Краткий миг тишины показался бесконечным. Затем долбанул взрыв грандиозного ДРЕБЕЗГА, а следом – протяжный нечеловеческий стон, от которого у Скиннера застыла кровь в жилах.

Переглядываясь со своим ошарашенным отражением, Скиннер пунктиром думал о Кей… о той любви, что они разделяли…

ЧТО Я НАДЕЛАЛ?

Может, мимо? Может, не задело?

Они наверняка услышали… заметили. Успели отскочить… Кей лежала лицом вверх. Но его рука…

Его рука затыкала ей рот, заглушала крики и стоны… Пока он ерзал по ней жирным пузом… Папочка мой… или не папочка? Теперь уже не важно. Достойный конец бессмысленной истории. Значит, так суждено…

Скиннер сошел с чердака – и даже не заглянул в зал. Не посмотрел на разбитый рояль, на мертвые тела… В коридоре на полу лежало что-то светлое. Белая клавиша. Должно быть, ударилась о стену и отлетела за угол. Из зала не доносилось ни звука, ни стона… Скиннер зачем-то поднял клавишу и сунул в карман. Толкнув кухонную дверь, он вышел в ресторанный двор, в ночную черноту.

Улицы были пусты. Скиннер шагал торопливо, стараясь не бежать. Чтобы не идти по Северному мосту, он свернул на Нью-стрит, миновал заброшенный автовокзал, потом вышел по Салтон-роуд к железнодорожной насыпи – и, не выдержав, побежал вдоль путей. В горле стоял ком, спина одеревенела от страха, в ушах выли воображаемые полицейские сирены.

Запыхавшись, Скиннер перешел на быстрый шаг. Мимо проплыло здание недавно открывшегося парламента.

Наш игрушечный парламент: как будто вместо родного папы подсунули опекуна из управления социальных услуг.

Приблизившись к Литу, Скиннер принялся петлять по задворкам, избегая широких улиц. Задав крюка через набережную, он на минуту остановился, чтобы поглазеть на темные воды реки Лит, впадающей в залив Форт. В кармане что-то мешалось. Клавиша от рояля. Он достал ее – и оторопел. Сознание играло с ним злые шутки: клавиша оказалась черной! Он швырнул ее в воду и побрел домой, лихорадочно перемалывая в голове жгучую мысль: что же он наделал?

Элли Марлоу опаздывала на работу. Она надеялась, что Зомби-Аберкромби, страдающий от хронической бессонницы менеджер по хозчасти, хоть сегодня не придет спозаранку. А еще, не дай бог, сам хозяин, толстый повар из телевизора, припрется ни свет ни заря, чтобы проверить, как идут дела в новом ресторане…

Что-то было неладно. Дверь нараспашку. Значит, кто-то уже пришел? Элли начала мысленно лепить оправдания: не повезло, опоздала на автобус. У уборщицы нет денег на машину, они должны понимать! В конце концов, сами назначили ей такую зарплату. Элли была уверена, что ни Аберкромби, ни де Фретэ понятия не имеют, как выглядит расписание автобусов.

Она с замиранием сердца прошла через кухню и оказалась в зале. В нос ударил едкий запах мочи. Какое-то время она стояла, не веря своим глазам. Потом отстраненно подумала, что надо бы закричать. Или выбежать на улицу, где полно людей, спешащих на работу… Вместо этого она неторопливо закурила, подошла к телефону и набрала три девятки. Диспетчер спросил, какую службу вызвать. Элли глубоко затянулась, оглядела зал и ответила:

– Вызывайте всех.

Струйка пота ползла по шее, щекотала кожу назойливым червяком. Брайан Кибби с трудом приподнялся и оглядел глянцевые бока лежащих у кровати пустых бутылок. Мать наверняка заметила… В комнате кисло воняло перегаром и немытым телом. Кибби бессильно уронил голову на подушку.

Все пропало. Он победил. Он нас всех уничтожит.

Неуклюже, как тюлень, Кибби спустился на кухню. Мать сидела за столом с чашкой чая и романом Мейв Бинчи.

– Извини, мам… Я выпил немножко… от тоски. Больше не буду…

Джойс подняла голову, стараясь не смотреть сыну в глаза:

– Вчера вечером приходила Кэролайн. Ты ее видел?

У Брайана Кибби заныло сердце. Почему они прячут головы в песок?

– Мам, послушай… Это пьянство… в общем, извини, я больше…

– А хочешь чаю? – воскликнула Джойс, неожиданно уставившись ему прямо в лицо. – Я вот дочитываю новую Мейв Бинчи. По-моему, самый лучший ее роман. Жаль, что вы с Кэролайн разминулись.

Кибби сдался и пошел за своей любимой чашкой с надписью: «Заводные походники: любим, чтобы хлюпало!» Эти чашки заказал для всех Кен Рэдден. Раньше Кибби считал, что надпись относится к вечной слякоти в горах Хайленд. Теперь его воображение терзал второй, нестерпимо развязный смысл.

Он нацедил еле теплого чая и отхлебнул, разлепив стянувшую губы пленку.

Почему я такой дурак? Почему сразу не понял? Они в этот клуб пришли только из-за секса. Люси, Рэдден… да и все остальные.

А Кэролайн сейчас у Скиннера… Небось в кровати кувыркаются…

Кибби внезапно ощутил к сестре дикую ненависть, с которой по накалу не могли сравниться никакие прошлые обиды. Кэролайн такая же, как ее подруги – юные бутончики, расцветшие бесстыжей, неосторожной, беззащитной красотой. Они служили ему живым упреком, травмировали его душу – белоснежной кожей, высокими скулами, точеными грудками и осиной талией. Одно его присутствие повергало их в брезгливое смущение, словно от Кибби дурно пахло. А Скиннер, напротив, держался с ними запанибрата, раскованно и непринужденно. Ему ничего не стоило заграбастать эту мучительно-недоступную красоту, смять, растрепать, докопаться до сути – запросто, из чистой прихоти.

И Брайан Кибби в белой вспышке больного озарения осознал, что от свежей красоты Кэролайн не так уж далеко до обрюзгшей изнуренности матери. Дюжина компактных лет, короткий и жуткий туннель, который проходишь за один вздох и откуда вылетаешь кувырком, ошалев от скорости.

Время течет, бежит сквозь пальцы…

Он поднялся наверх и включил компьютер.

Заходим в чат… Как там звали эту шлюху?..

Ага… Вот она… Во сколько ее оценить по десятибалльной шкале?

07.11.2004, 03:05

Дженни-ниндзя, Прекрасная Богиня:

Я решилась и начала новую игру. С нуля! Отлично себя чувствую. Словно заново родилась! Решила жениться на Анне.

07.11.2004, 03:17

Умник, который знает ВСЁ:

В новой версии Анна посимпатичнее, но мне все равно Маффи больше нравится. Она самая сексуальная!

07.11.2004,03:18

Обер-прист, Король Крутизны:

Дженни, детка. По мне, так ты самая сексуальная. Ты где живешь?

07.11.2004,03:26

Дженни-ниндзя, Прекрасная Богиня:

Обер-прист! Вот так сюрприз! А я думала, тебе все равно…

Я живу в Хаддерсфильде. Люблю плавать и кататься на коньках.

07.11.2004, 03:29

Обер-прист, Король Крутизны:

Давай как-нибудь встретимся, пообщаемся. Могу поспорить, ты офигенная красавица! Это ничего, что тебе нравятся девушки.

Я люблю смотреть со стороны – перед тем как подключиться. Какая ты с виду?

Зажав в кулаке напрягшийся член, Кибби с нетерпением ждал ответа. Время шло, а на экране ничего не менялось. И вдруг выскочило сообщение: модератор уведомлял его, что он забанен. Кибби похолодел, эрекция его разом увяла.

Оценки Элли Марлоу, как выяснилось, были не так уж далеки от истины. К ресторану «Меломан» пришлось вызывать всех: полицию, «скорую помощь» и даже пожарных. Рояль приземлился прямо на спину де Фретэ, припечатав совокупляющуюся парочку к стойке бара.

Алан де Фретэ скончался мгновенно. Спасатели поначалу решили, что Кей Баллантайн постигла та же участь, однако в ее выпростанной руке обнаружился нитевидный пульс: девушка была жива, хоть и пребывала без сознания. Жировой амортизатор, по-видимому, погасил силу удара.

Пожарные при помощи специальной пилы отрезали у инструмента ножки, а затем, усилиями полудюжины здоровенных мужиков, сняли рояль. Почти столько же человек потребовалось, чтобы убрать размозженный труп де Фретэ с тела Кей Баллантайн. Ее лицо было залито кровью, выплеснувшейся изо рта повара: тот при ударе начисто откусил себе язык. Когда покойника, чьи говяжьи глаза уже подернулись пленкой, начали тормошить, девушка под ним шевельнулась и забормотала. Один из санитаров заметил, что у нее на щеках выступил румянец: окоченевший член де Фретэ, ерзая туда-сюда, ее возбудил.

Пожарные цинично шутили, глядя на постанывающую девушку:

– Вот это мужик! Даже мертвый баб до оргазма доводит!

40

Выносливость

Сидя в спальне у окна, он глядел в мешанину тощих голых ветвей. На стволах деревьев лежали зеленые пятна мха вперемешку с бледными бликами рассвета. За деревьями громоздились пятиэтажные жилые корпуса, нежно-терракотовые от утреннего солнца.

Церковные часы пробили время – единственную привязку к реальности, без которой Дэнни Скиннер чувствовал себя осенним листком, болтающимся на холодном ветру. Почти всю ночь он провел у радиоприемника, нюхая кокаин из обнаруженной за кроватью заначки и холодея всякий раз, когда передавали местные новости. Девятичасовая сводка сообщила о несчастном случае в ресторане: два человека серьезно пострадали.

О том, чтобы идти на работу, не могло быть и речи. Скиннер еще какое-то время просидел в ступоре, а затем вскинулся, сходил в булочную и купил две газеты: «Дейли рекорд» и специальный утренний выпуск «Вечерних новостей». Заголовки наперебой кричали об ужасной смерти знаменитого телеведущего Алана де Фретэ. Скиннер не удивился, узнав, что на самом деле великого шеф-повара звали Алан Фрейзер и что родился он в поселке Гилмертон.

Я его убил. Убил собственного отца. Знатного повара и ловеласа. У нас даже было нечто общее: ненависть к Кибби. Моя мать его не любила, что неудивительно, – такого человека трудно любить. Теперь я понимаю: она не могла ему простить равнодушия. Для него она была всего лишь одной из дурочек: сама виновата, надо было предохраняться. Де Фретэ небось оприходовал ее в баре на стойке, как и бедную Кей.

Ко мне он, надо признать, отцовских чувств не выказывал. Ни тепла, ни участия, разве что легкое нездоровое любопытство, для удовлетворения которого хватило пары коротких встреч. Этот эгоист с самого начала знал, кто я такой, но ему было плевать…

Хотя…

Когда я получил повышение и мы сидели у него в ресторане, де Фретэ вышел с бутылкой шампанского… Может, он мной гордился?

Скиннер взял ручку и начал выводить свое имя:

Дэнни Фрейзер.

Газета сообщала, что Кей – точнее, некая безымянная девушка – находится в стабильном состоянии и жизнь ее вне опасности. Дождавшись, когда по радио назвали ее имя, Скиннер позвонил в больницу и представился женихом. Сердобольная сестра заверила его, что опасаться нечего, Кей в сознании, все обошлось.

Скиннеру надоело сидеть и читать, какого замечательного гражданина и человека он укокошил. Он стряхнул оцепенение и поехал в больницу, рассудив, что прошло уже достаточно времени и его визит не будет выглядеть подозрительно. В газетах не было ни слова о возможном злом умысле, но полиция, конечно, сообразит, что гайки сами собой не откручиваются. Хотя в этот раз, может, и открутились…

Войдя в палату, он вначале даже не узнал Кей. Она выглядела так, словно побывала в автомобильной аварии: под глазами синяки, лицо опухло, на переносице пластырь.

Де Фретэ, должно быть, ее боднул, когда рухнул рояль…

Она была очень рада его видеть. Да и у него от сердца отлегло: жива! С мучительным, тошнотворным чувством в груди он понял, что по-прежнему ее любит – и уже, наверное, не разлюбит никогда. Порочная любовь, осененная черным заклятием, но от этого ничуть не теряющая в силе. Скиннер собрался было во всем признаться, однако судьбе было угодно, чтобы Кей заговорила первой.

– Дэнни… Я так рада, что ты пришел.

– Я услышал по радио. Когда назвали твое имя, я думал, что с ума сойду… Хотел своими глазами убедиться, что ты в порядке. – Скиннер вздохнул: момент для откровений был упущен. – Что там произошло?

– На нас упал рояль… На меня и Алана… И он… А мне просто повезло. – Ее глаза наполнились слезами. – Я была такой дурой, Дэнни! Мы ведь… ну… Это во время секса случилось… – выдавила она. – Сама не знаю, о чем я думала!

– Ничего, ничего, – беззвучно шептал Скиннер, корчась от чугунного чувства вины.

У Кей была сломана переносица, треснули два ребра… И все – его рук дело. Он причинил боль человеку, которого любил…

Это ненависть виновата.

И алкоголь…

Чертовы повара!

Я проклял не только Кибби. Всех, кто ко мне приближается, пожирает демон ненависти. Надо положить этому конец. Бежать в Сан-Франциско к Дороти.

Скиннер просидел у кровати Кей, пока не пришла ее мать – элегантная и собранная, как всегда. Женщин такого сорта возраст не портит, подумал Скиннер. Она заметно удивилась, увидев его у изголовья дочери, да еще и трезвым.

Он извинился и ушел. Являться на работу смысла не было. Заглянув в ближайшее интернет-кафе, он отправил Дороти короткий мейл и поискал в Сети дешевые билеты до Сан-Франциско.

Бежать, бежать отсюда! Вся семейка Кибби – и Брайан, и Кэролайн, – все это дурное, черное… Я их всех рано или поздно убью… если не уберусь подальше из этого проклятого места, где человек зациклен на соседях и не думает о себе.

Довольно! Больше я никому не причиню вреда.

Скиннер думал о проклятии, которое отравило все вокруг. В памяти крутилось навязчивое клише: будь осторожен, когда чего-то желаешь. Интересно, можно ли задним числом снять наведенную порчу?

Просматривая «Вечерние новости», он наткнулся на интересную заметку. Речь шла о некой Мэри Маклинток, белой колдунье, ныне ушедшей на покой, а в молодости весьма активно подвизавшейся на ниве снятия порчи и сглаза.

Жила Мэри на задворках Транента, в комплексе для бедных. Скиннеру стоило немалых трудов добыть ее телефон. Узнав, сколько ему лет, колдунья сразу согласилась на встречу.

В квартире Мэри Маклинток стояла невыносимая духота. Скиннер уселся в предложенное кресло и с чувством спросил:

– Вы мне поможете?

– В чем твоя беда?

Скиннер рассказал, что, судя по всему, навел на одного человека порчу и теперь хотел бы выяснить, можно ли эту порчу снять.

– Все возможно, – отвечала колдунья, буравя его глазами. – Я помогу тебе, но прежде ты должен заплатить. Причем не деньгами. Деньги в моем возрасте уже не нужны. – Ее глаза утонули в морщинках. – А ты, я вижу, красавчик… Член – вот что мне нужно! Членом своим заплатишь!

Скиннер пристально посмотрел на нее и покачал головой. Его губы разъехались в ухмылке.

– Шутите?

– Дверь там. – Колдунья медленно подняла скрюченный палец.

Скиннер разглядывал ее, корчась, как от боли, и думая о Кэролайн, о своей мучительной и необъяснимой импотенции… Надув щеки, он шумно выдохнул и произнес:

– Согласен.

Мэри как будто слегка опешила. Поспешно поднявшись, она колыхнула грузными телесами и уковыляла в спальню, поманив Скиннера пальцем. Он криво ухмыльнулся и последовал за ней.

В спальне стоял полумрак, пахло плесенью. Помимо большой кровати с бронзовой спинкой, мебели практически не было.

– Снимай штаны, чего стоишь! – каркнула колдунья. – Покажи свой товар.

Скиннер начал раздеваться. Старуха тоже принялась стряхивать, сдирать, свинчивать и стягивать с себя всевозможные юбки, рюши и ватные жилетки. Обнажившись, она улеглась на кровать. По матрасу растеклись волны студенистой плоти. Без одежды ее тулово казалось меньше – и одновременно страшнее. Тухлая вонь поднялась из жировых складок, где в болотцах густого пота прели хлопья отмершей кожи.

– Щупловат, – отметила Мэри, когда Скиннер снял трусы «Кельвин Кляйн». – Я думала, покрупнее будет.

Вот бесстыжая ведьма!

– В следующий раз приду со страпоном, – буркнул он.

Мэри раздвинула ноги и, отвалив несколько слоев обвисшей кожи, откопала половые органы.

– У меня кремов для смазки нет, – сообщила она. – Соплями смажешь.

Скиннер приблизился к кровати. Костлявые пальцы Мэри удерживали на весу жировые пласты, из-под которых торчали неожиданно тощие бедра. Коленные кости, казалось, вот-вот прорвут пергаментную кожу. Лобок, как ни удивительно, был покрыт густыми черными кудряшками без намека на седину. Кожа вокруг влагалища гневно краснела – очевидно, из-за инфекции, – и вся промежность походила на мертвого инопланетного зародыша.

Скиннер с невольным трепетом подумал о бессчетных годах мучительного воздержания, прошелестевших над этой голодной вагиной под тиканье неугомонных биологических часов, и заглянул старухе в лицо. Мэри игриво подмигнула в ответ – словно бледная тень ушедшей молодости проступила сквозь дряхлые черты, сделав их еще гаже и гротескнее. Скиннер влез на кровать. Колени продавили ветхий матрас, потревожили разложенные под ведьмой памперсы. Поднялся поганый запах старого кала.

Скиннер мысленно порадовался кокаиновой блокаде: ноздри его онемели и почти не регистрировали вони. Он шумно потянул носом, сгоняя сопли в рот, и отхаркнул на ладонь зеленую слизь с белыми разводами. Густовато. Он добавил еще слюны и, едва удерживая рвоту, с размаху шмякнул приготовленный коктейль на старухин лобок.

– Втирай как следует! – скомандовала Мэри.

Скиннер принялся размазывать липкие сопли по половым губам, проникая пальцами все глубже и глубже. Откуда ни возьмись выпростался чудовищный рыхлый клитор размером с мальчиковый член. Ведьма захрипела от удовольствия. Скиннер продолжал массаж – и через несколько секунд услышал сдавленный приказ:

– Вставляй… вставляй же!

Он был настолько увлечен разжиганием старухина огня, что совсем позабыл о себе. А между тем член его вскочил и так напрягся, что аж звенел, невзирая на принятые давеча полграмма кокаина. На периферии сознания мелькнула очередная теория, объясняющая и оправдывающая пьянство: людям, чье либидо от природы гипертрофировано, приходится постоянно глушить похоть алкоголем, чтобы избегать ситуаций вроде этой… Намазав остатки соплей на головку члена, Скиннер трепетно и аккуратно вошел в ерзающую от нетерпения ведьму.

– Столько лет… уж, наверное, все заросло, – сипло бормотала Мэри, словно читая его мысли.

Скиннеру пришлось изрядно попотеть, чтобы добуриться до оргазма, погребенного под многолетними пластами жира.

Ни фига себе работка! Да за такое мне полагаются выигрышные номера лотереи плюс результаты скачек на два года вперед!

Пару раз ему казалось, что старуха вот-вот кончит, но момент ускользал, и Скиннера уже начал доставать мерзкий идиотизм ситуации. Стрелки стоящего на тумбочке будильника переползли с семи двадцати на семь сорок. Потные складки старческого живота шлепали его по бедрам, растертый пах горел, и на память упорно приходил знаменитый девиз литских ловеласов: выносливость.

Наконец Мэри длинно завыла, как волчица на луну, и судорожно впилась Скиннеру в задницу костлявыми пальцами.

Скиннер, так и не кончив, вызволил член и слез с кровати. Он поспешно собрал свою одежду и, держа ее на отлете, удалился в туалет, стараясь не глядеть на собственные гениталии, чтобы не сблевать. В тесной душевой кабинке на стене висел шнурок – аварийный вызов вахтера. Мыла в мыльнице не было; оно обнаружилось на полочке над ванной. Скиннер подумал, что Мэри принадлежала к тому поколению, что не признавало душа, а предпочитало раз в неделю забираться в ванну и вымачивать тело в собственных экскрементах. Вода была еле теплой. Под ногами вились цветные ленты вонючей гадости, танцуя вокруг сливного отверстия.

Скиннер вытерся, оделся и вышел в гостиную. Мэри не подавала признаков жизни: очевидно, ей требовалось время, чтобы навертеть на себя многочисленные тряпки. На секунду ему сделалось страшно – а вдруг он ее заёб до смерти? Вполне возможно, при его-то разрушительных талантах. Но вот из коридора донеслись скрипучие шаги; Мэри вошла в комнату и повалилась в кресло. Лицо колдуньи озарила широчайшая улыбка, сгладив морщины не хуже пластической операции.

– А теперь к делу, – сказала она. – В чем твоя беда?

Скиннеру было трудно и неловко посвящать постороннюю старуху в подробности невероятной истории, но только что пережитое совместное потрясение, как ни странно, облегчило его задачу.

Мэри слушала внимательно, ни разу не перебив. Выговорившись, Скиннер почувствовал себя легче, словно выстирал грязную душу.

Колдунья, по-видимому, уяснила суть дела.

– Намерения, сынок, – или желания, назови как хочешь, – дьявольски сильная вещь! Намерения превращаются в проклятия, в порчу… Ты действительно наложил проклятие на бедного юношу.

Скиннер воспринял эту новость как должное: лишь подтверждение того знания, с которым он жил уже много месяцев.

– Но откуда у меня такая власть? И почему именно Кибби? Мало ли кому я желал зла! И ничего, все живы-здоровы! – Скиннер ковырял заусенцы, думая о Басби.

Мэри медленно кивнула, и в воздухе сгустилась прохлада. Скиннер содрогнулся, впервые осознав, что от старухи и впрямь исходит мистическая сила.

– Дело либо в сути твоего желания, либо в человеке, на которого оно направлено. Что значит для тебя это проклятие? Что значит для тебя этот юноша?

Пустое…

Скиннер покачал головой и поднялся.

– Спасибо за науку, мамаша, – ответил он, истекая сарказмом. – Мне и в голову не приходило подумать об этих вопросах.

Мэри склонила голову набок и прокаркала:

– Чем больше в твоей жизни тумана, тем сильнее твоя злость, тем скорее ты причинишь людям вред.

– Кибби… – начал Скиннер.

И вдруг под сердцем у него ворохнулась темная правда, невыразимая в словах. Он понял, что знает разгадку, но никогда не сумеет вытащить ее на свет из полумрака подсознания.

Я помню… Помню того мужика, что всегда смотрел, как мы гоняли мяч в парке «Инверлит». Стоял в сторонке и смотрел. И никогда не приближался. Только однажды подошел и сказал: «Хороший удар, сынок». Он был…

– Я боюсь за тебя! – неожиданно воскликнула старуха. – Боюсь, с тобой беда случится…

Она рванулась и быстрым движением ухватила его за запястье.

У Скиннера екнуло в груди: колдунья обладала отличными рефлексами и звериной хваткой. Взяв себя в руки, он вырвался из костлявой клешни.

– Бояться надо не за меня. А за парня, которого я проклял.

– Боюсь за тебя… – повторила ведьма.

Скиннер фыркнул и вышел прочь. На душе у него было неспокойно, и мысль о стаканчике виски казалась весьма уместной.

41

Крушение поезда

Выпив полбутылки, он отважился на задачу, прежде непосильную: затащить свое массивное тулово по раздвижной лестнице на чердак. Атрофировавшиеся мышцы рук и ног горели, как раскаленные угли; алюминиевые ступеньки скрипели и визжали под гнетом жирной туши; сиплое дыхание клокотало в легких, заставляя сердце выплясывать дикий канкан. Был момент, когда он почувствовал дурноту и чуть не сверзился вниз. Наконец, преодолев последнюю ступеньку, Кибби оказался на старом добром чердаке, пьяный от виски и адреналина. Это было восхитительное чувство: словно прорвалась липкая мембрана, отделяющая душную темницу от большого и свежего мира. Кое-как отдышавшись, он нащупал выключатель. Неоновая колба проморгалась и озарила игрушечный город, опоясанный железной дорогой.

Инженерная красота и завершенность макета потрясли Кибби. Он стоял, затаив дыхание, заключенный в грузную, дурно работающую мясную машину собственного тела, – и любовался грандиозным и бесполезным творением.

Что это? Зачем? И это все, что я создал за свою гребаную жизнь? Единственный след, который останется после моей смерти! Чертова игрушка!

На работу я уже не устроюсь.

Девушки у меня никогда не будет. Никто меня не полюбит.

Дурацкая игрушка – все, что у меня есть.

Но этого мало!

– ЭТОГО МАЛО! – заорал он с надрывом.

Эхо заметалось по темным закоулкам чердака. Казалось, кричит не человек, а обожженная, измученная душа.

Холмы из папье-маше, которые смастерил отец; домики, которые построили они вместе; рельсы, любовно проложенные вокруг холмов; игрушечные поезда и вагоны – все это смотрело на него в пустой презрительной тишине.

– ХЛАМ! ПУСТАЯ ДРЯНЬ!

Раскинув руки, Кибби Годзиллой набежал на игрушечный город и принялся его крушить, корежить, рвать и топтать с исступленным остервенением, непонятно откуда черпая силы. Он давил картонные дома, как пустые скорлупки, превращал в лохмотья холмы из папье-маше, гнул и ломал рельсы, расшвыривал по чердаку вагоны и паровозики, беснуясь в лучших традициях голливудских монстров.

Кураж иссяк так же внезапно, как и вспенился. Кибби уронил руки, опустился на пол, в игрушечные руины, и тихо заплакал. Его остекленевший взгляд наткнулся на поруганный глянцевый локомотивчик, торчащий из обломков. У того была сломана ось. На боку блестела золотистая табличка: «ГОРОД НОТТИНГЕМ».

Знаменитый Ар-2383 Би-Ар класса «Принцесса». Кибби выудил его, прижал к груди и принялся баюкать, как раздавленного машиной младенца. Вокруг медленно кружились и оседали хлопья бумажных холмов.

Холмы, которые сделал отец…

Что я натворил?

Он вяло спустился с чердака, не замечая ходящих ходуном алюминиевых ступенек. На душе было голо и темно; хотелось лечь и умереть.

Так будет лучше для всех.

Но кое-кто должен умереть прежде меня.

Кэролайн Кибби и Дэнни Скиннер одновременно поняли: им выпала любовь того редкого и хрупкого вида, что допускает лишь узкое окошко для физического контакта – один раз, в самом начале, – и если его упустить, то второго шанса не будет.

Запах ее волос. Волшебные глаза орехового цвета. Нежная белая кожа… Все искажается, портится, стоит мне приблизиться… Я не могу с ней быть. Не могу с ней спать.

Но разве бывает любовь без секса?

Они шли по Конститьюшн-стрит, держась за руки и храня молчание. Обреченные любовники. Кэролайн достала помаду, повернула колпачок. Выскочил алый кончик. Скиннер тут же представил, как головка его члена вылезает из крайней плоти.

Если только…

Вся загвоздка была в проклятии, лежащем на ее брате. Только из-за Кибби у них ничего не получалось. Других вариантов не было. Скиннеру хотелось встряхнуть ее и закричать: «Я убиваю твоего брата! Потому что ненавижу его – за серость, за хитрость, за посредственность! За то, что он с легкостью достигает высот, о которых моя отягощенная демонами душа может только мечтать. Пока на твоем брате лежит проклятие, я не могу тебя касаться! Не могу с тобой спать!»

Что бы она на это ответила?

Кто они такие вообще? Заурядная семья: дочь-студентка, умная, амбициозная, жизнелюбивая; болезненный брат-ботаник, коллекционирующий игрушки; истеричная богобоязненная матушка… Что в них необычного? И отец – кем был их отец?

Скиннер попытался представить старшего Кибби, наложившего столь тяжелый отпечаток на жизни остальных членов семьи.

– Что случилось с вашим отцом?

Кэролайн резко остановилась; ее облил желтый свет уличного фонаря. В глазах девушки мелькнуло пугливое выражение, как в первую ночь, когда он попытался до нее дотронуться. Скиннер поспешил обосновать вопрос:

– Я просто подумал: ведь Брайан заболел сразу после его смерти? Может, и причина одна?

– Ох, это был ужас какой-то… Его органы просто начали гнить. Сами по себе. Очень странно, если учесть, что он был непьющим, как и Брайан.

Скиннер кивнул. После всего, что он передумал и пережил, эта мысль не казалась такой уж невероятной. Может, никакого проклятия не было? Может, весь род Кибби по мужской линии страдает редким генетическим расстройством? Почему он возомнил, будто обладает властью наводить на людей порчу? Что, если все его страхи – результат гордыни и больного воображения?

Определенно, надо отсюда бежать! Он их всех погубит, как погубил собственного отца… Правда, Алану де Фретэ смерть пошла на пользу: продажи его «Альковных секретов» били все рекорды, книга с большим отрывом лидировала в списке бестселлеров. Все крупные газеты – «Воскресная Шотландия», «Герольд», «Воскресная почта», «Наблюдатель» и «Таймс» – поместили о нем материал на два разворота. Стивен Джардин снял документальный фильм о жизни «величайшего кулинарного гения Шотландии», содержащий, в частности, интервью с неким умником, согласно заявлениям которого покойный повар научил нас новому взгляду на пищу в разрезе современного социально-культурного дискурса. В финале фильма де Фретэ объявлялся «крестным отцом кулинарного поколения», не больше и не меньше.

Он просто жопа, думал Скиннер, вспоминая старый анекдот.

Кто назвал повара жопой?

Кто назвал жопу поваром?

Впереди виднелась река Лит. В черной воде танцевали отражения прибрежных огней. Здесь располагался известный рыбный ресторан «У Шкипера», куда Скиннер пригласил семейство Кибби в знак благодарности за давешнее гостеприимство. Джойс была, конечно, польщена, но опасалась за Брайана: как-то он отреагирует? Вопреки ее опасениям тот принял новость спокойно, хотя и без энтузиазма.

– Надеюсь, вам будет весело.

– Брайан! Ты ведь тоже приглашен! – вскричала Джойс.

– Посмотрим… Может, и приду, – вяло отвечал Кибби.

Спорить ему не хотелось: учиненный на чердаке разгром отнял остатки боевого задора. В глубине души, однако, он даже мысли не допускал, что пропустит столь важное мероприятие и позволит Скиннеру вести пропаганду в одни ворота.

Их надо защищать от этого мерзавца!

Скиннер и Кэролайн пересекли булыжную мостовую и вышли на набережную. В куче мусора за рестораном копошилось что-то живое. Чайка. Скиннер вздрогнул, заметив, что птица вся в крови – от головы до хвоста.

– Посмотри на нее… бедняжка!

– Подумаешь, чайка! – фыркнула Кэролайн.

– Да нет же, она ранена! Наверное, коты потрепали… – Скиннер шагнул к птице и протянул руку. – Ну чего ты? Не бойся…

Чайка скрипуче крикнула, расправила крылья и улетела прочь.

– Это не кровь, Дэнни! Это томатный соус. Она в мусоре копалась, вот и измазалась.

– Ну да… – Скиннер отвернулся, чтобы Кэролайн не увидела его слез: ему вдруг сделалось нестерпимо жаль одинокой чайки.

Джойс поджидала их на улице, у дверей ресторана. Войти внутрь у нее не хватало смелости.

– Привет, мам! – Кэролайн клюнула ее в щеку. – А что Брайан?

– Я его сегодня не видела. Он с утра в город ушел. Сказал, что придет позже.

– А вот и мы… – процедил Скиннер, глядя поверх плеча Джойс.

Женщины дружно обернулись. Из вечернего тумана на набережную выдвинулась бесформенная фигура, перемещаясь медленно и текуче, – не человек, а сгусток ожившего мрака.

– Отлично, все в сборе! – воскликнул Скиннер с нервной улыбкой.

– А как же! – в тон ему ответил Кибби, царапнув колючим взглядом.

Скиннер забежал вперед и размашисто распахнул двери перед Джойс и Кэролайн:

– Прошу!

Женщины вошли, а Кибби на пороге задержался. Скиннер картинно склонил голову:

– После вас!

– Заходи уже… – буркнул Кибби.

– Позвольте, я настаиваю! Только после вас! – Скиннер склонился еще ниже.

Кибби фыркнул и вошел: он основательно продрог на холодном ветру.

Сдав одежду в гардероб, они первым делом прошли к бару и заказали напитки. Кибби под одобрительные взгляды Джойс угрюмо спросил томатного сока.

– Привет, Чарли! – Скиннер хлопнул по плечу подошедшего шеф-повара.

Они обменялись парой любезных фраз.

– Ты, должно быть, всех поваров в городе знаешь, – восхищенно шепнула Джойс, когда Чарли удалился.

– Увы, не всех! – ответил Скиннер с неподдельной горечью.

Джойс обратилась к сыну, не сводившему остекленелого взгляда с батареи бутылок:

– Ты, Брайан, пока в департаменте работал, наверное, тоже со знаменитыми поварами познакомился.

– Не при моей должности, – сухо ответил Кибби.

Метрдотель проводил их к столу. Джойс предложила заказать вина. Скиннер вначале засомневался, потом смерил Кибби взглядом и сказал:

– Я, вообще-то, в последнее время почти не пью. Но один бокал, думаю, не повредит. Как говорится, ужин без вина что день без солнышка!

Кибби вопросительно посмотрел на мать. Та скривила губу. Вздохнув, он наполнил бокал минералкой. Скиннер едва заметно ухмыльнулся.

Как был маменькин сынок, так и остался.

Покосившись на телевизор, полыхающий репортажем о боевых действиях в Ираке, он предложил тост:

– А buon vino non bisogna fasca.

Кибби не знали итальянского, а если бы и знали, то вряд ли поняли бы, что Скиннер цитирует популяризированную Шекспиром поговорку: «Хорошему вину не нужен плющ», а если бы и поняли, то наверняка не обратили бы внимания на тот факт, что в английском языке фамилия американского президента и плющ, знак староанглийских виноторговцев, – это одно слово. Для Джойс, впрочем, было довольно внушительного звучания: она с готовностью подняла бокал. Поданное угощение ее буквально потрясло. Она и не догадывалась, что морского окуня можно готовить таким образом. Кэролайн последовала примеру Скиннера (что не укрылось от внимания саркастически хмыкнувшего Кибби) и заказала солнечника. Сам Кибби остановился на камбале. Мероприятие было задумано как подарок Джойс, которая почти никогда не выходила из дому после захода солнца.

– Рыба такая свежая! – наивно удивлялась она. – И у тебя тоже, Дэнни?

– Свежая?! Да у нее в ушах еще звучали отголоски панихиды, а я ее уже лимонным соком поливал!

Все рассмеялись, за исключением Кибби. Впрочем, Джойс радовалась уже тому, что он держался корректно и не выказывал явной враждебности.

– А ты умеешь готовить, Дэнни? – поинтересовалась она.

– Знаете, Джойс, я, по сути, бесстыжий плагиатор. Заимствую рецепты из телевизионных передач, из кулинарных книг: Родс, Рэмси, Хэрриотт, Смит, Нарин, Оливер, Флойд, Лоусон, Уоррэл-Томпсон… Главное, чтобы продукты на рынке были.

– А что ж де Фретэ не назвал? – с черной усмешкой спросил Кибби.

У Скиннера зачастило сердце и одеревенела спина.

– Или не помнишь? – продолжал Кибби тем же тоном. – Того, чья кухня хуже помойки. Твои слова, между прочим.

Какого хера…

– Такая ужасная история! – воскликнула Джойс. – Человек, можно сказать, находился в зените славы.

Де Фретэ…

– А мне он показался извращенцем каким-то, – буркнула Кэролайн.

Мой папаша… которого я своими руками…

Джойс надула щеки:

– Кэролайн, как ты можешь! О покойниках плохо не говорят.

…сексуальный маньяк… эксплуататор…

– Ну так что, Дэнни? – не унимался Кибби.

Кей… Она была такой умницей, красавицей… Хотела танцевать, только и всего. Хотела быть хорошей танцовщицей. Какого хрена мне было надо?! Что не устраивало?! Мог бы ее поддержать, проявить участие…

Скиннер представил бывшую невесту – в бинтах, на больничной койке…

– Все это очень грустно, – сказал он тихим голосом, вспоминая, как де Фретэ дрыгал задницей, разложив Кей на стойке бара. – Я критиковал его за грязь на кухне, это не секрет. Да и ты тоже, Брайан. К несчастью, начальство нас с тобой не поддержало. Ты помнишь, как я сражался против старых прогнивших процедур, благодаря которым санинспекторы заводили внеслужебные отношения с де Фретэ и ему подобными. – Скиннер сделал паузу, чтобы полюбоваться гневным румянцем на щеках Кибби. – Но меня оплевали и осмеяли… Как человек, однако, я преклоняюсь перед кулинарным талантом де Фретэ. Он был чертовски хорошим поваром. Поэтому ты прав, я прошу прощения и с радостью добавляю его к списку кулинарных авторитетов, чьими рецептами я с потрясающим бесстыдством пользуюсь у себя на кухне.

Кибби потупил взор, не зная, что сказать. Скиннер повернулся к Джойс:

– Увы, мой плагиат редко бывает успешен. Я, конечно, стараюсь, но до вас мне далеко.

Джойс прижала руки к груди и захлопала ресницами, как семиклассница:

– Дэнни, ты так добр… Но я, право… вовсе не такая уж…

– У тебя суп хорошо получается! – чуть не со злостью воскликнул Кибби.

– Зато с мясом явный перебор, – добавила Кэролайн, ехидно улыбаясь.

– Тоже мне вегетарианка! – удачно парировала Джойс, указав на остатки рыбы в тарелке дочери.

Кэролайн заерзала на стуле.

– Не волнуйтесь, Джойс, я ее от этих глупостей живо отучу!

Скиннер со смехом увернулся от кулачка Кэролайн, и оба они в который раз удивились, как легко давалась им роль счастливых любовников, несмотря на роковое отсутствие интимной близости.

Милая, милая блондинка… На лобке волосы, наверное, тоже светлые – нежная курчавая травка… Дорого бы я дал, чтобы там пастись, как молочный ягненок на весеннем лугу… Но мне никогда, никогда не узнать ее, как я узнал потную тушу старой Мэри.

– Отучит он меня! – возмущалась Кэролайн. – Размечтался!

Брайан Кибби сверлил сестру бешеным взглядом; та даже не смотрела в его сторону.

Он тобою управляет, подмял твою волю!

Джойс пребывала на вершине блаженства, чему немало способствовала расторопность Скиннера, исправно подливавшего ей вина.

– Дэнни, – спросила она с чувством, – ты посещаешь церковь?

– С религиозным фанатизмом, мадам! – Скиннер выпучил глаза и вскинул подбородок.

Кэролайн рассмеялась, Джойс тоже выдавила виноватую улыбку. Только Кибби сохранил каменное лицо.

– Увы, Джойс. – Скиннер перешел на серьезный тон. – В церковь я, признаюсь, не хожу. Зато вы, я слышал, посещаете ее регулярно.

– О да! Меня только это и спасло, когда бедный Кит… – Она помедлила, смахнула непрошеную слезу. Потом поглядела на сына. – Ну и конечно, когда их высочество изволили болеть.

Кибби при этих словах ощутил знакомое злое волнение, словно ему опять сделалось тринадцать лет. Залпом прикончив минералку, он схватил недопитую бутылку и опростал ее себе в бокал.

– Один глоток не повредит, – упрямо процедил он в ответ на встревоженный взгляд матери. – Правда, Дэнни? Как там говорится? Если нельзя, но очень хочется…

Скиннер шутливо поднял руки:

– Нет уж, меня не впутывайте.

Одним глотком, разумеется, дело не ограничилось, ибо на стол тихой сапой уже проникла вторая бутылка. От вина Кибби осмелел.

– Скажи-ка, Дэнни, – начал он, сверкая глазами, – вот люди критикуют полицию, говорят про нее всякие гадости. Но это лишь до тех пор, пока их самих не ограбят. Или не побьют.

Скиннер молча пожал плечами.

Куда он клонит?

– Я это к тому, что тебя, помнится, тоже отметелили. На стадионе после матча. А было бы здорово, если бы полиция вмешалась!

– Да уж… Кое-кому точно было бы лучше, – ухмыльнулся Скиннер.

– Полиция? – встрепенулась слегка окосевшая Джойс. – При чем здесь полиция?

– «Гуляем по луне»[20], Джойс? – Скиннер подмигнул.

Джойс послушно улыбнулась, хотя за творчеством Стинга не следила и понятия не имела, о чем идет речь.

Еще несколько бутылок спустя всем стало ясно, что Джойс Кибби проводит время просто отлично.

– Должна вам п-признаться… ик… у меня к-кружится голова!

Она блаженно улыбалась, радуясь, что Брайан и Дэнни наконец-то помирились и мирно сидят за одним столом. Потом комната начала вращаться, и ей стало не до смеха.

– О боже…

– Ma, ты в порядке? – весело спросила Кэролайн. Она тоже была довольна вечером: мать в кои-то веки напилась, Дэнни с братом не подрались, чего еще желать? Поднявшись, она объявила: – Все, ее пора везти домой.

– И то правда, засиделись. – Скиннер тоже встал и спросил счет.

Кибби махом прикончил двойной бренди и заказал следующий.

– Ночь только начинается, Дэнни, – сказал он со смутной угрозой. – Куда ты торопишься? Или уже сломался?

Скиннер посмотрел на него с интересом. Со стороны можно было подумать, что ничего страшного не происходит, обычная полупьяная бравада двух бывших сослуживцев. Но глаза Кибби светились тусклым волчьим огнем – и долгая ночь действительно только начиналась.

Днем он весел – смеется, поет…

– Вы оставайтесь, если хотите, – сказала Кэролайн, пытаясь вытащить из-за стола лопочущую мать.

Скиннер пришел ей на помощь: взяв Джойс под локоток, повлек ее к гардеробу, мягко выговаривая за неразумное поведение. Воспользовавшись моментом, Кибби отозвал сестру в сторону. Она вздохнула и приготовилась выслушать очередную гадость в адрес Дэнни. Кибби печально повел глазами и убито прошептал:

– Я ее распистонил, Кэр… Железную дорогу. Разломал на кусочки. И рельсы, и холмы, которые мы с отцом… Не знаю, что на меня нашло.

Кэролайн увидела его зрачки, налитые чудовищной болью.

– Ох, Брайан… Ну ничего, ты еще починишь…

– Некоторые вещи починить нельзя! – уныло воскликнул Кибби. – Если уж сломал, то все.

При этих словах Скиннер, помогавший Джойс найти рукава, посмотрел на Кибби с нехорошим вниманием.

Кэролайн почувствовала, что воздух загустел от напряжения. Она неуверенно попрощалась со Скиннером. Тот в ответ рассеянно кивнул: его мысли были заняты словами Кибби, который, судя по всему, догадывался о проклятии.

Он что-то знает. И намеревается нас обоих убить своим пьянством.

Подавив панику, Дэнни Скиннер с улыбкой принял предложение Кибби переместиться в соседний бар. А что ему еще оставалось? В груди ходили вихри самых разных эмоций, но главенствовала одна: безумцу надо показать, что его поведение гибельно для них обоих.

Два странных собутыльника, отделавшись от женщин, нырнули в ближайший бар и расположились за стойкой. Скиннер со смесью тревоги и восхищения наблюдал за Кибби: тот усаживался на высокий табурет с решимостью гладиатора, идущего в последний бой.

– Брай, послушай… Это же глупо. Пьянство ни к чему хорошему не приведет. Уж я-то знаю.

– Я тебя не заставляю, Скиннер! Не хочешь – не пей. А я выпью с удовольствием. – Кибби кивнул бармену.

– Брай, послушай…

Но перед его оппонентом уже стояла кружка пива и стопка виски, и Скиннер из соображений самообороны вынужден был продублировать заказ.

Ну ладно, поехали. На сколько его хватит? Пара-тройка таких пьянок – и капут, опять в больницу угодит. И тогда я ему объясню, что это гонка без победителя.

– Ты меня не перепьешь, Брайан, – заявил Скиннер, опрокидывая стопку. – Пустая затея.

– Зато уж попытаюсь от души, – злобно ответил Кибби. – Даже не сомневайся! И кстати, можешь оставить свою лощеную любезность, раз уж мы одни.

Фыркнув, Кибби поднес к потрескавшимся губам бокал абсента, возникший у него в руке словно по волшебству.

Давай, проклятый Скиннер! Покажи, на что ты способен! Абсент, виски, пиво, водка-джин, гребаные амфетамины – что хочешь! Давай, злобный выворотень, исчадие Сатаны!

Помоги мне, Господи!

Помоги мне!

Скиннер смерил Кибби долгим изучающим взглядом: перед ним сидел практически незнакомый человек… Ну и хер с ним! Внешность могла измениться, однако, по сути, это был прежний Кибби, профессиональный неудачник, которому протянули руку дружбы, а он зашипел и спрятался в свою вонючую раковину.

– Что ж, я готов! – с усмешкой сказал Скиннер. – И запомни: в каких бы кознях ты меня ни подозревал, это все ерунда по сравнению с тем, чего ты заслуживаешь.

Подняв пивную кружку, он энергично отхлебнул.

Парадокс заключался в том, что, произнося обидную тираду, Скиннер вдруг понял: он не чувствует к Кибби былой ненависти.

А ведь парень изменился. Раньше был трусливый, прилежный, хитрый, мерзкий, склизкий жополиз, а теперь превратился в злобного, мстительного, саркастичного и даже где-то симпати… А, черт! Нахуй мне это нужно!

В жопу…

К черту Кибби, у меня рейс в Америку.

42

Дневник

Вылезаем из такси, заходим в дом. Маму совсем развезло. Я усаживаю ее на диван перед телевизором. Никогда еще не видела ее в таком состоянии: лопочет что-то об отце, каким он был замечательным, потом переходит на Дэнни: мол, умный и добрый парень, и слава богу, они с Брайаном помирились, и все такое.

Сомневаюсь, что они помирились. Не следовало оставлять их вдвоем. Что-то там нечисто… Но что я могла сделать? Они настаивали, а мне надо было везти домой мать.

Она снова съехала на отца: клянется, что любила его больше жизни. И вдруг смотрит на меня чуть ли не со злобой.

– Конечно, ты всегда была его любимицей! Обычное дело, отцы и дочери, матери и сыновья… – Она кашляет, шмыгает носом, в глазах горит фанатичный огонь. – Но я тоже тебя люблю, Кэролайн! Так сильно, так крепко люблю! Ты ведь знаешь это! Ну скажи!

– Конечно, мам…

Она с трудом встает и обнимает меня – на удивление крепко, словно цепляясь за последнюю соломинку.

– Девочка моя… малышка моя… худышка моя…

В горле у нее стоят слезы, плечи трясутся от рыданий. Я глажу крашеные кудряшки, замечаю обильную седину на висках.

В ее яростных объятиях можно задохнуться. Я отстраняюсь и осторожно шепчу ей на ухо:

– Мам, я пойду наверх, ладно? Надо кое-что проверить. – Заметив ее ошалевший взгляд, я поспешно добавляю: – Для Брайана, он просил.

Это ее успокаивает. Отпустив меня, она задумчиво произносит:

– Брайан, Брайан…

Поднимаясь наверх, я слышу, как мать бормочет молитву.

Опустив алюминиевую лестницу, я начинаю взбираться по ступенькам. Старые болты дребезжат, словно вот-вот сломаются. Оказавшись на чердаке, я с облегчением перевожу дух.

Зажигаю свет – и вижу, что Брайан не соврал. Он действительно распистонил свой город. Можно подумать, что тут граната взорвалась. Не знаю, удастся ли его починить… Вообще-то, я верю, что любую рукотворную вещь можно починить. Но тут слишком много работы, Брайан один вряд ли справится. Я, наверное, могла бы помочь… Нет, глупости. Я же в этом ничего не понимаю.

Копаюсь в обломках, пытаюсь найти знаменитые холмы из папье-маше, которые сделал отец. Помнится, я тоже участвовала: мочила бумагу в оранжевом тазике, что стоял под раковиной. Значит, и мой вклад есть. Надо же – почти забыла… А ведь, если подумать, мы все вместе строили этот город. Сколько мне было лет? Совсем малявка… Однако тоже старалась помочь, вертелась под ногами. Когда, в какой момент я начала редактировать память, выстригать из нее светлые картины? Где та роковая точка, после которой совместные семейные проекты сделались чем-то глупым и постыдным?

Я пытаюсь соединить разодранные половинки бумажного холма. Что-то тяжелое выскальзывает и падает на пол. Деревянный каркас?.. Нет, наклонившись, я вижу толстую тетрадь. Разлинованная бумага, мелкий убористый почерк. Это рука отца. К обложке приклеена записка.

Настанет день, когда эту тетрадь обнаружат. Моя жена и дети узнают правду, с которой я жил все эти годы. Джойс, Кэролайн, Брайан! Пожалуйста, не забывайте две вещи. Во-первых, до того, как вы вошли в мою жизнь, я был совсем, совсем другим человеком. Во-вторых, где бы я сейчас ни находился, моя любовь всегда с вами.

Да благословит вас Бог.

Я листаю исписанные страницы. Руки так трясутся, что приходится положить тетрадь на пол. Первый же абзац заставляет меня похолодеть.

Не могу поверить. Он ничего не сказал! Все по-прежнему думают, что произошел несчастный случай. Но мы-то знаем, как все было. Да и она тоже догадывается.

Я ничего не мог с собой поделать, злоба и алкоголь помутили рассудок… Ладно, главное – все подробно записать.

Меня зовут Кит Кибби. Я алкоголик. Не знаю, когда это началось. По-моему, я пил всегда, сколько себя помню. И все мои друзья пили. И вся семья. Мой отец был моряком, ходил на торговом судне. Теперь я понимаю, что профессия моряка идеальна для алкоголика. В открытом море особо не попьянствуешь: ни соблазнов, ни возможностей. Зато на берегу отрываешься на всю катушку. Всякий раз, возвращаясь из плавания, отец погружался в беспрерывный запой. Могу по пальцам пересчитать дни, когда он бывал трезв.

Воспитывала меня главным образом мать. Был еще младший братишка, но он умер младенцем. Помню, я пришел из школы, а мать и тетя Джиллиан сидят и плачут над пустой колыбелью. Синдром внезапной детской смерти – так вроде называется. Соседи говорят, что моих родителей после этого как подменили. Отец вообще перестал просыхать.

Я подрос, начал шляться по улицам с местной шпаной. Наша банда всю округу в страхе держала. Некоторые парни действительно были крутыми, другие просто делали вид. Мы называли себя «бунтари из Толкросса», гордились своим районом. Дрались с другими бандами. Ну и пили, разумеется. Тут мне равных не было.

В шестнадцать лет я окончил школу. Чиновник из отдела по работе с подростками выписал мне карточку, с которой я пошел в железнодорожное депо и устроился учеником повара в столовую. Потом меня послали в Телфодский колледж, и я получил кулинарный диплом.

Я никогда не любил готовить. Ни способностей, ни желания торчать у плиты в жаркой кухне. Работал в вагонах-ресторанах на трассе Эдинбург – Лондон. Мечтал стать машинистом, сидеть в кабине, смотреть вперед, а не толкаться в узком душном закутке, разогревая полуфабрикаты для командированных. Как и большинство выпускников моей школы, я получил по части карьеры дурной совет.

Затем к власти пришли тори во главе с Тэтчер, и всё покатилось под откос. Я вступил в профсоюз и начал интересоваться политикой. У меня, как тогда говорили, пробудилось гражданское сознание. Ходил на митинги, на демонстрации, стоял в пикетах. Изучал историю. Увлекся социализмом, потому что он сулил рабочему классу светлую жизнь.

Впрочем, коммунистические сказки скоро потеряли очарование; я понял, что систему невозможно победить. Подкинь беднякам лишнюю горсть объедков с богатого стола – и они сразу позабудут о революциях и примутся рвать друг другу горло! Пришлось смириться с мыслью, что мир никогда не станет таким, как мне мечталось: добрым и справедливым. Как следствие, я начал пить еще отчаяннее. По крайней мере, так мне казалось. На самом деле, по-видимому, это был лишь предлог.

Мне требовались оправдания, потому что я не хотел стать похожим на отца. Выпив, он делался буен, избивал мать. Я ее защищал, дрался с ним – по-настоящему, без дураков. Он был крепким, жестоким мужиком, и мне тоже пришлось ожесточиться, чтобы биться с ним на равных. Помню, в результате одной из таких драк мы оба угодили в больницу. Мать несколько раз бросала отца, но всегда возвращалась.

Недостаток родительской любви я компенсировал музыкой. Помимо политики, это была моя главная страсть, особенно панк-рок. Когда стали появляться первые группы, я сразу понял: это мое. К микрофону выходили простые парни из рабочих кварталов, такие как я и мои друзья, а не изнеженные и недостижимые суперзвезды из роскошных особняков. В Эдинбурге возникло множество групп: Valves, Rezillos, Scars, Skids, Old Boys, Matt Vinyl & the Decorators.

Характерно, что средства массовой информации всегда рисовали панк-рокеров этакими громилами и шпаной, тогда как для меня, наоборот, концерты сделались светлой отдушиной, альтернативой бездарному уличному бандитизму, которым в те годы печально славился Эдинбург. На одном из концертов Clash я встретился с девушкой, которую полюбил. Ее звали Беверли. Она была беззаветно предана панк-року, носила в носу здоровенную булавку и красила волосы в зеленый цвет. Отчаянная девчонка, хотя и с мягкой душой. В любой тусовке она сразу становилась центром внимания: яркое пятно, исключение из правила. Панкерши, по правде говоря, красотой не отличались. Поэтому, наверное, я вел себя как хамелеон. По пятницам зажигал с панками, а по субботам превращался в пай-мальчика и отправлялся на добропорядочные дискотеки в «Бастерс» или «Аннабел», где было проще снимать симпатичных девчонок.

Но такие, как она, мне не попадались – ни до, ни после.

Беверли ненавидела меня за двуличие, называла пустышкой. Она работала официанткой в таверне «Архангел», была местной достопримечательностью из-за зеленых волос. В таверне ошивалась богемная публика, которую я терпеть не мог: она казалась мне слишком претенциозной.

Все это, однако, не имело значения, ибо впервые в жизни я был по-настоящему влюблен.

Беверли водилась с поварами из таверны. Эти парни смотрели на меня свысока: подумаешь, кулинар из вагона-ресторана!.. Одного из них, Алана де Фретэ, я знал еще по колледжу, только его тогда звали не де Фретэ.

К моему пьянству, из-за которого я постоянно попадал в неприятности, прибавился взрывной темперамент Беверли, и получилась весьма гремучая смесь. Она гуляла сама по себе, параллельно продолжала спать еще с одним парнишкой – тоже, кстати, поваром, из гостиничного ресторана. Я не был с ним знаком, но прекрасно знал об их связи. Профессиональный мир тесен, тайное быстро становится явным.

Беверли забеременела сразу после того, как мы начали встречаться. Я не знал, чей это ребенок – мой или его. Мой соперник в свободное время барабанил в Old Boys. Ненавидел я его люто, хоть и за глаза. Еще бы не ненавидеть: он работал в более крутом месте, был истинным панком, играл в ансамбле, а главное – моя Беверли, без которой я себе жизни не мыслил, любила его сильнее, чем меня.

И вот роковой нарыв прорвался. Я в тот вечер крепко поддал, накрутил в себе злобу – и совершил самый идиотский поступок в своей жизни. Пришел к нему в ресторан, чтобы поговорить, как мужчина с мужчиной. Кошмарная получилась сцена. На кухне, кроме нас, никого не было. Я хрипло орал, брызжа слюной. Он сперва посмеивался, а потом показал мне два растопыренных пальца и сказал: «Вали отсюда, козел!» У меня аж в глазах покраснело. Сейчас я думаю – парнишка, конечно, был прав: приходит какой-то алкаш, начинает оскорблять. Что ему оставалось? Но тогда мною двигала пьяная ревность.

Не успел он отвернуться, как я подбежал, схватил его за волосы и макнул головой в кастрюлю – суповую, как мне спьяну показалось. На самом деле в кастрюле был кипящий жир. Он завизжал… Никогда не забуду этого визга. Я тоже закричал: раскаленный жир обжег мне руки. Кастрюля перевернулась; я выбежал из кухни не оглядываясь. Мне навстречу метнулся портье – я пробормотал что-то про несчастный случай.

Имя бедного парнишки я узнал лишь потом: Донни Александер.

На следующее утро я проснулся – и сперва не поверил, что все случилось наяву. Впрочем, обожженные руки быстро меня убедили. Донни, как выяснилось, пострадал очень серьезно: у него было начисто сожжено лицо. В силу неясных причин он не стал меня закладывать, списал все на несчастный случай. Я, конечно, не мог явиться в больницу со своими ожогами. Боль была кошмарной. Я мучился несколько недель. Представляю, каково было бедному Донни.

Он крепко держал язык за зубами, но Беверли сама обо всем догадалась. Это было нетрудно. Она перестала со мной разговаривать, избегала встреч, хотя ребенок должен был вот-вот родиться. Предупредила, что сдаст меня в полицию, если я хоть раз попадусь ей на глаза. В реальности угрозы я не сомневался: характер у нее был железный. Я любил ее больше жизни – а она выбрала Донни. И это справедливо. Я был пьющим человеком, а от пьющих людей рано или поздно устаешь. К тому же с Донни у нее был долгий роман, еще до меня. А я… так, мелкий эпизод. Иногда мне кажется, что она меня использовала, чтобы досадить Донни. Я же ради нее был готов на все…

А потом родился мальчик. Я знал: это мой сын. Просто знал, и все.

Но самое страшное было впереди: некоторое время спустя я услышал о смерти Донни. Выйдя из больницы, он уволился, уехал в Ньюкасл, стал работать в небольшой гостинице… И вдруг покончил с собой. Прямо у себя в комнате. И все это по моей вине. Как ни крути, я практически убил человека.

Мне очень важно все записать – без утайки, как на духу.

Я обратился в общество анонимных алкоголиков, ушел в глухую завязку, начал посещать церковь. Религия меня никогда не привлекала, скорее отталкивала. Я и до сих пор, сказать по правде, отношусь к вере скептически. Однако тогда именно церковь дала мне силы не сорваться. Я забросил политику, хотя продолжал заниматься профсоюзными делами. Старые собутыльники отстали сами собой. Пройдя переквалификацию, я сделался сперва сигнальщиком, потом машинистом. Работа мне очень нравилась: одиночество, размеренность, невыразимо красивые горные ландшафты, от которых никогда не устаешь…

В церкви я познакомился с Джойс – и начал новую жизнь. У меня двое замечательных детей. Все эти годы я практически не пил, если не считать двух или трех срывов, когда во мне просыпался старый зверь: желчный, злобный и занудный.

Мое сердце страшно болело о сынишке, которого растила Беверли, но умом я понимал, что им без меня лучше. Она открыла собственное дело, парикмахерскую, и даже, по-моему, преуспевала. Однажды я осмелился и пришел к ней на работу, чтобы поговорить о сыне. Она была непреклонна: у них с Дэниэлом все хорошо, а меня они знать не хотят.

Я, конечно, не настаивал, оставил их в покое. Лишь пару раз пришел украдкой посмотреть, как Дэнни гоняет в футбол, но радости не получил: больно было видеть, как другие отцы возятся со своими сыновьями. Помню, однажды он забил решающий гол; Беверли рядом не было, и я отважился: подошел и сказал: «Хороший удар, сынок!» Дэнни поднял глаза – у меня перехватило горло, подступили слезы… Я резко повернулся и ушел. Эти слова были единственными, что я сказал своему сыну, хотя в голове постоянно вертелись долгие монологи. Но в конце концов, я должен был думать о другом, ведь росли Брайан и Кэролайн. Новая семья нуждалась в моей заботе.

Я рассказал Джойс обо всем. Зря, наверное. Говорят, что правда освобождает, но это, по-моему, эгоистичная чушь. Того, кто откровенничает, она, может, и освобождает, а тем, кто слушает, практически всегда приходится страдать. После моей исповеди у Джойс случился нервный приступ. В ее глазах навсегда остался мутный осадок.

И вот я делаю то же самое. Выплескиваю на бумагу черные тайны, чтобы снять тяжесть с души, хотя знаю, что моим близким будет больно читать эти записи. Если промолчать, если замуровать в груди тлеющие факты, то придется пить, чтобы затушить жжение, а этого я допустить не могу. Остается одно: писать и надеяться, что, обнаружив мой дневник, вы будете готовы понять и простить меня… Добавлю только, что бывают такие ошибки, расплачиваться за которые приходится всю жизнь – и тебе, и твоим близким.

Брайан и Кэролайн, наверное, вы первые прочтете этот дневник. Дэнни, если и ты читаешь, что не исключено, – знай, я вспоминал о тебе каждый божий день. Искренне надеюсь, что мое отсутствие не сыграло в твоей судьбе роковой роли.

Джойс, я люблю тебя больше жизни. Не хватит и миллиона лет, чтобы искупить ту боль, что я тебе причинил.

Молюсь, чтобы у вас хватило мудрости и милосердия простить мою глупость и слабость.

Благослови вас Бог.

43

Лит зовет

Дождь усилился. Водяные потоки яростно лупили в стекло. Кэролайн призраком просочилась в гостиную, озаренную тусклым сиянием телевизора. В кресле бесформенной кучей громоздилась мать.

По большой фотографии на каминной полке гуляли сиреневые блики. Черно-белый снимок отца в молодости. Кэролайн подошла и стала его разглядывать, регистрируя детали, которых раньше не замечала: глубинный маниакальный огонь в глазах, нетерпеливый изгиб тонких губ… Уже не прежний добропорядочный, спокойный, богопослушный семьянин, сидящий вечерами в кресле, а человек, изо дня в день сражающийся с темными и сильными страстями.

Она села в кресло напротив матери, прижимая к груди черную тетрадку, такую простенькую на вид и такую тяжелую по содержанию.

– Мам! Каким был папа, когда вы познакомились?

Джойс встрепенулась, оторвавшись от анестезирующей капельницы телеэкрана. Ее опьянение сошло на убыль, оставив в душе усталую муть, в которой плавали горькие мысли. Ей казалось, что своим пьянством она предала память Кита. А тут еще в голосе дочери звенело что-то угрожающее…

– Я не знаю, о чем ты… Он был твоим отцом, он просто…

– Нет! Он алкоголиком был! У него ребенок был от другой женщины! – Вскочив, Кэролайн швырнула тетрадь к ногам матери.

Какое-то время Джойс молча переводила налитые паникой глаза с дочери на страшную тетрадь, а потом раскисла и зарыдала, окончательно потеряв форму и превратившись в сгусток вязкой темноты.

– Он не любил ее… Он любил меня! – вскричала она с отчаянием. – Он любил нас! Добрый, хороший человек… Христианин…

У Кэролайн в желудке нехорошо булькнул обильный ужин. Развернувшись, она убежала в коридор, к телефону, и раскрыла лежащий на полочке справочник. Номер парикмахерской нашелся сразу, однако в разделе квартирных номеров оказалось несколько записей с фамилией Скиннер. Помог почтовый код Лита – И-Эйч-6. Вот оно! Скиннер Б. Ф. Дрожащим пальцем Кэролайн набрала номер. Трубка ответила женским голосом:

– Алло?

– Это Беверли Скиннер?

– Да, это она! – с вызовом сказала женщина. – А кто говорит?

– Вы мать Дэнни Скиннера? – Агрессивный тон собеседницы придал Кэролайн уверенности.

Трубка шумно вздохнула:

– Ну, что он еще натворил?

– Миссис Скиннер, послушайте… Возможно, я сестра Дэнни по отцу. Меня зовут Кэролайн. Кэролайн Кибби… Я дочь Кита Кибби. Мне необходимо с вами встретиться, поговорить.

Ответная тишина была долгой и оглушительной. Кэролайн едва удержалась, чтобы не заорать от ярости. Когда она уже решила, что собеседница лишилась чувств и уронила трубку, телефон снова ожил. Голос стал еще более враждебным:

– Как вы узнали мой номер?

– Нашла в телефонном справочнике. Когда мы сможем увидеться?

Последовала еще одна долгая пауза.

– Адрес в справочнике тоже есть, – сказала Беверли тоном ниже. И положила трубку.

Кэролайн Кибби даже не стала возвращаться в гостиную.

Джойс сидела в неподвижности, не глядя на лежащую у ног маленькую черную тетрадь. Когда хлопнула входная дверь, она только слегка поморщилась.

Беверли Скиннер положила трубку и вернулась в кресло. Кискис тут же впрыгнул ей на колени. Она рассеянно почесала кота за ухом. Тот начал громко урчать, пуская слюни.

Столько лет она ждала этого дня – со странным грызущим ужасом, предвидя нечто немыслимое, бурю очищающих эмоций. И вот теперь, когда он настал, на сердце не было ничего, кроме серой пустоты. Все эти годы она пыталась оградить сына от разрушительного влияния Кита Кибби. Но Дэнни и без посторонней помощи сумел наломать дров: пьянки, драки… Что ж, она сделала все, что могла.

Позвонившая девушка была дочерью Подонка. Дочерью злобного психа и алкаша, который окунул ее нежного, красивого Донни лицом в кипящий жир. Изуродовал его. Погубил. Бедный Донни бросил барабаны, бросил ее… А потом его нашли мертвым. И теперь дочь Подонка должна заявиться к ней домой, не больше и не меньше!.. Впрочем, по телефону девушка говорила разумно и спокойно, в отличие от Подонка. Хотя тот на трезвую голову тоже умел молоть языком. Правда, трезвым его мало кто видел…

Наверное, и второй жене жизнь поломал. Вот сейчас мы с его дочкой поделимся впечатлениями! Хорошо, что Дэнни с этим психом не пришлось столкнуться. Если бы он знал, что его отец…

Снаружи взвизгнули тормоза, хлопнула дверца машины. Городское такси, судя по сиплому звуку отъехавшего мотора. Что ж, пора встречать гостей.

Беверли пошла в прихожую и отперла замок. По лестнице решительно поднималась молодая блондинка.

Кэролайн сразу же увидела в лице Беверли черты Дэнни. Глаза, нос…

– Миссис Скиннер?

– Да. Проходи.

Первым, что заметила Беверли, была необыкновенная красота Кэролайн. Хотя Подонок, сказать по правде, в молодости тоже был весьма смазлив, даже красный нос его не портил.

– Значит, ты дочь Кита Кибби? – спросила Беверли, невольно подпустив в голос насмешки.

– Да, – ровно ответила Кэролайн.

– Ну и как он поживает?

– Уже никак. Умер после Рождества.

Неожиданное известие застало Беверли врасплох, вызвало всплеск непонятных эмоций. Все эти годы она мечтала, как спляшет на могиле Подонка, однако всерьез о его смерти никогда не думала.

В голосе его дочери сквозила искренняя печаль. Беверли Скиннер вдруг поняла, что больше всего ее бесит мысль о возможном перерождении Подонка. Неужели этот ужасный человек мог исправиться, начать новую жизнь? Неужели она столько лет ненавидела фантом, призрак, черное воспоминание?

По мере разговора с Кэролайн Беверли убеждалась, что так оно и есть: перед ней живым доказательством сидела красивая, гордая, хорошо воспитанная девушка.

В конце концов Кэролайн подытожила:

– Можно подумать, миссис Скиннер, что мой отец и тот человек, которого знали вы, – это разные люди. Мой отец никогда не пил. Он вообще был очень мягким, терпеливым… Правда, в его дневнике есть вещи… страшные вещи, в которые невозможно поверить… Он никогда таким не был… со мной.

Кэролайн хотела сказать «с нами», но что-то ее остановило. Может, Брайану, как старшему брату, довелось увидеть темную сторону отцовской души?

Беверли между тем пыталась переварить услышанное. Ее память подсовывала мелкие детали, намекавшие на существование другого, светлого Кита Кибби.

– Ну да, – признала она задумчиво. – Поначалу нам было хорошо. Мы встретились на концерте Clash, в кинотеатре «Одеон». Народ отрывался: прыгали, плясали, кричали. Я его случайно толкнула, облила сидром. Он засмеялся и тоже на меня плеснул… Потом целоваться начали…

Беверли умолкла, заметив, что у Кэролайн потемнело лицо. Ей и самой было неловко: разоткровенничалась, открыла душу. Она вздохнула:

– Ну да… А потом завертелось. Начал меня ревновать, сцены устраивать…

Кэролайн снова поморщилась. Отец, сколько она помнила, никогда не ревновал мать. Это было тихое чувство – любовь сильного, твердого и трезвого мужика к нервной домохозяйке, основанная на общих ценностях, на осознании долга перед семьей. Страсти не было и в помине…

Беверли рассказывала, как они с Китом вместе ходили в бассейн, – и Кэролайн с волнением вспоминала: запах хлорки, сильные отцовские руки, поднимающие ее из воды, пронзительный взгляд. Яростный нажим в хриплом голосе: «Ты будешь лучше всех, малышка!» В конце фразы ясно угадывалось фантомное «а не то…», словно других вариантов не допускалось. Испытал ли Брайан отцовское давление в той же мере? А то и в большей?

– Миссис Скиннер, кто отец Дэнни?

Беверли откинулась в кресле и пристально посмотрела гостье в лицо. Незнакомка, соплячка, сидит у нее в доме и задает такие вопросы!.. Как и большинство людей с выделяющейся внешностью и ярким поведением, Беверли упорно открещивалась от той части своей души, где гнездилась скучная обывательская заурядность. Но сейчас деваться было некуда: она почувствовала банальную обиду. Не возмущение, не злость, а именно обиду.

– Кто его отец? – настаивала Кэролайн. – Парень с обожженным лицом? Или Кит Кибби?

Беверли медленно опустила голову: ее обида изменила цвет и превратилась в горячий красный гнев. Она вцепилась в подлокотники, опасаясь, что не выдержит и набросится на дочь Подонка с кулаками.

Парень с обожженным лицом… Это так она моего Донни называет! Мы только с ним помирились, залечили раны – и тут сучий подонок Кит Кибби…

– Миссис Скиннер, пожалуйста! Дэнни сейчас с моим братом Брайаном. Они друг друга почему-то терпеть не могут… Оба пьяные… Я не знаю, что у них на уме! Боюсь, случится плохое.

Беверли глубоко вздохнула, в ее груди закипела паника. Она вспомнила приступы пьяной ярости Кита Кибби.

Чертов Кибби! Погубил моего Донни…

…и Дэнни, мой малыш… У него всегда был горячий нрав…

А этот змееныш, Кибби-младший… Бог знает, на что он способен!

Беверли схватила телефон и позвонила сыну на мобильный. Номер не отвечал, аппарат был выключен. Она оставила сообщение на автоответчике:

– Дэнни, это твоя мать. Ко мне пришла Кэролайн, Кэролайн Кибби. Нам необходимо с тобой поговорить, это очень важно. Позвони мне сразу, слышишь! – И добавила беззвучным шепотом: – Люблю тебя, мой мальчик.

Положив трубку, она повернулась к Кэролайн:

– Давай беги, найди их. Скажи Дэнни, чтобы он мне позвонил.

Кэролайн встала, шагнула к двери – и на полпути обернулась:

– Миссис Скиннер, он мне брат?

– Ну а как ты думаешь! – взорвалась Беверли. – Иди, не стой!

Кэролайн не стала терять времени: спустившись по лестнице, она выбежала в ночь и направилась к набережной.

Беверли посмотрела на висящий над камином альбом «Лондон зовет», перечитала надпись – и вспомнила со щемящим сладким чувством, что в ту роковую и странную ночь познала не одного, не двух, а целых трех любовников.

44

Один на пристани

Рыжий огонь крепкого виски вернул ему кураж, а втянутая в туалете добрая дорожка кокаина очистила сознание. Скиннер хотел поделиться порошком с Кибби, да вовремя одумался: это было бы верхом глупости.

Когда он вернулся в бар, его сердце стучало ровно, как боевой тамтам перед последней атакой. Мысль об абсурдности происходящего, однако, продолжала шевелиться на заднем плане, подтачивая дух. Что они тут делают – вдвоем с Кибби? Что они могут друг другу сказать?

Кибби хмуро посмотрел на усевшегося рядом Скиннера. Ноздри у того были покрыты белой пудрой.

– Наркотики употребляешь?

– Кокаинчиком освежился, – невозмутимо ответил Скиннер. – Хочешь попробовать?

– Давай! – Кибби аж задрожал от быстроты собственного ответа. Ему не терпелось отведать кокаина и поравняться с вырывавшимся вперед Скиннером.

Скиннер пожал плечами и снова направился в туалет, поманив за собой Кибби. Они заперлись в кабинке. Достав пакетик, Скиннер отделил на крышке бачка щедрую дорожку и свернул двадцатифунтовую банкноту. Вдвоем они едва помещались в тесном объеме. Кибби согнулся и зашмыгал носом. Боже, какая глупость, думал Скиннер. Мы оба пожалеем…

– Bay… Вот это да! – Кибби распрямился, в его глазах блестели слезы. Кокаин распрямил ему плечи, высоковольтным разрядом пронзил позвоночник, наполнил мышцы стальной мощью. – Крутая вещь!

Скиннер понимающе улыбнулся:

– Вот видишь, а ты возмущался: наркотики, наркотики! Все так кричат, пока сами не попробуют качественного порошка.

Они покинули туалет и вернулись к стойке. Кибби по пути еле держался, чтобы не захихикать.

Усаживаясь, Скиннер подмигнул симпатичной барменше. Та с готовностью улыбнулась в ответ. Кибби почувствовал в груди пузырьки возбуждения.

– Вишь, как тебе легко дается! – хмыкнул он, кивнув в сторону девушки.

Эти слова заставили Скиннера задуматься. Действительно, в старые добрые времена, гуляя с друзьями, он чаще всех умудрялся закончить ночь в постели с обаятельной незнакомкой. С тех пор как ему исполнилось шестнадцать лет, он жил более или менее насыщенной половой жизнью – либо с постоянной подружкой, либо со случайными искательницами романтических приключений. С точки зрения Кибби, он и впрямь выглядел весьма успешным донжуаном.

Но ведь штука не в этом! А в человеческих отношениях. Вот чего не могут понять сексуально озабоченные уроды вроде Кибби, для которых главное счастье – хоть кому-нибудь засадить.

Скиннер понял, что никогда не рассматривал женщину как сугубо сексуальный объект. Конечно, он испытывал вожделение, однако при этом неизменно думал о личности: умна ли девушка, умеет ли одеваться, какую музыку любит, какие книги читает, с кем дружит, чем зарабатывают на жизнь ее родители… Обладая богатым опытом ничего не значащих случайных связей, он всегда хотел большего.

– Меня просто интересуют женщины, Брайан, – сказал он, пристально глядя на Кибби.

– Ха! А меня, значит, нет! – Кибби саркастически повел глазами.

– Какие могут быть женщины, если ты фантастику читаешь!

– Читаю! Ну и что! Какое это имеет отношение?

Скиннер покачал головой:

– Ты к женщинам не испытываешь никакого интереса, кроме сексуального. Я знаю, тебе нравилась Шеннон. А ты с ней хоть раз поговорил по-человечески? Полюбопытствовал, чем она живет, что у нее на душе? Нет! Только и знал, что нудеть о своих дурацких видеоиграх и походах. Ты прячешься от жизни, как страус. – Скиннер хлебнул пива, чтобы смыть кокаиновую горечь. – Прячешься в игрушечных железных дорогах, в конвентах стартрекеров…

– Да я терпеть не могу «Стар-Трек»! – Кибби яростно замотал головой, вспоминая Иэна. – Я просто… робкий, вот и все. Всю жизнь был робким. Это как гребаная болезнь! Тебе не понять! Не понять, что значит ежедневное унижение, когда на каждом шагу, перед каждой девчонкой, – тут он перешел на крик, – чувствуешь ПРОКЛЯТУЮ РОБОСТЬ!

Несколько алкашей повернули голову. Кибби затих и смущенно улыбнулся.

– Ты не боишься унижения, Брайан. Ты его в себе культивируешь.

– Да ладно! Мне просто не везет с девчонками…

Скиннер кивнул, со вздохом потянулся за пивом.

– Что? Ну говори! – Кибби жадно всматривался ему в лицо.

– Просто… Знаешь группу Corrs? Три сестрички и брат-гитарист. Я подумал: если тебя с ними высадить на остров, то кончится тем, что ты у гитариста отсосешь.

Кибби вонзил в Скиннера раскаленный взгляд; злоба вновь забурлила у него в жилах. Он обуздал яростный порыв, превратил его в расчетливый жестокий выпад:

– Так на сколько Шеннон потянула, а? По десятибалльной шкале? Больше или меньше этой… как ее там? Кей? – Он полюбовался застывшим лицом Скиннера. – А моя сестра?

Скиннер почувствовал горячую волну гнева – и тоже взял себя в руки. Смерив Кибби холодным изучающим взглядом, он сказал:

– Это женщины, Брайан. Понимаешь? Женщины, а не видеоигры! На твоем месте я бы собрал денег, пошел к проститутке и купил себе поебаться. Надо сбросить ярмо девственности! У тебя глаза спермой замылены, за дыркой человека не видишь.

Скиннер снова отвернулся к барменше. Кибби смотрел ему в спину и чувствовал бодрящий зуд. Агрессия потрескивала в насыщенной кокаином крови, нашептывала соблазнительные мысли. Что будет, думал он, если совсем отпустить тормоза? Самое страшное, что может случиться? Он плыл по неизведанным морям, наслаждаясь ощущением новизны.

Сука Скиннер! Ну погоди, ты получишь свое! Может, не сейчас, но получишь, отвечаю!

И остальные получат: и Макгриллен, и Рэдден, гребаное ничтожество, и этот педик Иэн. Презирали меня, сволочи, смотрели свысока! И шлюха Люси… Зря я ее не трахнул, когда была возможность. Она ведь хотела меня, дрянь, аж скулы сводило, а я, дурак, не замечал. И Шеннон, такая прошмандовка, если уж со Скиннером трахалась, то и со мной бы…

Скиннер тем временем увлеченно флиртовал с барменшей: хи-хи, ха-ха, ухмылочки… Вот подлец, думал Кибби, скрипя зубами. Ведь он с моей сестрой встречается!

С моей сестрой!.. Скиннер, животное!

– Смотри, Скиннер, – прошипел он ему на ухо. – Если обидишь мою сестру…

Тот резко повернулся к нему – барменша как раз отошла за пивом.

– Я никогда, запомни, никогда не сделаю ей ничего плохого! – сказал он с такой искренней страстью, что Кибби почувствовал себя идиотом.

– Угу… она за порог, а ты с другими девками…

– Да я пива нам заказал! Расслабься уже, Брайан!

Барменша вернулась с двумя кружками, и Скиннер снова расплылся в улыбке.

Кибби смотрел на ненавистный профиль врага и воображал, как вопьется в него ногтями. И вдруг бритва смутного узнавания полоснула по сердцу, а в ушах загремел голос из прошлого:

Я тебе член отрежу! Так и знай! Он все равно сгниет и отвалится, если будешь с этими шлюхами якшаться…

Нечеловеческий тон, язвительно искривленные губы, злобная простота угрозы – реплика легко могла принадлежать Скиннеру. Однако произнес ее не Скиннер.

Воспоминание включилось с легким щелчком. Однажды отец заметил его в компании Анжелы Хендерсон и Дионы Маккиннес. Они остановились поболтать, только и всего. А он проходил мимо – сгорбившись, шаркая ногами – и проколол сына тяжелым сатанинским взглядом, выстудившим в жилах кровь. Когда Кибби вернулся домой, отец метался по комнате и неразборчиво бурчал. Увидев сына, он схватил его за плечи своими стальными клешнями, обдал невыносимым спиртным духом, опалил огнем гневных глаз, обрызгал слюной – и запретил на пушечный выстрел подходить к этим грязным шлюхам, которые прогнили от СПИДа, потеряли стыд и в два счета могут поломать юноше жизнь; и пригрозил своими руками отрезать…

Нет. Он был не в себе. Он сам потом признался.

На следующий день отец подошел к нему, корчась от нестерпимого похмельного стыда. Избавившись от жуткого демона, он снова превратился в доброго и мягкого человека.

– Брайан, я себя вел как дурак… извини. Набросился, наорал… Просто был не в себе. Не в себе… Понимаешь, сынок? Ты хороший парень, и я хочу уберечь тебя от своих… от ошибок, которые в твоем возрасте так легко совершить. Прости старого дурака… Мир, дружба?

Это было жалкое зрелище: извивающийся, извиняющийся, изнывающий от стыда отец. Потом они сели смотреть «Стар-Трек», и Кит Кибби с фальшивым жаром говорил, что «Новое поколение» куда лучше исходного сериала: и сюжет глубже, и характеры героев лучше проработаны, и спецэффекты гораздо внушительнее… Брайан места себе не находил. Пытка была похлеще, чем вчера. Ему опять хотелось лишь одного: чтобы этот несчастный человек замолчал.

Что ж, его отец проявил слабость. Бывает с каждым. Но сейчас не время думать о слабости!

Кибби внезапно осенила удачная мысль.

– За бирмингемских комаров! – провозгласил он, салютуя стаканом.

Скиннер дернул плечом, впервые почувствовав нешуточный страх. Кибби глядел на него с ехидной всезнающей ухмылкой; удар нужно было парировать.

– Ну что ж, за комаров в Бирмингеме! – Скиннер тоже поднял стакан. – И за походников на Ибице!

Теперь настал черед Кибби ошарашенно хлопать глазами.

Кэролайн торопливо шагала по Хендерсон-стрит, поминутно срываясь на бег. Впереди показалась река. По воде танцевали лунные блики. Запыхавшись, она остановилась у парапета. В желудке тяжело ворочался плотный ужин. Легкие никак не могли напиться ночным воздухом. Мимо прошли два парня, один из них что-то сказал. Кэролайн не уловила смысла: в ушах грохотали выдержки из отцовского дневника вперемешку с туманными откровениям Беверли.

Отец… алкоголик. Невозможно, невозможно! Разве бывает, чтобы пьянство так меняло человека? Память подсовывала тусклые обрывки из детства, слишком короткие, но многозначительные: доносящийся из кухни крик, рыдания матери… Маленькая Кэролайн захныкала, хотела пойти посмотреть, да Брайан не пустил. Он уложил ее в кровать, укрыл одеялом… Наутро мать была не в духе, отец убито молчал. Должно быть, мучился от похмельного стыда.

Брайан… Насколько это его коснулось? Как часто ему приходилось защищать сестру? Он старше и наверняка помнил мерзости, которых она по малолетству просто не понимала.

В животе ходили судороги, Кэролайн боялась, что ее стошнит. Густой туман, висевший над заливом, рассеялся на ветру. Ему на смену пришел ледяной противный дождь. Вытащив из кармана промокших джинсов мобильный телефон, Кэролайн обнаружила, что на карте не осталось минут.

Нулевой баланс… Черт!

Она снова ударилась в бег, жалея, что не переобулась дома в кроссовки. Словно подслушав ее мысли, на скользком булыжнике подвернулся каблук. В лодыжке хрустнуло. Кэролайн упрямо заковыляла вперед, плача от боли и досады.

Впереди раздался смех. На освещенном пятачке перед рестораном стояли пьяные девушки.

– Проваливай! – В дверях показался официант, волоча под локоть еще одну подружку.

Девчонка нетвердо шагнула под дождь, обернулась и крикнула:

– Давай засос на яйцо поставлю!

Вся компания визгливо засмеялась. Официант покачал головой и захлопнул дверь.

Кэролайн приблизилась к девушкам:

– Простите… мобильный можно позаимствовать? Надо срочно позвонить одному человеку.

Пухлая нервная девушка с короткой челкой протянула телефон. Кэролайн схватила его и набрала номер Дэнни. Безрезультатно. Аппарат абонента выключен.

По мере того как пустели стопки и кружки, градус враждебности метался то вверх, то вниз. В глазах у обоих читалось насмешливое отвращение, словно они друг в друге разочаровались. Со стороны они, должно быть, выглядели как поссорившиеся любовники, которые не знают, как помириться, чтобы не потерять лицо. Пить уже не хотелось: оба поняли, что попытки отравить друг друга ни к чему не приведут.

Скиннер желчно размышлял. С Кибби у него складывались те же отношения, что и с другими собутыльниками, только в более концентрированной форме.

Мы постоянно пытаемся друг друга отравить. Как лемминги, гуртом шагающие к обрыву. Сообща подманиваем зверя, пожирающего наши души.

Над баром висел телевизор. Только что переизбранный американский президент улыбался крысиной улыбочкой. Скиннер ни на секунду не сомневался, что этим все кончится, хотя Дороти голосовала за второго кандидата, имя которого он уже забыл. Оба собутыльника, глядя на экран, одновременно задумались: где будет следующая война? Скиннер, правда, не хотел больше войн: он очень, очень устал.

Каким-то невероятным образом, смешав ненависть к Кибби с яростным желанием прожигать жизнь, я умудрился создать колдовской коктейль: черное заклятие, сделавшее его ответчиком за мое пьянство.

За меня на поле боя отдувается другой.

Смотрю на Буша, на американские войска, штурмующие Фалуджу, – неудачники, пушечное мясо, набранное в штатах вроде Огайо, где промышленность в упадке, а безработица на подъеме; в штатах, выбравших Буша на второй срок. Кончится тем, что они превратятся в нищих попрошаек, как их отцы, воевавшие во Вьетнаме. Их роль – подставлять жопу под огонь во имя чужих планов и амбиций…

Трупы иракских детишек, исчезнувшие из новостей на время выборов; ряды запаянных гробов, покрытых звездно-полосатыми флагами… Вот она, демократия.

Если у тебя есть власть, можешь делать что хочешь. А если власти нет, то тебе конец… Э, кому нужно это дерьмо?

– Все, я домой! – заявил Скиннер, слезая со стула.

Кибби хотел сказать что-нибудь ехидное, однако задора не осталось. Он даже не чувствовал себя победителем. К тому же силы надо было экономить, ибо он собирался показать Скиннеру козью морду. Каким образом – он еще не знал, но был твердо уверен, что заставит злодея заплатить, сорвет его планы, не даст в обиду свою семью. Это была холодная решимость, выходящая за рамки слепой ярости.

Они, покачиваясь, вышли из бара, по-прежнему держась друг от друга на расстоянии, оба пьяные вдрабадан. Погода снова ухудшилась: их встретили злобный ветер и секущий ледяной дождь. Нападение стихий всколыхнуло душу Кибби, разожгло угасшую ненависть. Ему необходимо было знать – даже не как, а почему.

– Кто ты такой, Скиннер?! – заорал он, пытаясь перекричать свист ветра. – Чего ты хочешь от меня? Какого черта тебе надо?

Скиннер остановился, безвольно опустил руки.

– Я… я…

Он не знал, что ответить. Вопрос углем горел у него в голове – сквозь туман опьянения, сквозь ветер и дождь.

Кибби чувствовал, что теряет контроль.

Этот… эта мразь, подлец… Меня уже погубил, теперь за мою семью принялся…

Он неожиданно вскинулся – и налетел на Скиннера с кулаками. Тот быстро уронил плечо, как его учили в литском боксерском спортзале «Виктория». Кибби промахнулся, выругался и снова пошел в атаку, но был остановлен легким тычком в зубы.

– Брайан, угомонись! – В просящий тон Скиннера вплелись стальные нити угрозы.

Кибби потрогал рассеченную губу. В груди взметнулась слепящая волна. Он ринулся вперед с истерическим криком:

– Я тебе лицо порву, сука, Скиннер!!!

Скиннер встретил его прямым левым, потом зарядил в челюсть хорошего крюка, от которого Кибби крутанулся на месте. Не давая противнику опомниться, Скиннер шагнул навстречу и нанес жесткий удар в печень. Кибби захрипел и сложился пополам. Его обильно стошнило на тротуар.

– Все, хватит! Я не хочу тебя бить, – сказал Скиннер. И это была правда. Более того, он испугался за свежие швы Брайана, за его новую печень.

Додумался, дурень! Нахера в корпус бить!

У него закружилась голова, словно удары достались не Кибби, а ему. Приблизившись, он положил руку бедняге на плечо:

– Дыши глубже. Все будет хорошо.

Кибби хрипло глотал воздух, как раненый кабан; мокрые волосы налипли на лицо.

Скиннер вдруг осознал, что безумно хочет отлить: мочевой пузырь буквально лопался. Он трусцой подбежал к кирпичной стене старого дока, расстегнул ширинку… О, облегчение! Переработанное пиво зажурчало дымящейся струей.

Он даже не заметил, что рядом с ним аналогичным образом журчит еще один человек – водитель тяжелого бензовоза Томми Пух. Прошедший день дался Томми Пуху нелегко: он с рассвета крутил баранку, перегоняя бензовоз из Руана в Абердин, и теперь от усталости едва держался на ногах. Припарковавшись у старого дока, он предвкушал сладкий долгий сон в уютной кабине и солидную экономию на гостинице.

Отдышавшись, Кибби поднял голову и сфокусировал взгляд. Перед ним тускло блестела гигантская серебристая цистерна. Он перевел взгляд на Скиннера – тот безмятежно отливал у стены. Кабина грузовика была пуста. Подойдя поближе, Кибби заметил, что дверца приоткрыта, а в зажигании торчит ключ. Водитель мочился у стены, в нескольких метрах от Скиннера.

Это был знак. А как же иначе! Брайан Кибби понял: если сейчас не воспользоваться выпавшим шансом, то другого уже не будет никогда.

– Эй… где-то я тебя видела! – пьяно сказала одна из девушек.

Кэролайн не ответила: ее губы шевелились, пальцы лихорадочно набирали эсэмэску.

Дэн, я нашла дневник моего отца.

Он твой отец тоже.

Ты мой старший брат, как и Брайан.

Пожалуйста, не обижайте друг друга!

Твоя К.

Она отправила сообщение. Пьяная девушка не отставала:

– Ты Фиону Колдуэл знаешь?

– Нет… Слушай, мне надо еще одно сообщение отправить.

– Не фиг! Отдай телефон!

– Да ладно, пусть отправляет, – вмешалась другая, более трезвая. – Ты ведь Кэролайн, да? Мы учились вместе.

Присмотревшись, Кэролайн узнала Марайю Ормонд – ту самую, что в школе была готкой. Кивнув с горячей благодарностью, она принялась набирать второе сообщение, для брата.

Самым трудным было взгромоздить жирное тело в кабину. Алкоголь и тут пришел на выручку, погасив боль и придав силы.

Кибби быстро завел грузовик – и направил его в стену, на безмятежного врага.

Томми Пух услышал знакомый рык мотора.

Что за ёб твою мать!

Он оглянулся, увидел приближающийся грузовик – и припустил бежать с неожиданной для его веса резвостью.

45

Письмо из Америки

Кому: skinnyboy@ hotmail.com

От: dotcom@ sotcom.com

Тема: Любовь и все такое

Короче, Скиннер.

Я рада, что ты возвращаешься. Почему? Да потому, что, если начистоту, я от тебя просто без ума. Скучаю по тебе отчаянно. Я понимаю, виновата разлука, общение по мейлу, но ничего не могу с собой поделать: перед глазами стоит твой профиль. Выпирающий подбородок, из-за которого ты похож на молодой месяц, густые брови – хоть сейчас в группу Oasis…

Я не знаю, чем это все закончится, Дэнни, любовь моя! Но мы будем дураками, если упустим такую возможность. Я чувствую: это судьба. Счастлива, что скоро снова увижу моего милого шотландского мальчишку.

Люблю тебя безумно!

Дороти

46

Шашлык

Кэролайн бежала сквозь дождь по булыжной мостовой старого Лита. Ее ноги скользили, подвернутая лодыжка болела нестерпимо. Людей на улице не было: одни прятались по домам, другие пережидали непогоду в портовых барах.

Где Брайан и Дэнни? Где их искать?

Она нашла ресторан, где они ужинали, и направилась к ближайшему бару.

И тут в уши ломанул страшный взрыв. Ночь озарилась огневым заревом, отразившимся в мокром булыжнике.

Прихрамывая, девушка пошла на огонь, к воротам старого дока.

Беверли до отказа повернула термостат – ее почему-то знобило – и взяла на руки теплого кота. Глядя на висящий над камином альбом «London Calling», она в который раз вспомнила холодную зимнюю ночь далекого 1980 года.

Сперва Кит Кибби повел ее на вечеринку в Кэнонгейт – и в коридоре у стены неряшливо ею овладел. Потом он стремительно напился и уснул на полу. Домой возвращаться не хотелось: там ждал Донни. Она отправилась бродить по улице Роял-Майл. В то время район еще не был популярен у туристов. Она шла мимо редких подозрительных баров. В одном месте из дверей выплеснулась пьяная толпа, послышались крики, звон стекла. Беверли, не оглядываясь, ускорила шаг. Впереди показалась вывеска печально известного бара «Конец света», где последний раз видели двух девушек, задушенных на пляже несколько лет назад.

Злачный район вскоре закончился, замелькали магазинчики сувениров. Поравнявшись с новым скандинавским отелем, она не поверила своим глазам: из машины выходили они, все трое. Она осмелилась, подошла, стала говорить, как ей понравился концерт, какая у них замечательная группа… Он оказался настоящим джентльменом: пригласил ее в номер, предложил выпить, обращался очень вежливо. В эту ночь он стал ее третьим любовником. Наутро они расстались, ни о чем не жалея, – он продолжил турне, а она как раз успела в ресторан к началу предобеденного аврала.

Ее сын родился девять месяцев спустя, 20 октября 1980 года. Сердце подсказывало ей, что отцом был первый из любовников; рассудок говорил, что второй. И лишь иногда, в холодные зимние вечера, когда из динамиков звучала любимая песня, душа шептала, что отцом был третий.

Стряхивая член, Дэнни Скиннер свободной рукой включил мобильник. Три пропущенных звонка. Он хотел было сунуть телефон в карман, но тут запиликала мелодия: пришло новое сообщение. Номер незнакомый. Скиннер нажал просмотр и прочел короткий текст.

За спиной раздался рык мотора. Обернувшись, Скиннер увидел летящий на него грузовик, а за рулем – перекошенное в маниакальной ухмылке лицо Брайана Кибби. Их глаза встретились. Скиннер улыбнулся, пожал плечами и поднял над головой телефон. В его взгляде и позе было нечто такое, что Кибби мгновенно растерял смертоносный кураж и дал по тормозам. Грузовик занесло.

Чудовищная масса ударила Скиннера, расплющив его по кирпичной стене. Цистерна пошла юзом, перевернулась и лопнула. Хлынул бензин, полетели искры. За секунду до взрыва, превратившего труп Скиннера в обугленную неузнаваемую головешку, жирная фигура неуклюже выпрыгнула из кабины и растворилась в ночи.

Томми Пух, единственный свидетель несчастья, сообщил полиции, что в багровых сполохах успел заметить необычайно толстого человека с синяками вокруг глаз. Человек торопливо покидал место аварии. Зеваки, высыпавшие из окрестных баров, чтобы поглазеть на пожар, подтвердили, что подозрительный толстяк направился в сторону набережной и, похоже, нырнул в одну из питейных.

Полиция немедля прочесала район, но единственным человеком, пившим в одиночестве, оказался высокий стройный юноша, почти подросток. Он был свеж, румян и подтянут и выглядел по крайней мере на десять лет моложе описанного злоумышленника и несчастной жертвы, примерный возраст которой патологоанатомы впоследствии установили по обгоревшим останкам.

Юноша был мертвецки пьян. Он то и дело глядел на зажатый в руке мобильный телефон, не замечая взволнованной и растрепанной девушки, которая только что вошла в бар. Юноша совершенно не был похож на человека, которого она искала, – и тем не менее это был он. Девушка потерянно озиралась, а юноша все пил и пил – да, Брайан Кибби пил так, будто наступил конец света.

Послесловие

Не люблю говорить очевидные вещи, однако в нашем деле, как я понял, без этого не обойтись. Данная история – чистейший вымысел от начала и до конца. К примеру, в Эдинбурге не существует такой организации, как описанный в книге отдел санитарно-эпидемиологического контроля. Она лишь плод моего воображения, как и все остальное. У меня нет никаких оснований полагать, что реально входящий в состав эдинбургской администрации одноименный отдел – и служащие в нем уважаемые люди – имеют что-либо общее с моими декорациями и героями.

Спасибо друзьям, живущим в прекрасных городах Эдинбурге, Лондоне, Чикаго, Сан-Франциско и Дублине, – за гостеприимство и поддержку.

Отдельное спасибо Робину Робертсону, Кэтрин Фрай и Сью Амарадивакаре из «Случайного дома».

От переводчика

Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить всех, кто помог мне одолеть этот головоломный текст, и прежде всего – Норин Кроу, чьи терпение и находчивость уберегли меня от ряда позорных ошибок, и великолепного Коняшкина, бессменного бета-тестера и охотника за огрехами.

Н. Красников

Примечания

1

«„Клэш“ – городские буяны» (англ.).

2

«Я сражался с законом» (англ.).

3

«Белый в Хаммерсмит-Пале» (англ.).

4

«Революционный рок» (англ.).

5

«Лондон в огне» (англ.).

6

«Эдинбург в огне» (англ.).

7

«Маленький садик» (фр.).

8

«Лондон зовет» (англ.).

9

Harvest Moon GB – видеоигра для приставки «Геймбой», выпущенная японской компанией Victor Interactive Software в 1997 г.

10

Обращенные к Лаэрту слова Полония (У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 3. Перев. М. Лозинского).

11

Из песни «Sean South of Garryowen», написанной Шоном Костелло и спетой группой Wolfe Tones (альбом «Let the People Sing», 1972).

12

Из поэмы «Королева Маб».

13

«Тряпичная кукла» (англ.). Хит вокального квартета The Four Seasons (1964). Также одноименная песня есть у группы Aerosmith (альбом «Permanent Vacation», 1987).

14

Из стихотворения Дж. Г. Байрона «Мертва!..» (1812), перев. В. Левика.

15

Афоризм Горация.

16

«Taxman» – написанная Джорджем Харрисоном песня с альбома The Beatles «Revolver» (1966).

17

Из песни «Under Pressure», записанной Queen с Дэвидом Боуи для альбома «Hot Space» (1982).

18

Вымышленная хэви-группа из мокьюментари Роба Райнера «Это – Spinal Tap» (1984).

19

Цитируются песни Slade «Cum on Feel the Noize» и «Skwueeze Me Pleeze Me».

20

«Walking on the Moon» – песня группы Police с альбома «Reggata de Blanc» (1979).

Content

Ирвин Уэлш
Альковные секреты шеф-поваров

Пролог Она пришла танцевать 20 января 1980 года

I. Рецепты

1 Альковные секреты 16 декабря 2003 года

2 Кухонные секреты

3 Отдых на природе

4 Курорт Скегнесс

5 Компенсация

6 Маленькая Франция

7 Рождество

8 Праздники

9 Новый год

10 Секс и смерть

11 Похороны

12 Таверна «Архангел»

13 Весна

14 Доклад

II. Кухня

15 Загадочный вирус

t16 «Стар-трек»

17 Собеседование

18 Бар «У Рика»

19 «Придурки из Хаззарда»

20 Черные пометки

21 Маффи

22 Бирмингем и Балеарские острова

23 Высокая планка

24 Взаперти

25 Мясной город

III. Выход

26 Хирург

27 Погружение

28 Общество анонимных алкоголиков

29 Авеню Ван-Несс

30 Гомики

31 Занятия спортом

32 Вытащили

IV. Обед

33 Осень

34 Шок и трепет

35 Пизанская башня

36 «Старички»

37 Между первой и второй

38 «Меломан»

39 Аляска

40 Выносливость

41 Крушение поезда

42 Дневник

43 Лит зовет

44 Один на пристани

45 Письмо из Америки

46 Шашлык

Послесловие

От переводчика

Примечания