Роман Витальевич Алёшин

Летопись Линеи. Чему быть, того не миновать

Миф — это правдивая история,

Которая случилась в начале времен.

Мирче Элиаде

Пролог

Ночной воздух пустыни тут и там пронзают тонкие нити света, разгоняя тьму своим по дерзкому ярким для мира вечной тьмы, свечением. Железные рыцари-машины схватились друг с другом в безумной схватке и глядя на них со стороны невозможно понять кто за кого — не было ни флагов, ни нашивок, ни каких-либо иных отличительных знаков. Как не было слов, криков или стонов. Только звук разящего друг друга металла. Рыцари, под латами которых нет ничего кроме цельнометаллических скелетов и ни грамма плоти и крови. У иных из них не было и доспехов. Подобно восставшим мертвецам, они сражались с точно такими же скелетами и скелетами в доспехах, — рыцарями. С восставшими мертвецами эти машины кроме внешней схожести объединяло еще кое-что: они и правда восстали, восстали против воли прежнего хозяина, частично утратившего над ними контроль. Среди этой мелюзги вели бой и наступали железные солдаты куда крупнее. Такие, что язык не поворачивался назвать их солдатами, скорее ходячими горами. Иные могли сойти за подвижные башни или даже замки, другие за огромные, ожившие каркасы так и не построенных зданий. Массивные мобильные заводы на гусеницах длиной в пару километров нещадно давили землю, оставляя за собой впадины похожие на пересохшие реки. Стальные пауки, скорпионы и иные машины, использовали преимущество строения тела насекомых, по образу и подобию которых были созданы: перебирали обшитой броней ногами-колоннами и ведя массированный огонь из орудий корпуса высоко поднятого от земли. Для таких исполинов, копошащаяся на земле пехота была сродни муравьям. Ночная пустыня обернулась полем активных боевых действий, со всем великолепием демонстрируя разнообразие и боевые способности заполонившей ее роботехники. Последняя поражала своими габаритами и внешним видом: сбитый, угловатый дизайн корпусов, мощные колесные и гусеничные шасси на рычажной подвеске. Никаких ненужных элементов: ни окон, ни фар, ни мест под пилотов, ни каких-либо элементов украшения или опознавательных знаков, — только строгий, безжалостный в своей практичности и функциональности дизайн. Сложно было представить более совершенные машины войны.

За авангардом монументальных крейсеров, броневиков и иных судов, тянулись колонны техники на грави-дисках. С зализанными формами, стремительные и смертоносные они скользили над песчаной поверхностью точно ночные хищники. Танки на грави-дисках беззвучно плыли над сухой землей, шумело лишь их оружие — росчеркам ракетных залпов вторили очереди многоствольных пушек. Все это буйство рвало пустыню на части, как и уши тех, кто имел несчастье там оказаться. Вооруженные огнестрельным и частично энергетическим оружием, эти разнообразные машины уничтожали друг друга на первый взгляд без какой-либо логики. Некоторые прекращали бой без всякой на той видимой причины и вставали на сторону тех, кто уничтожал их мгновение назад, обращаясь против союзников. Битва шла не только на земле, но также под землей и даже в воздухе. Подземные черви-буры врезались друг в друга, расчленяя и разбивая вдребезги и себя и противника, попутно опрокидывая наземную технику. Рассыпавшийся птичий клин истребителей хаотично кружил в черной бездне неба, покусывая друг друга пулеметными очередями и ракетами, точно змея, хватающая себя за собственный хвост. Разделяющиеся боеголовки авиабомб стремились к цели и тогда на лице пустыни возникали новые воронки, что сопровождалось резкими взрывами, выпускающими в небо фонтан песка. Гремело на земле и в небе и последнее рыдало железным дождем осколков, а тьму разгоняли непрекращающиеся взрывы и вспышки. Посреди всего этого буйства, по неприветливым скалистым ухабам на своей предельной скорости несется монстр-трак, с типичными для таких машин, очень большими колесами, подвеской с большим ходом и крайне мощным двигателем. Безумный в своем внутреннем укладе и мрачный своим обликом мир, в котором никогда не было дорог, бросал под колеса машины испытания в виде крутых холмов, впадин, камней и песчаных дюн. Однако, «Звездочка» преодолевала их все, то и дело подпрыгивая. Четыре метра в ширину и столько же в высоту, шесть тонн снаряженный массы, до четырехсот килограмм массы одного колеса диаметром в сто-семьдесят сантиметров и двигатель, мощный как сердца дракона. Все это — Звездочка, матово-черный монстр-трак, покрытый хромированным изображением звезд и цветочков, отражающих в себе отблеск взрывов и выстрелов. В грузовике этой грубой, напористой машины сидели шестеро пассажиров и еще один в кузове.

Воспоминания плавали как щепки в воде — сломанные, острые и разрозненные, но не желающие тонуть в туманном озере беспамятства. Пока он еще помнил, как его зовут, пока проклятая болезнь еще не превратила его в юродивого, неспособного отличить галлюцинацию от реальности и пока это не произошло, он будет идти к цели. Его имя Готфрид, да-а, вот его он еще помнит… пока помнит, а вот фамилию уже без подсказки не назовет. Когда-то Готфрида называли человеком во всем ищущего потехи, он слыл типичным гулякой каких тысячи. Сейчас же он стал человеком во всем дошедшим до края. Человеком в чьем единственном глазу тлел уголь безумия и болезни, прогрызающей его мозг как червь прогрызает яблоко. Периодическая потеря кратковременной и долговременной памяти, а также болезненные галлюцинации были лишь вершиной айсберга. Куда большие неудобства причиняли повторяющиеся, непроизвольные падения и обмороки. Готфрид знал, что его путешествие прикончит его, но он никогда бы не подумал, что это будет столь неспешно и коварно. Штука была в том, что его смерть была внутри него самого, а не извне. У Готфрида не осталось ничего кроме одной единственной цели — встречи с Богами. Увы, никто иной как считал рыцарь его требования выполнить не мог. Надо сказать, что обращаться к Богам и требовать что-то, для людей всегда было делом обычным. Тут Готфрид не отличался от прочих за одним единственным моментом, кардинально меняющим суть сего деликатного дела. Он не собирался возносить руки к небесам и просить всевышних о чем-то, о нет! Готфрид хотел озвучить свои требования наступив Богам на горло и желательно так, чтобы позади него был эффектный фон их пылающей обители. Да, вот так, вот так он считал выйдет толк от диалога с Богами и никак иначе. Дело в том, что Готфрид всегда слыл прагматичном реалистом, в этом ему не откажешь. Однако сейчас это качество сыграло против него, ведь оно даже не нашептывало ему на ухо, нет, оно, грубо хватая его за волосы, истерично вопило ему о том, что он никогда не достигнет своей цели. Готфрид и сам это понимал, но все же с безжалостным упрямством продолжал идти вперед, потому что ничего другого у него попросту не осталось. Ему некуда и самое главное, не к кому возвращаться, кроме как к своей цели. Ложе его мыслей делили меж собой прогрессирующая болезнь и цель. Последняя была столь рьяной, что практически вытолкнула болезнь. Эта цель требовала все, или ничего. Все дни, все часы и минуты — все то немногое время, что осталось у Готфрида. Она слилась с его жизнью и теперь он не отличал их. Впрочем, конкретно сейчас Готфрид все еще пытался привести мысли в порядок и понять, кто эти двое незнакомцев, что спасли жизнь ему и его соратникам? Быть может очередная галлюцинация, порождение болезни, облюбовавшей его мозг? А может он просто уже забыл их, и незнакомцы его давние друзья? Нет, последнее исключено, он помнил, как встретил их. Готфрид всегда знал, что поход на юг Затмения будет непростым, но чтобы вот так вот… когда весь мир горит у тебя на глазах, а среди пламени точно призраки, снуют железные исполины причудливых форм. Нет, определенно, к этому он не был готов, как в общем то и всегда. В мире тьмы, мире Затмения можно быть готовым лишь к одному — незнанию, что ждет за очередным поворотом.

Готфрид смотрел вперед, на два передних кресла странного экипажа без лошадей. Впереди и слева от него, за рулем сидела молодая девушка в доспехах столь же черных, как и ее волосы. Готфрид был уверен, что это доспехи, несмотря на их необычность и изящность, не скрывающую красивых форм владелицы. Только сумасшедший осмелился бы разгуливать в этом мире без добротных лат. Последние нужно было носить хотя бы ради того, чтобы насолить той твари, что будет рвать вас зубами, перемалывая ваши кости. Не вы, так хоть ваш панцирь ей посреди горла встанет или меж зубов застрянет — хоть какое-то утешение! Если бы за их непродолжительное знакомство Готфрид не успел узнать имени девушки, то про себя дал бы ей прозвище — Война. Жесткая и закаленная как кожаный хлыст, она смеялась в лицо опасности, слушая как та хрустит под ее каблуком, а безумство развернувшегося вокруг хаоса не вызывало у нее ничего кроме веселья и азарта. Ей все было мало и встань сейчас весь мир с ног на голову, точно переворачивающийся айсберг, девушка бы обрадовалась крутому склону и взяла на него курс, чтобы испытать экстаз от полета с горки на своем железном экипаже. Готфрид был уверен, что она занимает во всем происходящем далеко не последнюю роль. Ее звали Селена и судя по внешности, родом она была из Дашара. Хотя откуда ты родом в Затмении не имело значения. Тут имело значение лишь то, насколько хорошо ты умеешь выживать там, где девять из десяти погибли бы в первые же полчаса.

Селена держалась руками за странный, черный круг и оживленно крутила его. Похоже, что железный экипаж отзывался на эти движения и судя по всему Селена была не иначе как возница. Справа от нее сидел мужчина, усатый блондин в красном фраке и белых штанах в полоску. В руках он держал аккордеон и наигрывал незнакомую мелодию. Селена называла соседа «папик», однако своим попутчикам тот представился как Сен-Жермен. Готфрид готов был поклясться, что где-то уже слышал это имя раньше, но никак не мог вспомнить где и когда. Более того, Готфрид был уверен, что даже видел этого мужчину раньше, причем относительно недавно или же нет? В последние месяцы Готфрид мало что мог вспомнить. Сам он и его соратники разместились на заднем сиденье, еле втиснувшись туда. Центральное место занимал сам Готфрид, седовласый мужчина с небольшой бородой, так же сильно выбеленной сединой, как и его грязные волосы. Из приметных черт можно было отметить длинный шрам, улегшийся на его лице как змея, растянувшись со лба по подбородок в правой части лица. Первое, что приходило на ум незнакомцам при виде Готфрида, так это как ему повезло, что получив такое ранение, он не лишился своего карего глаза. Однако мнение это было ошибочным. Ныне в правой глазнице рыцаря находился стеклянный глаз, способный видеть так же как камень. Справа от Готфрида, поглядывая в пуленепробиваемое окно, ютился Гектор, — один из спутников рыцаря и давний друг, похожий на падшего ангела или раненную птицу из-за единственного птичьего крыла за спиной. Взглянув на небо, Гектор быстро перевел взгляд обратно на землю и тут его мозг с запозданием, изначально отринувшим невозможно, заставил его взглянуть вверх еще раз. По небосклону черному как деготь, однако лишенного блеска последнего, плыл гигантский, хромированный спрут. Его щупальца простирались по небу на сотни километров. Ощущая себя бесконечно маленьким и ничтожным в мире, где все вдруг стало непонятно, Гектор предпочел более не смотреть в окно. Впечатления за последние полчаса и без того с лихвой перечеркивали все, что он видел за всю свою жизнь.

Слева от Готфрида ерзал хохмач Мордред, беловолосый и вечно молодой юноша. В отличии от Готфрида, его волосы были белыми от рождения, также, как и уши остроконечными, а кожа — пепельного оттенка. Никто бы сейчас не охарактеризовал Мордреда как заядлого хохмача и пошляка, коим им был в повседневной жизни. Подавшись вперед, Мордред сжал пальцами кресла сидящих впереди Селены и Сен-Жермена. Затаив дыхание, с широко раскрытыми глазами и страдальческим напряжением роженицы на не знающем старости лице, он смотрел в лобовое стекло. Ужас и глухое непонимание избрали лицо Мордреда полем битвы, сражаясь за единовластие. Пока им это удавалась с попеременным успехом. Левый край сиденья, замыкала металлическая машина смерти и отчасти скелет, сродни тем, что сейчас сражались снаружи. Соратники Готфрида еще не пришли в себя от стычки с этим существом, перебившим часть их команды. Особый дискомфорт ощущал Мордред, когда против своей воли наваливался на железную убийцу плечом, при каждом резком прыжке машины. Езда по по валунам, ямам, как и подъемы на очередную дюну, мягкостью не отличались. Хуже этого было только то, что когда Мордред невольно поворачивался, взглядом он сталкивался с хромированными черепом, смотрящим на него холодными линзами оптики. Все произошло слишком быстро — едва это чудовище из стали разделалось с частью команды Готфрида как им на голову свалилась в самом прямом смысле этого слова Звездочка, а вместе с ней и Селена с Сен-Жерменом. Селена спасла выживших, обездвижив убийцу одной лишь силой мысли, как тогда показалось Готфриду. Недолго думая, девушка тут же дала железной убийце имя Виста и подарила в честь знакомства компании Готфрида. «На перспективу, подарок» — ухмыляясь, произнесла девушка, опешившим от происходящего, мужчинам. Наконец последним пассажиром машины на огромных, высоких колесах, был Винтего рас Гаррен ас Зохар, — последний представитель некогда самой могущественной и воинственной расы мира вечного затмения. Этакая помесь ящерицы-бугая и черепахи с панцирем, усеянным шипами. Он расположился в кузове грузовика просто потому, что заберись он в салон, машина откинула бы крышу, а заодно и заднюю стенку.

Безмятежность прогуливалась по лицу Готфрида, но во взгляде угадывался уже обжившийся огонек безумия. С тех самых пор как его рассудку надоела оседлая жизнь и он тронулся в одному ему известный путь, собрав остатки нормальности в узелок — безмятежность, легкая улыбка и безумный блеск в единственном глазу стали новыми компаньонами рыцаря Затмения. Снаружи рвались снаряды, гремели взрывы, пулеметные очереди грохотали, как если бы пытались перегрохотать друг друга, а Готфрид пытался понять, знает ли он мелодию, наигрываемую Сен-Жерменом. Звездочка тем временем пронеслась прямо под брюхом гигантского скорпиона, конечности которого точно массивные колонны или сваи, уходили глубоко в землю при каждом шаге машины.

— Надоел этот шум! И ты тоже надоел гудеть этой штукой! — взорвалась Селена и нажала какие-то кнопки на черной панели с огоньками, справа от круга в ее руках, что направлял экипаж.

Салон задрожал от баса и захлебнулся в синтетических звуках. Эти звуки вызвали у Мордреда одну единственную мысль — вот так бы и звучал конец света. Всепроникающий тембр «музыки» пронизывал тело насквозь точно штормовой ветер на морском причале, заставляя дрожать сами кости. Доселе не слышимая музыка вызывала странные ассоциации: от шума моря и планирования в воздухе, до погружения в глубины океана или же просто ухода в неведомые дали самопознания. Справа от Звездочки раздался мощный взрыв и монстр-трак тряхнуло, развернув в другую сторону.

— У-ух-у! Вот это я понимаю заварушка! — восторженно выкрикнула Селена и крутанула руль, возвращая машину к прежнему маршруту. — Давай, Звездочка, я люблю тебя, радость моя!

— Напомни мне больше не дарить тебе машин, пока ты не пообещаешь давать им нормальные прозвища, хорошо? Звездочки и цветочки на корпусе — это еще сносно, но имя? Что это за имя такое для столь свирепой машины? — возмутился Сен-Жермен.

— Да ты посмотри на нее! Она же просто З-В-Е-З-Д-О-Ч-К-А! — обернувшись к соседу, произнесла Селена, выговорив последнее слово со слащавым умилением. — Папик, а ничего покрупнее не было? Так хочется необузданной мощи, гигантской мощи… — Селена сжала губы и ударила по рулю от возбуждения.

— Может тебе карьерный самосвал подарить? Будешь как Летум и Магнус гонять. Правда боюсь, что он застрянет в этой дикой местности быстрее чем ты выдумаешь ему нелепое название.

— Я бы назвала его — Ястреб! Ну как тебе? Кстати, а что за персон ты упомянул? Очередные простофили, которые хотели пойти свиней пасти, а ты их втянул в войны планетарного масштаба?

Если бы не долбящая по ушам музыка, то можно было расслышать вздох Сен-Жермена. Вместо этого, пассажиры, хоть и с трудом, услышали лишь его ответ.

— На этот раз прозвище достойное, однако машина явно не под него и Селена, будь любезна, выключи ты свой транс, голова от него болит… и нет, ни во что такое я их не втягивал, я вообще со стороны за всем наблюдал.

— Не бухти давай, все тебе не так! Самому-то что нравится, давай удиви нас, ага! Нормальная же музыка, парни, а? — ответила девушка и обернулась к Готфриду и его соратникам на заднем сидении, подразумевая, что уж они-то ее точно поддержат.

Ответом ей было угрюмое молчание и растерянность.

— Мрачные вы, а я веселая.

— Хмм, ну вот, пожалуй, это, — Сен-Жермен щелкнул пальцами, и вакханалия синтетических звуков исчезла, а на миниатюрном экране подле тех кнопок, что нажимала Селена, высветилось загадочное «Eurythmics — Sweet Dreams».

Готфрид и его спутники не знали языка, оттого стало любопытнее, о чем песня, когда Сен-Жермен сказал:

— Готфрид, мне кажется, эта песня про тебя. Не падай духом, двигайся вперед!

Готфрид не помнил, чтобы называл свое имя этому эксцентричному человеку. Впрочем, с его нынешним состоянием памяти это было скорее нормальным, нежели удивительным. Селена взяла какую-то коробочку в руку и поднеся ко рту, заговорила так, как если бы в та служила пристанищем крохотным, разумным существам.

— Вальдик, как у тебя дела? Когда закончишь?

Ответ последовал не сразу, но он был и доносился прямо из коробочки, отчего Готфрид и его товарищи убедились, что там и правда кто-то живет.

— Я просил меня не беспокоить! Думаешь так легко рыться в межзвездном пространстве? По-твоему, легко найти подходящий астероид, высчитать траекторию, скорректировать его курс, а затем переместить во времени с сохранением скорости ровно в тот момент, когда планета повернется как надо, чтобы он рухнул не вам на голову, а на нашего деспота?

— Думаю, я бы справилась за минуту, попутно заплетая косу и напевая: «я так его любила, а он меня нет!».

— Так справься и избавь меня от общения с тобой!

— Ты же знаешь, что я тут немножко занята. Не знаю, как у тебя с астероидом, но захватывать и удерживать контроль над тысячами игрушек Оптикона тебе не по зубам, а я занята этим прямо сейчас, вот и делай выводы.

— Закончу как закончу, не отвлекай! И не называй меня «вальдик». - рявкнул мужской голос, явно раздраженный тем, что Селена его дергает почем зря.

— Ты еще Хардину давай позвони, тебе заняться нечем?

— Да мне скучно, — с досадой ответила Селена и прикрыла рот рукой, зевая, другой рукой она повернула руль в сторону, чтобы не врезаться в рухнувшую наземь махину прямо на пути Звездочки. — Хардину, ха! Ну ты шутник, папик, у меня мурашки по коже от этого угрюмого мужика. Он же чеканутый по полной, путешествовать в кишках мертвого дракона-мутанта — это вообще нормально? Черт, да посмотреть Хардину в глаза все равно, что заглянуть в могилу. Серьезно, он меня до чертиков пугает.

— Свое дело Хардин знает и делает безупречно, равно как знает, что такое хорошо, а что такое плохо, — редкие качества в любую эпоху, — выступил в защиту Хардина, Сен-Жермен.

Тут Селена выкрикнула что-то нечленораздельное и крутанула руль так, что машина встала на два левых колеса. Мордред не понял, что он только что увидел сквозь лобовое стекло, однако сердце его решило, что жить в пятке не так уж и плохо. Ведь кто будет бить в пятку, пытаясь убить? Да и когда страшно так, что дух трещит по швам, порываясь покинуть тело, далеко идти не надо. Мимо Звездочки, едва не коснувшись ее крылом, пролетел огромный, грузовой самолет. И говоря о полете, вовсе не подразумевается нормальное движение по всем законам аэродинамики. Во-первых, в самом пространстве самолет располагался вверх-ногами, а во-вторых его грубо швырнули. Пролетая мимо, он накренился, начав вспарывать землю крылом, песок взмыл в воздух как кровь из только что нанесенной раны.

— Ммм, он что, бросил в нас самолет?! — взвизгнула от восторга и удивления Селена.

— Пф-ф! Я удивлен, что он не сбросил на нас океан! Даже маленькая мышь имеет право на ярость, особенно загнанная в угол, а у нас тут Астра на мушке… или мы у нее.

Внезапный, резкий и грубый свет ослепил всех сидящих в машине, заставив зажмуриться или закрыть лицо руками. Когда Готфрид был ребенком, ему всегда было интересно, а где живет солнце? Откуда оно приходит и куда уходит? Ответ на этот вопрос развернулся перед ним живописной картиной — бугристая сфера солнца, казалось бы, вырывалась из подземной темницы, разламывая над собой пласт земли. Селена машинально вдавила тормоз до упора, однако это не имело значения, девушка знала, что фронт ударной волны от атомного взрыва захлестнет Звездочку через секунды, превратив все вокруг в пепелище. Девушка гадала, где же она просчиталась, все вроде было под контролем. На ум пришли слова папика: «Если ты думаешь, что сможешь перехитрить Оптикона, то знай — он уже переиграл тебя». По ощущениям Готфрида было в этом странном, растущем солнце, что-то умиротворяющее и прекрасное. Свет в мире вечной тьмы, как желанный костер при ночном привале. Солнце стремительно росло и поднималось, отражаясь в обоих глазах рыцаря, смотрящим на это зарево мечтательным взглядом. В такие моменты, вся жизнь проносится перед глазами и отчего-то именно сейчас Готфрид вспомнил с чего все началось. Это он помнил, не все, но помнил. Кто бы мог подумать, что началом всему послужила детская сказка о рыцаре, драконе и Фиале Грез?

Глава I ЛЕСНЫЕ РЫЦАРИ

Леди Линея — так иногда шутливо называют свой мир его обитатели, а некоторые даже пишут картины, где изображают Линею в виде беловолосой женщины в золотом платье и с озорной улыбкой. Что есть Линея? Для заурядного обитателя целый мир, а для путешественников и картографов лишь огромный континент, пусть еще досконально не изученный, но уже утоливший жажду знаний заядлых авантюристов. С запада Линея омывается океаном прозванным Бесконечный. Еще ни одному мореплавателю не удавалось достичь новых берегов, держа курс на запад. Одни возвращались с пустыми руками, иные не возвращались вовсе и оставалось лишь гадать — нашли ли они новый мир, прекрасный настолько, что их покинуло желание возвращаться или же, они сгинули в путешествии? Третьи же и вовсе спешили заверить, что за западным океаном обрывается все сущее, утопая в бездне, ведь многие полагали, что мир плоский. Разные причины и обстоятельства побуждали авантюристов пускаться в столь опасные путешествия. Одни искали новые земли, другие, сокровища, третьи мечтали оставить на карте свое имя или доказать, что за океаном что-то есть. Впрочем, об этом до сих пор велись споры, — одни выдвигали дерзкие мысли о том, что мир имеет форму сферы, другие доказывали, что мир есть ничто иное как квадрат. Находились и те, кто утверждал, что Линея расположена не иначе как на горбах Орбиса, гигантского верблюда, идущего сквозь бесконечную, ночную пустыню.

Северная часть Линеи щерилась белоснежными зубами горных вершин, плавно переходящих в величественные, похожие на кривые улыбки, фьорды, обросшие густыми хвойными лесами. Поговаривают, что именно на далеком севере был найден новый континент, но там так холодно, что мореплаватели возвращались домой, оставив азарт покорителя новых земель в чужих снегах. На востоке за частоколом неприступных скал возвышается величественный вулкан Шабас. Путешественники утверждают, в тех краях озерная вода настолько горяча, что в ней можно купаться даже зимой, а в иных озерах и свариться заживо! В Линее три пустыни и каждая из них уникальна. Например, одна из их находится на севере и без зазрения совести соседствовала с морозными вершинами гор, при том, что в самой пустыне будучи на открытой местности, когда солнце в зените, можно изжариться заживо. Если кому-то это может показаться странным, то он и понятия не имеет о том, что значит «странно», ведь в случае с северной пустыней, это сущая ерунда! Не ерунда то, что эта пустыня имеет большую площадь внутри, нежели снаружи. Вторая, юго-западная пустыня примечательна тем, что по сути является дном выкипевшего моря, а что сокрыто на этом дне, никому неизвестно, поскольку еще ни одному авантюристу, ни одной дружине и отряду, сколь бы многочисленным и вооруженным он ни был, не удалось вернуться оттуда. Наконец последняя в списке, но первая по своим размерам (шутка ли, она занимает всю южную половину континента), южная пустыня. Подобно подолу золотого платья, на юге Линеи рассыпались ее пески, еще южнее украшенные бисером архипелага тропических, малоисследованных островов. Похожие на складки одеяла, барханы южной пустыни тянутся от горизонта до горизонта и нет им конца множество дней и ночей. Линею поделили меж собой четыре королевства: северное королевство Визант, средиземное Астэриос, западное Сильверия и южное Дашар. Не лишена Линея и шарма магии, подобно женской улыбке та может быть, как таинственной и прекрасной, так и прямолинейно разрушительной. Очевидно, Линея любящая мать, ведь как иначе объяснить то количество всевозможных рас, народов и животных, что она пригрела на своей груди? Но всему свое время. Сейчас же посмотрим в самый центр континента, на средиземное королевство Астэриос, а именно, на его западные границы, где в пуще лесов расположилось одно из его пяти княжеств — Линденбург. Лесное княжество, так его прозвали за широко известные огромные лесные массивы деревьев-великанов и разнообразие деревьев как таковых.

* * *

Колючая, вечерняя метель настойчиво колотила в окна Линденбургского особняка Бертрамов. Снежная стихия явно хотела ворваться внутрь, дабы бросить вызов нашедшему прибежище в этом доме теплу. Ее величество зима далеко не первый месяц бросала в бой все свои силы, желая, чтобы все ныне живущие присягнули ей на верность, одев белое. Все близлежащие поля и тракты, замки и леса уже подчинились ее воле. Ледяная корка на большаках хрустела под колесами телег как старые, перемалываемые косточки. В особняке тем временем почти все отошли ко сну, говоря почти все, имеются в виду двое, — дворецкий и глава семьи. Не спали лишь Элеанор Бертрам и ее сын. Женщина за тридцать, с золотыми волосами и таким же сердцем. Половину своей жизни она ждала, ждала то самое сокровище, что сейчас лежало перед ней уютно зарывшись в одеяло. Будучи супругой Гидеона Бертрама, именитого полководца армии местного князя, Элеанор как никто другой ценила семейный уют. Было время Гидеон отсутствовал дома долгими месяцами, участвуя с военных кампания. Ждать его было не столько тяжело, сколь тягостно гадать, вернется ли он вообще и если да, не будет ли ранен? К счастью теперь все это позади. Изрядно напившись крови, земли Астэриоса взяли передышку от войн, как внутренних, так и внешних. Теперь Гидеон вынимал меч из ножен лишь за тем, чтобы почистить, да ощутить приятный вес в руке, руке еще способной совладать с клинком.

Элеанор находилась в комнате своего семилетнего сына Леона, читая ему одну из его любимых сказок на ночь. Сказка рассказывала о доблестном странствующем рыцаре, который чтобы спасти тяжело больного сына, отправился на сражение с легендарным драконом. Не желание стяжать славу или раздобыть несметные сокровища дракона манили его, как тысячи его предшественников, а лишь одна вещь — Фиал Грез, сосуд, обладающий великой силой, сосуд из которого по приданию пили сами Боги и видимо в разгар не очень трезвых трапез, случайно смахнувших его со своего стола на землю смертных. Испивший из фиала, мог исцелиться от любой хвори. Кое-кто поговаривал, что побывавшая в нем вода, способна даже воскрешать мертвых, но трепачи разносящие такие слухи гнались взашей, как и иные пустобрехи. Естественно Леон слышал эту сказку уже много раз, но его детское воображение будоражили образы описанные в ней, а ласковый и спокойный голос матери, оживлял события истории для него почти что наяву. Элеанор дочитывала последнюю главу.

Семь дней и семь ночей бесстрашный рыцарь Андре де Монбар сражался с драконом, облаченный в чешуйчатые доспехи из кожи редкой, двуглавой саламандры, укрывающие его от всепожирающего пламени грозного чудища, пока наконец оба они изнеможенные боем не прекратили сражение и дракон не спросил: «Отчего же ты заявился один? Без легиона оголтелых рыцарей, только и мечтающих, что завладеть моими сокровищами, — неужто алчен настолько, что желаешь всю славу и сокровища себе?». И рыцарь ответил: «Нет для меня иного сокровища в мире, кроме как моего сына! Лишь свет его жизни затмевает собой любое сияние любых гор золота!». Дракон заинтересовался таким ответом и между непримиримыми противниками завязался куда более спокойный разговор. Рыцарь изложил суть своего похода и ошеломленный то ли храбростью, то ли отчаяньем этого человека, дракон отдал Фиал, взяв с рыцаря слово чести, что он вернет его обратно, как только исцелит сына. На том они и расстались.

— Мама, а вернул ли рыцарь Андре дракону Фиал? — внезапно поинтересовался Леон, сам удивившись такому вопросу, который он не задавал ранее.

— Разумеется вернул, ведь он дал слово чести — рыцари не нарушают своих обетов.

— Когда я вырасту, я тоже буду честным и сильным странствующим рыцарем! — повторил Леон свою мечту, о которой он любил говорить всем и каждому, словно ее повторение приближало мальчика к ее исполнению.

— Несомненно, звезда моя. Ты будешь таким же великим, как и твоей отец.

— Мама, как ты думаешь, а хранит ли дракон этот Фиал до сих пор? — уже засыпая, интересовался Леон.

— Люди судачат о том, что Фиал Грез покоится в далекой, северной пустыне, в землях язычников, не признающих наших Богов и поклоняющихся иным. Ее называют Золотой Землей. — ласково и подробно ответила мать, хотя уже было непонятно, слышал Леон ее слова или нет, после изнурительного дня, который он провел за играми с сельскими мальчишками, засыпал он как котенок.

Спустя одиннадцать лет

Пожалуй, правильным будет сказать о людях, коли именно с них и начинается повествование. В Линее люди за пределами собственной культуры были известны как «морты», что в переводе с альвийского языка, означало — умирающие или угасающие. Из четырех рас созданными Богами, морты были последними и самими неказистыми. Если верить альвийским летописям, то людей создало Божество мужского пола, именующее себя как Лар Вагот. У людей не было долголетия прочих рас — до пятидесяти лет доживали немногие, в то время как прочие расы жили сотни две-три, а альвы и вовсе отличались бессмертием. У мортов не было красоты, изящества и утонченного вкуса альвов. Не было у них и физической силы, а также роста омадов или атабов. Как не было и изобретательности тэрран или же способности дышать под водой как умели это шэбы. Это был во всем средний и ничем не примечательный, дикий народ, который на потеху прочих, старших рас, бегал в шкурах, жил в пещерах и плясал вокруг костра под бой барабанов. Едва ли отличая их от животных, альвы использовали мортов как рабов, а иные расы и вовсе игнорировали как игнорируют пролетевшую мимо муху. Так продолжалось достаточно долгое время, покуда стояла альвийская империя. Затем в империи произошел раскол и под смутой гражданских войн, когда брат пошел на брата, некогда единый народ альвов распался, образовав нынешнюю Триаду. Именно в то время внезапно все старшие, доселе высокомерные расы с ужасом для себя обнаружили, что эти самые морты заполонили всю Линею. Свои шкуры они сменили на латы, а палки и дубины, на мечи и луки. Будучи бессмертными и не думающими о времени, альвы сами не заметили, как увеличились в числе морты, назвавшие себя не иначе как — люди. Единой массой люди обрушились на обескровленных междоусобицами альвов, обратив в прах остатки их былой империи и вырвав главенствующую роль в мире Линеи. Так это и сохранилось по сей день.

* * *

Леону исполнилось восемнадцать. Юноша рос под пристальным воспитанием отца, нежели матери. Оно и не удивительно, Гидеон Бертрам был весьма знатным полководцем княжества Линденбург, сделав себе имя в бесчисленных сражениях. В частности, лишь только из последних его военных достижений отмечали полный разгром сети разбойничьих банд в местных лесах. Так и блестящие победы в приграничных боях на юге княжества. В ходе которых Гидеон оттеснил орды воинственных племен атабов. И это, не считая территориальных междоусобиц с соседским княжеством Лиран, периодически отличающимся провокациями и каверзами. До открытой полномасштабной войны дело не доходило, но было очевидно, что сосед желает посадить на трон Линденбурга своего наместника. Возможность завладеть уделом с деревьями-гигасами была соблазнительнее иной дамочки легкого поведения. Князь Линденбурга теоретически мог запросить подкрепление у короля, вот только не без последствий. Во-первых, это бы показало слабину перед прочими четырьмя княжествами и перед собственными людьми в первую очередь, а во-вторых, пока никто из провинциальных правителей не смел беспокоить короля после недавно закончившейся разорительной войны с Византом. Король Ламберт и без того сейчас был занят восстановлением страны с подорванной экономикой и порядком. Что до Гидеона как человека, то это был строгий и суровый мужчина, но к счастью не жестокий. Большую часть жизни он провел в палаточных лагерях и на поле брани, а потому даже с близкими порой вел себя как с солдатами. Иные люди порой удивлялись как вместе сошлись такие противоположности: кроткая и мягкая как озерная вода Элеанор и хмурый, жесткий как северные скалы Византа, Гидеон. Впрочем, люди несли молву, что они познакомились, когда Гидеон еще ходил в ранге обычного эквилара и странствовал по королевству, а всякой юности свойственна необузданная страсть. Своего сына Гидеон любил не меньше его матери, но чувств открыто не выказывал, не потому, что не хотел, а потому, что давалось ему это с трудом. Сквозь толщу солдатской брони, нажитой в боях, эмоции сочились тоненькими струйками, едва находя там лазейки, столь хороша она была.

Что касается самой родины Леона, княжества Линденбург, то про него вкратце можно рассказать следующее. Это единственное место в королевстве, где растут гигасы, — деревья-великаны. Чтобы объять ствол самого маленького гигаса нужно по меньшей мере тридцать взрослых человек, взявшихся за руки, а для иных все пятьдесят и более. В высоту гигасы достигали до пяти километров. Сами же деревья кроме размеров ничем не отличались от своих маленьких собратьев и делились на привычные виды: хвойные, буковые и прочие. Гигасы — это самая главная достопримечательность Линденбурга, но отнюдь не последняя в списке. Огромными размерами тут отличались не только деревья, но и все растения в целом, начиная с травы, грибов и заканчивая кустарниками. Встречались тут даже привычные виды животных, но много крупнее своих сородичей, но они почти все уже перевелись — спасибо безудержной охоте. Не редкостью в княжестве были и завры, — крупные, ящероподобные животные, преимущественно травоядные, хотя бывало встречались и хищники. Само же княжество называлось Линденбург потому, что давным-давно этот край славился обилием лип и самый первый укрепленный острог возведенный на холме, состоял преимущественно из липового частокола и липового сруба. Так городу название и дали на общем, альвийском языке, что в переводе означает — липовый форт. Несмотря на двусмысленное название, тот форт выдержал три осады и пережил два пожара, сгорая почти под чистую. Но это было давно, когда никаких гигасов и в помине не было. Нынешнее же положение дел было обязано своему прошлому. Согласно историческим хроникам, около двух эонов (один эон равен сотне лет) назад в окрестностях Линденбурга упал метеорит и некогда зеленый, лесной край превратился в абсолютное пепелище выжженной земли. К месту падения метеорита поспешили маги и ученые со всего королевства. Область падения метеорита странным образом повлияла на одного из прибывших туда альвийских магов, Барроша, превратив его раньше положенного срока в Нексуса. Так называли достигших тысячелетнего возраста альвов, в этом возрасте в них в них пробуждалась богоподобная сила. Свои новые силы Баррош опробовал на землях Линденбурга, желая вернуть в этот некогда зеленый край жизнь и у него получилось. Да так, что теперь деревья касались ветвями облаков. Тогда это событие опьянило умы толпы, а Баррош только и сказал: «Вот это я бабахнул так бабахнул, что б мне так на стол накрывали!». Последнюю часть фразы практикующие маги обычно опускали. В ней маг отразил все свое недовольство стряпней и скоростью ее приготовления на кухнях Магистратуры ушедшей эпохи. Маги в свою очередь очень чтили свою репутацию, во всех ее аспектах. Те события назвали Возрождением Линденбурга.

В виду такой особенности лесного княжества, Линденбург был главным поставщиком древесины для королевского флота и иных нужд. Одних только лесопилок тут было под сотню, а лесоруб — самая распространенная профессия. Еще одной отличительной чертой княжества были редкие деревянные доспехи. На востоке княжества располагалась дубовая пуща, оплот отшельнической расы древниц. Правильно обработанная кора дубов была прочнее любых металлов и не в пример последним, легче. Местные мастера создавали из них доспехи. Древницы ревниво охраняли свою рощу и три года назад дело даже дошло до событий, записанных в летописях как двухдневная война. Дочку местного князя Эддрика не то похитили, не то она сама сбежала к древницам, — сейчас уже правды не сыскать. Так или иначе, давние трения между защитниками рощи и желающими наложить на нее руки, все-таки высекли искру конфликта, от которой вспыхнул пожар войны между князем и древницами. Для князя Эддрика сие предприятие оказалось безуспешным и окончилось вынужденным миром. Теперь все общение с древницами сводилось к бартеру, единственно возможному способу получить кору их дубовых гигасов. Были конечно и браконьеры, но все они заканчивали свой путь выплясывая с петлей на шее. Собственно, тела многих из них, или то, что от них осталось можно были лицезреть на ветвях по окраинам рощи.

Несколько сотен лет назад на земле княжества поселилось множество воинов, выходцев с северного королевства Визант и именно здесь впоследствии была основан сильнейший рыцарский гарнизон, в шутку прослывший «липовым». Говорят, что те, кто разговаривал с жителями Линденбурга, удивлялись их строгости и дисциплине. Именно здесь воспитывались и тренировались сильнейшие рыцари всего средиземного королевства Астэриос. Столица лесного княжества была настоящей крепостью. Основанная как уже говорилось, крепкими северянами, она была неприступным укреплением с массивным фундаментом, высокими и крайне толстыми стенами. Несмотря на то, что весь город был вымощен из камня, как это было принято у северян, главнейшей особенностью Линденбурга был гигас-сикомор, вокруг которого город и был возведен, все на том же холме, где когда-то стоял липовый форт. На смену старому знамени Линденбурга, изображающему липу на холме, пришло новое — железный сикомор на холме. Железный потому, что к нижней части ствола были прилажены железные листы, дабы защитить его от возгорания на случай осады. По этой же причине были спилены самые нижние ветви и оставлены лишь те, до которых стрела уже не достанет. У основания сикомора был построен замок, вокруг которого с годами разросся по всей ширине холма и город. Резиденция замка лишь начиналась в привычном и типичном наземном сооружении и плавно переходила как в ствол, так и на ветви дерева. На ветвях расположились гарнизоны и дозорные, а также резиденция князя Эддрика Линдера. Ветви играли превосходную защитную роль: выходя за периметр городских стен, они позволяли вести огонь по захватчикам еще на подступе к городу. Говаривали, что с ветвей раскидистой кроны сикомора зоркий воин может даже увидеть, как на западе и юге блестит море, не говоря уже о подступах врага к границам. В силу того, что возведен город был на высоком холме и войти в него представлялось возможным лишь по узким тропам, это опять же играло ключевую роль в его обороне. На столь узкой дороге не могло разместиться много войск, да и наносить точечные удары по этой местности было проще простого. Такова история столицы лесного княжества, ну, а мы вернемся к истории нашего юного рыцаря, выросшего в этом краю.

Когда Леону исполнилось пять лет, отец сделал его пажем одного из лучших рыцарей Линденбурга, — Гуго Войда по прозвищу Каменный Лев. Такое прозвище ему дали за отвагу и незаурядные умения на поле боя, а также запомнившееся всем хладнокровие, можно даже сказать безмятежность рыцаря в любой ситуации. Показывая невероятную способности и обучаемость, уже в десять лет Леон из пажа перешел в оруженосцы Войда. Пройдя полное обучение и освоив все азы ратного дела, Леон к тринадцати годам, владел мечом, копьем и уверенно сидел на лошади так, точно верхом и во всеоружии вырвался прямо из лона матери. Помимо Леона, у Гидеона был еще один воспитанник — Готфрид. Плутоватый мальчишка, хотя, учитывая обстоятельства, можно было понять почему. Готфрид слишком рано остался без родителей, зверски убитых в собственном доме. Какое-то время мальчик скитался и был бездомным, затем чуть осмелев и оправившись от пережитого, вернулся в свет, с оптимистической улыбкой на лице, бутылкой вина в одной руке и трактирной девкой, в другой. Гидеон приходился хорошим другом отцу Готфрида и взял того себе в воспитанники до вхождения мальчика в совершеннолетие. Мечтательный и вечно задумчивый Леон сдружился с веселым и шумным Готфридом так, что их едва ли можно было видеть порознь. Оба мальчика в итоге стали оруженосцами Войда. Увы, три года назад произошел инцидент, названный впоследствии двухдневной войной и Гуго Войд был взят под стражу по обвинению в пособничестве древницам. Заканчивал обучение мальчиков непосредственно сам Гидеон, отец Леона.

Родился и рос Леон в пригородном особняке, являющимся по сути летней резиденцией Бертрамов. Такое детство привило мальчику любовь к природе и восхищение ею. В то время как другие юнцы с пылким напором пытались поэтическим натиском сломить оборону юных девиц, Леон предпочитал сочинять стихи о приключениях, о ветре в небесах, полях и лесах. С самого раннего детства Леон и Готфрид пропадали в ближайшей деревне, где завели крепкую дружбу с сельским мальчишкой Зотиком. Как воспитанник Леона, Готфрид жил в поместье Бертрамов. Мальчишки сызмала грезили о том, чтобы стать эквиларами, — так называли свободных, странствующих рыцарей, не принадлежащих к какому-то конкретному ордену. Леон и Готфрид могли болтать об этом без умолку днями на пролет, воображая, как будут путешествовать по долам, трактам и горам, ввязываясь в приключения, где будут наказывать злодеяния и обуздывать насилие, сражаясь с чудищами и непременно спасая какую-нибудь красавицу. Воображали как они будут узнавать новые обычаи, знакомиться с принцами и принцессами, вельможами, открывать для себя новые этикеты каждого двора. И конечно же участвовать в войнах и турнирах, покрывая себя славой и показывая свое мастерство. Отец всецело не одобрял этого, уготовив сыну куда более серьезную, военную карьеру, но не мог винить его за изрядный романтизм. Одно время Гидеон хотел думать, что его сын заразился этими помыслами от своего друга Готфрида. Но нет, скорее наоборот, Готфрид перенял повадки друга. В конце концов, откуда ноги растут у таких стремлений Гидеон прекрасно понимал, ведь сам был таким же, что порой не без труда, но признавал. Гуго Войд сослужил хорошую службу, привив мальчикам понятия о чести и достоинстве, обучив владению оружием и испытав боем в настоящих сражениях. Лишь после всего этого Гидеон открыл двери в мир, дав сыну возможность надышаться воздухом свободы, рассекая по большакам королевства.

В столице Линденбурга, единственном городе княжества (все прочие селения были деревнями) юнцов прозвали черным и белым рыцарями и вот почему. Как вороново крыло были черны волосы Готфрида и соответствующего цвета он предпочитал одежды, разбавляя густую тьму золотом — цвета его дома. Леону же от родителей-блондинов достался пшеничный цвет волос, подобный цвету созревающей кукурузы. Его волосы искрились на солнце расплавленным золотом. Они вились, закручиваясь сами собой в кокетливые локоны, о которых мечтали многие девушки. В одежде Леона несмотря на всю непрактичность этих цветов преобладал белый с синим, цвета его дома как никак. Порой Леон мечтательно говорил, что эти цвета напоминают ему небо, а небо со слов Леона — это самое красивое, что есть на свете и оно всегда с тобой, в какой бы точке мира ты не находился. Это тот кусочек родины, что невозможно потерять.

Несмотря на отсутствие разницы в возрасте, Готфрид выглядел существенно старше Леона по ряду причин: у него было квадратное, суровое на вид лицо с карими, миндалевидными глазами и густыми зарослями прямых черных волос. Леон же имел мягкие и приятные черты лица, вкупе с треугольным лицом, а посему за глаза прослыл смазливым. У Леона были ясные, выразительные глаза цвета чистого озера и извечно мечтательный взгляд, не то печальный, не то задумчивый. Леон не терпел растительности на лице и его чуть бледноватое лицо всегда была гладко выбрито так, что там даже не было и намека на щетину. У Готфрида же напротив, вечная щетина порой переходила и вовсе в бороду, но юноша не любил ее и сбривал, довольствуясь щетиной, отрастающей едва ли не за день. Ростом друзья не разнились, однако отличались телосложением. Леон уступал в ширине плеч более крупно слаженному другу. Еще Готфрид отличался более смуглым цветом кожи, нежели Леон или же Леон более бледным, чем его друг, тут с какой стороны посмотреть.

Что до характера юных рыцарей, тут можно отметить следующее. Несмотря на достойное воспитание, Готфрид прекрасно себя чувствовал, как в кругу знати, так и в самом злачном трактире, раздавая тумаки в пьяном угаре, попутно обливаясь вином. Как никак, но жизнь на улицах давала о себе знать. И как даже самое совершенное одеяние не скрывает дурных манер, так великолепное воспитание не смогло обуздать до конца некую первобытную грубость и вспыльчивость Готфрида. Несмотря на это, юноша умел вести себя достойно там, где это было нужно и был неплохо начитан, чем не раз затыкал за пояс выскочек, решивших, что перед ними неотесанный чурбан. Там, где Леон со всем изяществом и чувством такта предпочел бы вызвать обидчика на поединок, Готфрид бы отложил меч и просто набил неугодному, а потом выпил за свою победу. В свободное время Готфрид предпочитал отдавать все силы тренировкам, соколиной охоте и женщинам. Несмотря на ранние ратные подвиги, где обоим юношам впервые в жизни пришлось отнять чужую жизнь, Леон оставался мягким и довольно-таки романтичным человеком, а вот Готфрид своим нравом походил скорее на отца Леона, прослыв более суровым, порой жестоким и расчетливым, но чертовски жизнерадостным и оптимистичным. В свое свободное время Леон любил уединяться в лесу или библиотеке родового поместья. Готфрид часто говорил, что его друг от того и бледный такой, что пропадает то в четырех стенах, то под листвой гигасов, с лоскутом кожи и пером. Еще Леон хранил целомудрие, желая связать свою душу и тело лишь с одной единственной женщиной, что считал личным обетом своей чести. Готфрид же считал подобное поведение друга напрасной тратой времени, от которого нужно брать все, а не бить самому себе по рукам.

Черный и белый, — так их прозвали и при всех их различиях они были друзья не разлей вода. Даже их лошади лишний раз подчеркивали это цветовое сравнение. Готфрид объезжал черного жеребца, который ни раз сбрасывал его с седла, но юноша невзирая на синяки укротил животное, дав ему имя Гермес. Леон же нашел общий язык с капризной и вредной, белой кобылой в яблоках. Даже княжеский объездчик лошадей дивился тому, как юноше удалось сговориться с этим строптивым животным. Вверенную ему кобылу, Леон назвал Гроза, поскольку таков был ее нрав, по мнению юноши. Вместе Леон и Готфрид прекрасно дополняли друг друга не только как люди, но и как бойцы. Уже в четырнадцать лет они прославились на всю столицу княжества тем, что ведомые возрастом, пошли к кривому озеру близь столицы, наблюдать за купанием юных дев и едва не были убиты скрывавшимся тех краях, разбойничьим отрядом. К счастью для всех, это нескромное дело обернулось тем, что мальчишки не только раскрыли лагерь разбойников, но еще и сумели пленить одного из них и покрасоваться по пути домой перед деревенским девушками у озера. Вследствие чего были награждены скромными улыбками и красными щеками последних, вместо разъяренного визга и летящих в головы юных героев шишек, а может чего и покрепче. Уже потом Леон рассказывал, что это Готфриду пришло в голову все обставить именно так, что якобы будущие рыцари вовсе не находились там чтобы подглядывать за девушками, а пришли спасти их от разбойников. Пускай друзья и разнились характерами, а зачастую даже не разделяли взгляды друг друга, тем не менее обоюдное уважение по крепости можно было сравнить разве что с их дружбой.

* * *

Ныне Леону и Готфриду исполнилось по восемнадцать лет. Учитывая их выдающиеся способности, Гидеон решил, что им пора бы и заканчивать ходить в оруженосцах. Так два юноши, два друга, стали на шаг ближе к своей мечте — были возведены в ранг рыцарей лично Гидеоном. Это был самый счастливый день в их жизни: оба получили настоящие боевые доспехи от лучших мастеров Линденбурга, новые одежды, а вверенные ранее лишь во временное пользование лошади, отошли юношам навсегда, став их собственностью. Ради традиции, Готфрид даже облачился в белое, как и полагалось на посвящении. Гидеон опоясал мечом сына и своего воспитанника. Вместо первой и последней пощечины, что получал рыцарь при посвящении, Гидеон обошелся более современными действиями — лишь коснулся плеча каждого юноши, преклонившего колено своим знаменитым мечом — Лунным блеском. После Леон примерил белый плащ, на которым красовался вышитый герб его дома — воткнутый в траву меч, на белом поле и обвитый синей розой. Готфрид уже гордо вышагивал в своем новеньком черном плаще, с гербом его дома — черным желтоглазым вороном на золотом поле. Отец постарался на славу, как и кузнец, которого он подрядил выковать мечи для юных рыцарей с уникальными эфесами. Гарда меча Леона была выполнена в виде раскрытого бутона розы, клинок точно рождался из этого цветка. Подобным образом с разницей лишь в фигуре был выполнен и клинок Готфрида. Гарда была выполнена в форме ворона, крылья которого защищали руку, а лезвие выходило из раскрытого клюва птицы. Друзья долго пировали, красовались друг перед другом в полном вооружении и латном облачении, а к ночи расстались. Для Леона стать рыцарем, а впоследствии странствующим рыцарем, эквиларом, было мечтой всей жизни. Он жил, буквально дышал этим и грезил о приключения. Готфрид безусловно разделял позицию друга, приключения были ему по душе, но лишь как веселое время препровождения. Его куда больше заботило то, что став рыцарем, он становился полноправным владельцем дома своих родителей и получал наследство, в виде весьма солидной суммы. Согласно завещанию составленным отцом, его сын получал все права лишь при двух условиях: достигнув совершеннолетия и став рыцарем. Пожалуй, если бы не последний пункт, Готфрид бы даже и не задумался об этом.

Леон стоял на балконе поместья, наслаждаясь ночной прохладой и запахом цветов, что выращивала его мать. Оплетая шпалеры вьющиеся растения поднимались вдоль стен поместья до самого балкона, как заговорщицки взбирающиеся по стенам замка к опочивальне короля с целью устроить переворот одним взмахом кинжала. Глядя на луну и звезды, юноша раздумывал над тем какое же имя дать своему мечу и о том, как теперь изменится его жизнь. Теперь все станет серьезно и вместе с тем, увлекательно! Вот уж отныне жизнь не будет прежней, перед ним и его другом целый мир, который только и ждет их, как ему казалось. Жизнь странствующих эквиларов пьянила разум почище крепкого вина. Что до Готфрида, то тот остался верен себе и пришпорив коня, умчался в город, не иначе как кутить и пировать в компании прекрасных дам, отмечая не только вступление в рыцарский чин, но и получение наследства.

* * *

Уже на следующей день, прежде чем новоиспеченные эквилары отправятся странствовать по большакам Линденбурга, Гидеон дал юношам поручение, провести дозор на южных границах княжества. Посмотреть в каком состоянии южная крепость небесного гарнизона, всего ли хватает и как в целом обстоят дела. Нужно было проверить этот рубеж, узнать о передвижении воинственных племен атабов, которых не без серьезного труда прогнал отец Леона пару лет назад, после чего Лунный блеск померк в ножнах, на этот раз навсегда. Уж шибко много стычек с Атабами было в последнее время именно у южных границ. Отец строго настрого наказал сыну не пересекать границы княжества и не заниматься самодеятельностью. Леон был благодарен отцу и матери. Отцу за то, что тот уважал решение сына стать эквиларом, а не прийти на все готовенькое и за то, что подготовил его прежде чем выпустить из родного гнезда. Прощаясь с матерью Леон крепко обнял ее и поблагодарил за доброту, поддержку и достойное воспитание. Леон простился с родителями и собрав походную сумку, вместе с Готфридом покинул уютные объятия летней резиденции Бертрамов. Рыцари выехали на главный тракт и отправились на юг, уже как эквилары. На дворе стояло лето, конец июня, просторные луга с пшеницей и кукурузой золотой рябью колыхались на ветру и блестели как зачарованные, благодаря утренней росе. Пронзительные копья света прокалывали летний воздух и впивались в остывшую за ночь землю. В воздухе кружили похожие на пух белые семянки огромных одуванчиков. В иных местах, где их скапливалось слишком много, казалось, что идет снег. Шелест листьев был извечным спутником для любого путника, путешествующего по лесному княжеству. Слегка покачиваясь на неспешно идущих по тракту лошадях, друзья наслаждались началом своего путешествия. День, о котором они так долго грезили, настал.

— Посмотри-ка лев! Какая красота! Люблю я вот такую простую и естественную красоту! — восхищался Готфрид, который порой любил называть друга не по имени, а львом, так как именно это и было значением его имени.

— Тебе сложно отказать в правоте, друг мой, — наш край бесконечно красив. Мое сердце переполняет тревога и тоска, когда я думаю о том, что нам суждено вскоре покинуть его. Вместе с тем моя душа волнуется и трепещет, изнывая от тяги к приключениям! Клянусь честью, наша вотчина краше всех! Я до сих пор не могу прийти в себя от увиденного в дубовой роще древниц. Столь дивные цвета, странные животные, причудливые растения, а на ветвях дубов и вовсе лежит само небо. Сказочное место, одним словом. Даже и не верится, что оно всегда было у нас под носом, а я отважился посетить его лишь недавно.

— Что верно то верно, лев, но не вздумай, будучи опьяненным своим настроением, рассказать об увиденном кому-то еще! Подумают еще, что ты браконьер или что с древницами якшаешься, как ни поверни, расклад не самый приятный. Древницы эти чудные уж шибко, насколько я осведомлен их народ представляют исключительно воинственные бабенки…

— Барышни, Готфрид, барышни, — укоризненно поправил Леон друга.

— Как скажешь, Леон, прости. Я еще не совсем пришел в себя после вчерашнего праздника, ночью в таверне можно не знать стыда. — Готфрид хитро улыбнулся, слегка напев последние слова. — Так на чем я остановился? Ах, да, воинственные барышни древницы эти.

— Трудно с этим не согласиться, мой друг, но позволю себе заметить, что они просто защищают свою землю, а из-за нелюдимости стали жертвой множества домыслов и суеверий. Я разговаривал с одной из них и был поражен ее мудростью и знаниями о растениях и травах.

— Взаправду? Ого-го, дружище! Почему же я слышу об этом только сейчас?

— Увы, рассказывать то и нечего, — Леон виновата пожал плечами, не желая разочаровывать друга. — Древница осведомилась о цели моего визита. Я ответил, мы перекинулись парой слов и разошлись каждый своей дорогой.

— Удивительно, что вы не перекинулись парой стрел.

— При мне не было оружия, нарочно, я хотел дать понять, что пришел не как браконьер, но как созерцатель. Гулять в их роще уже само по себе великий дар.

— Что же тебе сказала эта древница и как выглядела? Никогда их не видал вживую, только россказни мужичья слыхал, а они… ну, ты сам знаешь, под самогоном такого придумают, что и сами поверят, да еще от испуга иной пропойца заикой станет. Мол не кожа у древниц, а кора древесная, рога на голове и когтища как у медведя или завров каких!

Леон улыбнулся, представляя, как Готфрид себе воображает этот нелюдимый народ.

— Нет, ничего подобного я не видел. Не знаю, каковы другие из ее рода, но та древница была обычной девушкой, почти что нашей расы, разве что кожа зеленая. Одета была в латы из коры их знаменитого дуба, на голое тело. Вероятно, издалека и с перепугу можно и правда подумать, что у них такая кожа. Рога на голове и правда были, только вот это только шлем к которому крепились оленьи рога. Я не услышал и не увидел, как она ко мне подкралась. Вероятно, я был слишком увлечен созерцанием красоты вокруг. Я лишь спросил, как ей удалось подкрасться ко мне так близко, а она посмотрела на меня загадочным взглядом и ответила: «У тебя столь большое сердце, что оно застилает тебе взор».

— Так-так! — Готфрид даже притормозил Гермеса. — А с этого момента поподробнее, прошу! Что было дальше, не томи же лев! — глаза Готфрида засияли, а лицо озарила улыбка, на которую он всегда был щедр.

Леон лишь меланхолично улыбнулся, посмотрев на друга и ответил:

— Древница добавила: «Но помни, что чем больше сердце, тем легче его ранить».

Улыбка сошла с лица юноши так же быстро, как и появилась.

— Брр, мрачная девица! Хмурость женщину не красит, лишь улыбка… ну и фигура, и еще пара вещей, если подумать. — рыцарь задумался. — Жуткое это место, как вспомню о том, что они похищают маленьких девочек, так оторопь берет. Поднимать руку на ребенка, ух! У меня аж кровь закипает! В такие моменты я начинаю думать, что двухдневную войну можно было и затянуть…

— Прошу, не будь как все, не суди сгоряча, Готфрид. Это дело неясное, одни говорят, что бедные семьи неспособные прокормить своих детей, продают девочек древницам. Другие молвят, что древницы просят отдать лишь тех девочек, которых одолела неизлечимая хворь. Как на самом деле, никто толком и не знает, но предполагают, как это водится, — худшее.

— Клянусь всем выпитым мною вином, как ты их лихо защищаешь! Поди охмурила тебя та защитница рощи, а?

— Я не защищаю их, а следую добродетелям, которые мы поклялись нести в мир, я за справедливость, мой друг. Пока не доказана вина древниц не пристало благородным эквиларам дурно говорить о барышнях.

— Твоя правда.

Рыцари проезжали мимо пахотных полей и мельниц. Желтые колосья ржи мерно покачивал ветер. Чуть дальше, желтым океаном до самых краев южного тракта которым ехали рыцари, распростерлись заросли подсолнухов. Леон втянул воздух полной грудью и произнес:

— Как же прекрасна жизнь! Ты чувствуешь этот запах в воздухе?

— Навоза и прелой травы?

— Да нет же! Запах перемен, приключений и новых горизонтов, весь мир теперь перед нами и нас ждет столько всего неизведанного!

Вдоль тракта возвышались гигасы, щедро даруя рыцарям тень и спасая от палящего солнца. Княжество Линденбург буквально расцветало летом пышной листвой, кустами и травой. Это был зеленый край, сплошь в лесах, лесопилках, да фермерских полях. Зеленее него не сыскать во всем Астэриосе, чего уж говорить про северные края. А ведь это еще лето! Осенью Линденбург тонул в ослепляющем океане золота, покрытый множеством огромных листьев и начиналось празднование Златницы. Во время нее в княжество съезжались творцы всех мастей: от трубадуров и музыкантов, до живописцев и скульпторов. Люди одевали огромные листья гигасов как плащи, водили хороводы и плясали вокруг кострищ, сжигая сухую листву. Тем самым они в последний раз радовались уходящему теплу, попутно расчищая земли и дороги от лиственных завалов. Творцы и артисты тратили баснословные деньги на то, чтобы купить самые редкие листья — листья дуба. Ходило поверье о том, что проходивший в плаще из такого листа всю Златницу, добьется невиданного успеха и мудрости в своем ремесле.

Тем временем солнце вальяжно катилось по небесной синеве и время близилось к полудню. По правую руку от рыцарей, сквозь редеющий лес виделись просторные луга, где паслись завры. Тот вид завров, что сейчас могли наблюдать рыцари, был самым крупным в Линденбурге, их называли — длинношеи или длиннохвосты, кому как больше нравилось. Размеры этих животных могли достигать тридцати метров в длину, из них большая часть приходилась на шею и хвост, от того и такие прозвища. Ростом они не превышали пяти метров, а тело было самой массивной и крупной их частью. Чего только стояли толстенные ноги, похожие на колонны. С десяток этих животных сейчас брел по зеленым лугам, вытягивая длинные шеи и общипывая листву с редких на лугу, деревьев.

— Ну и жарища! — негодовал Готфрид, утирая пот со лба. — клянусь жареными цыплятами в своей седельной сумке, если бы можно было бросить вызов солнцу, я бы немедля заставил его прекратить нас жарить.

— И как бы ты с ним сразился, окажи солнце тебе честь поединком? — осведомился Леон.

— Ха! Да проще простого мой друг, — на что моему клинку крылья! Метну его в небеса точно серебряную молнию, и умчится мой ворон ввысь, разя небесный золотой щит, что пышет на нас жаром с неистовством дракона. — отшутился Готфрид в высокопарной манере друга, а уже про себя добавил: «Обложил бы по полной я этого круглого наглеца крепким словцом, ответить-то ему нечем!»

Подобная манера речи была присуща многим эквиларам, любящим потягаться силами не только в схватке, но и риторике. Обладая душой неисправимого романтика, для Леона такие выражения были скорее обыденностью, но для него одного. Готфрид же прибегал к такого рода фразам много реже, отдавая предпочтение шуткам и подтруниванию в целом. Леон о чем-то задумался, а чуть погодя спросил:

— Ты уже дал имя своему мечу?

— Ничего не приходит в голову, а ты?

— Полночи терзался в сомнениях, но все-таки выбрал имя.

Готфрид присвистнул и вопрошающе посмотрел на друга.

— Розалинда, — ответил Леон и достав меч, поднял его в воздух, сквозь мельтешащие тени листвы просочился солнечный свет и забегал по гладкому и чистому лезвию.

— Полагаю в честь твоих любимых цветов и герба дома?

— Лишь отчасти, еще и в честь Розалинды Люпьер. Моего предка по материнской линии… мне порой кажется, что моя любовь к розам передалась от этой женщины.

— Ты не рассказывал о ней раньше.

— Признаюсь и думать не смел, что тебе это будет интересно.

— Еще как! Мне все интересно, что с тобой связано, мы ведь друзья, верно? Ты ведь и сам интересовался моими делишками, хе-хе.

— Ты прав, мой друг. Что ж, изволь выслушать историю. Как и моя матушка, Розалинда была уроженкой Линденбурга, с северо-западного края нашей провинции. Со слов бабушки у нее был прекрасный сад с голубыми розами. В те времена северяне часто совершали набеги на наши земли с моря. Главе дома, Раймунду Люпьер приходилось отбиваться от них силами своей дружины. В одном из таких боев он и погиб, а все хозяйство легло на плечи Розалинды. — Леон снова задумался, скорбно думая о том, что чувствовала та женщина и как справлялась со всем. Думая об этом ему хотелось оказаться в прошлом и защитить эту смелую женщину, сражаться с захватчиками, не зная страха и пощады.

— Видимо тогда прекрасному саду конец и пришел? — мрачно предположил Готфрид, как ему казалось, очевидное.

— Напротив. Розалинда не бросила сад, она вела все хозяйство и продолжала ухаживать за садом пуще прежнего, чтобы ее ухоженный и цветущий сад издалека говорил любым захватчикам, что женщины в роду Люпьер не сдаются и не уступают мужчинам. Розалинда взялась за меч, чтобы встать во главе дружины своего мужа и поменяла родовой герб. Так к воткнутому в траву мечу, добавилась обвивающая его голубая роза.

— Выходит герб твоего дома корнями уходит в прошлое по материнской линии? Ну и дела, мой друг, а ты еще говоришь, что мне это было бы неинтересно. Стыдно даже, столько лет тебя знаю, а историю эту слышу впервые. Позволь спросить, а что же стало с гербом твоего отца?

Леон рассмеялся.

— Я уже заинтригован!

— Отец никогда не любил то, что там изображено и он с радостью принял герб моей матери как герб дома Бертрам.

— Теряюсь в догадках, что же там было изображено? Собачье гузно? Прости за столь резкую крайность.

— Отец не хотел говорить, и я с трудом узнал правду от матери — рыцарь… верхом на осле.

Теперь расхохотался и Готфрид.

— Безусловно, там была своя богатая история, почему он таков, но кому есть дело до истории? Историй на гербах не пишут. Люди видят знамя и то, что на нем нарисовано. — пояснил Леон.

— Жаль мой отец не успел рассказать, что значит наш герб… — рыцарь задумался. — Ну конечно же! — внезапно воскликнул Готфрид и хлопнул себя по колену. — Решено! Я назову свой меч Корвус!

— Хмм, ворон, в переводе с общего языка (общим языком назывался староальвийский язык). Полагаю, твой герб подтолкнул тебя к сему выбору, я прав?

Готфрид кивнул, сейчас он радовался как ребенок и таким его можно было видеть только с Леоном… ну или в компании сомнительных девиц. Тут мимо Готфрида порхнуло нечто похожее на крупную бабочку и замедлив движение, зависло в воздухе. Оказалось, что это вовсе и не бабочка, а существо мало отличимое от медузы — водянистый и полупрозрачный грибочек с ловчими щупальцами. Медуза обратилась в крылатого конька или нечто похожее на него, а еще через мгновенье, бабочкой и облетев рыцаря еще раз, скрылась в лесу, пролетев прямо сквозь ствол дерева.

— Тьфу ты! Думал птица какая заплутала, а это эйдос.

— Похоже ты ему понравился, как он тебя лихо облетел, можно сказать осмотрел оценивающим взглядом.

— Если этот эйдос женского пола, то я не удивлен сей закономерности, — рыцарь самодовольно улыбнулся.

— Навряд ли у них есть пол, это же вроде как духи, хотя не решусь утверждать, ученые мужи так и не определились с этим, куда уж мне лезть.

— И что же это выходит, лев, помру я значит, стану духом и перестану быть мужчиной?

— Боюсь, что так, в определенном смысле.

— О, я понял тебя, но я не об этом, хех. Я это я. Надеюсь, что я — это не мое тело и его черты, рассуждая более духовно.

— Как раз по этой причине я и считаю, что лишь в определенном смысле ты утратишь свою мужскую суть.

То ли соглашаясь с услышанным, а то ли протестуя, небо над головами рыцарей заворчало гремящими раскатами. За разговором они и не заметили, как все затянуло тучами. Сверкающие желтизной поля давно остались позади, теперь вдоль тракта тянулся густой лес. В нем были как деревья-великаны, то есть гигасы, так и обычные, выглядящие на фоне первых точно дети в сопровождении взрослых.

— Вот те на! Гроза пожаловала, еще вымокнуть нам только и не хватало сейчас.

Кобыла Леона фыркнула, услышав свое имя.

— Остерегайся собственных желаний, ты же хотел сразить солнце, — улыбнулся Леон и пришпорил лошадь, Готфрид последовал за ним. — Предлагаю сойти с тракта в лесную чащу и укрыться от дождя под каким-нибудь грибом.

— Все тебя в лес тянет, не иначе как в тебе есть капелька крови от сильвийцев! У меня есть другое предложение. Давай-ка навестим Зотика, благо почти пути, ну, а после отправимся к гарнизону. Дело ведь не срочное, небольшую задержку терпит?

— Добро, — согласился Леон, переводя Грозу в галоп.

Эйдосы или в простонародье — морские духи. Нематериальные существа, природа которых не ясна Магистратуре до сих пор. Они не появились в эпоху Возрождения Линденбурга, наряду с прочими измененными животными и новыми видами флоры с фауной. Насколько можно было верить летописям Линеи, эйдосы существовали столько, насколько далеко могли углубиться исследователи, копающие тоннели в историческом грунте мироздания. Преимущественно эйдосы имели вид морских медуз, (от того и прозвище — морские) но зачастую меняли свой облик на самые причудливые образы, некоторые из которых они брали непосредственно из мыслей и желаний ближайших разумных существ. Некоторые эйдосы имели привычку привязываться к разумным существам, а также некоторым животным и сопровождать их без всякой цели. Порой их можно было встретить в компании представителя любой расы, — эйдос просто следовал за выбранным им хозяином. Впрочем, их можно было прогнать, они определенно очень хорошо понимали эмоции и читали мысли. Какую роль в экосистеме играют эти существа никому неизвестно, хотя и велось не мало споров на эту тему. Очередная загадка Линеи, такая же непостижимая, как и размеры Византской пустыни.

* * *

Через пару минут юноши увидели тонкую, витиеватую струйку дыма, тянущуюся из чащи леса к небесам цвета вчерашней залы. К кострам, особенно знойным летом в Линденберге относились со всем положенным вниманием и строгостью. Княжество неоднократно страдало от лесных пожаров. Готфрид взглянул на друга, а тот лишь кивнул, без слов поняв заданный вопрос. Охотничьих угодий здесь не было, а до ближайшей деревни путь тоже не близкий. Кто же запалил костер средь бела дня? Одинокий путник, устроившийся на привал? Не пристало странствующим эквиларам упускать из виду такое дело. Проехав дальше по тракту, рыцари обнаружили опрокинутую повозку, вокруг которой валялись тряпки, тюки, корзины, ящики и коробки, а также множество рассыпанных инструментов: молотки, пилы, гвозди. Среди всего этого обнаружилось и несколько человек, кто-то, судя по густым, красным пятнам на одеждах, мертв, а кто-то без сознания. Видимо, эти люди защищались как могли, — их оружие лежало рядом на земле, но было ясно, что они не бойцы. Задорный пыл новоиспеченных эквиларов при виде мертвецов поостыл. Судя по поклаже несчастных, это были не охотники и не крестьяне, а простые батраки, нанятые для ремонтных работ или иного ремесленного дела. Однако, пожалуй, самым примечательным фрагментом на развернувшейся картине хаоса была девушка — цинийка. Она была привязана к ближайшему дереву, с повязкой на рту.

Как упоминалось ранее, мир Линеи населяло множество рас. Расы эти можно поделить на Богоизбранный народ и Безбожников. Первые от вторых отличались тем, что были созданы непосредственно Богами. Прочие, расы, включая мета-расы, к сотворению которых Боги были непричастны, именовались Безбожниками. Последние появились на свет благодаря Монолитам, существам по легендам схожими по возможностям с Богами и ими же впоследствии уничтоженными. О Монолитах почти ничего неизвестно, кроме того, что они были побеждены Богами в противостоянии, окончившимся полномасштабной войной. В свое время Монолиты возжелали создать на каждую расу, созданную Богами свою собственную и даже больше. Они успели создать лишь три расы прежде чем были конфликт с Богами стер их из истории мира. Стоит сказать, что в мире Линеи вопрос о вере в Богов не стоял вовсе, ведь как можно верить в солнце, когда его наличие есть очевидный факт? Так и с Богами, кои не были аморфным вымыслом, затаившимся в реках чернил, застывших среди пыльных холмов пергаментов и книг. Боги неоднократно являлись в мир и вступали в контакт со своими творениями, это происходило примерно раз в два-три эона. Вопрос стоял в почитании. Кого-то почитали больше, кого-то меньше, но не верить в то, что запросто могли видеть твои собственные деды или даже родители было попросту невозможно. Однако, Боги уже три столетия не являли себя жителям Линеи, что порождало самую разнообразную молву. Морты, они же люди, в силу своей непродолжительной жизни воспринимали Богов как миф, другое дело альвы. Те застали последнее пришествие Богов и рассказывали о нем, впрочем, люди им все равно не верили. Длительное безмолвие Богов некоторые трактовали как утрату интереса к Линее. Другие считали, что Боги покинул мир, сами или же погибнув. Иные любопытствующие о судьбе Богов просто ждали и надеялись, уверенные в том, что Боги никуда не делись.

Но довольно о Богах, ведь сейчас нужно рассказать об их творении, а если быть точным, о творении Богини Ашадель, благодаря которой на свет которых появилась первая раса Линеи — альвы. Так уж сложилось, что с единая в момент ее сотворения раса, уже тысячу лет как разделилась на три мало похожих народа — сильвийцев, цинийцев и харенамцев. Сразу стоит упомянуть и жаргонные слова, коими кличут эти народы люди. Сильвийцев часто называют лесными альвами из-за их любви к природе и столицы расположенной в лесу. Реже их зовут светлыми альвами, причина тому — бледная кожа. За цинийцами закрепились такое жаргонное прозвище как пепельные, из-за пепельного цвета кожи и волос. Иногда их еще называли темными альвами, из-за контраста с сильвицами. Еще, редко и как правило, когда хотят обидеть, цинийцев кличут — отступниками, из-за поддержки низвергнутой Богини Ашадель, которой цинийцы остались верны до конца. Харенцамцев прозвали песочными или желтыми альвами из-за их родины, — непомерно гигантской пустыни Кахад, где распростерлось южное королевство Дашар. Сами же альвы называли друг друга в зависимости от того к какому народу они принадлежали и никак иначе. Несмотря на схожесть во внешности в силу единой некогда расы, народы эти ныне разительно отличались друг от друга, начиная от внешности, традиций и заканчивая мировоззрением. Так, что кроме названия и неких внешних черт альвов мало что ныне роднило, не зря же некогда единый народ разбился на три отдельных, создав Триаду.

Обнаруженная рыцарями девушка относилась именно к цинийцам, а посему остановимся именно на ее народе. Итак, цинийцы, как правило, были выше большинства людей. Заурядный рост мужчины данной расы менее двух метров встречался исключительно редко, а рост женщин обычно вел счет со ста-восьмидесяти сантиметров. Телосложение пепельных альвов схоже с людским, но в отличии от людей, фигура цинийцев не менялась с течением времени. Иначе говоря, они не полнели и не худели, равно как и никогда не старели. Мужчины пепельных альвов всегда славились широкими плечами, жилистостью и общей статностью. Их нельзя было назвать изящными, нет, эта характеристика по праву досталась сильвийцам, цинийцы же были просто красивы, коварно красиво. Цинийские альвийки славились длинными ногами, широкими бедрами, узкой талией, солидной, под стать росту грудью, обладая при этом общей стройностью телосложения. Кого-то прельщала эта красота, а кто-то сетовал на отсутствие анатомического разнообразия присущего другим расам. Все цинийцы имели темно-серую кожу пепельного оттенка, отчего и появилось название их народа. Цвет их волос не поражал разнообразием и варьировался от полностью черных как сажа, до практически полностью белесых, подобных хлопьям подхваченного ветром пепла, легкого как мысли. Отдельно стоит сказать о том, почему альвов прозвали остроухими. Уши цинийских альвов формой своей напоминали наконечник копья длиной в два указательных пальца и дерзко бросались в глаза несмотря на любую шевелюру владельца, придавая тем не менее этой расе пикантный вид. Конкретно у цинийцев уши были плотно прижаты к черепу и острым концом направлены вверх. Столицей этому народу служил северный город из цепи замков, расположившихся среди недружелюбных скал фьордов. Вытесанные прямо на вершинах Византских фьордов, из железа и камня, обдуваемые холодными ветрами Бесконечного океана, холодные и темные, они выдержавшие натиск тысяч штормов эти крепости не зазывали путников комфортом и вычурной красотой. Гран Дарен — так называлась столица цинийских альвов. Визант, край где они обитали слыл суровым и скудным на растительность, зато щедрым на острые скалы и рифы. Цинийцы славились как великолепные моряки и китобои, не мудрено, что пиратство среди них нашло столь широкое распространение. В силу территориальной расположенности выживали альвы за счет рыболовного промысла и бартера, а в давнишние времена, набегам на прибережные поселения южан. Со столицей Византа, прослывшие теми еще гордецами, цинийцы слабо контактировали, но субординацию соблюдали, подчиняясь королю севера, которого сами северяне называли не иначе как конунг. Кое-то из цинийцев считал, что пиратство куда более интересный вид заработка, полный свободы и романтического духа авантюризма.

Доподлинно известно, что цинийцы прекрасно видят в темноте. Еще ходили слухи о том, что они невосприимчивы к огню, отсюда мол и прозвище «пепельные», однако это могла быть как напускная молва, так и вовсе вымысел самих цинийцев, склонных к охоте возвеличивать себя над всеми прочими расами. Тысячу лет назад в альвийской империи возникла вражда, именно тогда альвы и разделились на разные народы, пролившие не мало крови. Конечно все расы когда-то тупили мечи и копья друг о друга. На этом поприще история альвов ничем бы и не выделялась, если бы не одно «но». С тех пор как альвийская империя пала, а на смену ей пришла Триада, меж сильвийцами и цинийцами осталась безмолвная вражда. Оба народа недолюбливали друг друга и относились друг к другу предвзято. В завершении стоит сказать, что всех альвов роднило то, что они считали себя мудрейшими и умнейшими народами на Линее, хотя бы уже в силу первенства появления на свет. Не зря альвийский язык, стал впоследствии общим, обязательным к изучению любым образованным лицом. К тому же, он бросал своеобразный вызов языковым барьерам, ведь языки, равно как и его диалекты в различных княжествах и иных землях разнились. Именно по этой причине, большинство названий и терминов в Линее имели альвийские корни. Большинство представителей других рас были либо слишком ленивы, либо не имели достаточной на то фантазии, чтобы придумать достойную замену терминам альвов, так те и прижились.

Итак, перед эквиларами предстала цинийка. Ее глаза бирюзового цвета метали взгляд подобно стрелам от одного рыцаря к другому. Пепельного оттенка волосы, собранные в конский хвост, чесали кору дерева, когда девушка недовольно мотала головой, словно пытаясь этими действиями сбросить повязку. На пленнице были ботфорты, походная куртка из крашенной в черный цвет и уже порядком выцветшей кожи и черные, мужские штаны. Вполне себе походная одежда для путешественника. Вот только образ этой девушки не очень увязывался с батраками, распростершимися у повозки. Рыцари спешились и обнажив мечи внимательнее осмотрели место происшествия. Прикрываясь щитом, Леон мечом раздвинул ближайшие заросли шиповника, проверяя, не прячутся ли в засаде разбойники. Девушка не сама же себя привязала к дереву, не так ли? Готфрид тем временем поспешил на помощь альвийке, освобождая ее из пут и заранее, жестом призывая к тишине. Развязывая ей руки, он принюхался, кое-что насторожило его…

— Будьте благословенны пятикратно! Мы столяры и плотники! — проигнорировав жест Готфрида, тут же залепетала она и схватила мужчину за локоть. — Знай себе ехали себе в Линденбург с охотничьих долов и вот тут, на этом самом будь оно неладно, месте, на нас напали эти мерзавцы!

— Какие мерзавцы, лир? — уточнил Готфрид.

В Астэриосе было три основных уважительных формы обращения, не учитывающих социальное положение: хал, лир и кай. Первые два были формой обращения ко взрослому мужчине и женщине, соответственно. Третья же была ничем иным, как почетным обращением к мужчинам в ранге рыцаря.

— Головорезы разумеется, кто же еще?! Не наши кони же решили на нас напасть! — возмутилась девушка, сложив руки на пояс.

— Как знать, барышня, я тут коней не вижу, а с места преступления обычно скрываются лишь преступники, — не удержался от шутки Готфрид.

— Неслыханная дерзость! Клянусь честью эти мерзавцы понесут наказание. — поддержал девушку Леон, попутно осматривая место происшествия.

— Что за вздор?! Шутки шутите? Тут люди между прочим погибли. — смерив холодным взглядом Готфрида, фыркнула альвийка. — Хотя для вас мортов смерть, пожалуй, дело привычное.

— Прошу простить моего друга, лир! Уверяю вас, он не желал дурного, решив смягчить ваши тяжелые чувства шуткой. Вы сейчас, наверняка крайне напуганы. Мы поможем вам, госпожа, клянусь честью теперь вы под нашей защитой. — поспешил с объяснениями Леон, но Готфрид жестом остановил его, не отступая от своих мыслей.

— Объясните мне, лир, почему разбойники связали вас, а сами ушли? — со свойственной ему подозрительностью и легкой раздраженностью от наивности Леона, поинтересовался Готфрид.

— Я краем уха слышала, что у них тут лагерь недалеко. Мне один из этих дуболомов хотел врезать по голове. Представляете себе? Мне! Безоружной женщине! Никаких манер! Впрочем, что взять с чурбана, клянусь у камня больше разума, чем у него. Хвала Ашадель, их главарь рявкнул, что мол не нужно портить «товар». Вот меня к дереву и привязали, покуда не вернутся за остатками наших пожиток. В первый заход эти головорезы были полностью загружены нашим добром и за мной решили вернуться позже. — брезгливо рассказала альвийка.

Юные рыцари участливо слушали щебетание девушки, сокрушающейся о произошедшем, а за их спинами тем временем поднимались «мертвые» батраки, беря в руки сабли, цепы и щиты. Гроза громко фыркнула, Леон обернулся и похоже своевременно, поскольку застал альвийку со стилетом в руке. Последний она достала явно не для того чтобы покрасоваться. Такое оружие легко загнать в щель меж пластинами панциря. Столь коварный удар в спину Леон отбил щитом, хорошенько вдарив по руке девушки, от чего та выронила оружие. Готфрид же когда все началось, молниеносно среагировал на происходящее. Решив пленить девушку, он было схватил ее за ворот куртки, но та с гибкостью и грацией черной кошки ускользнула в сторону, обошла рыцарей и присоединилась к основной шайке, прячась за их спинами. Снова громыхнуло и от солнечной погоды не осталось и следа. Подобно массивным льдам, густые тучи сомкнулись, оставив голубой океан с золотым диском где-то в глубинах небесного океана. По тракту разгулялся порывистый ветер, как обычно в своей сумасбродной страсти, подбрасывающий пыль в воздух и заставляя деревья склоняться перед его величием силы и свободы.

— Ну чо пижоны, попалися! Неплохец уловец за утречко. Сначалец торговый обозец, а теперь парочкец рыцарей, не иначе как очередные пустоголовые, напыщенные юнцы или юнец и девец… с белобрысым и не разберешь так сразу. — довольно проговорил один из «батраков», самый крупный из них, поигрывая боевым цепом в руке. Определенно, грамотность была его не лучшим качеством.

Головорезы начали рассредоточиваться, окружая друзей, самая банальная, но эффективная тактика.

— Ничо так, плащик-то у белобрысого, чур мой, — оскалился один из разбойников.

— Лошади тоже хороши, — добавил другой. — Таких ток продавать, а не вялить в запас.

— Позволю с вами согласиться. День и вправду задался, не успели мы покинуть стены родной усадьбы, как пленили шайку разбойников. — заметил с вызовом и без тени страха Леон.

— Или похоронили, — добавил Готфрид и говоря это, на его лице не было и намека на улыбку.

Разбойники враз изумились и переглянулись. Кое-кто даже всмотрелся в лесную чащу за спиной. Оно и понятно, их было восемь человек, включая альвийку, а рыцарей всего двое. Не удивительно, что некоторых из них пробрало на смех.

— Хорошо шутканул! Тебе б скоморохом выступать, всяк потешнее, чем в костер пердеть!

Разбойники тем временем полностью окружили рыцарей и юные эквилары встали спиной к спине. Клубилась подымаемая ветром пыль, очередной порыв растрепал волосы Леона.

— Глянь мужики, у этого щелкопера волосы как у бабы, а мож у него и в штанах щель, а?

Альвийку подобные фразочки похоже ничуть не смущали. Девушка ждала, поглядывая на небо, грозящее вот-вот разразиться ливнем. Ее раздражало то, что двое рыцарей еще живы, а с неба вот-вот польет дождь.

— Господа, предлагаю вам сложить оружие, дабы не портить это прекрасное утро ненужным кровопролитием и безоговорочно сдаться нам. На вас нет доспехов, убивать вас сродни забою скота. — продолжил гнуть свою линию Леон, пропустив мимо ушей оскорбления.

— Гы-гы, слыхали да!? Нас в господа возвеличили? Даже не халы, а сразу господа!

— Какие мы тебе господа! — взревел один из разбойников.

— Эт ктотец тут скотец?! Ах ты ж хренец ты гнутый, вали их братаны!

На том дипломатия приказала долго жить, уступая место старому, доброму насилию. Одно дело турниры и поединки, другое — вот такая вот потасовка. Такие слова как: правила, честь, доблесть тут не стоили и гроша ломанного. Просто горстка людей, которая хочет прикончить другую как можно скорее. Альвийка не ринулась в бой, все еще потирая ушибленную щитом руку. Очевидно рассудив, что семь здоровых лбов сейчас сомнут мальчишек за секунды. В конце концов семь ведь больше чем два? Раньше эта нехитрая арифметика работала.

Готфрид отбил Корвусом удар сабли, метившей ему в шею, попутно укрыв голову от цепа и поворачивая корпус таким образом, чтобы удар ножа третьего разбойника пришелся в наиболее защищенную часть панциря. Когда било цепа громыхнуло по щиту, рыцарь ощутил удар всем телом, все кости как будто загудели. Между тем, Готфрид поймал лезвие сабли атакующего в гарду своего меча, оттолкнул пинком в живот противника и тут же рубанул по шее — шутки кончились. Разбойник опешил и с дикими глазами отпрянул, выронив саблю и хватаясь руками за рану, бесцеремонно орошающую траву его жизнью. Как Готфрид и рассчитывал, разбойничий нож проскрежетал по его панцирю, оставив едва заметную царапину. Рыцарь сделал выпад мечом, но худосочный разбойник с ножом ловко отскочил назад. Здоровяк с цепом, раскрутил тот над головой собираясь вот-вот обрушить на эквилара. Защищаться от такого удара не было смысла, в лучшем случае от парирования онемеет рука, в худшем — будет сломана. Рассвирепев, Готфрид рванул вперед и врезался в здоровяка плечом, сбив удар и повалив разбойника на землю. Уже на земле он без труда заколол здоровяка, у бедолаги не было ни щита, ни доспехов. Готфрид воспринимал противников как свиней — таких же толстых, неуклюжих, доступных и податливых для своего клинка. Впрочем, под робой батрака оказалась вареная кожа, но ее оказалось недостаточно, чтобы остановить острейший меч. Леон тем временем пустил в бой Розалинду, и она с решимостью одноименного предка сверкнула в воздухе как слеза. Без труда, даже с неким нарочитым изяществом Леон отразил мечом удары вражеских сабель, полоснув по руке одному противнику и пронзив сердце другому. Третий головорез получил удар щитом в горло, захрипел и забулькал, хватаясь за шею и его тут же коснулся стальной, холодный поцелуй Розалинды. Фехтование разбойников не отличалось мастерством, вообще. Они просто рубили саблями так как мальчишки с палкой в руках молотят кусты. Четверо уже упали замертво. Пятый бросился на утек, да так быстро, что, наверное, и на коне не догнать. Зато стреле вполне по силам. Леон сорвал с плеча лук, оплетка тетивы мягко коснулась пальцев, растягиваясь.

— Только пятки и сверкают, — удивился Готфрид, глядя на вихляющего меж кустов и деревьев разбойника.

Наконечник уже готовой к полету стрелы пару секунд следил за ним, а затем, подобно Дашарской пантере, стремительно бросился за добычей. И хотя в момент выстрела беглец успел нырнуть в заросли, до рыцарей донеслось как он хрюкнул и упал лицом в траву. Шестой головорез зажимал рану на руке и скулил, а седьмой бросил нож на траву, падая на колени и призывая к милости.

— Мда-а, — протянула альвийка, скрещивая руки на груди. — Юный возраст и количество сыграли с нами злую шутку. Думала вы жалкие сынки местных дворян. Знаете, такие, что в руках никогда не держали ни меча, ни женщин, но дорвавшись до мечей и сев на коня, решили, что весь мир принадлежит им одним. Рассекает тут по большакам не мало таких фуфелов и самодуров, сапоги с их трупов приятно снимать.

Девушка и не думала бежать, ведь в том не было смысла. Один побежал и вот теперь он лежал.

— Отчасти вы правы, барышня, — ответил Готфрид и усмехнулся, чем сильно смутил Леона. — Мы молоды, полны сил и жаждем приключений, но это не значит, что мы не подготовлены.

Откуда альвийке было знать, что с раннего возраста, этих мальчишек натаскивал Гуго Войд? Лучший мечник Линденбурга и под его же началом эти двое уже успели погреметь мечами. Одно время Леон задавался вопросом, — отчего их отец не сам обучает их? Ответ пришел со временем сам собой. Гидеон не хотел теплым отеческим чувствам, хоть и не выказываемым открыто, мешать. Гидеон желал, чтобы мальчишек загружали, не щадя и не делая поблажек. Сам бы он не смог так жестко обходиться с сыном. Обучать Готфрида отдельно от сына по очевидным причинам он тоже не мог, — друзья были неразлучны. К тому же втайне Гидеон хотел, чтобы более приземленный Готфрид оказал на Леона влияние, вернув из страны грез на землю. Эти двое занимались изнурительными тренировками, учась сражаться верхом, стрелять из лука и разучивая приемы фехтования один за другим каждый день. Обливаясь кровью и потом, мальчишки взбирались на скалу мастерства, чтобы отдохнуть лишь на ее вершине, но никак не по пути туда.

— Что ж, за прошедшие минуты мы стали весьма близки, ведь ничто так не сближает людей как постель или битва. Не пристало близким людям разговаривать, не зная имен друг друга. — заметил Готфрид.

— Мое имя Леон Бертрам, а это мой славный друг Готфрид Бьюмонт, мы эквилары.

— Да на кой мне имена бабочек-однодневок? Вы ж помрете через пару десятков лет, я даже и не вспомню, что встречала вас и у нас тут вообще-то бой идет или я чего-то не знаю?

— Битва не повод быть невежливым, а еще мы запоминающиеся, — вставил Готфрид.

— С таким родом занятий через пару лет вы плохо кончите, девушка, не иначе как на виселице, — добавил Леон.

— И не в качестве зрителя, — добавил Готфрид.

— Да уж, с каких таких пор эквилары полюбили языком чесать? Ваше сучье племя обычно рубит, а потом спрашивает. — фыркнула альвийка, вместо того, чтобы представиться. — Решили меня до смерти заговорить? Давайте, делайте уже свое грязное дело, если сможете.

— Любопытно, а все подумали о том же, о чем и я? — высказался Готфрид, чем опять смутил Леона.

— Не меч определяет поступки своего хозяина, но хозяин определяет за кого будет сражаться его меч. Иначе говоря, не судите книгу по ее обложке. — заметил Леон.

— Если б не увидела сама, ни в жизнь бы не поверила, что человек, который шпарит такой высокопарной ерундой, чай словоплет какой, знает за какой конец держать меч.

— Мой друг дело говорит, лир. Вы ведь и сами показали это своим маскарадом. С виду вполне себе невинная, не скрою, весьма привлекательная особа, а на деле та еще плутовка… все как мне нравится. — рассудил Готфрид, проговорив последнее себе под нос.

Раненный юноша и его товарищ, сдавшийся в плен безмолвно наблюдали за происходящим, томясь от незнания своей дальнейшей судьбы. Надо отдать должное, девушка держалась молодцом, хотя кто их знает, этих альвов, — за ее миловидным и юным лицом могла скрываться женщина, прожившая не одну человеческую жизнь. Многие альвы пользовались этим, всячески показывая, что они старше и опытнее прочих рас, даже если были на самом деле юны.

— О, моя голова! За что вы мне встретились! Тяжело вас мортов понять, комплимент и оскорбление в одном предложении, впрочем, пустое. Черная Лиса, — вот мое прозвище, я атаманша местной ватаги Дровосеков, а это мои люди. — альвийка обвела рукой уцелевших. Довольны? Что дальше, обнимемся и пива выпьем под лютню у костра?

— Опустите щит прозвищ и покажитесь, лир. Имя скрывает лишь тот, кто прячет себя ото всех, в том числе и от себя самого. — произнес Леон.

— Он всегда такой или он там чего по бумажке читает? — альвийка закатила глаза.

— А ты всегда такая… ершистая и бойкая? — начал Готфрид, но осекся и сказал не то, что хотел.

— Дай-ка подумать. Пожалуй, только тогда, когда оголтелые мужики распускают руки, срывают грабеж, ну и еще когда вино разбавлено, — гордо ответила темнокожая девушка, тряхнув белым хвостом волос.

— Это мы то распускаем руки? — изумился Готфрид.

— Другие франты в плащах цветастых. Моя девочка подрезала кошель у одного такого, так он ей так двинул, что челюсть сломал, вот и вся ваша рыцарщина, — бахвальство и только.

— Твоя шайка называет себя Дровосеками?

— Ну естественно! Мы ведь и есть Дровосеки — рубим так сказать, деревянных эквиларов, клянущихся честью чаще чем святоши, зачитывают молитвы.

— Деревянные эквилары раскусили твой план едва сняв с тебя путы, — усмехнулся Готфрид.

— Да неужели?

— Ужели. Иное мужичье может быть и не смутила бы привязанная к дереву альвийка, которую в любой нормальной шайке самой первой же уволокли в лес и по рукам пустили, а вот нас смутило, как и запах.

— Запах? — удивилась Лиса.

— Разумеется — твоя одежда хорошенько так пропахла кострищем, а над лесом виден дым. Очевидно же, что ты не с воза, если только с некоторых пор костры не жгут прямо в повозках. — объяснил Готфрид. — Вообще весь план, откровенно говоря, дрянь. Никого прикрытия тылов, от тебя толку было бы больше сиди ты с луком в засаде.

— Возьму на заметку, — фыркнула Лиса, и Готфрид поумерил свой критический пыл, а то научит еще на свою голову.

— Его рану нужно перевязать, неужели вас не заботит жизнь собственных людей? — удивился тем временем Леон, указав на раненного, сквозь пальцы которого сочилась кровь.

— Я ему кто — жена или мамочка? Пусть сам о себе позаботиться. — презрительно бросила Лиса.

Леон разорвал одежду одного из погибших разбойников и сам занялся раной опешившего от такой заботы, головореза. Впрочем, какой там головорез, ровесник рыцарей, если и старше, то на пару лет.

— Итак, любезнейшая Лиса, стало быть в лесу ваш лагерь. Не изволите ли показать где он находится? Дело затянулось, пора с ним заканчивать. — сказал Готфрид, деланно вежливым тоном, переходя к сути.

— А то у меня выбор есть? — огрызнулась альвийка.

— Сколько в лагере человек? — поинтересовался Леон.

— Сотня, ну может сотня и один, всех уж и не упомнить, — усмехнулась девушка.

— Вот это удача, лев! Значит будем биться вдвоем против сотни. Представляешь какие песни о нас будут слагать? Клянусь честью всех пока еще не убитых Корвусом, мы прославимся на весь Астэриос! Правда, лошадей придется оставить тут, а то нечестный бой выйдет, они у нас стоят не меньше пяти сотен каждая.

— Даже не знаю восхищаться вашей отвагой или сочувствовать вашей глупости, — рассудила Лиса.

— Я знаю — восхищайся, — невозмутимо ответил Готфрид, а Лиса лишь посмотрела на него исподлобья не то с презрением, не то с восхищением.

Леон сочувственно взглянул на убитых разбойников и занялся поиском веревок, которые без труда нашел в повозке. Юноша связал уцелевших разбойников, воспользовавшись примером альвийки — мужчин привязали к деревьям. Связав руки Лисы, девушку пустили вперед в качестве проводника. Когда Лиса вышла вперед, Готфрид присвистнул, осматривая ее сзади и Леон шикнул на друга. Леон нервничал, руки все еще слегка дрожали после скоротечного боя. Впервые он обнаружил это впервые убив врага и с тех пор, в любой битве, даже если та обходилась без жертв, стоило ражу пойти на спад как у него начинали дрожать руки. Готфрид же чувствовал себя уверенно или по крайней мере показывал это. Его порой обуревал гнев во время битвы, но стоило той прекратится, как он быстро приходил в себя. По пути юношам встретились настоящие тела столярных мастеров: заколоты и обчищены под чистую, даже одежду и ту сняли, так и бросив голышом в кустах.

— Омерзительно. Что много астэров с них сняли? Это же простые батраки. — с горечью и отвращением заметил Леон, чувствуя, как нарастает обжигающий гнев.

— Ты с какой целью интересуешься, рыцаренок? Лапы наложить хочешь? Никогда не знаешь, что найдешь у батрака в подошве сапога. — почти стихами ответила Лиса и добавила. — У одного в подкладке так и вовсе денег было столько, что не иначе как шулер или разбойник какой. Иначе откуда деньжата такие?

— Скорее уж накопленное за всю жизнь приданное для замужества своей дочки, — заметил Готфрид.

— Разжалобить меня не выйдет. Пусть бесприданница выпрыгивает из гнезда, а там уж либо летит, либо разбивается, такова жизнь, я здесь не причем. — пожала плечами альвийка. — Если вас это утешит, тех молодцев, что этих работяг порешили, вы уже поубивали.

Как и ожидалось, недалече от тракта в лесу обнаружился разбойничий лагерь, разбитый на опушке. На вертеле аппетитно шипя капающим в пламя жиром, жарился упитанный кабанчик. Готфрид мечом отодвинул стенку шатра, заглянув внутрь — пусто. Леон осмотрел деревья, разбойники вполне могли скрываться на ветвях или даже иметь там дозорного, но и деревья ничем не удивили.

— Один шатер с отдельным спальником, еще восемь снаружи и только один костер с дичью. Миниатюрная какая-то сотня, может она крохотная как муравьишки? — Готфрид взглянул под ноги, точно ожидал увидеть сотню крохотных разбойников, неистово колющих его сапог мечами.

— В твоей шайке девять человек и девятый где-то рядом. Судя по вот этим вот свежим следам, он отправился на запад… к озеру. — рассудил Леон, когда все осмотрел. — Я за ним.

— Осторожнее лев, — предупредил Готфрид.

— Проклятье, а ведь меня еще уверяли, что в Линденбурге одни бронелобые дровосеки и дурные эквилары, рассекающие по трактам. Лесная провинция, глухомань, оно и видно. — отозвалась Лиса, глядя в след рыцарю и явно недовольная тем, что встреченные ей юноши оказались куда мудренее заурядных рыцарей.

— Эх, добро пропадает! Жаль кабанчик еще не прожарился, а мы спешим! — Подосадовал Готфрид, ковырнув ножом тушу зверя, попутно присаживаясь у костра и глядя на огонь.

В ту же секунду Черная Лиса выхватила откуда-то из-под складок одежд, а может и вовсе из рукава, второй стилет. Но на этом все и кончилось, так как Готфрид еще мгновенье назад сидевший у костра и с умилением смотревший в огонь, резво вскочил и с силой сжал руку нападавшей. Второй рукой девушка успела зацепить щеку рыцаря, оцарапав, прежде чем Готфрид схватил и ее. Рыцарь и девушка оказались друг напротив друга, близко как никогда, куда как ближе нежели когда он освобождал ее от пут. Готфрид смог разглядеть яркие, бирюзовые глаза альвийки, — довольно-таки редкий цвет среди цинийцев.

— Зараза! — процедила сквозь зубы девушка, сокрушаясь о своей неудаче.

— Вот не люблю я женщин с оружием.

— Знаешь, что побьют тебя?

— Да если бы! Любят прятать свои иголки там, где благородному рыцарю не пристало обыскивать. Хотя если подумать… это же прямой повод обыскать тщательнее?

Будучи легким на подъем, колено альвийки, как только ему выдалась возможность, отправилось в короткое по дистанции, но быстрое по скорости движения, путешествие. Целью сего незамысловатого путешествия был пах рыцаря. Готфрид и на этот раз показал чудеса проворности, одним шагом отойдя в сторону и заломив руки девушки за спину. Лиса не унималась и рыцарю пришлось обхватить ее всю, заключив в замок. Девушка рычала, чертыхалась, подпрыгивала и всячески вырывалась, пиная ногами воздух. Готфрид сейчас походил на укротителя необъезженной лошади. Наконец Лиса прекратила, переводя дыхание.

— Слишком очевидный ход. Будь я на твоем месте, мой выбор бы пал… скажем на плевок лицо.

— Не по-рыцарски как-то это, в лица плевать, — усмехнулся девушка и снова попыталась вырваться из захвата, но Готфрид держал ее как навалившийся сзади медведь.

— Между ног бить очень по-рыцарски?

— А то я на рыцаря похожа?

— Так вот я совет и не для рыцаря и давал.

На этот раз Черная Лиса сдалась и обмякла, окончательно утомленная всем происходящим. Девушка поняла, что ей встретились как минимум достойные противники и ее обычные финты с ними не пройдут.

— Редко доводилось мне встречать людей с такой реакцией. Для альвов это естественно, но не для заплывших жиром мортов.

— Ого! Ты даже назвала меня и Леона один раз человеком. Но не обольщайся, что я размякну от этого. Руки! — строго приказал Готфрид и девушка покорно протянула ему свои руки, которые он связал, на этот раз особым узлом, попутно не преминув еще раз заглянуть в бирюзовые витражи темного замка, за которыми скрывалась неприступная королева разбоя. Про себя рыцарь отметил, что никогда раньше его не привлекал этот цвет, как сейчас.

— Да ты просто сумасшедший! — со смесью восхищения и удивления, сказала Лиса. — Будь ты медлительнее, то уже лежал бы замертво мордой в костре. Ты ведь это понимаешь? А ты как ни в чем не бывало ведешь со мной праздные разговоры и даже не ударил.

— Истинным рыцарям не пристало бить женщин! — невозмутимо ответил Готфрид.

— Ты на рыцаря похож как я на булочницу. Есть что-то в тебе морт такое, чего нет в остальных…

— Месть? Комплимент и оскорбление в одном предложении.

— Пока я не поняла, что, но одно могу сказать наверняка — ты достоин уважения и я сдаюсь на твою милость, — закончила альвийка, пропустив вопрос рыцаря мимо ушей.

— Хоть мы и молоды, но уже помахали мечами в сечах далеко не турнирных, а там… сама знаешь, промедление смерти подобно, — рыцарь поскреб оцарапанную щеку и посмотрел на пальцы, обнаружив там кровь. — Уж больно царапаться ты любишь, какая же ты лиса? — Готфрид вновь тронул щеку. — Тут впору другое прозвище брать, как тебе черная кошка? Черная кошка-цирюльник, хех.

— Не люблю кошек, остряк.

В это время из-за деревьев показался хмурый Леон. Он вел перед собой уже повязанного, последнего разбойника с опухшей щекой и синяком под глазом, совсем свежим. Видимо разбойник сопротивлялся, а Леон выпустил пар, накопившийся в нем после битвы и найденных тел. Взглядом побитой собаки напарник Лисы на девушку и тяжело вздохнул, видимо убедившись, что разбойничьим проделкам шайки настал конец.

— Освободилась? — поинтересовался Леон.

— Изворотливая как змея. Альвов дружище особым узлов вязать надо, иначе жди беды.

— Учту, — растеряно ответил Леон и поспешил посмотреть, как именно Готфрид связывает руки пленнице.

— А у тебя я погляжу большой опыт в связывании альвов, небось Инквизиторский прихвостень, а? — покачав головой, заметила Лиса.

— Альвиек, — поправил рыцарь и уже себе под нос тихонько пропел. — Ночью в таверне можно не знать стыда… — Ничего общего с Инквизицией не имею и иметь не хочу. — не забыл добавить рыцарь.

Тут в очередной раз громыхнуло так, словно Боги в своих небесных владениях опрокинули стол до краев заполненный яствами. Его величество солнце пробило заслон туч своими копьями света и те испуская дух, начали истекать живительной влагой. Иначе говоря — пошел дождь. Рыцари поспешили покинуть разбойничий лагерь и возвратившись к дороге, оседлали лошадей. Пленников вели сзади, а потому пришлось ехать не спеша и под проливным дождем. От пелены которого все вокруг посерело и лишь эйдосы сновали меж деревьев как блуждающие огоньки. Неизвестно почему, но дожди всегда приводили их в восторг и духи, если конечно это были духи, похоже самым настоящим образом радовались. Возможно прослеживалось родство с их морскими собратьями и тяга к воде, кто знает? Готфрид прятал голову под капюшоном, пытаясь спастись от дождя. Леон не избегал дождя и наблюдал за эйдосами. Медузы кружили хороводами меж деревьев, подобно стае птиц и их мурмации, когда вся стая двигалась согласовано меняя форму и направление движения.

— Блондинчик, ты что за порогом дома никогда не бывал? Так на них смотришь словно в первый раз видишь. — обратилась Лиса к Леону, не понимая его интереса.

Леон повернулся к девушке, не сразу выбравшись на твердый берег реальности из бурного потока мыслей, несшего его в одному ему известные дали.

— Мы попали под проливной дождь, идем медленным ходом и иных занятий пока не предвидится, а посему я позволил себе извлечь наибольшую выгоду из нашего положения.

— И какую же?

— Созерцание природы и тех чудес, коими она нас поражает. Мне кажется, что духи танцуют в дожде.

— Танцуют, — ты это серьезно?

Леон кивнул.

— Ясно, романтик, стало быть. Вы двое друзья или просто знакомые?

— Друзья не разлей вода. Вон видала, как льет на нас, а мы вместе! — подметил Готфрид, улыбнувшись.

— Чудеса природы! — вдруг подал голос плененный разбойник и сплюнул. — Тудыть-растудыть, куды вы нас волочите лучше скажи?

— В Луковки.

— Вона как! В деревню значится, а за каким таким хером, уважаемые? Чтобы нас мужичье на вилы подняло иль на суку вздернуло? Нехай время тратить, порешили бы нас на месте и все. От меча хоть не позорно откинуться, даже благородно что ли. — пробурчал второй разбойник, с перевязанной рукой.

— Ну чо мамзелька, допрыгалась, а гонору то было! — рявкнул третий разбойник, тот, что зыркал взглядом побитой собаки.

— Баба есь баба! Повелись на треп, — мол лихая разбойница с юга, все дела, с ней работа пойдет в гору, ага, как же! В коровье гузно она пошла!

— Как коротка память мортов на победы и как крепка на поражения. С этой как ты выразился бабой, вы совершали такие крупные налеты, о которых и мечтать не смели. Без меня ваш удел капусту с сельских грядок воровать. — заметила Лиса.

— Хех, что рыцарятки-котятки, как раж прошел так уже и мечами махать расхотелось? Зачем вверять наши жизни деревенщинам коли вы и сами в праве судить нас?

— Во-первых, вы безоружные… — начал Леон, но его тут же перебил разбойник.

— Ну так за чем дело стало? Дай мне меч и решим все один на один, уж лучше так чем в петлю!

— Хватит гундеть! — буркнул Готфрид. — Леон, раз уж я влез, позволь закончить за тебя. Не исключаю, может вас и правда вздернут, а может обойдетесь кнутом и каторжными работами. Пусть решает староста деревни, нам то что с вами делать? Убивать пленных не пристало рыцарям, а устраивать поединок самодурство, да и не по чести это. Вам больше бы роль свинопасов, да пастухов подошла, а никак не фехтовальщиков. Оборвать жизнь легко, сложнее сохранить ее. Я просто поражаюсь вашей недалекости, вам ведь дают шанс жить, а вы… ну дурачье.

— Да если бы, жить! За убийства дорога нам в лучшем случае в петлю, а в худшем… — разбойник замолчал, напуганный мыслями о том, как обычно казнили разбойников с большой дороги, доставившим немало хлопот местным сотникам.

Глава II МЕДВЕЖИЙ ХУТОР

Дальнейший путь обошелся без приключений, если не считать за приключения расплывшуюся в вязкую грязь дорогу и не прекращающийся ливень. Через два часа юные эквилары добрались до Луковок, одной из местных деревень, что расположилась в низине, близь хутора нынче почившего графа. В Луковках жил Зотик, близкий друг детства Леона и Готфрида. Обычный сельский паренек, пути с которым однажды разошлись в силу занятости юных пажей службой и обучением. Зотик был чуть старше своих друзей-рыцарей на два года и у него уже было трое ребятишек — два мальчика и девочка. У въезда в деревню стояла погрязшая в грязи кибитка, запряженная ездовым завром не отличающимся скоростью, но обладающим запредельной выносливостью. Хозяин кибитки, старик в соломенной шляпе сидел внутри и праздно пережидал ливень, распивая брагу. Он помахал бутылью, приветливо встречая путников и улыбаясь беззубым ртом. Дождь застал его прямо на подъездах к деревне, и старик не стал искушать судьбу, желая отсидеться в своем укрытии.

— Доброго вам дня, халы! — приветливо прокричал старик, когда юноши проезжали мимо и те ответили ему тем же.

Хаты из соснового сруба тепло смотрели на путников желтыми глазами окон, побуждая поскорее оказаться в тепле. Сейчас был полдень, но из-за пасмурной погоды и сильного ливня, стемнело как вечером. Деревня Луковки была довольно маленькой, дюжина хат и все, не было даже постоялого двора. На юг по тракту расположилась деревня покрупнее, Соловьиная трель или сокращенно — Соловьи. Обычно путники останавливались там, благо в Соловьях имелся постоялый двор и даже подобие сельского рынка. Что до Луковок, то сюда заезжали разве что в гости к родне или заплутавшие путники. Свое имя Луковки получила из-за того, что ее основатели в основном выращивали и любили лиарский лук, сейчас же конечно же это уже было не так.

— Отдыхай, — погладив Грозу, произнес Леон и угостил лошадь яблоком, когда спешился и привязал ее в крытой конюшне подле хаты Зотика.

Готфрид взглянул на плачущую сосну. Так прозвали одинокое дерево посреди поля, на ветвях которого сплясал свой последний танец не один десяток бандитов и еще больше нашли свое мрачное пристанище в земле вокруг нее. Особые шутники называли ее «задорной сосной», а все из-за того количества людей, что там казнили, мол раззадоривает так, что заставляет плясать. Несмотря на наличие позорных столбов, юные эквилары не пожелали заковывать в них пленников, оставляя под дождем и в столь беспомощном состоянии. Вместо этого они крепко привязали их к разным деревьям, так, чтобы пленники не видели друг друга. Листва хоть как-то защищала от дождя, да и позиция была удобнее — стоять спиной к дереву это не стоять согнутым в оковах позорного столба. Тут кое-что привлекло внимание Готфрида, нечто нарушающее деревенскую идиллию и просто режущее глаз. Речь шла о белоснежной мраморной статуе, изображающей девушку, сжимающую в кулаках приспущенную до пояса тогу. Как большой поклонник и знаток женских фигур, Готфрид восхитился мастерством скульптора, воссоздавшего или же создавшего сей образ. Девушка стояла на подиуме как живая, рыцарю казалось, что она хочет подставить свое тело дождю, а потому снимает тогу, еще миг и та упадет ей под ноги. Струи воды, стекающие по скульптуре, подчеркивали изумляющую детализацию и внимание к деталям. Эстетическое наслаждение увы было подпорчено тем, что у статуи была сколота грудь, уж неизвестно от того, что ее так часто лапали или же намерено сломали. Готфрид с досадой цокнул языком, размышляя откуда среди деревенских хат взялось сие чудо? Тут его глаз зацепился за атласную ткань, болтавшуюся на ветру как какая-то драная занавеска на веранде одной из хат.

— Что тут вообще творится? В Луковках поселился какой-то дворянин? — рыцарь указал на трепещущую под натиском ветра ткань, которой самое место в роскошном особняке, а не подле деревенской хаты.

— Спросим у Зотика, что все это значит, — предложил Леон, пожав плечами.

Друзья направились к двухэтажной хате из сруба, подле которой оставили лошадей. Стучать не пришлось, дверь распахнулась сама, едва не врезав по носу гостям. Своих давних друзей радушно встречал тот еще гигант. Рыжеволосый, на две головы выше Леона и Готфрида, с широкими как распущенные паруса плечами и ручищами столь крепкими и длинными как мачты. Скажи рыжеволосый мужчина, что может колоть ими дрова, удивления это бы не вызвало. На его фоне оба рыцаря выглядели мальчишками, которым едва ли исполнилось десять лет. Голос был под стать его фигуре — зычный и властный. Не мудрено, что такой здоровый и сильный мужчина управлялся со всем тем хозяйством, что имела его семья.

— Вот эт дела-делишки! Эт кто же к нам пожаловал? Неужто Леон и Готфрид, два брата разной крови, но единой души. — Широко и простодушно улыбаясь во весь рот, поприветствовал юношей Зотик, обняв обоих и прижав к себе так, что им стало тяжело дышать. — А ну заходи скорее! Сейчас обсохните как следует! Голодные с дороги ведь небось, а?

— Ты сейчас нас задушишь! — возмутился Готфрид, пытаясь снять с себя ручищу Зотика, а тот лишь громогласно расхохотался и отпустил друзей, похожих сейчас на промокших птиц: волосы липли к лицу, плащи болтались как тряпки, утратив всякий намек на былую изысканность.

— Рады тебя видеть, Зотик, — заходя в дом, произнес Леон.

— Проездом али дело какое завело к нам?

— Обижаешь! Мы к тебе в гости дубина приехали. Не дрыгнуть же на тракте под проливным дождем, когда можно взглянуть не вырос ли ты настолько, что макушкой бревна в потолке считаешь. — добродушно заметил Готфрид и выжав свой плащ на крыльце как тряпку, зашел внутрь, закрывая за собой дверь.

— Мы теперь странствующие рыцари, Зотик. Сегодня наш первый день в роли эквиларов. — поделился Леон, улыбаясь как ребенок, получивший в подарок заветную игрушку.

Зотик снова расхохотался, вперив руки в бока.

— Ну-кась хлопцы напомните мне, чем это экилары у нас занимаются?

— Эквилары, — поправил Леон и продолжил. — Прежде всего это рыцари, но рыцари странствующие, Зотик, не входящие в регулярную армию и покуда не принесшие присягу или не вступившие в какой-либо орден, свободные и не стесненные в своих странствиях. В общем, куда хочу, туда иду, делаю себе имя делами и словами, примерно так.

— Напридумывали слов, будто тех, что есть им мало! Одно я скажу вам, друзья — это повод так повод отметить, верно говорю?! Арина! Поди сюда! Накрывай скорее стол, смотри какие гости пожаловали! Не абы кто, а рыцари, сейчас я вам своих бабенок покажу, как хороши то, мое загляденье! Как теперь к вам обращаться, уважаемые, кий Леон и кий Готфрид или халы?

— Правильно говорить «кай», но прошу мой друг, опустим эти формальности, — поправил друга Леон и улыбнулся, вспоминая, что сколько он помнил Зотика, его всегда приходилось поправлять. Тот родился в простой крестьянской семье и не получал образования в привычном смысле этого слова. Его отец учил его рыбачить, охотится, строить лодки и дом, а также ухаживать за землей, урожаем и скотом, в общем всему, что умел сам. В свое время, Леон и Готфрид самостоятельно кое-как научили друга читать.

— И то верно! Какие вы мы мне каи или кии!? Вы ж мои лев и ворон, а я медведь! Помните еще, как мы друг друга звали в детстве, а? Кабы знал, что заедете, подготовился как следует!

— Год не видались, верно ведь говорю?

Готфрид кивнул.

— Ну как, ждут вас дома женушки-красавицы, заплетая косы у окна?

— Пока не до этого, — скромно ответил Леон, а Готфрид пожал плечами.

— С тобой то все понятно, мог бы и не спрашивать! — расхохотался Зотик, посмотрев на Готфрида. — Скорее я в эти ваши рыцари и кай-килары подамся, чем наш вороненок гнездо совьет, да воронятами обзаведется!

Голос Зотика заглушал не то что шум дождя снаружи, но и гром тоже. Белокурая девушка с косой до самого пояса, скромно поприветствовала гостей поклоном и гостеприимной улыбкой. Поздоровалась с гостями и ее младшая сестра Анна, поспешившая затем на помощь Арине с ее застольными хлопотами.

— Так, надо вас переодеть, а то с вас льет так, что в пору за лодкой бежать, а лодки то как раз сейчас у меня и нет! Прохудилась зараза…

— Боюсь твоя одежка будет сидеть на нас как тога на сильных мира сего из королевской столицы, — величаво и пафосно.

— Леон, наверное, будет не против, ему белое к лицу! — рассмеялся Зотик.

Здоровяк источал гостеприимное дружелюбие и радость. Его можно было описать как человека, который умеет радоваться любым мелочам и не хмуриться по пустякам.

— Ладно-ладно, шучу я! Подыщу что-нибудь из старой одежки, что для сынов на вырост оставлял. — Зотик хлопнул по спинам обоих рыцарей, от чего те чуть не споткнулись на месте и был таков.

Женщины накрывали на стол, а между тем показались и дети. Арина вышла за Зотика в тринадцать, тому тогда было четырнадцать. За шесть лет их пара успела разродиться тремя детьми. Старшей было пять, — белокурая девочка, точь-в-точь как мать. Среднему мальцу было три с половиной, а самому маленькому, год. Парнишки пошли в отца и у них на голове плясали такие же кучерявые языки рыжего пламени, а щеки сияли веснушками. Пошебуршав в соседней комнате, Зотик принес сухую одежду, а через некоторое время все семейство с гостями собралось за столом. Леон и Готфрид выглядели крайне забавно, сменив доспехи и расшитые гербами их домов одежды на свободные рубахи до колен и льняные штаны. Ну прямо деревенские красавчики. За пределами стола остался лишь годовалый сын Зотика, мирно сопящий в своей кроватке. Средненький, названный Петром, все таращил глаза на мечи рыцарей и величайшей радостью для него стало то, что ему разрешили их даже разочек потрогать. Анна скромно тупила глазки, постреливая взглядом на статных рыцарей. Девице было уже четырнадцать, а достойный жених еще не сыскался. Старшая дочь, Яра заворожено смотрела на гостей, в Луковицах редко происходит что-то необычное, поэтому любые перемены вызывали живой интерес. Но с еще большим энтузиазмом она стала смотреть на миску с вареньем из шишек, которую к столу принесла ее мать. Помимо этого, хозяйка угощала рыцарей жареными цыплятами, сытой и варениками, румяным караваем хлеба, а Зотик, поставил на стол горячий самовар, заваривая гостям травяной чай.

— Я вас еще на подъездах к деревне приметил. Все равно льет как из ведра, делать нечего, сидел пялился в окно. Кого эт вы там повязали? — дав друзьям перекусить, поинтересовался Зотик.

— Разбойников. Эти негодяи орудовали на тракте, воз столяров и плотников ограбили. — рассказал Леон.

— Людей тронули?

— Увы, убили.

— Пятерых мы положили на месте, оставшихся четверых пленили и привезли в ближайшую деревню, то есть к вам, на суд старосты.

— Да какой там суд душегубам! — Зотик вдарил по столу кулаком от чего вся посуда звякнула, Арина вовремя подхватила самовар за ручки, чтобы тот не опрокинулся. — Сейчас петли скрутим и на сук сосенки нашей их отправим! Почему вы их сами не отправили на суд Божий?

— Они сдались и сложили оружие. Нападать на безоружных значит самим уподобиться разбойникам. Если их ждет казнь, пусть так, но все должно быть по закону. — ответил Леон.

— А может их к делу пристроить? Бабенку хотя бы, как-то не по-людски это женщину вешать.

— Барышню, Готфрид, барышню, — поправил Леон.

— Чего это ты мой друг ранее Зотика не поправил с этим словом?

— Зотик, не рыцарь, а посему волен изъясняться как пожелает, нам же, рыцарям, должно вести себя подобающе и подавать пример остальным.

— Прости, мой друг, ты конечно же прав, — примирительно ответил Готфрид, поднимая руки.

— Вот времена-то настали дурные! Даже девицы в разбой подаются, забывая о своем месте в этом мире, верно я говорю, а? — негодовал Зотик и под стать его речам, в соседней комнате заплакал ребенок.

— Верно-верно, — согласился слегка раздраженный Готфрид.

Арина встала из-за стола и пошла убаюкивать малыша, которого похоже разбудила не гроза, а особенно громкая и эмоциональная речь Зотика. Леон задумчиво посмотрел ей в след, затем взглянул на Зотика. Сердце его переполнило странное, ноющее чувство чего-то упущенного или упускаемого прямо сейчас. Арина всего-то на год старше рыцарей, а у нее уже три ребенка, свой очаг, своя семья. С другой стороны, Зотик и не эквилар, ему ничего в этой жизни больше и не нужно было, ибо он получил все, чего желал — свой дом, жену и хоровод ребятишек. То, что зачастую рыцари поздно остепенялись было делом привычным и понятным, но… Все дело было в «но». Леон попробовал представить себя на месте Зотика, — с супругой и детьми. Нет, такая картина никак не хотела висеть во всех комнатах его сознания, нарочито срываясь с гвоздей на пол и раскалывая рамку. Все комнаты его внутреннего замка были завешаны полотнами с ратными подвигами, сражающимися рыцарями, невиданными землями и замками. На самой большой картине со спины были изображены два рыцаря верхом, посреди пыльной дороги, в конце которой на горизонте затухало уходящее в закат солнце — сам Леон и его друг Готфрид. Завести семью дело нехитрое, это всегда успеется, а вот странствия по миру и подвиги, этого никак нельзя упустить. Первое могло идти после второго, но не наоборот, рассудил Леон. Между тем, Зотик продолжал начатый разговор про пленницу с Готфридом.

— Кто она у них там в шайке, постельная грелка?

— Лучница, — резко ответил Готфрид, чтобы упредить ответ Леона, но последний и так был в замешательстве из-за своих мыслей и не стал пока влезать в разговор. — Сам же знаешь какой у альвов глаз. Тылы прикрывает и беглецов подстреливает, ну и твой вариант, само собой, — углубился Готфрид в своей легенде, взглянув на Леона и дав понять, что так надо.

— Ясно, а то я уж думал может та самая… — почесав затылок, заметил Зотик.

— Та самая? — поинтересовался Леон.

— Розыскную грамоту тута прислали, по всему княжеству стал быть шлют. Читаю я не важно, но спасибо вам, худо-бедно умею, суть уразумел. Мол в нашем крае орудует девица какая-то, черная оса или пещерная лиса, вродь как-то так ее кличут. Атаманша, слыхали да? Во дела-то! Думал мож ваша, ан нет, не ваша.

Рыцари переглянулись. Готфрид умоляюще посмотрел на друга и поспешил вернуться к ранее поднятой теме.

— Ну так как, Зотик, как думаешь, петлей их займут или делом?

— К какому такому их делу пристроить, Готфрид? Это ж надыть чтоб над ними стоял кто, караулил значится, а у нас тут рук свободных нет. В петлю их и делу конец, а альвийку… — Зотик задумался. — Так уж и быть, смягчили вы мое сердце — пятьдесят ударов плетью, прижечь раскаленным железом знак разбойничий и на волю, пущай идет на все четыре стороны, может наказом послужит черной козе… осе, тьфу ты, пес бы на ней ездил.

— Твои слова, да старосте бы в уста! — одобрительно воскликнул Готфрид.

Зотик вдруг хлопнул себя по лбу и выругался.

— Псоватая морда тартыги! Запамятовал совсем и вам ни слова ни замолвил — я ведь теперича староста! Уж полгода как значится.

— Да ты нас обскакал медведь! Получил повышение прежде нас, поздравляю! — улыбнулся Готфрид радостный вдвойне, как за друга, так и от того, что удалось отвести смертную казнь от Лисы.

— Отличные новости, Зотик, рад за тебя. Страшно представить, как ты справляешься с такой ответственностью — семья, хозяйство, а теперь еще и Луковки. Буду усердно работать не покладая рук, чтобы когда-нибудь достигнуть таких же высот как ты, дружище. — добавил Леон.

— Спасибо друзья… знаете, а это вы мужики вовремя приехали. Не иначе как сами Боги вас к нам заслали. — заметил Зотик.

— Что стряслось? — поинтересовался Леон.

— Не при бабах и детях… опосля. Вы пока ешьте-ешьте, я вам сейчас о другом деле замолвлю словечко. Был бы очень рад если бы вы приняли в нем участие. Значится на охоту я собирался с мужиками. Кабан лютый в нашей вотчине обжился, да повадился на людей кидаться. Уже троих дровосеков задрал. Бабы в лес боятся по грибы и травы ходить, покуда там такое лихо буянит. Собрался то я собрался, токма мужики мои пахари, да лесорубы… не по себе мне, откровенно говоря, покуда бестия эта по нашим лесам рыщет.

— Охотников из Соловьев звали?

— На промысел все сейчас уехали в Лиранское княжество, за пушниной летучих этих как их там… ну змиев крылатых.

— Понял, ты про Змеиную Долину, сейчас как раз гон начался.

— Был у нас местный охотник, вызвался кабана порешить, да так и сгинул сам. Здоровая ряха говорят.

— Кто говорит? Есть те, кто его видел?

— Знахарь видел, в лес значится за травами пошел, да и наткнулся там на зверину эту. На дерево говорит так взлетел, что белки бы извелись от зависти.

— Знахарь прежний? — на всякий случай уточнил Леон, смущенный последним фактом о дереве.

— Прежний-прежний, тот самый божий одуванчик, что рака от твоего носа отнимал восемь лет назад, — Зотик хохотнул, вспомнив ту картину, где рак цапнул Леона за нос и не отпускал. — Ну, что скажите господа рыцари?

— Мы с радостью составим тебе компанию, наш славный великан. Ибо для рыцаря дело чести и прямая обязанность помогать всем страждущим и попавшим в беду, а ты ведь нам помимо этого старый друг. Прошу лишь извинить за то, что прежде нам нужно докончить начатое и посетить небесный гарнизон на южном приграничье.

— Понимаю. Опять начались терки у южной заставы? Неужто рогачи племенные повылезали и пустились в набеги? Давненько я вестей с южных деревень не слыхал, надеюсь не спалили их еще. И чего этим атабам в своих шатрах не сидится! Хорошо же, однако, что Луковки не у границы. — выговорился Зотик, параллельно уплетая уже третьего жаренного цыпленка.

— Ничего такого, Зотик, прошу не волнуйся прежде времени. Мой батюшка желает знать, как обстоят дела в южном гарнизоне. Как ты помнишь, на плечах моего отца лежит защита княжества. По крайней мере по части советов, от сражений мой отец решил отойти.

— Вот-вот. Нашему князю поменьше бы мешало пирушки закатывать, а побольше следить за своими землями. Князь он в конце концов или пустомеля какой? На других все свешивает, а самому дела нет до того, что и как у него творится.

— Его можно понять, Зотик. Три года назад как он дочь потерял, так с тех пор сам не свой, пытается заглушить горе как может. Она ведь была его единственным ребенком и наследницей, в конце концов. — договорил Леон.

— Не заглушить, а залить скорее, а то и вовсе утопить в вине! — хохотнул Зотик. — Давно был сыскал себе невестку новую, да обрюхатил! Глядишь и малец бы родился, был бы наследник, делов-то.

— Языком мести — не лапти плести. После пережитого утратил наш князь свою мужскую силу, тут хоть с десяток невесток найди, толку-то?

— Мда-а, дела! Я и не знал. — задумчиво протянул Зотик, почесывая подбородок. — Ладно, хватит об этом! Вы когда в крепость? Может в баньку успеем, а?

— Отличная идея! — потирая руки, согласился Готфрид.

— Согласен, но делу время, а потехе час. После дозора и охоты, — предложил Леон.

— Добро! — согласился Зотик и хлопнул в ладоши. — Анна, а ну не налегай на сладкое, раздует как корову! Кто тебя тогда замуж возьмет, а? — буркнул Зотик, приметив как Анна с охотой уплетает варенье из шишек.

— Почему мы живем в мире, где нельзя уделить делу час, а потехе — все оставшееся время? — раздосадовался Готфрид.

— Ты себе можешь позволить такую роскошь, если пожелаешь, — подчеркнул Леон.

— Ты про наследство… — понял Готфрид и махнул рукой. — Управляющий, нанятый твоим отцом, все эти годы и без меня неплохо справлялся. Не по мне это, чахнуть в отцовском доме будучи запертым в четырех стенах. Познакомился с ним сегодня утром, нормальный такой мужик, преданный своему делу до фанатизма, удивляюсь тому как он отцовское поместье еще в храм не превратил.

— Ясно все с вами, странствующие рыцари, смотрите там осторожнее у крепости, коли в атабские лагеря пойдете. Атабы конечно туповаты, что топор моего соседа и мне даже иногда кажется, что от наших свиней и то проку больше, но уж больно сильный и свирепый это народ.

— Твоим бы свиньям доспехи выдать да копья, потренировать немного и получилось бы неплохое ополчение, — рассудил Готфрид и Зотик расхохотался.

— Увы, тогда бы нам пришлось отражать нападения не только атабов, но и восставших свиней, ибо в силу их простоты, кто бы среди них рассудил, что хорошо, а что плохо? — поддержал шутку Леон и Зотик расхохотался пуще прежнего.

Дверь ближайший комнаты открылась и на Зотика шикнула Арина:

— Тише ты, ребенка разбудишь же, я его только успокоила.

Зотик виновато закивал в ответ супруге.

— Шутки шутками, но нельзя игнорировать уроки истории, — внезапно сказал Готфрид, став серьезным. — Да, атабы особо умом не блещут, но они крупнее и сильнее всех прочих рас, а их простоватый ум может стать легкой мишенью для тех, кто этим самым умом как раз обладает, но не обладает военной мощью. Вспомните восстание в Лиране сорок-два года назад, когда какой-то хитрый купец подмял под себя несколько племен атабов и чуть не устроил государственный переворот в Лиране.

— Ага, сейчас вспомним, — хохотнул, правда заметно тише Зотик. — Точно мы там были и воевали, сорок лет назад!

— Готфрид прав, стадо баранов под началом льва победит львов под командованием барана. Так вот тут нам главное и не поменяться местами. — поддержал Леон.

— Ну брат Леон, ты как всегда не в бровь, а в глаз! А как лихо князя нашего в бараны записал! Сказанул так, что всем ясно о ком речь, но ни на кого конкретно при этом ты не указал! Башковитые вы всегда были, лев и вороненок. Да вы ешьте! Ешьте гости дорогие, чего такие стеснительные? Леон я смотрю опять умчался куда-то в облака, что ты там разглядел? — высказался Зотик, приметив как Леон повернулся к окну, глядя на не утихающий ливень.

— Леон не смотрит, он слушает, — пояснил Готфрид.

— А чего там слушать-то? Как по подоконнику барабанит?

— Для романтика и звук дождя становится музыкой, — отозвался Готфрид.

— М-м? Простите меня друзья, я право задумался над нашим положением. Я имею в виду в общем всю ситуацию в Линденбурге: набеги атабов, притязания на наши земли Лирана. Наш князь уже не молод и когда его не станет на его место будет метить не один десяток претендентов, кто знает какими они будут. Еще я тут задумался и вспомнил как мы под началом Гуго Войда осаждали крепость разбойников в морском подлесье… никак название не мог вспомнить, какой-то там кит.

— Дырявый Кит, — напомнил Готфрид.

— Эх, Леон-Леон да не о том ты грезишь! У меня вот у женушки сестра до сих пор еще никем не сватанная. Посмотри сам как хороша собой, а уж как поет чудесно! Того и гляди засидится в девках, уже ведь четырнадцать ей! — покачав головой посетовал Зотик и кивнул в сторону покрасневшей белокурой девицы, что сразу потупила взгляд.

— Безусловно, Анна прекрасная и достойная славного мужа дева. Но вот, что я тебе скажу, друг мой Зотик, — по моему разумению, я не желаю выбирать себе невесту и не желаю, чтобы ее выбрали мне. Я хочу встретить свою единственную просто увидев ее и поняв это, не разумом, но сердцем. На небе так много звезд и, наверное, мало кто осмелиться спорить о том, что одна красивее другой. Мне нужна моя звезда, которая будет сиять лишь мне ярче остальных.

Слова Леона очаровали девушку, она смотрела на него завороженным взглядом, полным трепетного восхищения.

— Ах Леон-Леон! Все такой же мечтатель, как и раньше! Все витаешь в облаках. Того и глядишь, в невестки ангела себе сыщешь! — расхохотался Зотик, похлопав по спине юного романтика.

— Прошу меня извинить, природа взывает к своему рыцарю-защитнику! — Готфрид встал из-за стола и накинув на плечи едва просушенный над печью плащ, вышел из дома.

Леон и Зотик продолжили беседу.

— Мой-то средненький представляешь как чудит, говорит такой на днях, мол папа, а почему дровосеки не боятся рубить деревья, на них же небо держится.

Петр оторвал взгляд от рыцарских мечей и заулыбался, услышав, что говорят про него.

— Восхищен фантазией твоего сына, это же надо было такое выдумать! Небо, покоящееся на кронах древ точно на колоннах. Молодец Петр. — улыбнулся Леон, взглянув на мальчика.

Петр подошел к отцу и тот взял его одной рукой. В огромных руках Зотика ребенок выглядел крохотным как кошка. Отец усадил сына себе на колени и поцеловал в макушку.

— Дети — это счастье, Леон. Покуда не появятся, не понимаешь этого, думаешь о том как кому-то в голову вообще приходит завести этих шумных засранцев! — Ехал мальчик маленький, на лошадке серенькой — по ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке, по кочкам, по кочкам, по ухабам, по ухабам, прямо в яму — бух! — Зотик раздвинул колени, и Петр едва не провалился, но отец удержал его за руки.

Ребенок пришел в дикий восторг от этой игры, а Леон подперев подбородок с умилением наблюдал за другом и его сыном. Анна смотрела на Леона и мечтательно вздыхала, втайне надеясь на то, что рыцарь обратит на нее внимание. Леон был рад встрече с давним другом и его семьей. Да и вообще рыцарь испытывал блаженное и обволакивающее как теплое одеяло, чувство уюта от выдавшегося застолья — пить горячий травяной чай, есть лакомства, приготовленные Ариной, пока за окном беспощадной плетью дождя серую землю хлестал ливень, гневаясь раскатами грома.

* * *

Готфрид задумал не иначе как преступление. Перво-наперво, он осмотрелся, — вокруг никого, все сидят по домам, а серая пелена дождя сильно ухудшает видимость. Все как ему нужно. Сердце рыцаря бешено колотилось, он ощущал себя ребенком, прокравшимся на кухню, чтобы не дожидаясь пока мать закончит готовку, украсть сладости. Прикрывая себя плащом от дождя, рыцарь направился совсем не в ту сторону, где располагался нужник. Тут перед глазами что-то мелькнуло и рыцарь сначала подумал, что это вспышка от молнии. Но нет, это был… эйдос, и Готфрид был готов поклясться, что тот же самый, что вился вокруг него на тракте. Рыцарь сам не знал почему ему так показалось, может он и ошибался. Когда медуза поменяла форму на крылатую лошадь, Готфрид убедился в том, что эйдос и правда прежний. Более того, только сейчас Готфрид осознал, что в момент их встречи эйдос принял форму того, о чем думал Готфрид. Тогда рыцарь воображал себе, как его верный конь Гермес обретает крылья и на нем он взмывает в небеса для сражения с солнцем. Образ крылатой лошади впечатлил Готфрида еще в детстве и с тех пор не оставлял. Быть может потому, что это было последним напоминанием о матери, которая увлекалась живописью и ее последней картиной было это сказочное животное? Вероятно, вновь приняв этот образ, эйдос хотел напомнить Готфриду, что они уже знакомы. Кто разберет эти призрачные осколки неведомой силы?

«Вот же примотался-то, а!». - подумал Готфрид, крадущийся как вор в ночи, хотя вокруг и так никого не было.

Чтобы проверить свое предположение, юноша сосредоточился на том, ради чего вышел на улицу и к его удивлению, эйдос… изменился. Из крылатой лошади он обернулся женской фигурой пепельного цвета, крохотной как сказочная фея. Фигурой с пепельными волосами и двумя бирюзовыми бусинками глаз на условном лице без черт. Девочка уселась на левое плечо Готфриду и болтала тонкими ножками. Ее пепельные волосы плавали в воздухе как в воде, — то поднимаясь вверх, то растекаясь по горизонтали. Готфрид попытался смахнуть ее с плеча, но его рука прошла сквозь крохотную фигурку, а та лишь поднесла руку к лицу и закивала головой — хихикает, понял Готфрид.

— Лады, хочешь со мной, идем, только тихо, ясно? — прошептал Готфрид и фигурка закивала головой.

Будь сейчас другое место и время, Готфрид бы несказанно удивился происходящему с эйдосом и их обоюдному взаимодействую. Однако сейчас все мысли и чувства Готфрида были прикованы к задуманному. Прошмыгнув мимо конюшен и обойдя одно из деревьев к которому был привязан разбойник, Готфрид подскочил к тому, где была Лиса. Отчего-то он думал, что сейчас застанет лишь веревки на земле и это было бы по-своему хорошо. Рыцарь застал альвийку поднявшей голову вверх, словно смотрящую в листву дерева к которому она привязана, глаза ее были закрыты — девушка подставила лицо каплям дождя.

— Я знаю, что у тебя есть еще стилеты. Где? — быстро проговорил Готфрид, подойдя к альвийке.

— Правая голень, — не удивляясь Готфриду со странным компаньоном на плече, ответила Лиса.

Когда речь шла о любой возможности освободиться, все остальное сколь бы удивительным ни было, не имело ровным счетом никакого значения. Рыцарь присел и ощупал голень девушки, найдя в передней ее части нечто твердое. Сняв сапог, он закатал штанину и вынул из крепящегося ремешкам чехла, стилет. Заботливо вернув сапог на место, Готфрид поспешно перерезал веревки, удерживающие Лису у дерева, и протянул ей ее оружие, рукоятью вперед. При нем не было иного оружия, и он был без лат. Альвийка рывком схватила стилет и не глядя засунула в кожаные ножны на поясе. Столь же молниеносно, Лиса дерзко схватила другой рукой рыцаря за ворот рубахи и дернула на себя так, что их лбы едва не столкнулись. Вместо этого столкнулись их губы в жгучем и полном страсти поцелуе, как если бы они были давними любовниками, встретившимися после длительной разлуки. Готфрид отбросил свой плащ прямо на землю, схватив девушку за талию и привлекая к себе всем телом, хотя она и так была рядом. Сейчас он ощутил доселе непознанную хрупкость, словно держал в руках ребенка, а не разбойничью атаманшу. Внутренняя искра, вспыхнувшая ранее в груди рыцаря еще там, в лесу, обратилась неудержимым пожаром, когда столкнулась с другой такой же искрой, хранимой в груди у плененной разбойницы. Никто из двоих и не думал прекращать начатое, а Готфрид напирая прижал альвийку к стволу дерева. Та даже и не думала выбивать себе свободу, всецело отдаваясь тому урагану страсти, что породила эта пара, предпочитающая в одежде черный цвет. Сейчас Готфриду стало все равно, увидит ли их кто-то и что Леон или Зотик тоже могут выйти на улицу. Он не думал, он просто не мог думать даже если бы захотел изо всех сил. Готфрид пал, сраженный той страстью, что возжигала в нем эта чертовка. Когда он отстранился, то тяжело дышал опьяненный недостатком воздуха от затяжного поцелуя и всего произошедшего в целом. На него смотрели бирюзовые глаза, и кое-что новое, — улыбка Лисы, не ухмылка, а настоящая улыбка! Ах, как же ему хотелось поведать миру о том, как красиво улыбается эта девушка! Но в нем не находилось слов для столь простого подвига. Эйдос в виде женской фигурки все еще сидел у него на плече, но Готфрид о нем уже и думать забыл, как и обо всем остальном мире.

— Ты и правда сумасшедший! — обессилено выдохнула Лиса, как будто отдавшая поцелую все свои силы.

— Наверное… я не знаю… не хочу знать, — ответил рыцарь, глупо улыбаясь и вымокая под дождем.

Готфрид хотел добавить что-то еще, но Лиса приложила указательный палец к его губам, а затем развернулась и убежала прочь, растворившись в серой пелене дождя. Готфрид поднял свой плащ и веревки. Смыв грязь с плаща под дождем, рыцарь прокрался к нужнику и избавился от веревок. К его изумлению, эйдос за ним в деревенский нужник не последовал. Перерезанные путы в том месте, где была связана альвийка ему были ни к чему. Сейчас все его мысли были о Лисе и повсюду следующий за ним эйдос не волновал Готфрида совершенно. Впрочем, если бы сейчас по пятам за ним следовал дракон, рыцарь бы не заметил и его.

* * *

— Я уже успел соскучиться по домашнему уюту! На улице черти что, гроза не ослабляет хватку. — отжимая в очередной раз плащ на крыльце, посетовал Готфрид и зашел в дом. Эйдос остался снаружи, не смея следовать внутрь. Женская фигурка подплыла к окну и осторожно заглянула внутрь, подсматривая за застольем друзей.

— Опять дороги развезет так, что не пройти, ни проехать! — прокомментировал грозу Зотик.

Петр утомился от игр с отцом после еды и уснул прямо у него на руках. Рыжий великан унес его в комнату и вернулся к друзьям. Анна откланялась, покинув застолье, чтобы заняться вышивкой.

— Кстати, Зотик, а что это за статуя у вас стоит посреди деревни. Выглядит если честно это так, как если бы она с неба упала, — вдруг вспомнил Готфрид.

— А-а, баба то без титек? Эт точно, Боги задели ненароком ее на балконе своего небесного града, вот она к нам на голову и рухнула. — хохотнул Зотик, развивая шутку.

— Если честно и мне крайне любопытно, откуда она, — отозвался Леон.

— А мне любопытно, почему у нее передок сколот, упала на землю грудью? Видимо не маленькая грудь была, раз все остальное уцелело. — пошутил Готфрид.

— Да эт бабы наши, собрались да попортили, чтоб мужики их и дети не пялились. Ворчали, мол шибко уж как настоящая, мол нехай на холодную грудь зенки таращить и лапать, покуда живая и теплая под боком. Тут еще один мужик придумал поверье, что мол это статуя самой Богини Эйнилеи и если тереть ее грудь, то удача будет сопутствовать в каждом деле.

— Ладно, хорош томить, откуда статуя?

Веселый настрой Зотика вдруг как рукой сняло, и здоровяк враз погрустнел.

— Это как раз связано с тем делом о котором я говорить при детях и бабах не хотел.

— Так-так, сейчас вокруг ни детей, ни девиц. Теперь поведаешь нам о своем таинственном деле? — присаживаясь за стол, спросил Готфрид.

— Ох мужики, тут такое дело… — Зотик тяжело вздохнул и задумался, что для него было несвойственно.

Леону и Готфриду сразу стало ясно, что проблема с кабаном — это лишь верхушка репки, а что там вылезет наружу, когда ее потянут, вот это настоящий вопрос.

— С хряком этим все ясно, загоним его, да забьем, а вот это…

— Прошу, не томи Зотик, в чем дело? — настоял Леон, порядком заинтригованный таинственным делом и статуей.

— Мне нужна помощь, чтобы решить дело, касающееся… дома с привидениями и зловещим стуком в ночи, — наклонившись к столу и поближе к друзьям, вполголоса выдал как есть Зотик.

Драматизма в повисшую паузу добавило колыхнувшееся пламя свечей за столом и сверкнувшая молния за окном. Леон и Готфрид тоже наклонились к столу, поближе к Зотику.

— Прости, я правильно расслышал, — с привидениями? Призраки, из страшилок и детских сказок? — уточнил Готфрид, с трудом сдерживая в узде рвущуюся на свободу улыбку, которая уже оседлала боевого скакуна и размахивая саблей хотела ворваться в оплот невежества, сеча на лево и право, попутно насмехаясь над услышанной нелепостью.

— Рад бы я был до усрачки кабы бы эти приблуды токмо в сказках своих сидели, а тут свалилось же на голову! Призраков на вилы не возьмешь и в петлю не загонишь. Вы у нас башковитые, может посоветуете чего, а? Я уж совсем отчаялся, за помощью к чаровникам Белого Клыка уж ехать вознамерился, да тут еще кабан этот окаянный объявился. В общем хлопот полон рот.

— Расскажи по порядку все, что знаешь об этом доме с привидениями: кто что знает и видел, почему решили, что имеете дело с призраками и статуя тут причем? — попросил Леон и сложив пальцы в замок, подпер ими подбородок, глядя на старого друга.

— Значится медвежий хутор у нас тута имеется, знаете ведь? Недалеча от Луковок, рукой подать.

Эквилары кивнули в ответ.

— Усадьба там графа какого-то стоит, имя уж не упомню. Преставился значит старик энтот еще полгода назад. Ни семьи, ни детей у него не было. Слуги все умотали, прихватив из усадьбы кто что может. Князь наш решать вопрос с добром графа не спешит и пес его разбери чейное оно теперича, вроде как ничейное. Повадились мужики мои значится на добро графа, пошли к усадьбе, да и начали тащить оттуда все, что приглянется. Приволокли статую вот эту, да пялились каждый день на нее. Ткани красивой нарезали бабам своим, да вот со второго заходу враз стрекоча дали с хутора. Говорят, там кровищей все окрасилось в усадьбе то и скелеты всюду. Я не придал поначалу россказням значения, тем паче, что приказал к добру покойного лапы не тянуть, не то лично оттяпаю. Опосля с огородов наших стали пугала пропадать, а по ночам завывания какие-то слышаться с хутора. Собрал я значится дружину мужиков, кто с дубинами, кто с вилами и косами, да пошли мы под вечер к усадьбе разобраться враз с тем лихом, что там буянит… Ох и пили потом мужики мои, после этого вечера! Если б не их жены, точно б спились.

— Что произошло? — вернул друга к рассказу Готфрид.

— Вокруг усадьбы все утыкано пугалами, нашими и чужими, только вот вместо привычных голов у них черепа животных и глаза огнем горят! Горят огнем, представляете!?

— Перед вашим походом вы точно на грудь не принимали? Ну, знаешь, для храбрости? — уточнил Готфрид.

Зотик лишь отмахнулся рукой.

— А дальше-то что? — произнес Леон, явно заинтригованный.

Зотик встал из-за стола и походив у окна, обернулся к друзьями и продолжил:

— А дальше значится как завоет вой мертвецкий, аж кровь в жилах застыла, а потом в окнах свет зажегся и тени появилися. Причем тени такие мракобесные, что пара мужиков прям на месте и обделались. Ну мы бегом с хутора и умотали, по домам засели. С тех пор так и живем, даже свыклись с воем по ночам и огнями на хуторе, токмо вот духи энти начали жертв требовать.

— Дай угадаю, не иначе как юных девственниц? Прямо как в байках про всякую ворожбу и прочее?

Тут Зотик просиял и хохотнул.

— Скажешь тоже, девственниц! У нас тут девиц то в Луковках штуки три не больше. Эти значится требовали ведро крови каждодневно. Или ежели его не смогем предоставить, то мясо, овощей, да вина, иначе грят изопьют кровь детей наших, коли ублажать не будем.

— Я конечно экзорцистских книг не читал, но что-то мне подсказывает, что призраки не едят мясо с овощами, запивая винцом, — заключил Готфрид.

— Так тама мож чудище какое живет на пару с призраками. Кто ж там окаянных разберет, что за лихо в том доме деется? Мы в окнах углядели, что ходит там внутри такая образина, что я сам чуть Лар Ваготу душу не отдал лишь заприметив. Да и зачем ведро с кровью просить?

— Возможно потому, что вы как раз его и не можете дать, — заметил Готфрид.

— Это как же, не пойму?

— Очевидно, что вам сподручнее организовать вариант с едой, нежели ведро крови и требование оной могло присутствовать как элемент запугивания, — рассудил Леон. — Но ты продолжай, Зотик, что дальше было?

— Ух, мудрено то все как! В общем посовещались мы с мужиками и решили, что не обеднеем, ежели по корзине еды с вином будем на хутор каждодневно приносить.

— Как призраки связались с вами? — поинтересовался Готфрид.

— Мужики поутру нашли на столбе череп бычий, а в зубах дубленая кожа и на ней кровью написано послание. Яж один читать умею в Луковках, мне ее и принесли, записку эту проклятущую. Спалили бы на хрен эту усадьбу, да вокруг такой лесище густой, что огонь сразу перекинется на деревья. — с досадой поведал Зотик и даже веснушки на его лице как будто приуныли.

— Можно взглянуть на записку, а заодно и на розыскную грамоту? — попросил Готфрид.

— Послание с хутора я в хате не храню, в амбаре оставил, на всякий, подальше от семьи, а что до розыскной, так нету уж ее. Я прочесть-прочел, да и использовал бумажонку как следует, проверил так сказать народную мудрость о том, что все познаете в сравнении.

— Вой значит говоришь каждую ночь с хутора доносится?

— Не каждую. Бывает несколько дней подряд завывает так, что мы ставни наглухо закрываем, а бывает несколько дней к ряду тишь да гладь.

— Леон, ты думаешь о том же, о чем и я?

— Определенно, решено! Сегодня ночью мы отправляемся в этот таинственный дом. Положим конец бесчинству тех, кто смеет угрожать честным людям, будь то привидения или иная бестия.

— Друзья мои! Я в неоплатном долгу перед вами! — разразился лучезарной радостью Зотик, вклинившись меж двух рыцарей, сидящих рядом на скамье и обхватив их за плечи руками, прижимая к себе.

— Полегче же! Не то задушишь нас и тебя будут преследовать уже наши призраки! — прокряхтел Готфрид, спасаясь из медвежьих объятий Зотика. — Не спеши с благодарностями, мы еще ничего не сделали.

— И то верно, не стоит благодарности, мой друг, это наш долг как эквиларов и просто как твоих друзей, — сообщил голос Леона, глухой как голос узника, сидящего в крепости объятий старого друга.

— А что там со стуком? Ты в самом начале рассказал про дом с привидениями и зловещий стук, если я ничего не путаю? — уточнил Готфрид.

— А ну эт меньшая из бед, может даже и не стоит вас беспокоить по таким пустякам.

— Беспокоить может и не стоит, — согласился Готфрид. — Но рассказать нам в чем дело после того как коварно заинтриговал, изволь!

— По ночам с запада от деревни после полуночи стук какой-то доносится.

— То есть не с медвежьего хутора, который на востоке?

— Ага. Ничего вроде особенного, но странно же! Такое ритмичное и глухое «тук-так-тук-так» — Зотик настучал костяшками пальцев по столу.

— Весело живете, — с востока по ночам призраки воют, с запада стучит кто-то, еще и кабан носится этот дикий по лесам, тут и будучи не кабаном одичаешь, как спать под такой шум? А городские еще презрительно говорят, что в деревнях жизнь скучная! — заметил Готфрид.

— Надо разобраться, в чем дело, но со всем по порядку. Сначала медвежий хутор, потом — остальное. — высказался Леон, и друзья поддержали его.

До полуночи было еще далеко, а на улице все еще лил дождь, хотя уже и начинал затихать. Давние друзья какое-то время поговорили, а затем взяли передышку. Леон сел на скамью у окна, взял уголек, палено и начал разрисовывать его. Зотик вышел по домашним делам на улицу. Готфрид выглянул в окно и увидел знакомую фигурку, опасливо заглядывая внутрь дома. Леон приметил эйдоса за окном и отложив палено, подошел взглянуть. Эйдос преобразовался в крылатого конька, верхом на котором сидела прежняя женская фигура с плавающими волосами.

— Мне кажется или это тот же самый эйдос, что встретился нам прежде?

— Это он и похоже я ему приглянулся, — заключил Готфрид. — По нужде, когда отходил, он за мной увязался, но в дом не последовал. До меня только сейчас дошло, что эти причуды не проникают в дома без разрешения, хотя для них стена не преграда. Ну что мелкая, заходи, гостем будешь! — пригласил рыцарь и крылатый конек с серой фигуркой тут же проплыл сквозь окно.

Фигурка эйдоса оттолкнулась от конька и тот растворился в воздухе. Осталась лишь крохотная женская фигурка, парящая в воздухе. Рыцарь подставил ладонь, и эйдос плавно опустился на нее, встав на самые носочки, само собой имитируя это. Пепельные волосы призрачной девушки походили на языки пламени или водоросли, вертикально колеблясь в воздухе.

— Ты знаешь, что это значит? — поинтересовался Леон, глядя на то как друг балуется с эйдосом.

— Знаю, он, она или оно, в общем эйдос — выбрал меня и теперь будет всюду следовать за мной. Видал такое десятки раз, но понял только сейчас.

— Ты можешь прогнать его и тогда он оставит тебя в покое, но разве можно прогнать такое чудо?

— Ты прав, так приятно знать, что ты кому-то нужен в этом мире, что у тебя есть кто-то кому ты дорог. У меня это ты Леон, Зотик и все, ну, а теперь у меня есть… хмм, звать тебя эйдосом не дело, тебе нужно имя…

— Есть что-нибудь на примете?

— Нет, у меня с этим туго, сочинительство тебе легко дается. Всегда восхищался тем как ты просто брал в руки перо и писал… или рисовал. Ощущаю себя обделенным, как будто у тебя есть ключ от потайной двери, а у меня его нет.

— Не говори так, у тебя есть ключи от дверей куда мне хода нет.

— Например?

— Тебе не нужна похвала, мой друг, ты и сам прекрасно знаешь свои сильные стороны. Лучше сосредоточься на имени.

— Беатриче, — со взглядом, смотрящим как будто не в стену, а на линию горизонта, произнес Готфрид.

— Беатриче? — Леон задумался, мысленно вороша кипу пыльных книг в библиотеке личных знаний. — Это имя образовано от Беатрисы, которое в свою очередь уходит корнями к Виатрикс, что в переводе с альвийского значит — путешественница. А ведь и правда, теперь этому эйдосу предстоит странствовать с нами. И после этого ты еще будешь утверждать, что у тебя нет ключа от комнаты творцов?

— Боги всемогущие! Леон, ты просто ходящая библиотека. Хоть раз подыграй мне и сделай вид, что не знаешь. Я так извернулся, думал ты не смекнешь, эх! — добродушно пожурил друга Готфрид.

— Похоже Беатриче нравился этот образ, — заключил Леон.

Готфрид опасался, что Леон раскусит в образе эйдоса намек на Лису, ведь похоже, что эйдос принимал форму образов, выуженных из мыслей Готфрида, но нет, умышленно или же искренне — Леон ничего не знал и не подозревал. Желание Готфрида сбылось, ибо порой всепроникающее понимание сути вещей Леона пугало. Готфрид решил, что это он видит во всем теперь Лису, альвийка занимала все его мысли и ее лицо не выходило у него из головы, уютно устроившись там как у себя дома.

— Беатриче, тебе нравится твое имя? — поинтересовался Готфрид, но эйдос никак не отреагировал, девчушка лишь покружила вокруг, а потом уселась к рыцарю на плечо, болтая ножками.

— Деваха ваша убегла! Или я не знаю куда вы ее там заныкали, идите смотрите сами. — заскочив домой, выпалил Зотик.

— Да ну! — воскликнул Готфрид и выскочил на улицу, следом за ним поспешил и Леон.

Беатриче так и сидела в воздухе, несколько секунд болтая ножками, не замечая, что под ней уже и опоры нет, а приметив, поспешила за Готфридом.

— Точно тут оставили? — уточнил Зотик, стоя у дерева, к которому пришли рыцари.

— Точнее некуда.

— Другие на месте, — доложил Леон, проверив разбойников.

— Сейчас я мужиков позову, да и отправим этих в петлю, пока и они не убегли. Хрен с ней с бабой этой, авось от страха поумнела враз, коли сообщников оставила. Покараульте покамест этих. — распорядившись, Зотик ушел, молотя в дверь хат и созывая народ засвидетельствовать казнь пойманных разбойников.

Дождь практически прекратился, лишь чуток накрапывал, но все небо оставалось затянуто тучами, даруя ложное чувство позднего вечера.

— Ты ее отпустил, Готфрид. Она же головорез и видимо не мелкого пошиба, раз розыскные грамоты шлют. Не хочу и не буду читать тебе мораль, ты взрослый человек и я уважаю тебя, я на твоей стороне. Объясни мне лишь, — зачем? Ты обманул Зотика и спас ее от петли, так зачем еще и освободил?

Побег Лисы удивил простодушного Зотика, но не Леона. Рыцарь знал, что пленников повязали в деревне так крепко, что такие узлы проще было разрезать, чем развязать. Тем не менее, у дерева, где была Лиса, веревок не обнаружилось. Очевидно, Готфрид сделал это для того, чтобы не вызывать лишних мыслей у Зотика и противоречий с прежней легендой о том, что она в банде на вторых ролях. Так все могло сойти за то, что она выпуталась сама, ну, а отсутствие веревки уже можно додумывать самому, но Зотик был не из мыслителей. Произошедшее логично складывалось с защитой Лисы в доме Зотика, но итог Леона удивил, ведь тот искреннее полагал, что Готфрид достиг цели еще в застольном разговоре.

— Смешно прозвучит, особенно от меня, но она запала мне в сердце. Я в ней увидел, как бы дико это не звучало — родственную душу.

— Даже и не знаю, что думать теперь об этих словах, ведь мы всегда считали друг друга родственными душами, а тут, ты говоришь о близости к преступнице.

— Не бери в голову, просто поверь. Когда ей грозила смерть все, о чем я мог думать это только о том, как уберечь ее от гибели. Да, я этого добился, но не тут-то было. Стоило мне представить, как ее оголят на виду у мужичья и будут хлестать плетью, а потом еще и тронут раскаленным железом… я не смог ничего с собой сделать. Пусть у альвов и заживают все шрамы без следа, но я не мог позволить сделать с ней такое. Клянусь тебе мой друг, со мной такое впервые и это не сиюминутная прихоть.

Леон усмехнулся, а затем глубоко вздохнул.

— Скажу откровенно, — я не никогда не предполагал, что из нас двоих ты будешь первым.

— Первым? — переспросил Готфрид, потирая колючий подбородок, Беатриче повторила этот жест за ним, потирая крохотной ручкой свой подбородок.

— Да, через тебя прошло столько женщин, что я и не думал, что ты сможешь вот так вот взять влюбиться в одну из них, это как будто не для тебя, что ли.

— Поверь, Леон, ты у меня с языка снял эти мысли! Я не знаю, что в ней черт подери такого! Даже не знаю, веришь ли ты мне? Но меня тянет к ней так, что сил нет сопротивляться, клянусь наследством отца! Все эти годы воплощением любви для меня был стон и треск крепостных стен, что хрустят как сухой хворост в костре и раскалываются подобно ореху, под ударами будоражащих кровь выстрелов требушета. Я испытывал любовь к музыке мелодию в которой составляли крик вошедших в раж воинов, звон мечей и топот копыт, разбавляемых ржанием и сопением лошадей. Моя любовь — сражение, лишь в нем я чувствовал себя живым, хотя в два счета мог оказаться мертвым. Теперь же, моя любовь и любовь ли, принадлежит женщине, а ратному делу придется примерить на себя роль любовницы.

— Что ж, я рад за тебя и искренне надеюсь, что все это всерьез, а не однодневный роман, — Леон обнял друга, похлопав по спине. — Только обещай мне, что сам не станешь разбойником, ты же рыцарь в конце концов.

— Обещаю! — ответил на шутку друга Готфрид и они оба посмеялись.

От Готфрида не укрылась тревога Леона, который хоть и поддержал друга, был крайне обеспокоен тем, что он сделал. Готфрид испытывал крайний, удушливый дискомфорт от того, что его другу придется хранить эту тайну. Леон делил мир на черное и белое, Готфрид же после потери родителей своих скитаний по улицам, уже и забыл о существовании таких цветов, его мир состоял только из полутонов. Ему лишь оставалось гадать с каким трудом и внутренней борьбой Леону далось произошедшее. Но как говорится в иных сказках и присказках, — победила дружба. Дружба, которую Леон ставил превыше принципов, обетов и прочего как показала практика, хотя ранее он считал, что это вовсе не так.

Под накрапывающем дождем, по грязи пленников провели к плачущей сосне, дали право последнего слова, а потом все закончилось. Последними словами одного из разбойников стали: «Целуйте до старости жопу старосты», обращенные к эквиларам. Второй попросил прощение у матери, а третий от страха потерял дар речи и так ничего не сказал, но судя по всему, надул в штаны. Разбойники украсили собой одинокую сосенку в поле, покачиваясь на ее ветвях. После не самого воодушевляющего зрелища, рыцари обратились к записке от призраков, — она действительно была нацарапана кровью на клочке дубленой кожи. Характер царапин указывал на то, что сделаны они были чем-то вроде когтей, но никак не ножом, как предполагал Готфрид, который без всякой брезгливости распробовал на вкус кровь с послания, ожидая, что это будет вино. Зотик попутно подготовил к ночной вылазке три отличных одноразовых факела, способных гореть в любую погоду.

Эквилары вернулись в дом и за сном скоротали время перед ночным походом. Беатриче спала на груди Готфрида, крохотная как новорожденные котенок, а может просто имитировала сон, кто их разберет, этих загадочных существ? Как и было велено, Арина разбудила мужа к полуночи, когда люди уже заперли дома, закрыли все окна ставнями и заложили их досками. Мужчины с досадой обнаружили, что накрапывающий дождик не утих, но лишь разошелся, вновь обернувшись грозой. Проливного ливня к счастью уже не было, но дождь есть дождь, — в конце концов рыцари зря что ли сушили пол дня свои вещи? Зотик одел частично распущенную кольчугу, опоясался охотничьим ножом и топориком. Водрузил на голову конусообразный формы шлем, вооружился дубиной и оберегами. При оружии и кольчуге здоровяк Зотик выглядел еще крупнее, напоминая заправского племенного воина атабов.

— Зотик, тебя кто в темноте увидит сам призраком станет! Ума не приложу чего ты так перепугался хутора этого. — заметил Готфрид, любезно отказавшись от оберегов, предложенных рыжеволосым другом.

— Посмотрю я на вас, когда сами увидите это бесовство. Призраку дубиной по башке не врежешь как негодяю какому, верно я говорю?

— Верно, но помимо оберегов ты и в кольчугу нарядился, думаешь от призраков спасет?

— Эт самое, яж грил уже, вдруг там и не призраки, а леший какой или иное чудище? Да и не пристало мне по лесу ночью налегке шастать. Призраки-призраками, а волки на охоту по ночам выходят.

Леон поблагодарил Зотика и одел один из оберегов, не то из вежливости, не то и правда на всякий случай.

— Да помогут нам Боги! — выдохнул Зотик и вышел в ночную тьму.

— Ну и темнотища! Да уж — глушь есть глушь. — посетовал Готфрид.

— Чем ночь темней, тем ярче звезды, — в своем обычном, романтическом ключе ответил Леон, а затем взглянул на небо. — Но не сегодня, увы.

Все небо было затянуто грозовыми тучами, не было видно ни луны, ни звезд. Спрятав голову в капюшонах походных плащей, эквилары и староста Луковок оседлали лошадей, зажгли факела и покинули деревню, направляясь на запад, к графскому хутору.

— Слыхали? — прошептал Зотик, обернувшись к друзьям с дикими глазами.

С хутора доносилось протяжное завывание, весьма жуткое, неприятное, потустороннее и давящее как мешок с овсом, что положили на грудь, затрудняя ее подъем при каждом вздохе. Рыцари молча кивнули, поерзав в седле. Лес озарила вспышка молнии, а над головой вновь кто-то замолотил в небесный барабан или же катал горы, ассоциации у друзей были именно такие. Деревья и кусты качало из стороны в сторону порывистым ветром. Тут и там мерещились тени, слышались странные звуки, обыденные днем, но холодящие кровь ночью. Атмосфера выдалась та еще: ночь, лес, гроза и трое мужчин с факелами, пробирающимися к усадьбе с призраками, завывающей на всю округу. За пределами деревни стало темно как в колодце и так же сыро. Лишь где-то в глубине леса изредка едва мерцали эйдосы.

— Свезло же нам, Леон, в один день столько событий, — шайка разбойников, эйдос, теперь еще и это, — заметил Готфрид.

— Трудно с этим не согласиться, мой друг.

— Страшно?

— Скорее неприятно и тревожно, но я же с вами, вместе не страшно.

Беатриче расположилась меж ушей Гермеса, как меж двух черных гор.

— Зотик, а ты вот приведений боишься, а эйдосов нет?

— Энти летучие чудесатики сызмала нам повсеместно встречаются, а призраки что?

— И то верно.

По мере подъема на хутор, завывание становилось все сильнее и от того ныло в животе при мыслях о том, кто и ли что может издавать такие звуки. Пламя металось на кончиках факелов как разъяренный бык в загоне. Порывистый ветер и дождь усердно корпели над тем, чтобы бастион света созданный факелами пал. Сродни последним защитникам бастиона, не желающим опускать руки и сдаваться, пламя факелов рьяно разрывало в клочья окружающую тьму. Отбрасываемые пламенными защитниками света, тени искажались и вились как кривые, запутанные корни деревьев, отступая и растворяясь в кромешной темноте.

— Твою ж мать! — выругался Готфрид, шарахнувшись и чуть не подскочив прямо на лошади.

Справа от рыцаря стоял трехметровый гриб в ножке которого были вырезаны кровоточащие глазницы и рот. Широкая шляпка гриба была искромсана и лохмотья мякоти безвольно повисли на волокнах вокруг ножки как застывшие слезы. Леон молниеносно выхватил меч и замер, напрягшись как сжатая до предела пружина.

— Эта овца чумная тут так и стояла, значится приехали. Под грибом энтим каждый день мы оставляем корзину со съестным. Когда приносим новую, в старой уже ничего нет. — пояснил Зотик, освещая факелом землю вокруг гриба.

У ножки гриба сравнимой по толщине со стволом обычного дерева, на траве и правда лежала пустая корзина. Троица поднялась выше по холму и перед ними открылся густо поросший травой двор усадьбы. Сердце троих юношей пронзили стрелы ужаса — весь двор был заполонен фигурами в черных балахонах. Вместо голов у фигур были бычьи черепа с горящими кроваво-красным светом глазами. В костлявых руках одних фигур были косы, у других вилы. Сверкнувшая молния осветила весь двор, лишь приукрасив развернувшуюся картину ужаса, показав, что фигур в черном на самом деле куда больше. Просто у некоторых из них не горели глаза, а потому они скрывались под вуалью тьмы. Помимо этого, сама усадьба ужаса внушала не меньше. Весь фасад был покрыт светящимися во тьме кроваво-красными надписями и рунами на незнакомых языках. Окромя надписей тут было множество «порезов», — красные росчерки из которых сочилось нечто багряного оттенка. Сам дом не иначе как кровоточил.

— Я чуть язык не проглотил, — прошептал Готфрид, впечатленный увиденным.

— Спору нет, пугает будь здоров, — согласился Леон.

— Я чуть кучу не сделал, — голос Зотика скатился по склону ужаса в тревожный шепот, очевидно тот не находил себе места от страха. — Я хоть и видал уже это, пугает как в первый раз! — тыкая пальцем в сторону дома, добавил староста Луковок.

— Это и есть пугала?

— Да, те самые, о которых я вам молвил, — пояснил Зотик и спешился, привязывая лошадь к покосившейся, но все еще стоящей ограде.

— Обратите внимание, из трубы валит дым, — заметил Леон во время очередной вспышки молнии.

Очевидно, раньше во дворе усадьбы располагался цветущий сад с беседками, фонтанами и статуями, по нему прогуливались благородные аристократы, ведя куртуазные беседы под сенью листвы. Ныне же ротонду-беседку подобно змею обвил плющ, а фонтан из мрамора оброс мхом и грязью. У фигуры танцующего ангела расположившегося в центре фонтана не было головы. Вместо нее был человеческий череп с горящими глазами. Эффект от пугал видимо должен был заставить чужаков повернуть вспять и убежать сломя голову ни о чем не думая. Не слезая с лошади, Леон снял с плеча лук и выстрелил в косу, удерживаемую ближайшей фигурой в черном. Оружие упало в траву, а зловещая фигура даже не шелохнулась. Не искушая судьбу, а потому прикрываясь щитом, Готфрид подошел к одному из пугал и врезал мечом по вилам, направленным на рыцаря. Тот же эффект, что и с первым пугалом. Тогда Готфрид смело подошел к пугалу в упор, глядя в глазницы бычьего черепа. Те пылали красным светом. Рыцарь ухватился обеими руками за рога и оторвал череп, обнаружив внутри обычную свечу. Леон проделал то же самое со своим пугалом, попутно расстегнув черный балахон пугала. Внутри оно ничем не отличалось от своих безобидных собратьев с сельских полей, — форма была придана соломой, а оружие крепилось веревкой к деревянному каркасу.

— Похоже на… стекло или красный янтарь, — заключил Леон выковырнув из глазницы прозрачный камень красного цвета, именно он и придавал свету от свечи внутри черепа кровавый оттенок.

Осмелев от такого расклада, Зотик снес с пути одно из пугал своей дубиной. Балахон разорвало, и фигура под ним податливо рассыпалась на комья соломы и деревяшки.

— Ничего сверхъестественного, но нужно отдать должное — чертовски изобретательно. Достаточно, чтобы напугать до сердечных коликов любого. — вынес свой вердикт Готфрид. — Я же говорил, призраки не распивают вин, Зотик. Кто-то вам голову морочит и сейчас этому кому-то мы зададим хорошую трепку.

— Глядите! — в ужасе выкрикнул Зотик, указав дубиной на окна второго этажа.

Юноши увидели в высоком окне согбенную фигуру в черном балахоне ростом под три метра. Длинные пряди черных волос покрывали ее как плащ и тянулись за ней следом, что сопровождалось почему-то гремящим звуком, на фоне завывания, что было слышно даже в Луковках. Существо сжимало и разжимало похожие на кинжалы когти. Внезапно оно остановилось у окна, повернулось и вперилось замогильным взглядом прямо на бесстрашную троицу. У существа были поменяны местами глаза и рот. Неестественно большие, матово-черные глазницы располагаясь там, где у людей был рот. Подо лбом существа расположился сморщенный рот. Зотик от испуга громко пустил ветры и попятился, повалив многострадальную ограду, к которой привязал своего коня. Эквилары инстинктивно прикрылись щитами, ожидая чего угодно. Одно дело ряженые пугала и совершенное другое существо, способное двигаться.

— Готфрид, — негромко позвал друга Леон.

— Да?

— Ты заметил? Лошади никак не реагируют. — животные загодя чувствуют опасность, даже от хищников.

— Ты прав! — рыцарь вдарил по собственному щиту Корвусом, привлекая к себе внимание твари в окне, а затем сам скорчил жуткую гримасу.

Беатриче описала круг вокруг головы рыцаря, глядя на его все еще перекошенное лицо и судя по жестикуляции, хихикая.

— Зотик, это все не взаправду. Нас пугают, но никаких призраков тут нет! Пора покончить с этим фарсом. Идем, нам нужна твоя помощь. — произнес Леон, подергав ручку дверей и подальше отойдя от крыльца, чтобы снова взглянуть на жуткую фигуру в окне.

— Ага, иду-иду, — поправляя шлем на голове и поднимаясь с травы, вымолвил рыжий великан, не отрывающий глаз от чудовища.

Черная фигура отошла от окна и скрылась в кустистом мраке усадьбы. Все окна тут были разбиты, но рвать плащи влезая через них, Леон не хотел. Готфрид подошел к стене и провел пальцем по светящейся красным светом линии. Яркая субстанция осталась на перчатке и продолжала светиться. Поднеся ее к носу, юноша принюхался.

— Не имею ни малейшего понятия, что это, но могу сказать однозначно, что это не кровь, — заключил Готфрид.

— Покажем, что мы их раскусили и ничуть не боимся. Ломай дверь, Зотик. — распорядился Леон. — Полагаю кто бы тут не осел, он или они, пользуются другом входом, но мы пойдем прямо в лоб.

Рыжий верзила взял разбег и уже собирался врезаться в парадные двери, как Леон его внезапно остановил.

— Стой! Не так, не то залетишь внутрь, а там я погляжу весь пол в коварных сюрпризах.

Сунув вперед факел и осторожно заглянув внутрь сквозь щерившееся зубами осколков рамы, Готфрид присвистнул. Беатриче подлетела к его лицу, внимательно наблюдая, — ее определенно интересовало как он издал этот звук. Весь пол холла напротив дверей и разбитых окон был устлан медвежьими капканами. Такие мощные капканы в два счета раздробят человеческие кости.

— Используй дубину как таран.

— Угу, — согласно кивнул Зотик и ухватив поудобнее свое оружие, вдарил ей по двери.

— Тук-Тук! Эй, завывашки, отворяй вороташки, пришли ваши череповскрывашки! — подняв голову, дерзко прокричал Готфрид в окна второго этажа, чувствуя уверенность в своих силах.

Эквиларам стало ясно, что в доме обжился ушлый тип или даже группа типов, крайне смышленых и решивших жить за счет простоватых селян. С третьего удара, левую дверцу вообще снесло с петель, а правая повисла на одной, жалобно скрипя.

— Осторожнее, прошу, смотрите под ноги и по сторонам. Кто знает какие еще ловушки нас тут ждут. — предупредил Леон и факелом указал на капканы сразу за дверью.

Зотик своей дубиной растолкал капканы, так, чтобы можно было войти внутрь. Некоторые из них вхолостую злобно щелкнули своей железной пастью. Как-ни странно, внутри поместья завывание слышалось тише, сменившись гулом, доносящимся из самых потаенных глубин зловещего дома. Холл встретил незваных гостей кроваво-красной надписью на стене — «вас смерть всех ждет», написанной на альвийском языке светящейся в темноте субстанцией. За окном громыхнуло и весь холл на мгновенье вспыхнул в черно-белых тонах. Во время этой вспышки юноши увидели, что на огромной люстре под потолком мирно покачивались в петлях скелеты без костей рук и ног. Стены украшала драпировка из красной атласной ткани и картины, хоть и покосившиеся, но все еще поражающие своей красотой как тоскливое и молчаливое напоминание о былых днях. Местами драпировка была грубо обрезана, и Готфрид вспомнил, что видел режущие глаз дорогие ткани как занавески в паре хат на деревне Зотика. Рыцарь усмехнулся мужицкой простоте — любая из висящих тут картин стоила в десятки раз дороже, но селяне позарились на тряпки, не иначе как жен своих порадовать.

— Полгода назад говоришь граф помер? Что ж, или у почившего графа извращенные вкусы или этих скелетов повесили тут уже после его смерти, — рассудил Готфрид, почесывая подбородок.

— Это место знавало лучшие времена, — произнес Леон, пораженный осколками той роскоши и красоты, что сохранила усадьба.

Даже в столь унылом виде, поместье сохранило частичку былой красоты. Сквозь разбитые окна хлестал дождь, заливая затоптанный грязными сапогами паркет. Чудовищная роскошь, пришедшая в провинции из королевской столицы, где знать взяла себе эту необычную моду, выстилать пол оригинально подобранными дощечками из различных пород деревьев. Естественно преимущественно Линденбургских. Сине-золотые занавески развивались в окнах как знамена, там, где они еще остались конечно. Резкие вспышки молний придавали этому миру кромешной тьмы объем и рельеф, выхватывая из бездны ночи коридоры и элементы интерьера, завешенные белой тканью. На втором этаже кто-то неспешно шагал, скрипя по паркету и шаги эти сопровождались звенящим грохотом. Запустение столь некогда прекрасного дома пробуждало меланхолию и тоску, пугая мыслями о том, что все в этой жизни рано или поздно увядает.

— Разделимся? Если пойдем вместе, то можем упустить того, кто тут обжился, — выдвинул предложение Готфрид.

Зотик испуганно замотал головой.

— Пожалуй, что да. Осмотрим для начала первый этаж. Как закончим, встречаемся тут же и идем на второй. Зотик, оставайся тут, чтобы нам никто не зашел в спину, а заодно и не сбежал через парадный вход.

— Может я с вами, а? — взмолился рыжий великан, теребя оберег на шее.

— Исключено, тылы открытыми нельзя оставлять, это азы тактики, мой друг. Просто карауль холл и никуда не ходи. — пояснил Леон.

С Розалиндой наготове, Леон отправился в правое крыло усадьбы, а черные крылья Корвуса потянули Готфрида в левое крыло. Беатриче сидела у него на плече и сейчас рыцарь был как никогда рад ее компании — всяко не один.

— Ну что мелкая, страшно?

Медуза неопределенно поднялась с плеча и снова опустилась на него, а Готфрид шарахнулся от нее с непривычки.

— Хватит без конца менять облик! Верни прежний, мне он по нраву. Ты думаешь я бы назвал медузу таким именем как Беатриче? Тебе бы в этом обличье больше подошло другое прозвище, например — чудище морское.

Эйдос покорно принял прежний вид: серой девчушки с плавающими волосами и бирюзовыми бусинками глаз. Готфрид держал в одной руке факел, а в другой меч. После вспышек молний, рыцарь ощущал себя чуть ли не слепым — так хорошо все было видно во время них и до столь крохотного островка света сужалось после. Готфрид обратил внимание на то как сильно вытоптан пол, причем башмаками разного размера. Занавески развивались как паруса у него на пути, а ветер выл точно прокаженный волк, заглянувший в глаза безумию. Капли дождя залетали в окна подобно брызгам волн, разбивающихся о борт корабля. В воздухе стоял густой запах чего-то смутно напоминающего корицу и по мере углубления в темные недра усадьбы, этот запах усиливался. Вдоль стен напротив окон стояли скульптуры и рыцарские доспехи. Большая их часть конечно была завешена тканью, но с некоторых экспонатов она сползла на пол. Сердце рыцаря замерло и даже Беатриче встала в полный рост на плече Готфрида, когда один из экспонатов, завешенный белой тряпкой сделал шаг вперед и встал прямо на пути юного рыцаря. Готфрид лишний раз напомнил себе о том, что все это розыгрыш, никаких призраков тут нет и быть не может. Ветер трепал грязную ткань на ожившем экспонате, скрывая под ней ее силуэт. По кончикам сапог Готфрид определил, что перед ним некто в латах. Силуэт сделал шаг вперед, за собой он волочил тяжелую алебарду, безжалостно скребущую и без того натерпевшийся паркет.

— Шутки в сторону, любители стращать, ваши игры закончились. Предупреждаю на словах, затем предупреждаю мечом, ясно? — с вызовом бросил Готфрид.

Угрозы рыцаря разбились о силуэт как волны о многовековые скалы. Гром и молния пришли ему на помощь рыцарю. Во время очередной вспышки, Готфрид увидел, как просвечивает ткань, — под ней был рыцарь. Выждав пару секунд, Готфрид пустил Корвуса в ход и лезвие его меча стремительно ринулось сквозь тьму, отражая на себе языки пламени факела. Готфрид не хотел убивать зарвавшегося в своих играх человека, а потому направил удар в плечо. Увы, ожидание вдребезги разбилось о рифы реальности, а реальность была такова, что Корвус хорошенько вдарил по латам и от тех со звоном отпала латная рука — полая внутри. Оставшейся рукой силуэт волочил за собой алебарду и в ответ на выпад Готфрида, он пустил ее вход. Лезвие секиры просвистело сквозь Беатриче и впилось прямо в картину, разорвав полотно и застряв в деревянной стене. Готфриду удалось вовремя наклониться. Былую спесь как рукой сняло, ведь если в латах никого не было, то с кем же приходится иметь дело? Рыцарь сделал новый выпад, но на этот раз не мечом, а факелом и поджог ткань на мрачной фигуре. Это была его последняя надежда на то, что сейчас все встанет на свои места, а рыцарь окажется просто одноруким. Готфрид еще не осознал, что будь внутри лат кто-то — как бы он видел сквозь ткань на шлеме? Игривое пламя быстро разбежалось по всему полотну, но силуэт под ним вместо того, чтобы метаться из стороны в сторону или скинуть с себя полотно, как ни в чем ни бывало дергал древко алебарды на себя. Готфрид развернулся и рванул обратно в холл. Перепуганный топотом шагов, Зотик встретил его с дубиной на перевес, готовый смять в лепешку.

— Это я, смотри не зашиби! У тебя есть лишний оберег? — отдышавшись, поинтересовался Готфрид.

— Оберег? Зачем, нам же голову морочат и никаких призраков нет… — Зотик отложил дубину и тут увидел через плечо друга нечто отчего тут же попятился.

По коридору шел пылающий рыцарь, волочащий за собой по полу алебарду. Тут с противоположной стороны прибежал Леон, с крайне разочарованным выражением лица, на котором читались остатки холодных поцелуев страха.

— Не помогает твой оберег, Зотик, — с досадой сообщил Леон и тут тоже заметил рыцаря, одетого в языки пламени. — Нас берут в клещи! — Леон указал назад и с лица Зотика пропал привычный румянец, а лицо Готфрида приблизилось к извечной бледности Леона.

С восточного крыла усадьбы по коридору плыл не иначе как — призрак! По крайней мере если опираться на собирательные образы из различных баек, да сказок. Мигающий фиолетовый человеческий контур, размытый до того, что человеческий силуэт в нем можно было опознать лишь с трудом. Силуэт плыл над полом, а контуры его рук и ног размывались полностью, походя на обрывки одежд.

— Меч его не берет, я пробовал, — сообщил друзьям Леон, глядя на призрака.

— Не сдюжить нам с ними хлопцы! Надыть упердывать отседова пока могем! За себя не страшно, семью оставлять не хочу! — запаниковал Зотик, признавая полное поражение перед ужасами усадьбы.

— Ты давай беги, а мы остаемся и разберемся со всем до конца, — твердо произнес Леон, похлопав по плечу старого друга.

— Тьфу ты, едрена вошь! Вот же встряли между водкой и закуской — не брошу я вас хлопцы! Или вместе бежим или вместе остаемся! — хоть и с досадой, но высказал свое решение Зотик.

— За мной! — скомандовал Леон и метнулся на главную лестницу в холле, раздваивающуюся на половине.

Взлетев на второй этаж, рыцари поспешили затеряться в первых попавшихся на глаза комнатах. Запах корицы стал еще сильнее, равно как и гул, с улицы слышимый как завывание. Похоже их никто не преследовал и все трое осторожно вышли в коридор западного крыла усадьбы. Вокруг не было ни души, лишь занавески хлопали на ветру у разбитых окон. Леон повел за собой друзей по озаряемым вспышками коридору, в сторону главной лестницы. Небо снаружи задыхалось в натужном кашле не иначе как захворавшего Бога. Леон осторожно выглянул за перила, глядя на первый этаж. Полый рыцарский доспех стоял на месте и дымил, ткань полностью сгорела, а фиолетового призрака нигде не было видно.

— Каков план? — поинтересовался у Леона Готфрид, а он был убежден, что у Леона есть план, иначе зачем бы он предложил остаться в усадьбе.

Леон вообще всегда был башковитым и умел быстро придумывать что делать в подобных, нестандартных ситуациях и при всем при этом, терялся в стандартных.

— Я… — начал было рыцарь, но его прервала Беатриче, взлетев с плеча Готфрида и тыча пальцем за спины юношей.

Все трое обернулись и обомлели. Они сейчас находились в холле расходящимся двумя коридорами, аналогично первому этажу. Именно тут и ходило ужасное нечто в черном балахоне и это самое ужасное нечто сейчас стояло в другом конце коридора. В усадьбе были высокие потолки, под три метра. Существо в черном достигало своей немыслимой головой почти самого потолка. В руках оно сейчас сжимало косу с красным лезвием, светящимся в темноте. Когда существо двинулось на юношей, они поняли, что за звук слышали ранее. В кончики длинных ниспадающих до пола черных волос были вплетены человеческие черепа. Они волочились следом за существом и гремели. Левую руку ужасное создание вытянуло вперед, указывает когтем на людей.

— Курва! Тута одни чудища, да призраки кругом! — взревел в ужасе Зотик.

— Что-то тут не сходится, друзья, но не пойму, что именно, — задумался Леон, терзаемый размышлениями, странно спокойный в столь напряженный момент.

— Сейчас не лучшее время для раздумий, — подчеркнул Готфрид, запихивая факел меж подсвечников длинного канделябра и беря в освободившуюся руку щит.

— Духам нет резона прибегать к ловушкам и уловкам, в этом просто нет смысла. Однако, должен признать, тут есть духи. Вопрос — почему? — продолжал рассеяно рассуждать Леон, а чудище с каждым ударом сердца все приближалось.

Как будто подыгрывая словам Леона, прямо из паркетного пола за спиной юных борцов с приведениями поднялся искаженный, длинный силуэт мигающий фиолетовым оттенком — призрак, встреченный на первом этаже. Порождение потустороннего мира отрезало путь к отступлению в западное крыло усадьбы и к лестнице одновременно. Выбор теперь был невелик — сигать в окно или сражаться с чудищем впереди. Никто из здесь присутствующих не желал, чтобы его коснулся призрак.

— Вперед! — скомандовал Леон и ринулся навстречу чудищу в балахоне и подальше от призрака, друзья последовали за ним.

Леон на бегу швырнул в существо с косой факел и достал из-за спины щит, но он и не потребовался. Увиденное, когда факел подлетел к существу дало понять, что уж чего-чего, а косы опасаться не стоит. До этого в темноте было видно лишь светящееся лезвие, но не древко. Когда же Леон метнул факел, то сразу разглядел, что длина древка просто не позволяет орудовать косой как оружием в узком коридоре. Все, что мрачная фигура могла сделать своей косой так это попытаться нанести рубящий удар сверху и только. Леон рубанул чудище в балахоне, которое завидев рыцаря дало слабину и начало пятится точно испуганный зверь. Розалинда столкнулась не с плотью, но с чем-то деревянным под черной материей балахона. После этого чудовище пошатнулось, ойкнуло самым простым, земным, между прочим весьма писклявым голосом и рухнуло на пол. Все трое друзей просияли враз. Даже несмотря на то, что призрак за спиной никуда не делся — напротив, он плыл в воздухе по пятам. Леон начал колоть мечом в рухнувшую фигуру.

— Ай! Эй-эй, полегче медуза ты ядовитая, убьешь же! Ну приблуда обожди у меня, вот сейчас арбалет возьму и твое течение стихнет! — прорычал странный женский голос из-под груды черных тряпок, а через пару секунд оттуда вынырнула какая-то карлица и умчалась прочь от рыцарей.

Леон подхватив упавший на пол факел пока огонь не решил расширить свои владения. Быстро осмотрев тряпье, рыцарь нашел то, что искал — маску, ходули за счет которых существо было таким высоким и косу, лезвие которой светилось видимо за счет той же субстанции, что и рисунки на фасаде дома.

— А с энтим что делать-то? — осведомился Зотик, тыча дубиной в приближающегося призрака.

— Потом разберемся, сейчас найдем беглянку. Надо выяснить, что за балаган тут творится. Щиты наготове! — скомандовал Леон, держа в голове слова девушки об арбалете.

Трио охотников за приведениями отравились по следу той, кто искусно изображал трехметровое чудище. Забавным было то, что актриса сама была ростом не более метра. Запах корицы теперь, казалось бы, просачивался отовсюду, щекоча ноздри и густо обволакивая горло. Шаг за шагом группа миновала комнаты для прислуги, в спешке уронив какие-то вазы и статуэтки, подбираясь не иначе как к хозяйским покоям — главному источнику гула. На пути им встретилась столовая, в которой явно творилось что-то необъяснимое. Ворвавшись туда с мечами наперевес, рыцари поняли, что этой ночью нужно внимательнее смотреть под ноги, чтобы ненароком не пнуть собственную челюсть куда-нибудь откуда ее потом будет тяжело достать. Почти всю площадь столовой занимал огромный агрегат с множеством труб, пышущий паром и без конца гудящий утробным шумом. Цилиндры соединялись меж собой трубами и котлом, нагреваемым в печи. Но даже не это было самым удивительным, а та троица, которую застали в столовой эквилары со старостой деревни. Спиной к рыцарям стояло гуманоидное существо, — склизкое, густо покрытое иглами в объеме, ничуть не уступающим ежам. Чуть приподнявшись на задних лапах, существо водило в воздухе мордой схожей с мордой рыбы-меча. Сильно удлиненное рыло, образованное предчелюстными костями, имело форму заостренного меча, уплощенного сверху и снизу. На другом конце комнаты за бочками и мешками прятался испуганный старичок такой добродушной и хрупкой наружности, что сразу возникало два вопроса: что он вообще тут делает и как до сих пор жив? Рядом с ним за ящиком с какими-то травами пряталась самая настоящая шэба, поспешно заряжающая арбалет. Теперь стало ясно отчего девушка игравшая роль чудища, была такой низкой и имела странную манеру речи, наполненную морскими эпитетами. Все дело было в ее расе.

«Ловушки, призраки, таинственный агрегат, шэба, старик, а теперь еще иглач — клянусь честью, я теперь не знаю, что и думать о деле с кабаном, коли просьбы Зотика оборачиваются вот так!» — пронеслось в голове у Леона.

Шэбы, — одна из трех рас-Безбожников, созданная Монолитами. В противовес тэрранам созданных Богиней Маразедан, шэбов создали Монолиты. Как тэрране правили в подземельях, пещерах и горах, так шэбы царствовали в подводном мире. Существа эти были не выше метра ростом, с чешуйчатой кожей, вытянутой мордой и рыбьими глазами. Не имели волос на теле и голове, что отчасти компенсировалось необычными, похожими на кораллы, костяными гребнями, растущими на черепе и различными оттенками чешуи, как и узорчатым рисунком на ней. Шэбы превосходно разбирались в морской флоре и фауне. Со временем часть из них покинула недра океана и выбралась на сушу, став «наземниками» — так у тэрран и шэбов называли тех, кто жил не в родной среде. Наземные шэбы стали непревзойденными алхимиками и целителями. Привнесли в металлургию, ювелирное дело и архитектуру новаторские идеи и знания. Шэбов, как и других не Богоизбранных, недолюбливали многие представители расы Богоизбранного народа. Представители этой расы имели универсальную дыхательную систему, позволяющую дышать как под водой, так и на суше. Шэбы стали третьей и последней расой, созданной Монолитами, против четырех рас, созданных Богами. Далеко не все из шэбов могли приноровиться управляться с изделиями созданными наземными расами из-за перепончатых пальцев рук и ног. Безусловно, способность шэбы заряжать арбалет, восхищала Леона и Готфрида, но не так сильно как ее мастерство управляться с чучелом на ходулях. Правда, сейчас их куда больше заботило существо, покрытое иголками, прозванное охотниками как — иглач.

— Зотик! Назад! Уходи! — прошипел Готфрид.

— Меня уговаривать не придется, — согласился здоровяк и выскочил из столовой в коридор.

Леон и Готфрид едва успели поднять перед собой щиты, как иглач выстрелил в них иглами из спины. В щиты замолотило градом игл. Попадание в тело одной такой можно было сравнить с колотой раной стилета. Несмотря на обилие выпущенных игл, это был далеко не весь запас амфибии. Иглач хоть и был животным, но животным хитрым, желающим выжить, как и все прочие, а у юных рыцарей не было опыта сражения с такой бестией. Тут за спиной раздался хруст и лязг, а затем и крик:

— А ну разойдись хлопцы!

Как и прежде, Зотик и не думал уходить, а отсутствие столь необходимого в этой битве щита деревенский здоровяк компенсировал весьма своеобразно — вырвав с петель дверь, Зотик нес ее перед собой как щит. Деревенский староста попер как таран на иглача, а тот повернув голову и увидев противника, хлестнул его хвостом, вдарив как следует по двери. Иглач был крепко слажен и силен, но роста в нем было не более полутора метров. Используя свой недюжинный рост и массу, Зотик собирался сбить с ног животное или оттолкнуть и у него это вышло. Амфибия рухнула прямо к бочкам и ящикам, где прятались двое незнакомцев. Иглач крутанул хвостом и ящики разлетелись, бочки опрокинулись, оставив старика без защиты.

— Лови туза, мурена пучеглазая! — выкрикнула шэба, вскидывая арбалет в тот момент, когда иглач повернулся к ней спиной.

Пальнув с арбалета, шэба плюхнулась на пол, но недостаточно быстро, — одна из игл пущенных в ответ амфибией, ранила ее в и без того набухшее от раны нанесенной Леоном, плечо. Шэба растянулась на полу, по-прежнему наблюдая за всем, но не способная пошевелиться. Арбалетный болт торчал из спины иглача как белая ворона среди прочих игл. По чешуе струилась синяя кровь, но существо и не думало сдаваться. Прикрываясь щитами, троица воинов окружила иглача, собираясь порубить амфибию мечами. Они выжидали, опасаясь открываться при нанесении удара. Свой вклад внесла даже Беатриче, которая начала мельтешить перед глазами амфибии, чтобы отвлечь ее внимание.

— Зотик, вдарь-ка по нему еще, пусть потеряет равновесие, а там и мы подключимся, — предложил Готфрид.

Иглач поднял вверх голову и грозно рявкнул, как если бы обвинял высшие силы в происходящем, а затем сам кинулся на ходячую дверь. Его нос-меч пробил древесину и скользнул по кольчуге Зотика, распарывая кольца. Готфрид и Леон тут же набросились на животное. Готфрида иглач сбил с ног ударом мощного хвоста с костяными наростами, а в Леона амфибия выпустила остаток игл со своего плеча. Рыцарь защитил лицо и торс щитом, но не успел спрятать правую руку и одна из игл впилась в запястье. Леон обмяк и выронив меч, рухнул на пол, составив компанию шэбе. Зотик тем временем рванул дверь в сторону и приложил амфибию головой о стену. Отброшенный ударом, Готфрид очутился рядом со стариком и поспешил вернуться в бой. Он перепугался за друга, но сейчас ничем не мог ему помочь. Иглач был прямо перед ним всего в двух метрах, спиной к рыцарю. Внезапно вырвав нос-меч из двери-щита, амфибия развернулась спиной к Зотику и выпустила последние иголки в громоздкого противника, явно воспринимая его самым опасным. Прячась за дверью почти в свой рост от носков до макушки, Зотик был неуязвим. От отчаянья или из иных побуждений, иглач кинулся прямо к беспомощному старику, явно намереваясь пронзить того своим носом. На защиту старика встал находящийся рядом Готфрид, подставив под удар себя, вернее свой щит. Нос-меч пронзил щит насквозь, но застрял так и не коснувшись острием груди рыцаря. Тут амфибию по спине огрел дубиной Зотик, да так, что та сразу рухнула на пол, стрельнув последними иголками в нападавшего. Зотика зацепило и в компании безучастно следящих за боем стало на еще одного зрителя больше.

Со лба Готфрида лил пот, руки и ноги ослабли и тряслись. Ему стало самым натуральным образом страшно как никогда, а тяга к приключениям и славе куда-то улетучилась, не иначе как сбежала самой первой, когда запахло жареным. Одно дело драться против людей с привычным оружием и совершенно другое против бестии, о которой только слыхал от охотников и не имеешь ни малейшего понятия об ее повадках. Теперь он еще остался один на один с ней, а друзья распростерлись на полу, не подавая признаков жизни. Готфрид смутно припоминал, что иглы этой твари отравлены, но какой именно эффект оказывает яд, у него сейчас попросту вылетело из головы. Выхода не было, на плечи Готфрида легла судьба четырех жизней, ради которых он должен был выжить. К тому же, в нем закипала ярость: безудержная, свирепая и всеобъемлющая, он чувствовал, что сейчас ринется на противника сломя голову. Готфрид уже было решил, что сейчас уподобится герою и схлестнется с амфибией в последний для одного из них раз. Но его героическим планам не суждено было осуществиться. В дверном проеме откуда Зотик вырвал дверь показался черно-серый, крылатый монстр с холщовым мешком в руке. Готфрид глупо заморгал от удивления и растерянности, а крылатый монстр уже бросил мешок на пол и ворвался в комнату, сходу схватившись с иглачом. Амфибия растратила все иглы на спине, а потому выстрелила остатком с груди в крылатого монстра. Последний повел себя необычно — он молниеносно застыл в том положении, каком находился в момент выстрела. Иголки ударившись о него как о стену, рухнули на пол. После чего крылатая бестия вновь стала гибкой и подскочила к амфибии, ухватила ту за нос-меч одной рукой, а второй схватила за шею и свернула голову. Вот так вот просто. События сменялись быстрее, чем Готфрид поспевал за ними. Он так и стоял в ступоре, не понимая, готовится ему к драке с новым существом или же нет. Тут то до него и дошло, что перед ним — горгулья. Эти существа относились к мета-расам, то есть к расам, созданным одной из прочих рас или вовсе, появившимся незнамо откуда. Тут важно было то, что к созданию мета-рас не прикладывали руки ни Боги, ни Монолиты.

Горгульи — искусственно созданные магами питомцы исключительно для обслуживания и помощи хозяевам. Почему Готфрид облегченно вздохнул, так это потому, что горгульи были абсолютно безвредны для разумных рас. В самом таинстве создания этих существ крылось абсолютное подчинение хозяину и невозможность причинить вред существам разумным, даже по приказу хозяина. Готфриду не доводилось лично видеть горгулий, и он почему-то представлял их невысокими уродцами, метра полтора в росте, безустанно следующими за магом и чуть ли не подтирающими тому зад. Эта же горгулья была какая-то вытянутая, даже худая, словно вся масса ее тела ушла в рост, а потому своим ростом она не уступала человеку. Человекоподобная гримаса, — а иначе морду горгульи и не назовешь, не выражала абсолютно никаких эмоций. Похоже, все было кончено. Готфрид хотел было кинуться к друзьям и проверить как они, но у него хватило сил лишь на то, чтобы плюхнуться на пол спиной к стене. Слишком много всего стряслось за эту ночь и все пережитое нехило вымотало рыцаря. Горгулья осмотрелась и поспешила к старику.

— Премного благодарствую, хал или правильнее сказать кай? В любом случае, вы спасли мне жизнь, а я знаете-ли очень люблю свою жизнь, — откашлявшись, произнес старик, обращаясь к Готфриду, опираясь при этом на бочку и поднимаясь на дрожащие ноги.

— Мастер, не стойте босиком, пол холодный, вот ваши тапочки, — участливо заметила горгулья и протянула старику тапочки, слетевшие с него во время всей этой заварушки.

— Благодарю, Гаргуль, — ответил старик, приподнимая сначала одну, затем другую ногу, пока горгулья заботливо одевала на них тапочки. — Спешу отвести от вашего сердца тревогу за ваших дражайших соратников, через пару минут они смогут двигаться. Яд этого воистину мерзопакостного животного действует моментально, но к счастью, недолго.

У Готфрида голова шла кругом от всего увиденного. Он сидел и пытался как-то упорядочить мысли в той каше, что заварилась в его думающем котелке.

— Что ж, вы мои гости, хоть и незваные, а гостям принято оказывать радушный прием.

«Да уж, радушнее некуда нас тут встретили» — подумали Леон и Готфрид одновременно.

— Полагаю нам всем нужно успокоиться и выпить чаю. Гаргуль, будь любезен и изволь заварить. — распорядился старик. — Но прежде, уложи нашего лягушонка в кровать, не пристало женщине вот так вот лежать на полу.

— Как прикажете, мастер.

Горгулья взяла шэбу на руки как ребенка и скрылась в соседней комнате.

— Если вы не против, халы, я подожду вас в кабинете, — старик сильнее закутался в халат. — Здесь слишком сыро и шумно, а в такую дождливую погоду мои кости ноют, требуя тепла. Как будете готовы, проходите, — старик указал на дверь.

«Что вообще сейчас здесь произошло!?» — в сердцах про себя выкрикнул Готфрид, еще приходя в себя.

Как старик и обещал, через пару минут, пролетевших для Готфрида как секунды, Леон, а затем и Зотик поднялись на ноги. Теперь пришла очередь Готфрида душить в объятиях двух друзей разом, прижимая их к себе.

— Как же я испугался! Вы просто не представляете! Думал, что потерял вас! Как вы!? Видали все произошедшее!?

— Видал и слыхал, — потирая оцарапанный бок под распоротой кольчугой, заявил Зотик.

— Похоже мы были в сознании, но не могли двигаться некоторое время. Невероятно, я и не думал, что мы повстречаем когда-нибудь иглача! — сказал Леон.

— Что правда, то правда! Откуда он тут вообще взялся? Они же живут на непроходимых болотах близь пепелища. — Готфрид подошел к телу амфибии и пнул, проверяя точно ли иглач мертв. — Пришло время выяснить тайну медвежьего хутора, идемте к старцу! — добавил рыцарь и друзья поддержали его.

— Секундочку, — Леон осмотрел агрегат в центре столовой, пробирки, дистиллятор и остановился рядом со столиком, где был рассыпан серебристый порошок.

— Готфрид, подсоби знаниями, подскажи, пожалуйста, как выглядит звездная пыль?

Рыцарь в черном подошел к своему светлому товарищу с изумлением, догадавшись куда тот клонит. Сняв перчатку, Готфрид коснулся кончиком пальца серебристого порошка, затем попробовал его на язык и обескураженно посмотрел на Леона.

— Это звездная пыль, Леон! Та самая звездная пыль, — наркотик. Холера, ну конечно же, так вот откуда этот запах корицы!

— Ты прав, мой друг, пришло время получить ответы на все наши вопросы.

Пройдя через анфиладу нескольких просторных комнат, подальше от гула алхимического агрегата и приторного запаха корицы, троица оказалась в просторном кабинете. Окна тут были целы, горели свечи на канделябрах и уютно щелкали дрова в камине. Старец сидел в плетеном кресле рядом с камином, закрыв глаза и умиротворенно улыбаясь. Его ноги были укрыты пледом. Кожа плотно обтягивала скелет старика, очерчивая кости и череп. В каньонах морщин, коими было испещрено его старческое лицо, плескался свет, источаемый пламенем камина. Краем глаза рыцари приметили в соседней комнате массивный сундук, до отказа набитый астэрами и драгоценными камнями. Шэба тоже была в этой же комнате, замазывала рану в плече какой-то мазью, скорее похожей на грязь. Она забивала ей кровоточащий порез. Рыцари знали, что шэбы не зашивают ран, разорванную чешую крайне тяжело зашить, нет подходящих нитей и иголок. Вместо этого они помещают в рану особую мазь, останавливающую кровь и способствующую быстрому росту новой чешуи. Старик открыл глаза, бледно-серые, практически бесцветные, выцветшие, как и его жизнь. Даже в этом брошенном поместье осталось куда больше ярких красок, чем в этих глазах.

— О! А вот и юность, собственной персоной, — дорогой гость для такого старика как я! — Обрадовался старец, завидев вошедших юношей. — Халы, не стойте, прошу вас, присаживайтесь, — пригласил старец, указав рукой на табуреты перед столиком напротив камина.

Зотик без конца озирался, очевидно полагая, что вот-вот появится преследующий их призрак. Какое-то время все сидели в тишине, обсыхая и наслаждаясь теплом, которым столь щедро делилось пламя камина. Тут вошел Гаргуль с подносом в руках, который он оставил на столике. На подносе было пять фарфоровых чашек и пряности на блюдечке.

— Халы, я должен перед вами извиниться. В этой суматохе я совсем позабыл представиться, непростительная оплошность. Мое имя Витторио, и я владелец этой усадьбы.

«Едрена вошь, а я думал ты должен извиниться за такой чудесный прием! Стоп… владелец!?» — прокомментировал про себя Готфрид.

— Должны? Вы ничего не должны этим типам, мастер Витторио, — недовольно проворчала шэба и в ее голосе явственно прослеживалось обвинение. — Эти мальки перепутали озеро с океаном и заплыли в чужие воды. Если бы не они, у нас бы не было всех этих хлопот с игольником. Мальки обезвредили капканы и иглач, как вы его называете, гулял тут как у себя на болотах.

— Этот отважный хал спас меня… прошу прощения, но я ведь даже знаю вашего имени.

Все трое представились и Витторио извинился за не подобающее обращение к юношам. Между тем, Леон и Готфрид переглянулись, внезапно почувствовав на мгновенье себя глупо, от того, что ворвались в чужой дом, вовсе не почившего как уверял Зотик, человека. Им и в голову до этого не приходило, что тут кто-то живет. К счастью рыцари тут же опомнились, вспомнив, что им довелось тут увидеть. Зотик и глазом не моргнув, ответил на слова Витторио следующее:

— А я тогда Ламберт, король Астэриоса. Дедусь, я хозяина усадьбы этой лично видал, его зовут не Витторио и хотя он перед тем как преставиться пребывал как и вы в почтенном возрасте, внешне вы мало похожи.

— Позвольте, хал Зотик, но я и не утверждал, что я граф Джулиус, да смилуются Боги над его душой! — заметил старик и взяв ближайшую чашку с подноса, слегка отпил. — Вы пейте чай, пейте, не стесняйтесь! Это между прочим не ваше травяное пойло, что вы делаете в Линденбурге, а самый настоящий чай, прямиком с плантаций Сильверийского королевства. Так, о чем это я? Ах да, граф Джулиус, мой правнук!

Теперь пришла очередь Зотика открывать в безмолвном удивлении рот. Насколько тот помнил, граф Джулиус в последние годы своей жизни выглядел таким же старым как Витторио.

— Сколько вам лет, мастер Витторио? — поинтересовался Готфрид.

— Увы, кай Готфрид, запамятовал.

— Но помните, что Джулиус ваш правнук, — подметил Леон.

— Помню, — как ни в чем не бывало согласился старец. — Смею заверить вас, что мне претит ложь, я говорю правду, даю слово. Что до моего возраста… полагаю чуть более ста лет, увы точнее не скажу. Я надеялся найти ответ в бумагах моего внука, но не нашел. Впрочем, какая разница сколько мне лет? В душе я молод, как и вы!

«Да уж, это точно, в детстве даже мы так не чудили, как вы, Витторио». - подумал Леон про себя, улыбаясь.

— А бумажки у вас есь? Бумажки, подтверждающие, что вы прадед Джулиуса и имеете права на энту землю? — напирал Зотик.

— Юноша, какие бумаги? Я пережил всех, кто мог бы это подтвердить.

— Вы маг, мастер Витторио, это очевидно по горгулье, но даже если так — продолжительность жизни мага ничем не дольше иных смертных. Я бы подумал, что в вас есть капелька альвийской крови, но не вижу никаких тому подтверждений во внешности. Остается два варианта: или вы, прошу меня простить за столь резкие слова, — водите нас за нос или вы невероятный человек. Самый долгоживущий за последние пару сотен лет если вообще не за все время. Поражает не то, что вы дожили до правнуков, а то, что вы их — пережили, — высказался Леон.

Витторио снова отхлебнул чая и бесцветные губы старика растянулись в счастливой улыбке. Языки пламени отражаясь в практически бесцветных, под стать губам, глазах и придавали старику коварный вид.

— Спасибо за похвалу, кай Леон. Когда-то я работал не покладая рук, чтобы по праву зваться магом, увы, рожденный ползать — летать не может. Меня выгнали из Магистратуры Астэра. Не нашел я себе места и в Линденбургском Белом Клыке, а после него другие места и пробовать не стал, смирился. Потому, что никакой я не маг, — моих способностей хватает лишь на простые фокусы: иллюзии, перемещение вещей в пространстве и прочая ерунда. Это удел фокусников, не имеющих права величать себя магами. Пиком покорившейся вершины в мире магии для меня стал Гаргуль. Вы юноша, верно знаете, что горгулий создают на самом базовом этапе обучения, а посему можете трезво оценить скудность моих умений.

— Так тот призрак, что нас преследовал, вовсе никакой и не призрак, а всего лишь магическая иллюзия, а ожившие доспехи рыцаря также были ведомы магией? — вдруг понял Готфрид и Витторио подтвердил его догадку кивком головы.

— Слава высшим Богам: слава Лар Ваготу и Эйнилее! — воскликнул с облегчением Зотик и поцеловал оберег на груди. — Я думал он нас до смерти убьет.

Беатриче проплыла к краю столика и села там, с любопытством вертя головой, осматривая то шэбу, то Витторио.

— Какая прелесть! Это ваш эйдос кай Готфрид? — от глаз внимательного старца не укрылось то, что девчушка вилась до этого исключительно вокруг черноволосого рыцаря.

— Да, мой, увязался за мной намедни, пока не знаю, что с ним делать.

— Когда-то у меня тоже был свой, — покачав головой поделился Витторио.

— Был? Что же с ним стало? — удивился рыцарь, ведь эйдосы были нематериальны и в голове не укладывалось, что с ними может что-то случиться.

— Хотел бы я это забыть, но нет, помню, — с сожалением заметил старик и вздохнул. — Отдал его как плату Магистратуре Астэра за обучение. Мне сразу говорили, что мага из меня не выйдет, слишком слаб дар, но я был молод и горяч, мне казалось, что мне море по колено. Уверенности в себе у меня тогда было больше чем астэров в сокровищнице короля.

Из сказанного было ясно, что Магистратура забрала эйдоса. Пускай эти существа и не материальны, но маги умеют обращаться с неосязаемым и невидимым. Этот поступок Витторио показался Готфриду жестоким и глупым, впрочем, кто из людей не совершал за свою жизнь глупостей? Желая поскорее сменить неприятную тему, Готфрид взял инициативу в свои руки и отпустил дерзкий комментарий:

— А у вас как я погляжу, ночь — работе не помеха. Впрочем, как иначе собирать звездную пыль, ведь звезды показываются лишь ночью.

— Да ты остряк как нарвал прямо. Сегодня на небе черно как в Зарановой впадине Бесконечного океана. — вклинилась шэба, не преминув упомянуть родную стихию.

— Вы выдающиеся рыцари: смелости вам не занимать, равно как и знаний с наблюдательностью, — похвалил рыцарей Витторио.

— А вы создаете наркотик, дурманящий мозги.

— Верно, а вы знаете, как он притупляет боль? Знаете, что его дают агонизирующим, после чего они отправляются к звездам с улыбкой на устах?

— Избавьте меня от этой неуместной романтизации, мастер Витторио. Вы же прекрасно понимаете, что даже если бы среди компонентов звездной пыли была радуга и материнская любовь, вреда бы было от нее больше чем пользы. — укоризненно заметил Готфрид и почувствовал себя неловко от того, что поучает человека, в столь почтенном возрасте.

— Зачем вы это делаете? — подключился Леон.

— Увы, мне нужны деньги, очень много денег.

— Прошу простить мое настойчивое любопытство, но на что вам деньги? — заинтересовался Леон.

— На ингредиенты, оборудование и исследования, — вы же были в столовой, видели все сами. Я ученый. Мага из меня не вышло, но вот исследования мне даются.

— То, что вы делаете, — ужасно, но черт возьми, я восхищаюсь вами! В мире где средняя продолжительность жизни людей спотыкается о порог в тридцать-пять, сорок лет и где до глубокой старости доживает, наверное, один из тысячи, при этом нужно ли говорить в каком состоянии эти несчастные? Вы не только сохраняете ясность ума, но еще и проводите исследования. — высказался Готфрид.

— Благодарю, — Витторио склонил голову в знак благодарности и вытянул пустую чашечку.

Тут как тут оказался Гаргуль и поспешил долить в нее чай.

— Позвольте нескромный вопрос, — что же вы исследуете?

— Создаю философский камень. Не смею надеяться, что вы сведущи в данном вопросе, но все же вежливость требует от меня дать ответ на поставленный вопрос. Это самое малое, что я могу сделать для вас за доставленные хлопоты.

Тут Готфрид потерял всякий интерес к старику, поняв, что тот все же выжил из ума. Подумать только, а он то уже думал, что этот старец сохранил ясность ума войдя в столь почтенный возраст. Увы, чудес не бывает. Философский камень был мифом, сказкой сродни тем же привидениям. Леон же напротив, заинтересовался, поскольку считал делом достойным и романтичным, корпеть над тайнами природы и поисками чего-то сверхъестественного. В конце концов многие открытия, сделанные учеными Линеи, ранее считали лишь бредом или пустым трепом.

— Как ваши успехи, мастер? — поинтересовался Леон.

— По голосу слышу, вы не смеетесь надо мной, кай Леон, рыцарь юности. Моему старому сердцу отрадно познать вашу веру в мое непростое предприятие. За вашу доброту юноша, я отплачу вам искренностью. Я начал создание философского камня… наверное, давно, я сам уже не упомню этого. Однако чувствую, что посвятил сему предприятию всю свою жизнь и как итог — оказался в самом начале пути к его созданию. Результат вы видите перед собой.

— Простите мое невежество, мастер Витторио, но я не понимаю, о чем вы.

— Скажите, кай Леон, что вы слышали о философском камне?

— Наверное то же, что и все, кто имеет хоть какое-то образование — философский камень является пятым элементом, неким реактивом необходимым для создания эликсира жизни и трансмутации металлов.

— Леон, а ты точно из эквиларов? — с сомнением поинтересовалась шэба, потягивающая чай в кресле справа от стола и лишь слушавшая до этого. — Шибко начитанный, если так дело пойдет скоро каждый второй звездную пыль варить начнет. Мы при таких раскладах по миру пойдем.

— Лягушонок, ты так и не представилась гостям, мы же не варвары какие, будь любезна, — улыбнувшись по-отечески, произнес Витторио.

— Сразу предупреждаю, что если кто-то из вас мальки… — скользкие рыбьи глаза шэбы остановились на каждом из гостей, — …назовет меня лягушонком, получит в спину арбалетный болт. Я такое панибратство позволяю только мастеру Вито. Вы же извольте звать меня как положено — Хэзбарийя, я ассистент и коллега Витторио.

Имя было типично шэбским и стоит отметить, что еще достаточно простым по сравнению с тем, какие носили жители глубин. Шэбы-наземники намерено упрощали или вовсе меняли имена, чтобы им было проще ужиться среди других народов. Витторио довольно кивнул и вытянув ноги в тапочках к камину, продолжил.

— Вы все верно сказали, кай Леон, только прошу простить мое бахвальство, — все мои предшественники или коллеги ошибалась, пытаясь создать философский камень вне себя. Философский камень, это не булыжник на столе, но состояние тела и души. Его невозможно создать иначе кроме как взрастить в сплаве собственной души и собственного тела. Моя теория состоит в том, что первыми симптомами зарождения философского камня становится тело неспособное умереть от старости, что увы, не отменяет саму старость. Затем тайна трансмутации и наконец окончательно достигший состояния именуемого как «философский камень», обретает вечную молодость, даже если был прежде стар.

— Вы полагаете, что у вас первый симптом? — догадался Готфрид и старик кивнул.

— У вас есть другое объяснение? Я живу столько, что уже сам не помню сколько мне лет. Впрочем, простите мне мою словоохотливость, Гаргуль и лягушонок зачастую возвращаются только к ночи и мне не с кем поговорить. Все о себе говорю, а ведь вы мои гости, спрашивайте сами, что вашей душе угодно.

— Зачем вы навели страху на Луковки? Зачем требовали дань? — поинтересовался Готфрид, беря блюдце с чашкой и пробуя чай.

— Это потешно, — рассмеялся старец.

— Вправду люди говорят: «Седина в бороду, бес в ребро». - поразился Зотик, которого уже порядком утомили бредни старика о каком-то там камне.

— Ну разумеется мои дражайшие гости, это не основная причина. Хотя признаюсь, я давно так не смеялся, как в тот день, когда селяне улепетывали со всех ног завидев наши пугала — та еще потеха!

Зотик сжал кулаки, а ноздри его вздулись. Ему пришлось стиснуть челюсти, чтобы не ляпнуть чего-то обидного. Безусловно он был зол и в то же время считал как-то неправильно злиться на того, кто на его взгляд доживает свои последние если не и недели, то уж месяцы точно. Зотик был совершенно уверен, что Витторио выживший из ума старик к которому благосклонно отнеслись Боги, даровав более длинную жизнь, чем прочим.

— В соседней комнате я заметил сундук, до отвала набитый астэрами. Учитывая вашу торговлю звездной пылью, недостатка в деньгах у вас нет. Следовательно, вы можете позволить купить себе любую пищу, так зачем эти хлопоты с вымоганием? Зачем все эти фокусы и уловки с пугалами, надписями, скелетами? Тоже ради потехи? — рассуждал Готфрид.

— В назидание жителям деревни… а еще потому, что я люблю свежую, деревенскую снедь. — Витторио слегка улыбнулся, но тут же нахмурил кустистые брови. — Не скрою, я рад, что здесь присутствует староста Луковок. Мне есть, что ему сказать. Твои люди налетели на медвежий хутор как стервятники на поле брани: сдирали и рвали драпировку, вытоптали пол в гостиной и вынесли статую Дашарской королевы прошлого эона. Ценность, этого произведения искусства в астэрской валюте можно измерить десятком деревень лесного княжества. Я хочу, чтобы все это вернули обратно и тогда духи простят вас, — можете не приносить дань, но не раньше как вернете краденное.

Зотик покраснел как помидор, выслушивая то как его отчитывает старец. Молодой староста чувствовал себя мальчишкой, пойманным родителями за мелким хулиганством.

— Все вернем, только вот неурядица вышла с девицей той каменной…

— Это какая же?

— Титьки у нее того… — Зотик почесал затылок, не находя себе места и посмотрел на друзей, ища помощи.

— Прошу прощения?

— Да грудь у нее отколота, вот что он пытается сказать. Я был в деревне, видел эту статую, ее сложно не заметить — изумительная работа. — не выдержал Готфрид и выложил все как есть.

— И еще лицо… немного побито, мальчишки с рогаток пуляли. — виновато добавил Зотик.

Повисло неловкое, давящее как толща океана, молчание, нарушаемое лишь шагами Гаргуля, журчанием чая, подливаемого в те чашки, когда он заканчивался и треском дров в камине.

— Верните то, что есть… пока есть что возвращать. — закончил Витторио и голос его даже не пытался скрыть разочарования в жителях Луковок.

— Все вернем, даю слово, — убеждал Зотик.

— Мастер Витторио, не буду лгать, мне не жаль это говорить в виду того, чем вы здесь занимаетесь, но вам придется покинуть усадьбу. Звездная пыль запрещенный наркотик в Астэриосе, его производство, равно как и продажа карается заточением в цепи. Полагаюсь на ваш разум и даю вам неделю. Через неделю я сообщу стражам Линденбурга о том, что жители Луковок обнаружили в усадьбе на медвежьем хуторе алхимическое оборудование для варки наркотика.

— Леон, ты же не глупый малек, не дай уму зайти за разум. Ты ведь и сам понимаешь, как устроен рынок? Спрос рождает предложение, не мы так другие. — заметила Хэзбарийя. — Как верно подметил кай Готфрид, у нас тут полно денег. Сколько вам нужно, чтобы морской бриз проветрил ваши горячие на решения головы?

— Хватит лягушонок, изволь немедля прекратить. Мы бы все равно надолго здесь не задержались. Пора двигаться дальше, мы и без того уже перелопатили все средиземное королевство.

— Да знаю, Вито, знаю. Жаль бросать все это, столько труда вложено, верно Гаргуль?

— Несомненно, госпожа, — покорно согласилась горгулья, не проявляя особой тревоги по поводу переезда, а ведь именно Гаргуль сделал большую часть всей работы.

— Я рад, что мы пришли к согласию, — подчеркнул Леон.

— В таком случае, давайте поговорим о чем-нибудь приятном. Как упомянул Вито, мы редко с кем-то общаемся. — примирительно предложила Хэзбарийя.

Двое юных рыцарей, староста деревни Луковки, таинственный долгожитель, полагающий, что он создает из себя философский камень, шэба из морских глубин Бесконечного океана и горгулья со странным именем Горгуль, провели время за беседой до самого рассвета. За полгода, трио охотников за привидениями стали первыми гостями Витторио. Друзья узнали много нового и об усадьбе. Например, почему у дверей и окон капканы. Оказывается, периодически Хэзбарийя уходила на северо-восточные болота близь дубовой чащи и пепелища, где собирала яйца иглачей, — необходимый ингредиент в алхимических изысканиях Витторио. Днем эти амфибии не гуляют по поверхности, так как плохо видят на свету, а вот ночью — запросто. Ночами иглачи шли по следу, желая вернуть яйца и натыкались на суровый оборонительный потенциал усадьбы. От шэбы Готфрид также узнал, что если обычный янтарь проварить в меду, то он приобретает красный цвет. Именно так и были созданы глаза для пугал. Разгадка светящихся рисунков оказалась тоже на деле простой: все дело было в соке редкого цветка, на свету совершенно бесцветного, но сияющего во тьме. Чтобы скрыть гул алхимической установки, которая использовалась в варке звездной пыли, Витторио придумал систему труб, искажающих звук. Когда машину запускали, звук шел в трубы и искажаясь, превращался в вой, а сам агрегат запускали только по ночам. Изначально, чтобы отпугнуть от усадьбы случайных путников, мародеров и иных бандитов Витторио придумал, что нужно обставить все так, словно в доме поселилось нечто потустороннее и свирепое. Так, что вне зависимости от действий жителей Луковок, усадьба стала бы такой, какова она есть сейчас. Разве что дань никто бы не требовал. С едой проблем не было, Гаргуль регулярно летал в город и иные села, продавая звездную пыль и покупая еду для своего мастера и его ассистентки. Поинтересовались рыцари и о странном ночном стуке, слышимом с запада, но старик и его ассистентка лишь пожали плечами. Прощаясь, Витторио обратился лично к Леону:

— Помните, я сказал, что рожденный ползать — летать не может?

— Помню.

— Это все чушь собачья, юноша. Рожденный с ясным умом и ярым стремлением достичь чего-то, обязательно достигнет этого. Мне не так уж и хотелось стать магом, я был юн и брался за все подряд потому, что не знал, чего хочу от жизни. Как можно прийти в желанный город если ты даже сам не знаешь в какой именно хочешь попасть? Остается плутать всеми дорогами, путешествуя по разным городам. Но когда ты узнаешь, дело за малым — просто идти по нужной дороге.

— Прошу прощения, я не понимаю, что вы мне хотите сказать, мастер.

Тут глаза старика и глаза Леона встретились. Витторио поймал своим взглядом взгляд рыцаря и вцепился в него как сторожевой пес в вора.

— Я по глазам вижу, юноша, что вы мечтатель, такой же как я. Никогда не сдавайтесь, уступая мечту реальности, мечта беззащитна перед ней! Я вижу в вас воплощение решительности — не теряйте это качество. Прощайте. — он развернулся и ушел, поддерживаемый за руку Гаргулем.

По рассвету, когда гроза наконец прекратилась и небо прояснилось, трое гостей покинули усадьбу: сонные и уставшие, от столь бурной на события ночи. Зато в деревню они вернулись счастливые, с улыбкой до ушей. Леона и Готфрида распирало от радостных чувств сопричастности к тому, что чья-то жизнь теперь станет лучше. Готфрид остановил Гермеса рядом со статуей Дашарской королевы — та по-прежнему удерживала сброшенную до пояса тогу. Вблизи рыцарь увидел то, что не было видно издали в дождь: некогда красивое лицо статуи было покрыто выщерблинами и множественными точками от ударов. Нос был отколот. Как-будто вечно прищуренные глаза смотрели прямо на рыцаря. За этот необычный для средиземного королевства размер глаз, жителей Дашарского королевства часто называли «узкоглазыми». Кто-то шутил, что всему виной их палящее солнце, из-за которого они всегда щурятся. Насколько Готфрид знал, в Дашаре испокон веков был матриархат, вместо рыцарей там военную силу представляли амазонки — женщины, сызмала воспитывающиеся как воины. В эпоху становления Триады, альвы не нашедшие себе места среди сильвийцев и цинийцев покинули свой народ, отправившись в великое изгнание, обратившееся поход на юг Линеи, в бескрайнюю пустыню Кахад. Большинство полагало, что альвы шли туда умирать и не без основания: палящее солнце пустыни, отсутствие воды и еды убивало их вернее меча и стрел. Лидер изгнанников пал и остальные уже были готовы принять его участь. Тогда одна альвийка заняла его место и сумела вдохновить прочих. Ее имя было Хараксим, и эта женщина смогла придать изнеможенным альвам сил, чтобы идти дальше, в глубины жаркой пустыни. Пустыни где впоследствии и было основано королевство Дашар. Она верила, что там, за очередными дюнами будет спасение и она оказалась права. После, Хараксим почитали как святую, а ее род правит до сих пор, превознося и славя своих женщин. Изгнанники обрели свою самобытность и назвали свой народ «харенамцы», от альвийского слова «харена», что переводилось как песок. Из книг Готфрид также знал, что Дашаре круглый год жара и живущий там народ не знает, что такое снег. Народ Дашара слабо интересовался иноземной жизнью и чужими традициями, рьяно храня свои собственные. Дашар не участвовал в войнах за земли, как прочие государства, ведь он и без того владел самой огромной территорией в Линее. Территорией, на которую бы никто не позарился — океан песка под палящим солнцем. Не лез Дашар и в большую политику, предпочитая жить и наслаждаться жизнью в своем собственном солнечном крае. Кое-кто поговаривал, что они слабы из-за того, что там правит женщина и в воинах у Дашара женщины стоят наравне с мужчинами. Так это было или нет, неизвестно, однако известно, что далеко не каждый рыцарь бы согласился выйти на арену для сражения со львами и медведями, как это делали Дашарские амазонки. Готфриду нравились Дашарские девушки тем, что их возраст было тяжело угадать и девушки за двадцать и старше все еще могли выглядеть как пятнадцатилетние, юные и полные энергии. В Дашаре работорговля была чем-то само собой разумеющимся, а еще поговаривали, что там помимо узкоглазых Дашарцев живут люди с совершенно черной кожей и что в Дашаре едят палочками — странный народ одним словом! Впрочем, что взять с тех, кто отправился в добровольное изгнание, да еще и в пустыню?

«Когда-нибудь мы побываем там с тобой, Леон. Мы объездим и посмотрим весь мир, всю Линею!» — подумал сонный Готфрид и направил коня к хате Зотика. Леон и собственно сам староста уже были внутри.

Глава III КОНЕЦ ГРЕЗАМ

Проспав несколько часов, рыцари позавтракали с семьей Зотика и договорились со старым другом отправиться на охоту сразу после посещения небесного гарнизона. Как-будто извиняясь за вчерашнее хмурое настроение, Линея решила порадовать своих детей теплой улыбкой сегодня. На небе от непогоды не осталось и следа, лишь на земле: превратившиеся в месиво грязи дороги и блестящая листва деревьев, еще не стряхнувшая с себя слезы небес. Солнце метнуло золотые копья лучей и те вонзились в плоть мира, разлив по земле подобно крови свет, а небеса окрасились в цвет морской волны. В воздухе разлилось благоухание утренней свежести и запаха мокрой травы. Эквилары покинули гостеприимную деревню, выехали на тракт и отправились дальше на юг.

— Лев, что ты думаешь о нашем ночном приключении?

— Признаюсь, мне на ум не приходит иных слов, кроме как: невероятно, потрясающе, незабываемо! Сколь бы необычным сталось все с нами произошедшее, сердце мое сейчас терзаемо иным.

— Чем же? — поинтересовался Готфрид, искреннее удивленный тем, что нечто может занимать друга больше.

— Слова Лисы о рыцарях, затем ассистентки Витторио… имя ее забыл. Почему они дурного мнения и рыцарях? Ведь рыцари должны ассоциироваться с оплотом добродетели, рыцари защитники чести и угнетенных.

— Рыцарь — это слово, за словом стоит человек, а человек человеку рознь. Безусловно многие из нас получили блестящее образование и обучение воинскому ремеслу, но многие не значит все. Из тех же кто по праву достоин называться рыцарем, о ком складывали легенды, как например о рыцаре луны, не все и всегда остаются такими же благородными и отзывчивыми спустя время. Я понимаю тебя, мне и самому хочется, чтобы рыцари не порочили свое имя… нескромно, правда? Но так не будет, потому, что это жизнь, а не роман и люди подвержены порокам. — Сказав это, Готфрид сразу вспомнил как освободил Лису.

— Я это понимаю, не сочти меня беспросветно наивным, однако меня гложет горькое чувство досады, а чувства к гласу разума глухи, увы.

Один раз в пути рыцари останавливались на привал и уже к вечеру добрались до южной границы княжества, к небесному гарнизону. Беатриче неустанно следовала за Готфридом, есть-пить не просила и то хорошо. Друзья уже воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся, разве что Готфрид иногда отчитывал эйдоса, когда тот произвольно менял форму. Готфрид хотел, чтобы эйдос всегда оставался в образе девчушки с плавающими в воздухе волосами. Это выглядело очень трогательно и сказочно, словно за рыцарем увязалась не иначе как фея.

* * *

Что из себя представляет небесный гарнизон? Это сеть аванпостов, возведенных по периметру всей границы Линденбурга. Казалось бы, ничего необычного, аванпостов во всех королевствах хватает. Так-то оно так, вот только гарнизоны лесного княжества не с проста назывались небесными. Непосредственно сам гарнизон находился на дереве-великане. Сродни сикомору в столице, вокруг которого был выстроена столица княжества. Деревянные мостки заботливой спиралью огибали старый, массивный ствол дерева и заканчивались в подобии небольшого городка в кроне дерева. Меж веток и древесного ствола были проложены платформы на которых располагались хижины. Иные секции соединялись меж собой веревочными мостами, которые всегда было легко обрубить в случае чего и остаться вне досягаемости противника. Помимо деревянной лестницы вокруг дерева, был и грузовой, веревочный подъемник, как следовало из названия, он предназначался для груза, не защитников. Капитан южной заставы не давал по мере сил солдатам лениться и заставлял подниматься в гарнизон пешком. На краях ветвей располагались наблюдательные посты, откуда было удобно как наблюдать за округой, так и стрелять по целям внизу. Помимо очевидной стрельбы из лука, был у защитников еще один сюрприз уходящий своими корнями в защиту осаждаемых замков. Если при осадах замков и фортов, на головы штурмующих лили вареную смолу, кипяток или сыпали камни, всячески выказывая гостеприимство и радушие, то зодчий небесных гарнизонов в долгу не остался, блеснув смекалкой. Одно только название чего стоит — неприятный дождь… неприятный! В жестоком чувстве юмора придумавшему это средство защиты не откажешь. В каждом небесном гарнизоне имелись десятки ведер, до краев, заполоненных подобием длинных, тонких и крайне острых гвоздей. Центр тяжести гвоздиков был таков, что при сбросе с высоты, они всегда переворачивались острием вниз. Таким образом, защитники гарнизона могли устраивать осаждающим тот самый, железный дождь — неприятный дождь. Иглоподобные гвозди сброшенные с высоты с легкостью пробивали все незащищенные участки тела, да что там — даже кольчугу они при удачном раскладе пронзали. Ежели на воине не было шлема, то его ждала неминуемая гибель.

Входом в гарнизон служила часть давно рухнувшего гигаса. Его ныне полый ствол использовался как коридор, соединяющий территорию вокруг форта с внутренней его частью, защищенной массивной дверью. По углам частокола использовались и другие останки некогда рухнувших гигасов. Самые маленькие стволы использовались точно башни замка. Раскинувшийся у подножия дерева гарнизон снаружи выглядел как нечто среднее между деревянным фортом, огороженным частоколом и застоявшимся бивуаком изнутри: тут и там понатыканы шатры, дымили костерки, слонялись с унылыми лица солдаты, кто-то пел, а кто-то пил, играл в кости, травил байки, состязался в армрестлинге. Заскучавшие воины искали себе любое занятия в лагере. Глядя на них Леон прекрасно видел, что каждый из них хочет забыться за кружкой браги или пинтой эля, чтобы только заняться чем-нибудь кроме натачивания меча и чистки доспехов. Леон же не понимал, как можно скучать, когда вокруг такая прекрасная природа, а над головой по сути мечта детства каждого ребенка — домик на дереве! Леон грезил о том, как он мог бы жить в таком вот поселении на дереве и сочинять стихи дни напролет, глядя с высоты на ковер леса, прерываясь на охоту и тренировки. Несущие тут службу солдаты явно думали о другом, — например, о том, как свалить к чертовой матери из этой глуши.

Юных эквиларов встретил командир заставы, старый рыцарь Роже, — ему загодя доложили о приближающихся всадниках дозорные. Роже был рыцарем с кустистой бородой, обжитыми сединой висками и недружелюбным взглядом металлического цвета глаз. Взглядом ясно говорящем, что рыцарь устал от всего на свете и прежде всего от такой жизни. Лишь завидев фамильный герб Бертрамов, вышитый на груди Леона, капитан отсалютовал и сразу пригласил гостей отужинать и отдохнуть с дороги непосредственно в самом небесном гарнизоне. После чего Роже отправился раздавать нагоняй по лагерю, чтобы солдаты привели все в подобающий вид. Леон весь сиял и улыбался, это не осталось незамеченным его другом. Задрав голову, светловолосый рыцарь смотрел на тоннели света, пробивающиеся сквозь лабиринт ветвей и листвы — так в своих катакомбах тэрране смотрят на свет, пробивающийся с поверхности через разломы в каменной тверди. Но прежде всего он смотрел на сам гарнизон, — деревянные конструкции, раскинувшиеся на ветвях подобно паутине: деревянные мостики, веревочные мостики, округлые платформы и площадки среди ветвей — все это внушало Леону неописуемый восторг.

— Впечатляет? — поинтересовался молодой вояка, нарезающий заготовки для стрел.

— Очень!

— Всех впечатляет… первый месяц, может два, а потом понимаешь, — один хер, что на земле, что на дереве, — делать-то тут нечего. С кем мы тут сражаемся, так это со скукой. — солдат зевнул и принялся дальше строгать заготовки.

— Скука хотя бы не убивает, — заметил Готфрид, прекрасно знающий, что такое страх и пульсация адреналина в крови во время неистовой битвы, когда все происходит так быстро, что даже испугаться толком не успеваешь.

Готфрид уже начал подзабывать это чувство, однако вчерашняя встреча с иглачом точно плеснула ледяную воду ему в лицо, напоминая каково это. Ощущения не из неприятных.

— Это как посмотреть, кай рыцарь, — философски заметил все тот же солдат. — Был у нас тут один, мастак ныть, все маялся от безделья, а как-то раз после смены на посту его не нашли. Искали значится наверху, а он был под ногами, на земле бишь, — разбился. Вот и думай теперь, сам сиганул от безысходности или оступился? Кстати меня зовут Джек.

Рыцари представились в ответ.

— Хорош щи сгущать, затвердеют — грызть будешь! Ганнар на дежурстве был сонный и свалился в темноте потому как факела не сменили на его ветке. — вмешался другой солдат, полирующий свой нагрудник.

— Может и так, — уступил солдат с заготовками. — В любом случае, нам это только на пользу пошло. Капитан с тех пор на мамзелек в лагере сквозь пальцы смотрит, да и за эль уже так не дрючит… естественно если ты не на смене.

— Ты забыл про ограду, — добавил полирующий нагрудник.

— Точняк! С того самого раза как Ганнар шмякнулся, в верхней крепости ограды налепили, с ней как-то надежнее, что ли.

— О! Кай рыцарь, а что это у вас за мамзелька ручная? Умеет какие фокусы показывать, танцевать, петь? — поинтересовался солдат, тыча пальцем в Беатриче.

Эйдос спрятался за воротник Готфрида, опасливо выглядывая оттуда бирюзовыми бусинками на кукольном личике.

— Она что тебе скоморох, бард или фокусник? Беатриче — мой спутник.

— Хто? Вы этой штуке еще и имя дали, хы-хы, забавно.

— Хотел бы я себе такую, да только вот покрупнее бы… не потрогать, так хоть прелестями ее полюбоваться, а эта мелюзга какая-то, ничего не разглядишь толком…

— Боги в помощь, эйдосов полно вокруг, попробуйте приручить какого-нибудь, — предложил Готфрид и дал понять, что разговор окончен.

Эквилары осмотрели еще раз форт и начали восхождение вокруг ствола дерева в главную крепость.

— Вижу твоя детская мечта не позабыта, — подметил Готфрид, наблюдая, как сияет Леон, изнемогающий от нетерпения оказаться на высоте, среди ветвей, но в обжитой среде.

— Всегда мечтал о домике на дереве, а тут целый городок!

— Хмм, а что? Идея — отбирать в небесный гарнизон исключительно тех, кто мечтал о доме на дереве, будут счастливы на службе.

— Это вряд ли. Когда мечта становится обыденностью, она уже не доставляет прежнего удовольствия. Хорошего помаленьку.

— Ты говоришь, как старый дед или человек, чьи грезы давно исполнились.

— Если подумать, то так и есть — я мечтал вырасти, мечтал стать пажем, оруженосцем, а затем рыцарем. Каждый раз я гонюсь за мечтой как за хитрой лисицей, но ухватив ее за хвост, понимаю, что это была лишь ступень и мне нужна следующая цель, куда сложнее прежней, недосягаемая так просто, если досягаемая вообще.

— Надо просто сразу выбирать невозможную мечту, — посоветовал Готфрид.

— Например? Какая у тебя сейчас мечта? Не считая мечты о нескончаемом кутеже? — Леон остановился перевести дыхание, Готфрид последовал его примеру.

— Хех, — Готфрид почесал затылок и слегка покраснел. — Если без кутежа, то у меня их несколько: побывать в Поднебесном и взглянуть на дворцы широи среди клубящихся облаков, прогуляться в обители Богов и заглянуть хоть глазком в Затмение, мир которым пугают в страшных сказках. Вот это на мой взгляд действительно мечты, далекие и неосуществимые.

— И это меня еще называют мечтателем? — рассмеялся Леон. — Мне теперь стыдно говорить о своей мечте — тебя мне не переплюнуть, куда там — даже не подобраться!

— Давай колись уже, пока никто не слышит! — дружески хлопнув по локтю друга, заметил Готфрид, на всякий случай осмотревшись и убедившись, что рядом никого нет.

— Я хочу помогать людям, вселять в них оптимизм и добро, хочу путешествовать по миру и знакомиться с чужой культурой и… — теперь пришел черед Леона краснеть. — Я хочу встретить любовь всей жизни, свою одну единственную и быть с ней вместе до конца. Чтобы мы были первыми друг у друга и так оставалось пока смерть не разлучит нас.

«Леон-Леон, ты мечтаешь о том, что дается многим само собой, без особого труда». - подумал Готфрид, однако в слух сказал иное:

— Можешь на меня рассчитывать, лев — я помогу тебе всем чем помогу, чтобы достичь желаемого.

— Прости, что не могу ответить тебе тем же. Горю желанием стать для тебя надежной опорой и другом на пути к твоим мечтам, но даже не представляю с какого края подойти к столь великим целям.

— Не бери в голову! — Готфрид отмахнулся. — Ну что, передохнули и пора дальше? — ответом ему стал кивок друга и его яркая, полная оптимизма улыбка.

После пятисотой ступеньки рыцарям уже было не до разговоров, учитывая то, что оба были облачены в латы. Воздух тут был пропитан запахом смолы, листвы и древесины. С непривычки такой подъем дался не с проста даже столь юным и полным сил юношам. Впрочем, свою роль сыграл еще и доспехи. Зато как Леон был рад, когда они ступили на деревянную платформу среди ветвей. Леон тут же поспешил подойти к перилам и посмотреть вниз. Форт отсюда казался игрушечным.

— Только вниз не плюйте! — внезапно раздался чей-то голос.

Леон обернулся, увидев совсем еще мальчишку, но при оружии и в форме небесного гарнизона.

— Я и не думал, — признался Леон.

— Вы не подумайте только, что я о вас плохо думаю, кай рыцарь. Я это всем новеньким говорю, так на всякий случай, а то было дело повадились некоторые так развлекаться…

— Думаю, что плевками дело не ограничилось, — предположил Готфрид.

— Верно… ой, а как вы догадались?

— Хорошо людей знаю, малец! — улыбнувшись, ответил рыцарь, а про себя подумал: «По себе знаю, чего уж там!» — рыцарь зашелся внутренним смехом, вспоминая свои отроческие хулиганства.

Как правило, небесный гарнизон охватывал несколько гигасов за раз, от трех до четырех. Это зависело от удачи, конечно — если рядом были еще деревья-великаны, чьи массивные ветви находились по соседству, то гарнизон строили и на них. Особенность таких вот небесных гарнизонов заключалась в том, что лестничный подъем был только у одного дерева, у подножия которого и располагался форт. Другие сообщались с ним исключительно посредством веревочных мостов меж ветвями. Первый и избитый вопрос, который задают приезжие, пытаясь сумничать, касается того какой прок в деревянных крепостях, которые можно поджечь? Для любой другой территории это замечание было бы уместно, но только не для Линденбурга, прозванного лесным княжеством не от нечего делать. Метать горящие стрелы тут было сродни самоубийству — пожар в считанные минуты распространится так быстро и неконтролируемо, что оцепит и нападающих, которые погибнут, задохнувшись в дыму прежде, чем до них доберется огонь. С таким обилием деревьев и растительности вообще, поджог ничем не лучше пиления ветки на которой сидишь. Сняв доспехи, друзья вдоволь нагулялись среди ветвей, по древесному военному городку, после чего встретились с капитаном за ужином. На столе их ждала жаренная оленина, сыр, хлеб и вино.

— Трепаться не люблю, скажу все по сути, Гидеон это ценит, как и я. Никаких нападений нет, все спокойно, хотя есть и кое-что подозрительное. Около двух месяцев назад атабы начали покидать свои бивуаки, уходить и вот, что странно — уходили частями, а не всем Табатом сразу, как у них заведено. Изо дня в день их становилось все меньше. Теперь их у южной границы можно сказать и нет. Все бы ничего, но наземные разведчики не смогли отследить их направление. В лесах еще рыскают их разведчики, но и только.

— Согласен, подозрительнее некуда, — согласился Готфрид.

— Как сквозь землю провалились! — возмутился капитан Роже.

— Нам нужно осмотреться самим, осмотреть места где атабы разбивали лагерь. Далеко забираться не будем, ведь как вы сказали, атабы исчезли, но не ушли в каком-то конкретном направлении. Вы сможете выделить нам, скажем, человек восемь? Не хотелось бы вдвоем наткнуться на отряд атабов. — высказал свой план Леон.

— Всего из восьми? — удивился Роже.

— Большой отряд подобен медведю, бредущему через лес. Его сопение и треск под могучими лапами веток много опережают его самого, в то время как небольшой отряд, подобен лисице, — едва приметен и бесшумен. — пояснил Леон.

Роже посмотрел на Готфрида, недоумевая и ожидая его комментариев. Беатриче тем временем встала рядом со свечой на столе, которая была совсем чуть ниже ее. Эйдос поднес лицо к пламени практически вплотную, заглядывая в него точно в окно, за которым открывался новый, дивный мир, полный чудес. Выглядит жутковато, но эйдос был не материален и пламя не причиняло ему (ей?) ни малейшего вреда.

— Мой друг говорит о том, что мы не за дракой лезем, а взглянуть что и как. Рисковать ни своими, ни чужими шеями мы не собираемся. — пояснил Готфрид, удивленный как и Роже, но не манерой Леона изъясняться, а тем, что Леон решил осмотреть границы.

— Звучит разумно с одной стороны, но и крайне опасно, с другой. Не сочтите за неуважение мой вопрос, господа. Доводилось ли вам участвовать в сражениях против атабов?

«Против атабов? Да нам довелось даже с призраками повоевать!» — про себя выкрикнул Готфрид.

— Признаюсь, в битве с атабами мы сталкивались лишь единожды, при осаде разбойничьего форта Дырявый Кит.

— Дырявый Кит… — Роже задумался. — Сам увы не участвовал в той битве, лишь слыхивал. Гуго Войд тот форт ведь взял, так? Это же было четыре года назад, вам тогда по сколько лет было?

— Четырнадцать, тогда мы оба уже были оруженосцами кая Гуго Войда.

— Могу я поинтересоваться, много ли атабов на вашем счету с тех пор?

— Ни одного. Как и положено оруженосцам мы держались позади, присматривая за лошадьми. Шайка, облюбовавшая Кита, в основном состояла из людей, атабов там было лишь трое. Тем не менее, к нам прорвался-таки один, раненный. Заручившись поддержкой ближайшего к нам рыцаря, мы сразили его, но приписывать эту победу себе, как вы понимаете, неуместно.

— Ясно, — кратко бросил Роже, даже не стараясь изобразить на своем лице интерес. Шумно отхлебнув из кубка, он утер бороду рукавом и ответил. — Я дам вам разведчика и семь моих лучших людей. Надеюсь на ваше благоразумие. Я не хочу, чтобы сын Гидеона погиб на вверенной мне земле.

— Смею вас заверить, кай Роже, на тот свет мы ничуть не торопимся.

— И то верно, подлеца Гуго пережили, значит есть ум в голове.

Готфрид взглянул на друга. Леон медленно отложил нож с куском мяса в тарелку. Оскорбить при Леоне Гуго Войда было все равно, что оскорбить его родителей. Светловолосый рыцарь мечтал хоть вполовину приблизится к этому легендарному герою и не смел терпеть клевету в его адрес. Что ж, Леон шумно вобрал воздух в грудь, желая походить на Гуго во всем, а значит прежде всего сохранять самообладание во что бы то ни стало.

— Кай Гуго Войд был ложно обвинен. Я, мой друг Готфрид и другие рыцари были подле него, и мы свидетели его невиновности. Я лично своими глазами видел тело дочери князя Эддрика в логове чудовища. Девушка была мертва задолго до того, как мы нашли ее.

— Ничуть не сомневаюсь в том, что вы видели, кай Леон. Однако, как мы все прекрасно теперь знаем, пепельные холмы дурманят голову и увиденное там легко принять за явь, но явью оно не является. — Роже собрал жирную подливку куском хлеба и закинув тот в рот, довольный собой, закончил. — Иначе как понимать то, что князь Эддрик заточил Гуго в темницу, несмотря на все его заслуги? Вот вы говорите, что вы свидетель? Извольте знать, что у меня в гарнизоне тоже есть свидетель. Рыцарь, который был там вместе с вами, между прочим. Так вот он другое рассказывает.

— Осмелюсь предположить, что ничего хорошего? — осведомился Готфрид.

— Именно так, кай Готфрид. Говорит так дочка князя была хороша, что Гуго не удержался да оттрахал ее как следует, а дабы сокрыть преступление, горло ей перерезал и бросил в гнезде чудища.

— Доброго вам вечера, господа. Благодарю за ужин и гостеприимство, кай Роже, оленина была превосходна. Хочу прогуляться перед сном. — произнес Леон голосом тяжелым как давно неиспользуемая наковальня и таким же холодным.

Роже проводил его равнодушным взглядом. Его личные ожидания касательно сына Бертрама подтвердились, — он ожидал увидеть мягкого и по-женски ранимого юношу, как о нем судачили, и он его увидел.

— Ваш друг всегда такой ранимый?

— Только когда оскорбляют тех, кого он ставит в один ряд с родителями и когда жертва оскорблений тот, кто сам в разы лучше оскорбляющего.

Роже лишь хмыкнул, не ответив на колкий выпад юнца.

— Гуго неплох, спору нет, но как по мне его слава преувеличена. В деле я его не видел, зато видел Бодуэна Монферратского. Вот этот рыцарь как по мне по праву мог носить звание — первого меча Линденбурга. Жаль, что сгинул он во время войны с этими проклятыми северянами…

— Будь вы моего возраста и не будь мы оба рыцарями, я бы хорошенько дал вам в морду. Можно остроумно начесать языком много хлестких и громких слов, но ничего не сравнится с одним добрым ударом в харю. Доброго вечера. — Готфрид встал из-за стола и направился к выходу из хижины капитана, не желая оправдывать друга, потому, что оправдываться на взгляд Готфрида должен был Роже. Готфрид остановился лишь в дверях и Роже метнул ему в спину слова как кинжалы.

— Сопляк, если не остудишь свою горячую голову, то найдется тот, кто воспользуется холодной сталью для этого, — совершенно беззлобно, даже с усмешкой ответил Роже.

— Будь жив Гуго, уж он то всенепременно остудил бы вашу, — бросил через плечо рыцарь и удалился.

Готфрид нашел друга у края одной из деревянных платформ. Леон стоял, облокотившись на перила, взгляд рыцаря был устремлен вдаль, на юг. Здесь, сквозь мерно покачивающуюся листву, открывался вид на зеленое море обычных, с высоты кажущихся крохотными деревьев Лиранского княжества, раскинувшего скатерть своих земель к югу от Линденбурга. Вдалеке были видны пылающие в закате вершины утесов Змеиной Долины. Эти утесы словно надменно выказывали свое превосходство всему прочему ландшафту вокруг, а потому были награждены тем, что пальцы уходящего солнца еще касались их на лике земли. Еще полчаса, не больше и теплые, нежные пальцы солнца окончательно отнимут руку от столь жаждущей их, Линеи и она будет дожидаться своего жгучего, страстного любовника всю ночь, храня в сердце подаренное им за день, тепло.

Подойдя к другу, Готфрид тоже облокотился на перила, щурясь на горизонт, словно там было что-то особенное. Где-то там и правда что-то было. На горизонте медленно плыла черная точка. Быть может это была крупная птица, а может один из Лиранских наездников верхом на Равеншрайке — дивном существе с вороньей головой и крыльями, но телом пантеры. Эти животные были символом и гордостью Лирана, его гербом. Помимо того, что равеншрайки обитали лишь в этом «вороньем» княжестве, исключительно Лиранские наездники умели приручать этих существ, впоследствии восседая на них точно на лошадях, скачущих по небу.

— Прости меня, я повел себе недостойно и вспылил. Не стоило себя так вести. Мы оба знаем правду о Гуго, но другие ее не знают и вправе заблуждаться. Я должен извиниться перед Роже, он так гостеприимно принял нас, а я не выказал ему должного уважения.

— Ты вспылил? Умоляю, тебя лев! Ты еще не знаешь, что значит вспылить, а этот мужлан Роже заслуживает трепки, а не извинений. Он и мизинца Гуго не стоит, уверен Гуго мог бы разговаривать с нами, попивая эль, и одновременно биться на мечах с Роже даже не глядя на него. Роже заискивает перед нами только из-за твоего отца, в его глазах мы лишь напыщенные мальчишки.

Леон задумался, смотря как будто сквозь друга и вновь взглянув на горизонт, произнес.

— Когда я смотрю с высоты на мир, мне кажется, что нас не остановить. Я в себе чувствую столько сил и желания сделать этот мир лучше, а не прозябать отведенное мне время. Еще, я должен извиниться за риск, которому подверг вас с Зотиком.

— О чем ты?

— На медвежьем хуторе, когда мы столкнулись с призраком и за нами шли те полые латы, я эгоистично повел себя и решил остаться. Я чувствовал, нет, — был уверен, что там что-то не так, что есть подвох и нужно лишь копнуть глубже, чтобы узнать истину.

— Ерунда! — Готфрид отмахнулся. — У нас все было честь по чести, как говорится.

— А если бы те страшилы не оказались фарсом? Мы могли погибнуть.

— В одном я с тем странным стариком согласен, — что бы ни случилось, нельзя терять решительность, а погибнуть это не про нас! Мы слишком хороши, чтобы умереть! — Готфрид сам не верил в то, что говорил, но он пережил слишком много горя, чтобы позволят мрачным мыслям увлекать себя, а потому старался держать оптимизм при себе всегда и всюду. — А теперь расскажи мне, что ты задумал? Насколько я помню, твой отец хотел от нас простых формальностей — приехать сюда, посмотреть, что к чему, поговорить и все.

— Отец не отдавал приказ, он просил, а, следовательно, можно и подумать самим, как он всегда учил. Насколько я помню, он просил осмотреть границы, про приграничные земли речи не шло. Не хочу быть посыльным, хочу сделать что-то стоящее и показать ему, чтобы он гордился мной.

— Он и так гордится твоим обучением и воспитанием.

— Когда в юности мой отец ходил в ранге эквилара и странствовал, он совершил немало подвигов и помог многим людям. Я хочу быть достойным наследником его имени. Хочу помогать нашему княжеству всем, чем смогу. Вчера мы остановили шайку разбойников и помогли Луковкам, а завтра я хочу попытаться понять, что заставило атабов «провалиться сквозь землю». От того, что мы тут узнали, никакого проку, мы не можем уехать не узнав больше, точно нам все равно.

— Мне не все равно, напротив, — я заинтригован.

— Как и я, — согласился с другом Леон.

Друзья постояли еще некоторое время, наблюдая за стаями небесных скатов в небесах. Те кружили не то играя, не то исполняя воздушный танец. Глядя на этих грациозных существ, издали напоминающих ткань, подхваченную ветром, рыцари встретили вечер. Небесное чело покрыли сверкающие бисеринки пота, известные как звезды. Затем темный небосклон открыл свой белый глаз, именуемый луной. Ходило поверье, что это этими глазами Боги следят за Линеей. Желтый глаз для того, чтобы смотреть за всем днем и белый, чтобы следить ночью. И хотя маги из Магистратуры Астэра доказали, что солнце вовсе никакой не глаз, то с луной все было гораздо сложнее, потому, что на ней периодически и правда открывалось огромное, самое настоящее око. Тут уже ученые и маги разводили руками, соглашаясь с версией мещан о том, что это Божье око, присматривающее за всем миром.

Ночью небесный гарнизон приобретал свою неповторимую атмосферу, всему виной были факела. Деревянный город превращался в сказочное дерево с огоньками — именно таким Леон каждый вечер видел Линденбург из окон летней резиденции Бертрамов, когда в крепости сикомора-гигаса зажигали факела. Только на этот раз Леон был внутри подобной крепости. Было в этом что-то неуловимо прекрасное и романтическое, — сидеть перед пылающей жаровней и греть руки, будучи в тридцати метрах над землей. Это захватывало и пугало одновременно, особенно когда под твоими ногами скрипели деревянные половицы, сквозь щели меж, которых подобно ужасающей и неведомой бездне, на смотрящего поглядывала далекая земля. Если взглянуть в сторону лесного княжества, то все казалось обыденным — кругом листа, ветви и стволы деревьев. Но стоит посмотреть на юг, как тут же захватывало дух, ведь уже на границах княжества без остатка исчезали гигасы и начинался обычный лес. Именно глядя на него с высоты приходило понимание насколько все же огромны и необъятны леса Линденбурга. Гигас на котором располагался гарнизон был одним из последним у края южной границы, поэтому с него открывался вид на необъятные просторы, пугающие и так же манящие.

— Хочу подняться на вершину, ты со мной? — поинтересовался Леон.

— Разумеется!

Эквилары отправились по спиральной лестнице выше уровня лагеря, разбитого на ветвях. Целью рыцарей была вершина гигаса. Верхушка дерева-великана, используемого гарнизоном играла свою особенную роль. Тут была сооружена платформа для огромного сигнального костра. В случае нападения с любой стороны света, гарнизон мог запалить сигнальный костер и его тут же увидели бы в столице. Массивные, промасленные поленья были сложены домиком на огромном подобии жаровни с навесом и напоминали алтарь, возжигаемый Богам на вершине мира. Не встречая препятствий, ветер гулял тут в полную силу — пшеничные волосы Леона взъерошились за секунды, напоминая разоренное птичье гнездо.

— Вот это да! — восхитился пораженный Леон, с опаской подходя к перилам у края платформы.

Перед взором юношей открылся весь мир как на ладони. Насколько хватало, глаз выше гигасов ничего не было, только небо и… Гаспарион, — величайшее творение человеческой расы, невероятно высокая статуя-башня. Ее строительство шло почти что пятьсот лет и началось королем Амадео из рода Ласкарисов, но окончательно так и не было закончено. Статуя имела форму человека, тянущего обе руки к небу, ладонями вверх и задумывалась королем Амадео, начавшим ее строительство, как «лестница» в обитель Богов. Боги же судя по всему не оценили такого жеста, а может это была и случайность, но так или иначе, когда Гаспарион был почти что достроен, а Амадео взошел на его ладони, разразился жуткий шторм и несколько молний ударили в статую. Амадео сдуло штормовым ветром, а от полученных во время шторма повреждений, у Гаспариона отвалилась правая рука. Наследники Амадео восприняли произошедшее как гнев Богов и строительство, переходящее из поколения в поколение, было прекращено. Гаспарион располагался в центре королевства и был виден с высоты из любого княжества. Смотря на мир с вершины гигаса действительно казалось, что смотришь с крыши мира и от этого вида, вкупе с высотой, захватывало дух. Где-то вдали на юге кривые пальцы молний прощупывали землю, окрашивая небо зарницами. Видимо, гроза ушла с Линденбурга на юг.

— Еще никогда я не ощущал себя столь маленьким и беспомощным в этом мире, — признался Готфрид, пораженный необъятными просторами, тянущимися до самого горизонта.

— Звезды кажутся ближе, — указал в небо Леон, на россыпь блеска, заполонившего темное пространство.

— Эй, Боги! Мы тут, слышите нас!? — сложив руки у рта, прокричал в небо Готфрид. Ответом ему было далекое мерцание звезд.

«Какой же здесь воздух! Наверное, это запах самого неба… или облаков», — воскликнул про себя Леон, втягивая полной грудью девственно-чистый воздух, не отмеченный клеймом иных запахов.

Друзья постояли еще некоторое время на вершине дерева и поспешили спуститься вниз, обласканные неутихающим ветром и порядком замерзшие. Хижины небесного гарнизона не имели печей, а потому обогревались небольшими жаровнями. Деревянные стены утеплялись шкурами животных, что позволяло не мерзнуть зимой. Впрочем, зимы в Линденбурге были не сказать, что суровыми, не чета Византским, это уж точно. Друзья заночевали в домике небесных стражей, покуда те несли ночное дежурство. Готфрида обуревали странные и дикие мысли о том, что пока он будет спать к ним ворвется Роже и заколет в собственных кроватях, но конечно же этого не произошло. Капитан о юных рыцарях уже позабыл, мирно похрапывая в собственной хижине.

Резкий как удар дубинкой по затылку, утренний свет, струился сквозь редкие щели в дощатых стенах деревянной хижины. Когда Леон и Готфрид встали, с ночной смены как раз вернулись дозорные, завалившись спать. Как и обещал, Роже отобрал восемь солдат и с неохотой вверил их под командование Леона, представив каждого. Выглядели эти восемь лесных стражей мягко говоря далеко не как самые лучшие люди Роже. Хотя, как знать, может лучше них и правда никого нет? Солдаты пришли в восторг, — вылазки за пределы гарнизона будоражили кровь, суля возможные сражение, ну или на крайний случай хоть что-то новое в их пресной, гарнизонной жизни. Семь мужчин разных возрастов, хотя и преимущественно старше Леона с Готфридом, а также одна женщина, разведчица, притом еще и альвийка, из сильвийцев.

Альвы — первая и старшая по главенству раса Линеи, в сильвийцах отражен ее первозданный и неизменный облик. Именно этот народ сохранился в том виде, в каком был создан. Ни цинийцы, ни харенамцы этим похвастать не могли. Первые, были изменены Ашадель, вторые — смертной жизнью. Прекрасные альвы были созданы Богиней Ашадель, дочерью верховных Богов — Лар Вагота и Эйнилеи. Однако, в настоящее время сильвийцы давно отреклись от создавшей их Богини. Сейчас мы не будем поминать этот конфликт, до него еще дойдет время и не раз. Многие считали альвов самой красивой и грациозной расой Линеи и надо полагать, не без основания. Правда ныне это касалось лишь сильвийцев и цинийцев, харенамцы же старели и умирали как морты, не имея дара вечной молодости. Итак, сильвийцы, они же первозданные альвы, обладатели изящных, худощавых, а от того визуально слегка вытянутых фигур, с конечностями чуть тоньше человеческих. Их взрослые тела имели юношеский облик, а невозможность стареть или испортить фигуру, лишь прочно закрепляла за ними образ вечно молодой общины. Ростом они не отличались от людей, а само их телосложение воспевало оды юности, торжествуя и радуясь красоте. Мужчины альвов не имели растительности на лице подобно женщинам, худощавы, но при этом статны. Женщины выглядели как юные девицы, имея узкие бедра и небольшую, высокую грудь. Их большие глаза были завистью для всех прочих женщин, вынужденных визуально увеличивать свои глаза тушью (обычай Дашар) или настойкой паслена (особенность средиземного и северного королевства). Всем сильвийцам была присуща врожденная грация, плавность и красота в движении, будь то танец или сбор хвороста в лесу. В отличии от цинийцев, кожа их светлых собратьев была, как правило, бледной, — у девушек так и вовсе иногда даже молочно-белой. Безусловно встречался и самый обыкновенный оттенок, как у людей, но темный — никогда. Как не оставалось на коже альвов шрамов, так не подвержена была их кожа загару. Сильвийцы — это раса исключительно светловолосая, включающая в себя весь возможный спектр блондинов. Самым темным и редко встречаемым цветом волос среди них был — светло-русый. Ну и конечно же сильвийцы, как и все альвы имели остроконечные уши в форме наконечника копья. Отличительной особенностью ушей конкретно сильвийцев был наклон. Они не были плотно прижаты к черепу и направлены кончиками вверх, как у цинийцев. Уши сильвийцев имели горизонтальный наклон, с легким диагональным уклоном острыми кончиками вверх. Родиной этому народу приходилась Сильверия, вассальное королевство по отношению к Астериосу. Сильверия славилась густыми, радужными лесами, озерами и единорогами, а расположилась она в западной части Линеи. Своими восточными землями, Сильверия граничила с Линденбургом. Земля сильвийцев славилась радужными рощами, где росли деревья с необычайно красивой и яркой листвой непривычных цветов. Еще, Сильверия — это огромные, кристально чистые озера и пастбища единорогов. Связь с природой у сильвийцев как ни крути, была самой прямой — чем больше вокруг было растительности, тем сильнее и крепче становился их магический потенциал. При наличии дара, конечно же.

Сильвийцы как будто черпали силу из окружающих их, вековых деревьев, густой травы и озер. В довершении к этому они еще умели общаться с животными. Безусловно, альвы как таковые, рассыпались по всей Линее как горох с опрокинутой корзинки, но все равно не превзошли людей численностью. В Линденбурге их проживало больше прочих рас (не считая людей), из-за тесного соседства двух территорий и густых лесов естественно. Далеко не все предпочитали ортодоксальный образ жизни, врастая в свою вотчину корнями сродни старому дереву. Многие альвы весьма неплохо обустраивались в городах, а их безупречный вкус и мастерство в сфере искусства, быстро сделали их востребованными среди аристократов, как собственно и при королевском дворе. К прочим расам альвы относились порой высокомерно, в силу возраста — когда живешь не первое столетие, иные расы кажутся неразумными и малоопытными детьми. К счастью, далеко не все альвы придерживались такого мнение. Поход через пески Кахада под палящим солнцем выжег всякую надменность из тех же харенамцев. Некоторые сильвийцы до сих пор враждебно относились к своим «пепельным» собратьям, — эхо давно отгремевшей войны все еще витало в воздухе. К слову о возрасте альвов. Считалось, что альвы бессмертны, не в абсолюте конечно: они гибли, как и все живое от меча или стрелы. Однако, проносящийся сквозь них ураган лет не мог ни состарить их плоть, ни привести ее к гибели. Это не распространялось на харенамцев, живущих немногим дольше людей. При всем при этом, не существовало сильвийцев или цинийцев проживших долгую жизнь и на то было две причины. Первая — альвийки родившие ребенка от представителя иной расы утрачивали бессмертие лишь забеременев и начинали стареть со скоростью присущей той расе, от представителя которой был зачат ребенок. Вторая — альвов, чей возраст близился к так называемому миллениуму, непременно находили и убивали Инквизиторы Конгломерата. В этом деле им способствовали представители всех рас и народов, включая самих альвов. Однако не будем сейчас об этом. Сейчас время для знакомства с людьми Роже.

Оседлав лошадей, отряд выехал из форта и отправился на юг, к пограничью, разделяющему два княжества — Линденбург и Лиран. Ивельетта, или как она сама попросила себя называть — Ивель, вела отряд. Красивая, как и все альвийки, она имела редкие для представителя ее народа, но обыденные среди людей, светло-русые волосы, собранные в две косы и заплетенных по сильвийски вычурно. Несмотря на жизнь среди людей и похоже жизнь длительную, Ивель не утратила своей культурной идентичности. Поверх вареной кожи, в ее наряде были такие традиционные элементы сильвийской одежды как пончо со сложным рисунком не то корней, не то ветвей Виты, — дерева жизни и вместе с тем символа сильвийцев. Штаны из вареной кожи украшала бахрома, а из пучин океана волос, подобно рифам гордо подымались два соколиных пера, — обязательный атрибут всех сильвийцев вставших на путь воина. На запястьях девушка носила цветные, плетеные браслеты. На вооружении альвийки имелся лук и шпага — традиционный набор любого сильвийца и по совместительству, самое распространенное оружие этого лесного народа. Для полноты картины еще не хватало томагавка, излюбленного оружия сильвийских охотников.

Леон всегда испытывал некоторый внутренний дискомфорт при общении с альвами, будь то сильвийцы или цинийцы. Глядя на них никогда не знаешь сколько лет твоему собеседнику — он легко может оказаться как твоим ровесником, так и старше на пару сотен лет. Спорить с альвами все равно, что спорить с родителями, можно, но причиняет дискомфорт. Стоит сказать, что альвийка была единственной в отряде, кто ехал верхом не на лошади, но единороге. Эти благородные животные обитали только на серебряных лугах Сильверии. Единороги очень походили на лошадей, но были чуть крупнее и мощнее, всем одним своим видом крича о той силе и скорости, что воплотилась в них. Единорогов не подковывали и не только потому, что те не использовались для выполнения физических работ. Эти животные, ко всему прочему, имели крайне прочные копыта, не истирающиеся как у одомашненных лошадей. На лбу единорогов рос закрученный спиралью рог, достигающий до метра в длину. Укротить единорога мог только альв или атаб, что изрядно раздражало первых. Для всех прочих рас это животное было смертельно опасным, ибо даже на попытку погладить, отвечало смертельным ударом своего рога или могло затоптать в два счета. В редких, исключительных случаях альвы могли посвящать людей в серебряных всадников. Лишь таких людей единорог слушался как альва. Единорог Ивельетты имел небесно-голубой окрас и был покрыт белыми узорами, похожими на рунические символы. Перед обычными лошадьми единороги могли похвастаться большей выносливостью, скоростью и способностью постоять за себя с присущей им свирепостью. Спору нет, и конь может затоптать будь здоров, но единорог ко всему прочему мог без труда свою жертву заколоть.

Следующим в команде сопровождающих можно отметить Джека, довольно крупного мужчину, а в прошлом дровосека. Именно с ним рыцари познакомились вчера по приезду в форт. Как и остальные члены отряда, солдат был облачен в кожу и кольчугу, без излишеств и украшений. Далее стоит сказать об Афинее, мнящим себя не иначе как бардом и постоянно заставляющим окружающих слушать то стихи собственного сочинения, то обрывки иных сочинений. Следующим был Осий, рыбак из далекой юго-западной деревни Далланского княжества. Трофим, уроженец Линденбурга, а в прошлом городской стражник княжеской столицы. Маир, охотник несколько лет назад заступивший на службу гарнизона. Исаак, угрюмый малый не пожелавший о себе рассказывать и наконец последний в списке, но не последний по значимости — Верманд, самый настоящий рыцарь, правда уже в летах, давший обет вечно странствующего эквилара. Он остановился в южном гарнизоне на лето, предоставив тому свой меч в обмен на кров и пищу. Рыцарь уже был староват для ношения доспехов и одевал их редко. Сегодня он ограничился кольчугой и вареной кожей.

В обычном лесу уроженцы Линденбурга чувствовали себя неуютно, — слишком мало растительности и слишком она миниатюрна. Казалось тут все на виду и невозможно скрыться: не спрятаться за стволом относительно тонких деревьев, нет травы высотой с человеческий рост и зарослей, где можно было бы укрыть целый обоз с лошадьми. Все как на ладони перед рыцарям, как и они. Впрочем, для той цели, которую преследовал отряд Леона, это было только на руку.

— Я странник в пустыне одиночества, имя которой моя душа! Там одиноко и безлюдно, бездушный сланец скрипит под подошвой стоптанных лет, а редкие кактусы воспоминаний впиваются иглами в мое естество стоит моему взгляду коснуться их! — зачитывал Афиней строки из своей не то поэмы, не то сочинения. — Ну как вам?

У Афинея было гладкое, привлекательное лицо и заостренные уши, скорее напоминающие древесный лист, — не такие как у альвов, но и не человеческие. Это сразу выдавало в нем кресента, полукровку, рожденного в паре человека и (судя по светлой коже) сильвийца. Кресентами альвы со свойственной им романтичностью назвали детей рожденных в союзе разных рас, иначе говоря полукровок. Кресент с альвийского переводилось как «полумесяц».

— Честно? — уточнил тучный Осий, комплекция которого колола иголкой воображение, заставляя то раскрыть подробности того, как этот человек, в прошлом рыбак, занимался своим ремеслом. Воображение покорно отзывалось, рисуя в голове картины, где Осий ловил рыбу не в сети, а сродни киту, — бороздил морские просторы, заглатывая целые рыбные косяки ртом.

— Естественно! Хотя я и не смею надеется, что конкретно ты Осий сумеешь оценить по достоинству мои сочинения!

— Дерьмо собачье, — внезапно ответил угрюмый Исаак, с лицом таким, словно его отправили за пределы форта под страхом смертной казни, в лагере его прозвали Угрюмычем.

— Озвучил прям мои мысли, — ответил Осий и хохотнул, но никто больше его не поддержал.

— Вообще-то я не с вами разговариваю, это я о комарах, — вмешался Исаак, внося ясность и растирая перед самым носом пальцами тельце убитого комара.

— А-а-а, — загадочно протянул Осий, явно пришедший в замешательство от того, что он единственный кто высказал негативное мнение о трудах Афинея.

Исаак был прав, вдали от дыма лагерных костров, в лесу просто кишмя кишели комары, чудом находящие куда куснуть облаченных в варенную кожу и кольчуги, солдат. Комары тут были крупные и хрустели как дрова в камине, когда солдаты прихлопывали и растирали их на своих шеях и лице.

— Что взять с мещанина, разумеющего только в рыбной ловле? — ничуть не обидевшись и пожав плечами, произнес Афиней и проехал чуть вперед.

— Мещанина, ха? Ты Афиней сам-то в холуях при княжеском дворе на своей трыньке трынькал, покуда грабки не сунул куда не можно.

— Это куда же? — поинтересовался Джек.

— Известное дело куда, — княжескую дочку за ее яблочки хватанул, за то тебя горлопана этакого и выперли с замка, а если б не папашка, так ясень пень с петлей на шее выперли.

— Мне никто не верит, но она сама на этом настаивала!

— Ага, скажи еще, что потом с замка бежала следом тоже за тобой, — хохотнул Осий.

— Ах, если бы так, Осий, если бы! Была бы сейчас жива. Красивая девка была и яблочки хороши и тыковки тоже…

Леон понял, что речь идет о событиях, предшествующих исчезновению княжеской дочери, на поиски которой после был выслан Гуго Войд, именно тогда Готфрид и Леон сопровождали его как оруженосцы.

— Дурное тогда время было. Сначала урожай не задался, потом юная княгиня пропала, а после и вовсе война с Византом началась. Спасибо, что войной дело и ограничилось, а то ведь были и те, кто конец света предрекал. — заметил Джек.

— А как по мне так отличное время! Тогда рыба сама прыгала ко мне не то что в сети, а прямо в лодку… впрочем, в те годы ко мне в руки с такой же охотой прыгали и девицы, а сейчас что? — возмутился Осий.

— Что? — поинтересовался Джек, хотя вопрос и не требовался, но ему просто не нравилась возникшая пауза.

— Ни рыбы, ни баб, вот чего! — рявкнул Осий так, как будто объяснял очевидное. — Эх! Скучаю по супу с потрохами, квашенной капусте и горячей рыбной похлебке.

— Ну естественно, ты себя то со стороны видел? Под тобой любая лодка на дно пойдет, да и океан из берегов выйдет, а коли девку придавишь, ух, даже думать о таких ужасах не хочу! — отозвался Джек и большая часть отряда расхохоталась над шуткой.

— Ивель, а что ты скажешь? Как представитель народа чья душа столь же тонка, как и твоя осиная талия.

— Кто ясно мыслит, тот ясно излагает. В твоем же сочинительстве я не пойму, почему воспоминания сразу кактусы? Что хороших совсем нет? Я верно поняла, там не должно быть рифмы?

— Хм-м, — задумался солдат, потирая подбородок. — Ты права, звучит разумно, я выбрал кактусы для подчеркнутого драматизма, а что до рифмы, то я пока над этим не думал.

— Жасмин не дает, вот и нет хороших воспоминаний! — вставил охотник Маир и другие члены отряда, снова засмеялись, все кроме Угрюмыча, которому, наверное, если сейчас скажи, что все отменяется и отряд возвращается, и это не понравилось бы. Есть такие люди, которым попросту все не нравится.

Белый и черный рыцарь молчали, чувствуя себя чужими среди давно знакомых людей. Вокруг насколько хватало глаз тянулся самый заурядный лес. Ничего необычного тут не было, а вскоре обнаружились и остатки лагеря атабов. Альвийка призвала слезть с лошадей и далее следовать без них, пригнувшись, что все и сделали. Впереди на одной из опушек на расстоянии половины полета стрелы отлично просматривался пустующей лагерь. Небольшие шатры из натянутых на кости шкур, раскрашенных причудливыми изображениями животных, нельзя было ни с чем спутать. Постепенно, шаг за шагом отряд подкрался к лагерю и вскоре уже осматривался там как у себя дома. Тут и там люди наталкивались на языческие тотемы Зверобогов, коим поклонялись атабы. Леон узнал атабскую пиктографическую письменность и изображение одного из Зверобогов, — Буревестника. Юноша знал, что еще существуют — Зверобой, Ястреб и Скрытень. Племена атабов были разрознены и враждовали со всеми расами, включая свой собственный народ. Каждое племя, которое сами атабы именовали как Табат, поклонялось определенному Зверобогу. В отличии от настоящих Богов или даже канувших ныне в лету Монолитов, Зверобоги были скорее верованием, ибо их никто никогда не видел и ничего про них, кроме как от атабов, не слышал. Среди атабов Табат считался семьей, на деле это означало следующее: нет конкретных пар и чьих-то мужей или жен, любой мужчина приходится мужем любой женщине племени и имеет право заводить с ней детей, также и с женщинами. Атаб покидающий Табат и желавший жить сам по себе или среды прочих рас нарекался вагусом, то есть «скитальцем» в переводе с альвийского языка, к сожалению, схожего с языком Атабов. Иначе последние ни за что бы не использовали данное слово. Вагусы навсегда теряли право влиться в какой бы то ни было Табат. Возможность наткнуться на атабов внушала тревогу, оно и понятно, ведь говоря кратко, каждый из них был крупнее, сильнее и живучее любого из людей.

— В этом лагере уже давно никого не было, но рядом есть и другие, — доложила Ивельетта, единственная девушка в отряде и одна из лучших следопытов южного гарнизона.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Трофим.

— Угли холодные, успела поднять голову трава, обычно стоптанная в лагерях, — опередив разведчицу ответил Леон, кроша пальцами кусочек угля в выложенных камнями месте для костра.

Лес молча следил за ними с затянувшимся напряжением, — ни пения птиц, ни суеты животных. Лишь шелест листьев на ветру и гонимый им откуда-то издалека стук дятла. Леон обнажил меч и его примеру последовали остальные, переполошившись.

— Смотри в оба, Беатриче, прикроешь меня девочка? — проговорил едва слышно Готфрид.

Эйдос подлетел к его лицу и охотно закивал маленькой головкой. Прежнее желание солдат поработать мечами, потихоньку выветривалось, а скучный лагерь гарнизона внезапно показался не таким уж и унылым местом. Не иначе запах жаренной крольчатины и аромат Виданского вина, вкупе с мамзельками, захаживающими в гарнизон скрасить одиночество воинов, начали манить обратно.

— Тут ничего, идем дальше, — обратился Леон к Ивель.

Та кивнула и повела людей вперед, углубляясь на Лиранскую территорию.

— Чего спрашивается лагеря тут разбивали, коли не напали, а отступили? — озвучил свои мысли Джек.

— Может поняли, что на Линденбургской земле им делать нечего и просто ушли? — заметил толстяк Осий, быстро моргая глазами.

— Ага, а то они не знали этого раньше, — вставил Трофим.

— А может испугались? — предположил Осий.

— Жди, как же! Чтобы убийцы омадов испугались нас, людей? — обреченным голосом, бросившегося со скалы самоубийцы, что переломал все руки-ноги, но выжил, произнес угрюмый Исаак.

— А я слыхивал из пограничной Лиранской крепости давно не было вестей. Может атабы ее захватили и сейчас тама основалися? — вновь предположил Осий, по комплекции которого можно было предположить, что он на своем веку прикончил больше окорочков, нежели атабов.

— Не нравится мне это затишье, всяк лучше, когда ясность какая есть, — впервые подал голос Верманд, старый эквилар.

«И это лучшие люди Роже? Похоже капитан таки нам отомстил: один уже хочет обратно, другой вот-вот меж деревьев застрянет, болтают без умолка. Кроме Верманда, Трофима и альвийской бабенки тут все в прошлом мещане. Ухты! Как же хорошо, когда хоть в мыслях меня никто не поправляет, когда я говорю бабенки. Даже и непривычно как-то!» — подумалось Готфриду, и он улыбнулся своей внутренней, языковой свободе.

— Прекратите трепаться, немедленно! — не выдержал Леон, приказывать людям много взрослее него само было неловко и непривычно, но выбора не было. — Мы здесь как раз для того, чтобы понять, что к чему. Лучше уж дурные вести, чем неизвестность, а теперь тихо. — добавил молодой рыцарь и Верманд впервые взглянул на него с толикой уважения, до сего момента считая молокососом возомнившим себя рыцарем.

Спешившись и осмотрев второй лагерь, отряд так ничего нового и не узнал. Очевидно было одно, — атабы ушли. В осмотренных лагерях не было ни вещей, ни домашнего скота, ни следов боя, а это значило, что атабы не бежали в спешке, они просто ушли. Вопрос только в том куда и почему? Внезапно Беатриче опустилась к земле и засуетилась, рьяно летая кругами и размахивая руками, при этом глядя на рыцаря.

— Что с тобой, девочка? — Готфрид наклонился к эйдосу и это действие спасло ему жизнь.

Над головой просвистела стрела, угодившая в горло Джеку. Солдат облаченный лишь в вареную кожу схватился за стрелу, кряхтя и булькая, оседая на землю. Будь на нем бувигер, все сложилось бы иначе. Прочие солдаты проявили чудеса сноровки и попрятались, кто за ближайшие деревья, а кто в низины. Еще одна стрела угодила в грудь Верманду, который высунулся из-за дерева, чтобы выстрелить в ответ в раскрывшего свою позицию стрелка. Леон схватил раненного за шиворот и оттащил за массивный пень на небольшом бугре. Верманд сначала обломил древко стрелы, а потом выдернул оставшуюся часть из раны. Стрела оказалась длинной, — гораздо длиннее обычных, такие использовали атабы, луки у них тоже были под стать их комплекции. На наконечнике рыцарь обнаружил длинную иглу, именно она позволяла проникать меж колец кольчуги и наносить рану. Старый рыцарь взмахом руки прогнал от себя Леона, как бы говоря «иди, я не вчера родился, разберусь», отправляя его в бой, а сам пополз к походной сумке, вероятно найти там что-то чем можно бы было перевязать рану.

«Вот мерзавцы!» — подумал Леон, радуясь тому, что на нем и Готфриде пластинчатый доспех.

Появляясь подобно язвам у прокаженных, атабы возникли внезапно, вскочив с земли. Выглядело это весьма эффектно, как будто они выныривали прямо из-под земли. Их было двое. Третий, а точнее третья, пряталась за деревом, она показалась самой первой и пустила стрелы в людей. Как ни прискорбно это признавать, но видимо атабы заметили, а вероятнее всего — услышали людей загодя. Двое спряталась на земле, среди травы и листьев, а третья просто скрывалась за стволом дерева.

Атабы, — вторая из трех рас, созданных Монолитами в противовес сотворенной Богами, расе омадов. По крайней мере с этой расой Монолитам удалось уязвить Богов тем, что атабы подчистую уничтожили омадов. Обе расы были могучими и воинственными, по-своему первобытными и дикими. Учиненный атабами пару столетий назад геноцид закончился тем, что могучие омады были стерты с лица земли. В Линее конечно оставались еще кресенты рожденные в парах где один из родителей был омадом, однако полукровка есть полукровка. Согласно историям самих атабов, родом они не с Линеи, а с далекого, даже не нанесенного на карту, восточного острова. Несколько эонов назад на их острове произошло извержение вулкана. Предвидя катастрофу загодя, атабы начали строить судна колоссальных размеров — Ковчеги. Не все они были завершены прежде чем началось извержение и еще меньше уцелели в суровом океане. Это были монолитные, похожие скорее на гигантский гроб суда. Лишь малая их часть достигла восточных берегов Линеи. Судьба как будто насмехалась над ними, — выбравшись из ковчега на берег, первым, что увидели атабы стал огромный вулкан Шабас. Не желая оставаться рядом с ним ни дня и желая исследовать новые земли, Табаты атабов разбрелись по всему континенту.

Итак, атабы, едва ли не звери в человеческом обличье, дикари словно вышедшие из давних эпох, когда люди еще ютились по пещерам. Любители войн, драк и буйных забав, начисто лишенные тяги к науке и искусству. Крайне выносливые и не подверженные большинству известных болезней, легко переносящие как сильную жару, так и холод. Помимо этого, обладающие серьезной физической мощью, а также двумя сердцами, одно из которых томилось в правой части груди, а второе в области живота. Даже у самого заурядного атаба вне зависимости от пола, весьма развита мускулатура, а при их обычном росте в два с половиной метра, не мудрено, что тех, кого среди людей называют бугаями, составляют у атабов всю расу. Самыми же броскими чертами этой грубой расы являются следующие приметы: бордовый цвет кожи, прямой, закрученный спиралью рог, выходящий изо лба и достигающий порой до двадцати-пяти сантиметров, яркие, золотые глаза со зрачком в форме косого креста, отсутствие бровей и черные как смоль волосы, закрученные в жесткие дреды, под стать морским канатам. Атабы были без ума от боевой раскраски, покрывая себя ею с ног до головы, часто окрашивая и часть своих дредов в цвета родного племени. Еще они всегда красили свое оружие в устрашающий красный цвет, чтобы противник не знал обагрены ли их клинки кровью или нет. Если атабы выступали против своих же сородичей, то мечи красили золотым. Кровавый меч уже сам по себе выглядел устрашающе, так как заставлял думать, что его владелец совсем недавно кого-то убил. Помимо альвов, атабы были единственными кого слушались единороги и альвы находили это оскорбительным. Одно дело утонченные и изящные альвы верхом на этих благородных животных, другое дело варварские, начисто лишенные изящества атабы. К счастью для альвов, атабы все же отдавали предпочтение иным ездовым животным — унгулаям.

Однако, при всей своей воинственности атабы встречаются очень разные, что можно сказать о представителе любой другой расы. Некоторые из них хоть и жили в Табатах, желали сбросить племенные оковы и влиться в идущую широкими шагами цивилизацию городской жизни. Таких атабов нарекали вагусами, скитальцами — в переводе с языка атабов, их навсегда изгоняли из Табата с позором. Собственно, процедура изгнания сопровождалась спиливанием рога, после чего атаб терял возможность укрощать любых животных, в том числе и единорогов. Безусловно, были и те, кто не желал с этим мириться. Такие просто сбегали, но горе им если когда-нибудь в степи или лесах им встретится любой Табат — жестокая расправа ждала вагусов-беглецов. В лице атаба можно было найти как преданного друга, так и безжалостного кровного врага. Одним словом, это был примитивный на первый взгляд народ, но на деле несущий в себе массу сложных и строгих традиций, порой не лишенных как мудрости, так и нелепых заблуждений.

— Проклятые козлотрахи, зарылись в листве! — ругался охотник Маир, перезаряжая арбалет, из которого уже успел разок пальнуть.

Глядя на солдата со стрелой в горле, Леон безотчетно прощупал пальцами собственный бувигер и опустил «воробьиное» забрало своего закрытого шлема.

«Я ведь даже не запомнил, как его зовут!» — голос Леона и в мыслях был пронизан скрипучей тоской. На мир перед глазами рыцаря опустилась железная решетка забрала, как будто лишая владельца свободы.

— Рассредоточиться и вперед! — скомандовал он, выставив перед собой щит и вышел на поляну так, словно тут был его лагерь, а не Табатский бивуак.

В щит Леона с гулким треском врезалось две стрелы. Было бы и больше, но девушка-атаб нырнула за дерево, словив плечом арбалетный болт Маира. Сейчас и ребенку бы стало ясно, что никакого разговора не будет, раз уж встреча началась с убийства, то теперь на этом же языке будет вестись весь дальнейший разговор. Казалось еще немного и внутреннее пламя ярости подожжет траву под ногами солдат небесного гарнизона, желающих отомстить за своего товарища.

Перед мускулистыми, высокими фигурами атабов Леон казался хрупкой девушкой, нечаянно спутавшей платье с доспехами. К нему тут же присоединился Готфрид, встав неподалеку и остальные шесть солдат разбрелись точно звенья растянувшейся цепи, неумолимо сгибаясь в подкову, которой они хотели зажать врага. Ивель к ним не присоединилась по понятным причинам, — у нее не было щита, лишь шпага и лук. Альвийка держалась за широкими спинами солдат и уповала на слаженность их действий, выжидая шанс отплатить стрелой за стрелу той сучке, что убила старину Джека. Того самого Джека, что прослыл первоклассным грибником, но не потому, что он хорошо знал грибы, коих в лесном княжестве были сотни видов, а потому, что Джек умел их находить едва ли не на каждом шагу и так же умело готовить. Благодаря нему в южном гарнизоне всегда был грибной гарнир к любому блюду.

Атабов было всего трое, против восьмерых солдат (Джек погиб, а Ивельетта солдатом не являлась), включая рыцарей, однако это не утешало. Имея два с половиной метра в росте, атабы смотрели на людей сверху вниз как на животных, на низшую расу, суетящуюся под ногами. Голая грудь, покрытая черными полосами краски, стоявшего впереди всех атаба мощно вздымалась, точно смеясь над людьми и одновременно от нетерпения сойтись с ними в битве. Вероятно атаб впереди всех был лидером их небольшого отряда, он стоял прямо напротив Леона, вооруженный массивным и тяжелым двуручным мечом с двойной гардой. Второй атаб, в своих сильных руках, которым позавидовал бы любой кузнец, держал массивный боевой молот, — таким можно было колоть как орехи любые латы. Третьим воином была атабка с легкой, зазубренной саблей и луком, именно она и убила Джека. Женщины атабов сражались наравне с мужчинами, обладая мускулатурой превосходящей заурядного представителя мужской половины прочих рас. Сейчас их женщина получила ранение, и ее левая рука повисла плетью. Несмотря на это, в правой она держала зазубренную саблю и явно намеревалась наступать вместе с мужчинами. На всех трех атабах были черные шаровары, массивные браслеты на руках из темного металла и голый торс, покрытый лишь боевой раскраской и боевой обвязкой. Разве, что торс женщины помимо обвязки, покрывали два куска ткани косым крестом, прикрывая грудь.

«Разведчики» — догадался Леон, поскольку знал какие устрашающие доспехи обычно одевают атабские воины, сражающиеся в авангарде, — каменные доспехи.

«Милостивые Боги! Ну ни хрена себе разведчик, — с двуручным мечом!» — изумился Готфрид, глядя на мечника атабов, от визуальной тяжести меча пробирал мороз по коже.

— Поделим их по два-три на каждого…! — едва успел выкрикнуть Леон, как атабы беспощадным тараном ринулись на людей.

В золотых глазах атабов расклад был в их пользу. Вот выставили бы против них дюжину людей, тогда другое дело. Высокие и мощные фигуры опрометью ринулись в бой без какой-либо тактики и ухищрений, намереваясь сокрушить врага мощью своего тела и оружия. Убийцам омадов не пристало бояться людишек и тем паче, какой-то жалкой альвийки. Двуручным мечом атаба, равно как и молотом, не смогла бы орудовать ни одна другая раса. Поднять бы подняли, но махать ими, — нет. Атаб с молотом наступал на двоих обступивших его людей — Афинея и Маира. Взмах и он выбивает меч из рук Афинея. Второй взмах и Афиней едва успевает отскочить, прежде чем нечто напоминающее больше скалу на палке, ударило в землю как кулак самого верховного Бога, Лар Вагота. Толстые, черные дреды, подобно щупальцам осьминога ударились друг о друга, застилая хмурое лицо воина и пряча его суровый взгляд. Отскочивший в сторону Афиней, с ужасом отползал, не сводя с противника глаз и попутно пытаясь на ощупь найти свой меч в траве. Воспользовавшись моментом, Маир тут же атаковал, сделав выпад в торс противника. Атаб в этот момент взметнул с земли молот, подняв в воздух землю и листья, прилипшие ранее к зубчатому бойку. Отбитый древком молота меч, скользнул по руке атаба, лизнув его сталью и отскочив от браслета. Землю окропила золотая кровь, яркая и сверкающая как расплавленное золото в лучах солнца, едва пробивающегося через листву. Атаб сделал выпад молотом как тараном и Маир выставил перед собой щит, в жалкой попытке защититься, но от удара солдата опрокинуло на землю. Делали люди все правильно и умело, в бою против людей или даже альвов их приемы были бы к месту, но не в бою с атабами.

Страшно было подумать, во что бы превратил упавшего, следующий удар. Чудовищный молот с клиновидными зубцами опустился на землю и этот удар почувствовали все те, кто был рядом. Маир спасся, резво перекатившись в сторону, но тут же зацепился кольчугой за коренья. Атаб взмахнул молотом снова, а лежащий солдат с глазами, захлебнувшимися ужасом понял, что это конец. С яростным криком на атаба с молотом кинулся несостоявшийся трубадур Афиней, — ранее потерявший меч. Афиней нашел его и тут же им воспользовался. Вогнав клинок в бок атаба почти что на половину, Афиней в страхе выпустил его из рук и едва сохраняя равновесие, отошел на ватных ногах. Атаб понял, что не согнется с клинком меж ребер и изменил траекторию движения молота, разворачивая корпус. Афиней издал странный звук, — смесь того, что могло получиться от звона кольчуги, хруста ребер и беспомощного звука, похожего на утиное «кря». С грудью превратившейся в кашу плоти и костей, Афиней отлетел в траву и умер прежде чем коснулся земли. Паре, сошедшейся в бою с этим атабом повезло меньше всего, ведь на оставшихся двух пришлось по три бойца. Увы, времени выбрать цели и занять подходящие позиции не было. Бой завязался молниеносно и пришлось сражаться с теми, кто оказался рядом. Текущий расклад еще можно было расценить как удачу. Ведь не прикажи Леон ранее рассредоточится, атаб с молотом и двуручным мечом сейчас бы размели как листья всю группу бойцов, которая бы только путалась у друг друга под ногами. Вооруженный молотом атаб выронил свое оружие, затем ухватился за вогнанный в бок меч и вытащил его из своего тела как из ножен, лишь едва заметно поморщившись. Золотым маслом кровь сочилась по черным шароварам. Этим же мечом атаб заколол запутавшегося в кореньях Маира как беспомощную свинью и в нем же оставил чужой меч, поскольку атабы презирали оружие прочих рас.

В это же самое время с правого фланга Леон, Ивель и Трофим сражались с атабкой, тесня раненную девушку своими ударами. Главарь с огромным двуручным мечом от которого не спас бы ни один щит, отгоняя от себя трио наступавших, попытался дорваться до раненной и помочь, но Розалинда на пару с клинком Трофима настигли ее прежде этого. Розалинда пробила верхнее сердце атабки, а клинок Трофима, сражавшегося рядом, застрял в животе, так и не найдя второе сердце. Однако даже этой раны было достаточно, чтобы воительница ослабла и осев на колени, выронила саблю. Она стряхнула с лица тонкие дреды, поднимая голову без тени страха, глядя смерти в лицо, как было принято у ее племени. Умереть правильно, считалось едва ли не самым важным в жизни каждого атаба. По их поверью, глядя в глаза превзошедшего в битве противника, в момент смерти можно было разглядеть все тайны вселенной и за счет этого существовать после смерти, возродившись в Атар-Табате.

— Тварь, — сквозь зубы бросила лучница и с превеликим удовольствием пустила стрелу в горло атабке.

Она с легкостью могла выстрелить ей прямо в глаз, но не желала дарить милосердную смерть убийце Джека. Тем временем, главарь разведгруппы атабов понял, что их стрелка уже не спасти и перешел в наступление. Людей поджидал внезапный холодный душ из грубой силы. Атаб вспарывал шелковую ткань воздуха, от чего последний возмущенной ревел. Мечник размахивал своим громоздким оружием перед лицом солдат так, словно собирался порубить сам мир на равные куски, дабы поделить его как куски пирога. Готфрид едва ли не растерялся, видя перед собой гиганта с таким огромным мечом. Сказывалось отсутствие опыта сражений с атабами. Даже несмотря на то, что рядом с ним было еще двое людей, Осий и Исаак, подступиться к мечнику они не могли. Длина и широта меча позволяла атабу не подпускать к себе хоть с десяток противников, что и говорить о троих. Ко всему прочему к нему на помощь спешил еще и воин с молотом, пусть раненный, но все еще боеспособный. К счастью для трио солдат, во главе которых стоял Готфрид, Леон и двое его напарников взяли на себя атаба с молотом. Раненный атаб держал перед собой боевой молот как щит, защищая самим молотом лицо, а древком часть груди и пах. Атаб спешно сокращал дистанцию между собой и людьми. Трофим и Леон зашли с разных сторон, чтобы боец с молотом всегда был спиной к одному из рыцарей. Рыцари пытались ужалить его клинками, но крайне неуверенно, осторожно. Атаб совершал круговые взмахи молотом, способные пришибить любого, кто оказался бы рядом. Между ударами он вновь вставал в защитную стойку, выставляя молот перед собой.

Первая стрела впилась в его правую руку, обхватившую древко вверху, вторая в левую. Лучница рассчитывала на то, что атаб выронит молот и откроется, а уж тогда она плюнет ему в лицо парой дерзких стрел. Следующая стрела впилась атабу в колено, затем еще одна и еще, а затем лучницу разрезало на две равные дольки, каждая со своей косичкой и эти дольки рухнули на землю как старая вывеска. Войдя в неистовый раж и увлекаемая водоворотом жажды мести в багровые грозовые пучины, лучница не слышала, как ей что есть мочи орали, предупреждая об опасности. Мечник оттеснил Готфрида и двух солдат в сторону, скашивая кусты и мелкие деревца как мельница смерти, а Леон и еще один солдат уже ввязались в бой с атабом вооруженным молотом. Лишь лучница считала, что все под контролем, что оба атаба заняты битвой и один из них перед ней, а значит она сейчас нашпигует его стрелами как подушечку для иголок. Широкое, огромное по человеческим меркам, лезвие двуручного меча обрушилось на голову девушки как гром среди ясного неба. Под остротой, весом клинка и силой, вложенной в удар, меч не встретил сопротивления в своем чудовищном, полном крови и костей путешествии от макушки меж косичек до самого паха лучницы, остановившись лишь в земле под ее ногами. Две части тела рухнули на землю, а на разделенном надвое лице так и застыло выражение ненависти к атабу, которого лучница нашпиговывала стрелами. Как бы дико это ни было, но единорог Ивель не пришел хозяйке на помощь, ведь ее врагами были Атабы, те кому эти животные подчинялись как сильвийцам. Трофим согнулся пополам и его стошнило. Воин с молотом тут же воспользовался этим моментом и нанес сокрушительный удар по спине бывшего стражника.

— ТРОФИМ БЕРЕГИСЬ! — выкрикнул Леон имя, само собой внезапно всплывшее в памяти.

Отбросив щит и хватаясь за рукоять меча как за канат, брошенный падающему в бездонную пропасть, Леон кинулся на атаба. Рыцарь готов был поклясться, что видел, как грудь Трофима взорвалась, выбрасывая наружу все свое содержимое так же стремительно как старый пропойца прощается с содержимым своего желудка, когда тот уже не может вместить алкоголь. Сейчас все это было неважно: не помня себя от гнева из-за погибших, Леон ударил атаба по ногам со всей силы и того подкосило достаточно, чтобы следующий удар смог впиться в его шею. С того момента как атаб получил ранение от Афинея, он потерял немало крови и движения его уже были непростительно заторможенными для быстротечной сечи. В момент атаки Леона атаб как раз собирался вскинуть молот, погрязший в месиве из вареной кожи, разорванных колец кольчуги и плоти Трофима. Но его планам было не суждено воплотиться в жизнь, — после удара по ногам, атаб оперся на молот, чтобы не рухнуть на землю, согнувшись и едва не встав на колени. Розалинда впилась в шею атаба как дикий зверь, застряв на половине пути. Атаб выронив молот и полностью упав на колени, схватился за шею рукой, зажимая рукой разрез глубиной в половину своей шеи. Сквозь четыре пальца струилось золото, яркое на фоне голого торса бордового цвета с черными полосами боевой раскраски. Покачиваясь, прежде чем упасть, воин атабов последние свои силы вложил в то, чтобы повернуть торс и взглянуть на того, кто забрал его жизнь. Он увидел, как «человек металла» — так атабы называли рыцарей, с криком устремляет свой жалкий меч с каким-то женским украшением в виде цветка, к его голове. Со второго удара Леон снес голову противника и та упала ему под ноги.

В это же время произошло вот что: ошеломленный гибелью Ивель, неуклюжий Осий бросил меч и пустился наутек к своему мерину. Он неловко взобрался на лошадь и уже собирался ее пришпорить. Подобно упавшему небу, железная плита рухнула ему на плечо и глаза толстяка закатились как у испуганной лошади. Что-то хрустнуло, но Осий только это и успел услышать, потому как огромный меч с гнетущим гудением раздробил все его кости и органы, перерубив всадника и лошадь под ним надвое.

— Чтоб его в Затмение затянуло! Как нам уложить это мудло!? — взревел Исаак истеричным, срывающимся голосом, выпучив глаза от увиденного.

Когда мечник развернулся, орошая кровью с меча землю вокруг себя и посмотрел на эквилара взглядом в котором почти что угадывалась жалость, Готфрид понял, что у него трясутся ноги, а все нутро вот-вот сведут судороги. Вот прямо сейчас от страха у него уже прихватило живот. Все его мечты пронеслись разом в голове, отравив мысли горечью от того, что он может быть разлучен с другом смертью. Да что он! Они оба могут погибнуть здесь, на этой опушке! Окрашенный красным клинок атаба сейчас обновил краску, кровь с него брызнула на доспехи и лица солдат, когда он сделал очередной взмах, чтобы перерубить их. Атаб смерил Готфрида и его напарника взглядом, холодным как свет далеких звезд. Мечник знал, что сейчас эти люди погибнут так же, как и альвийка с толстяком и даже панцирь из металла не защитит человека с черным плащом. Единственный уцелевший из троицы, воин атабов провел кончиками четырех пальцев по широкому лезвию меча, а затем проделал то же движение, но у себя на лице. На лице воина остались кровавые полоски, перечеркивающие лицо по диагонали, сродни боевой раскраске на торсе. При этом мечник сохранял непоколебимую безмятежность. Готфрид был уверен, что взорвись сейчас небо или разорвись земля, а может и все разом — атаб и глазом не поведет, не спустит глаз с врага. Еще Готфрид знал, что атабы никогда не бегут с поля боя. Будь он даже один, а против него тысяча, атаб не отступит. Стало по-настоящему страшно за себя и за друга. Вера в собственную неуязвимость похоже пала первой в этой битве. Теперь Готфрид понял, почему люди хулили атабов, говоря о том, как те тупы и что им чужда тактика, боевые построения и прочие премудрости ратного боя. Хуление боевой мощи этой расы ничто иное как попытка отвести внимание от собственной слабости перед ними. Да, любая дисциплинированная армия без труда разгромит разрозненные толпы атабов, но вот в таких стычках преимущество было не на стороне людей.

«Боги праведные, да если бы атабы были умнее, они бы вырезали не только омадов, но и всех нас!» — вдруг понял Готфрид.

— Ко мне! — крикнул Леон, подзывая жестом товарищей и отступая из лагеря в лес.

Пот заливал глаза, а тело дышало жаром, ходить и сражаться в полных доспехах длительное время, было сущей пыткой. Леон так взмок, что уже подумывал о том, что жара прикончит его раньше свирепого мечника. Готфрид не задавал вопросов и жестом позвав за собой Исаака, ринулся к Леону. Атаб счел ниже своего достоинства бежать за людьми. Вместо этого он закинул меч на плечо, тяжелый как взгляд владельца и небрежно придерживая его одной рукой, пошел следом за своими жертвами длинными шагами в угрюмом, разрушительном триумфе — это была его охота. Проходя мимо останков альвийки, атаб презрительно сплюнул, выражая свое презрение самой слабой на его взгляд, расе. Атабы считали людей слабаками, надо ли говорить за кого они держали альвов, проигравших людям? Даже шебов атабы ставили превыше людей, из-за их изворотливости и мастерского обращения с духовыми трубками, с их ядовитыми дротиками, а также за способности дышать под водой.

— Будем драться тут, — переводя дыхание, объяснил белый рыцарь.

— Тут? — переспросил Готфрид, осматриваясь и пытаясь понять, почему Леон выбрал это место.

— Драться?! Да вы звездухи обнюхались что ли?! — взревел Исаак, упоминая не иначе как звездную пыль. — Бежать нам надо, а не драться!

— Один уже добегался, — отрезал Готфрид и напоминание о том, что стало с Осием, сродни размашистой пощечине, приведшей угрюмого солдата в чувства.

— В бой, — напряженным голосом, кратко произнес Леон, потому что для большего времени не было, мечник атабов пришел за ними.

Эквилары и солдат небесного гарнизона рассредоточились. Сейчас все было ясно и без команд. Готфрид, еще раз осмотревшись, раскусил план Леона. Исаак же пока не понимал, ожидая действий рыцарей, что были младше его на четыре года. Атаб остановился, как будто в последний раз с сожалением взглянув на людей, а затем схватился за меч двумя руками и опуская с плеча. Леон тревожно облизал пересохшие губы. Мечник знал как все закончится и главное, что эта битва закончится сейчас.

«Получилось!» — воскликнул про себя белый рыцарь.

Отсчитав пару шагов в сторону, Леон без страха бросился на атаба и Розалинда взметнулась в воздух точно орел, лишь затем, чтобы камнем обрушиться на жертву. Готфрид напал со своей стороны, а Исаак несмотря на дикую тряску во всем теле от страха и очевидно перепачканное исподнее, не собирался оставаться безучастным и также кинулся на верзилу. Атаб свирепо взмахнул мечом и… тот ударился обратной стороной лезвия о дерево. Пагубное замешательство охватило мечника. Леон заманил его с опушки в лес, где деревья стояли так близко друг к другу, что не давали как следует взмахнуть столь массивным мечом. От удара Леона атаб защитился мечом, повернув его кончиком лезвия к земле и развернув клинок так, чтобы широкое лезвие можно было использовать как щит. Атаб начал отступать, защищаясь. Вот только от трех людей одновременно он защититься ну никак не мог. Укол за уколом, порез за порезом — торс атаба солидно оброс ранами прежде чем он выбрался обратно на опушку, проложив за собой золотую тропу влаги. Люди и не думали прекращать натиск, но на опушке атаб вновь мог сражаться в полную силу своим огромным мечом. Неуклюжий взмах меча разорвал воздух, Леон отступил, прикрываясь щитом. Кончик атабского лезвия чиркнул по нему, оставив глубокую борозду. Атаб слабел, прежде он бы нанес удар прежде чем рыцарь успел отступить. Вероятно, об этом и задумался атаб, пропустив страшный удар Готфрида. Корвус буквально вспорол правую руку атаба от запястья до локтя и атаб выронил тяжелый меч.

— На колени, мразь! — выкрикнул Исаак и одним ударом перебил сухожилия на правой лодыжке мечника.

Высокая, монументальная фигура припала на колено, но даже лишившись меча и оказавшись в безвыходной ситуации, мечник не терял своего высокомерного, невозмутимого лица. Разъяренный Леон отбросил щит и снова ухватившись за меч двумя руками, бросился на противника.

— За наших! — выкрикнул он и занес меч затем, чтобы отсечь голову атабу.

Внезапно атаб совершил финт, которого от него никто не ожидал — рывком подался вперед. Врезавшись в Леона торсом и используя весь свой вес, мечник повалил рыцаря на спину, оказавшись на нем сверху. В следующий миг вся сущность Леона от увиденного и пережитого сжалась до естества сравнимого по размерам с крохотной пылинкой, путешествующей в межзвездном пространстве. Атаб запрокинул голову и что было сил вдарил рогом в забрало шлема. В этот же миг, почти в унисон Готфрид и Исаак вонзили свои меча в сердца атаба, каждый в свое. Леон почувствовал удар, от которого по ощущениям все в голове перемешалось, в ушах загудело, а и без того не особо хороший обзор через забрало и вовсе исчез, обратившись жидкой, липкой пеленой тьмы. Иглы пульсирующей боли впились в глаза, и эта боль разлилась по всему черепу, эхом отозвавшись в затылке, пульсируя в такт ударам сердца. Несмотря на два клинка пробившие оба сердца, у атаба хватило сил выдернуть рог и запрокинуть голову для еще одного, последнего удара для обоих. Тут голова атаба дернулась, и он так и замер с запрокинутой головой, а затем замертво повалился на спину.

— Никогда! Никогда, слышите меня!? Никогда не оставляйте раненных у себя за спиной! Усвойте этот урок. — грустно улыбнувшись, произнес старый рыцарь, выронив арбалет и оседая у дерева, чтобы перевести дыхание.

В пылу битвы оставшаяся в живых троица и позабыла о старине Верманде. Тот был ранен в самом начале боя, когда его оттащил за холмик Леон. Затем рыцарь отполз к своей лошади, где занимался своей раной. Остановив кровь и собравшись с силами, он прихватил арбалет убитого Маира и крайне своевременно всадил болт в затылок атаба. Исаак сел, вернее чуть ли не рухнул на землю как подкошенный и хорошенько так выпустил накопившиеся в нем газы. Дрожащими руками солдат вытянул откуда-то мешочек из сыромятной кожи на ремешке и развязав его, взял щепотку серебристого порошка, который тут же начал втирать в десну. Никому не было до этого дела, никто и не думал его отчитывать. Напротив — Готфрид бы сейчас сам не отказался от чего-нибудь напускающего туман в ясность разума. Пусть и не звездной пыли, но от стаканчика какой-нибудь сивухи обжигающей нутро точно расплавленное олово, рыцарь бы точно не отказался. Откинув шлем, Готфрид сорвал с пояса бурдюк с водой и полил себе на голову, мотнув ей как промокший пес, а затем бросился к Леону. Белый рыцарь не двигался, распластавшись звездой напротив поверженного атаба.

— Лев! Прошу скажи, что ты жив! Скажи хоть что-нибудь!? — Готфрид попытался поднять забрало, но у него ничего не вышло, удар рога сильно помял его. Леон молчал, а доспехи не давали возможности послушать бьется ли сердце.

Готфрид приподнял друга и дрожащими, путающимися руками кое-как снял с него шлем. От увиденного у Готфрида закружилась голова и он едва не лишился чувств, на миг отворив дверь своему разума мыслям о том, что его друг погиб. Все лицо Леона было красным от крови, кровь текла из рваной раны на лбу точно водопад. По крайней мере именно так и показалось Готфриду. Два кристально чистых, синих озера возникли на кровавой маске и Леон ответил:

— Я снова вижу.

Готфрид прижал голову друга к груди и на его глазах выступили слезы радости. Придя в себя, он поспешно снял плащ и распорол его кинжалом на длинные полосы. Смочив водой один из обрезков, он вытер им как тряпкой, лицо друга, а оставшимися черными лентами перевязал Леону лоб, отчего тот стал похож на разбойника с большой дороги, зачастую любивших такие повязки, удерживающие длинные волосы, дабы те не мешались в бою. С помощью друга, Леон приподнялся и сел. Беатриче трогательно приложила ручки ко рту, словно сдерживая крик.

— Зря ты так с плащом, он же дорогой зараза… у нас нашлось бы чем перевязать рану.

— Да насрать на него! Если бы потребовалось я бы содрал с себя кожу, чтобы перевязать тебя.

— Жуть какая, — ответил Леон и тепло улыбнулся другу. — Спасибо, дружище. Я сделаю для тебя то же самое без раздумий. — рыцарь говорил медленно, слова сейчас давались ему с трудом.

— Я знаю.

— Господа рыцари, я конечно не поставлен главным в отряде, но все же дам совет — валим отсюда на хрен, пока не наткнулись на парочку-другую этих скотоложцев.

Так грубо атабов называли из-за их рога на лбу, намекая на то, что их предки сношались не иначе как с единорогами или кем похуже, отсюда и рог появился.

— Нужно похоронить погибших, — заявил Леон, вставший на подкашивающиеся ноги при поддержке друга, его пошатывало так, что он пока не мог стоять самостоятельно.

— Согласен с тобой, паренек, — уж позволь говорить с тобой на равных, как рыцарь с рыцарем. Вопрос в том, кто этим займется? Я ранен, ты тоже на ногах вижу устоять не можешь, Исаак судя по его довольной роже уже любится со звездной нимфой, не иначе. Остается твой друг и шесть трупов.

— Прошу меня извинить, у меня голова идет кругом после того удара, я с трудом сейчас понимаю, что к чему. Что вы предлагаете… кай Верманд ваше имя, верно?

Леон взглянул на Исаака, — тот где-то потерял свою каменную маску угрюмости, сменив ее маской, выражающей неземное блаженство.

— Он самый. Я предлагаю сматывать удочки пока можем, а сюда пошлем отряд побольше, уж они заберут тела и похоронят в земле, которой служили павшие, а не в этом вороньем гнезде. — в голосе старого рыцаря явно чувствовалось пренебрежение к Лиранскому княжеству, которое пренебрежительно называли вороньим, из-за их герба и равеншрайков.

Леон попытался обдумать столь простое предложение, но ничего кроме головокружения это не вызвало. Перед ним стояло два Верманда, два Готфрида и два Исаака. Куда хуже то, что двоились и тела павших в бою, что увеличивало масштаб бойни. Даже голос старого рыцаря и тот двоился, смешивался и спутывался, отчего Леон слышал слова, но не понимал их сути. Выбора не было, Леон принял единственное правильное на его взгляд, решение.

— Передаю командование Готфриду, я не в состоянии сейчас трезво мыслить, — ответил Леон часто моргая, в надежде прогнать темные пятна и лишних, иллюзорных воинов, расплывающихся перед глазами.

— Уходим, сейчас же! — скомандовал Готфрид своему малочисленному отряду.

Исаак посмотрел на него безумными глазами и с улыбкой до ушей.

— Исаак, мы возвращаемся в гарнизон, ехать можешь или тут остаешься?

— Могу-у-у, — медленно протянул солдат и молча направился к своей лошади.

— Что с единорогом делать будем? — спросил Верманд, взглядом указав на животное, привязанное к сосне.

— Отпустим конечно же, — ответил Готфрид.

— Жаль ее, хорошая кобылка была, загрызут волки как пить дать, — с досадой ответил старик и закашлялся, прихватив перевязанную рану рукой.

Доподлинно известно, что единожды выбрав себе наездника, единорог оставался верен ему одному до конца своей жизни. Если наездник погибал, то единорог отправлялся в скитание и после этого ни альв, ни атаб уже не могли укротить это животное. Готфрид приблизился к единорогу, чтобы отвязать, но то встрепенулось и начал метаться — типичная реакция на представителя расы отличной от альва или атаба. Юноша понял, что отвязать не выйдет и тогда обнажил меч и просто рубанул чомбур. Верманд напрягся, поглаживая арбалет — от единорога потерявшегося хозяйку можно было ожидать чего угодно. Освободившись, животное зашло на опушку, красно-золотую от крови и пошло к останкам Ивель. Единорог лег на землю вокруг частей альвийки и уронил голову.

— Гляньте, да она же плачет, — изумленно прошептал старый рыцарь.

Леон и Готфрид взглянули на единорога и ахнули — из глаз животного струились слезы.

— Я не могу на это смотреть, — отвернувшись, сказал Готфрид. — Идем, лев.

— Подожди, я сейчас.

Превозмогая головокружение, хватаясь за ближайшие стволы деревьев при ходьбе, Леон начал собирать мечи павших воинов. Готфрид понял, что хочет друг и тут же помог ему. Увы, лук или шпагу Ивель взять не удалось, единорог охранял останки альвийки. Леон воткнул все мечи в землю в одном месте, а на центральный водрузил свой шлем с пробитым и погнутым забралом.

— Хоть что-то для них сделать, пока тела не заберут, — произнес белый рыцарь.

Рыцари собрали лошадей павших товарищей и привязав друг к другу, отправились обратно в гарнизон. Исаак покачивался в седле как пьяный, смотря по сторонам, но не видя. На его лице плясали солнечный свет и улыбка, хотя кругом были трупы — то еще зрелище. Готфрид переживал за то, сможет ли ехать верхом Леон, но на деле оказалось, что из всех троих с превеликим трудом поездка давалась Верманду. Езда верхом отдавалось болью в груди, превращая езду верхом в пытку, но старый рыцарь хотел как можно скорее покинуть лес и его можно было понять. Даже один атаб сейчас был в состоянии убить остатки отряда Леона.

— Как сквозь землю атабы провалились, значит? — заметил Верманд, не растративший силы для ехидства.

— Ушли, — подтвердил Леон. — Этот малочисленный отряд, что напал на нас, если не единственный, то один из последних что здесь остался, я в этом уверен. — не дожидаясь вопросов, рыцарь продолжил. — Атабы устраивают засады только когда их мало, очень мало и как правило, чтобы задержать врага. Во всех остальных случаях они не скрывают своего присутствия ни от кого.

— Либо они поменяли тактику, что им не характерно, либо они внезапно решили поумнеть, либо за ними кто-то стоит, либо я ничего не понимаю и люблю повторять слово «либо». - попытался пошутить Готфрид с трудом выносящий тягостную атмосферу, повисшую над выжившими. — Однако, брошенные бивуаки говорят сами за себя. — закончил рыцарь.

— Может их оставили нам как приманку? — предположил Верманд.

— А в чем смысл? Кого приманивать и зачем? — удивился Готфрид.

— Ваша правда, кай Готфрид. Старею я, пожалуй, вот и несу околесицу. Пришло время уступить дорогу вам, молодым. Вы можете считать меня старым, занудствующим дураком, но я все же скажу — не притрагивайтесь к этой дряни, а то и до моего возраста не протяните. — старый рыцарь кивнул в сторону отрешенного Исаака. — Будет теперь в форте Жасмин заливать о том, как сразил атаба, может даже выпросит ночь забесплатно.

— Кто такая Жасмин? — поинтересовался Готфрид.

— Самый богатый человек в южном гарнизоне, — с горькой ухмылкой ответил старый рыцарь и чуть выждав, добавил. — Девка это лагерная, развлекает солдат за звонкую монету. Уроженка Дашара вроде как.

— Позвольте сказать вам кое-что, друзья, — обратил на себя внимание Леон. — Я не отблагодарил вас сразу, ибо с трудом понимал где я и что происходит, простите меня за это. Я бесконечно признателен за то, что вы спасли мою жизнь и особенно вам кай Верманд. Не подоспей вы вовремя… хотя, не будем об этом. — спасибо вам. — Леон склонил перевязанную черным голову в знак признательности.

— Вам спасибо, кай Леон, надеюсь вы сами то не позабыли как оттащили меня за укрытие, как только началась вся эта кутерьма?

«Я и правда позабыл! Для меня это было чем-то само собой разумеющимся, а не подвигом». - подумал Леон.

— Мы все хорошо себя показали, жаль, что недостаточно хорошо, чтобы нас сейчас было больше, — с досадой произнес Готфрид.

— Да, — внезапно для всех ответил Исаак, а потом закрыл лицо руками и самым натуральным образом разрыдался.

Оставшийся путь отряд провел в угрюмом молчании до самого форта. За время пути действие наркотика выветрилось окончательно и Исаак стал еще угрюмее, чем прежде, хотя раньше казалось, что это просто невозможно. Едва рыцари въехали в форт, по их понурым лицам сразу все стало ясно, а уж лошади без наездников лишь подчеркивали догадки. Радость на лицах солдат растворилась как аромат уходящего лета с наступлением осени. Все занятия и праздные разговорчики притихли, внимание алчущих было приковано толстой цепью к вернувшимся и ничто не могло разбить эту цепь.

— Где Ивель? Где Трофим? Что с Осием? Маир погиб? — вопросы сыпались на уцелевших со всех сторон как копья на опасного зверя, загнанного в тупик.

— Пали в битве, — ответил Леон, потому, что кто-то должен был.

Все и так уже знали, где «остальные», но ждали словесного подтверждения как последнего гвоздя в крышку гроба этой горькой истины.

— А вы как уцелели!? Вы самые младшие в отряде, молоко еще на губах не обсохло! — разозлился один из солдат, позабыв, что перед ним рыцари, а, следовательно, и вести себя нужно подобающе.

— Ивель даже бойцом не была, она же разведчица! Что вы за рыцари такие, что не смогли защитить девушку! — поддержал другой.

— Попридержите коней, хлопцы, чай не с врагами говорите, — вмешался Верманд. — Рыцари юны, вот только с мечом обращаются лучше любого из вас и уж в беде не бросают, клянусь честью. Если бы не они, меня бы тут сейчас не было. Мы все выложились насколько смогли, ищите виноватых? Они уже мертвы. Хотите выпустить пар, ну так займитесь делом — привезите тела павших для погребения, пока их звери не погрызли, ясно?

— Да ясно-то ясно, вот только до их приезда парни были живы, а теперь нет, — ответил один из солдат.

— В битвах люди умирают, сынок, не знал? Тут за частоколом суровый мир, слыхивал про такой? Советую как-нибудь взглянуть.

— Кай Верманд нуждается в лечении, пошлите за знахарем, немедленно, — спешиваясь сказал Леон, чтобы прекратить перепалку, в которую начал влезать и старый рыцарь.

— Тебе бы и самому показаться, — подсказал Готфрид.

— Если знахарь один, то только после Верманда.

— Сколько их было? На вас ведь Атабы напали, верно? — поинтересовался один из солдат.

— Трое, — ответил Готфрид.

— Трое скотоложцев поубивали шестерых и двоих ранили? Вы что там пьяны были или все дружно решили поссать пойти? — возмутился солдат.

— Умный самый? Сыскался пустомеля, ты сам-то поди атабов только вагусов и видал, да? Племенные вообще озверевшие, ты не знаешь, как эти сучьи выродки дерутся!

Бранящиеся и негодующие сменили цель, переключившись друг на друга: одни считали, что такое количество потерь в битве против троих недопустимо, другие утверждали, что выжившим еще повезло, что они отбились. Исаак прошел вглубь лагеря, уселся у костра и молча смотрел в пламя. По вечерам, в конце своей дневной смены Афиней любил сменить меч на лютню и пел у костра. Солдаты с удовольствием слушали его, а кто и подпевал. Однако в этот вечер сидящих у костра ожидал угрюмый треск дров и только. Эквилары, молодые и старый, пользуясь привилегией раненных и вымотанных битвой, поднялись на небесный ярус в грузовом подъемнике. Роже встретил их с деланно безразличным лицом, когда Леон сообщил ему дурные вести.

— Я дал вам восемь моих людей, среди которых была моя лучшая разведчица, а вы возвращаете мне старика и помешенного на звездной пыли кулему? К тому же, вы ничего не узнали, только чуть не погибли сами. — Роже покачал головой, не скрывая полного разочарования и раздражения.

— Значит вы признаете, что дали нам не самых лучших своих людей? — тут же парировал Готфрид.

— Ивельетта была лучшей разведчицей, это правда, остальные оболтусы! — капитан гарнизона недовольно отмахнулся.

— Быть может будь у нас шесть умелых мечников, все сложилось иначе! Верманда я не считаю, раз уж этот рыцарь дожил до седины, значит что-то, да и может. — продолжал Готфрид.

— Не стоит спорить, Готфрид, я согласен, что это целиком моя вина. Я попросил отряд и сам выбрал количество людей, вся эта вылазка моя инициатива. — признался Леон.

«Боги, ну нельзя же быть настолько честным во всем! Так тебе сядут на шею и сделают козлом отпущения!» — запротестовал Готфрид, но лишь в мыслях.

— Вот как, — Роже задумчиво потрепал бороду. — Я хочу, чтобы завтра же утром вы покинули мой гарнизон и больше сюда не заявлялись. От вас одни беды, то, что нужно Гидеону вы уже узнали. — капитан развернулся и ушел, предоставив юных рыцарей самим себе.

Готфрид не мог смотреть на то как терзает себя виной Леон.

— Слушай, хватит себя изводить? Да, ты организовал эту вылазку, но Роже подсунул нам не опытных воинов, ты же понимаешь это, верно?

— Опытные, не опытные, эти люди погибли, — из-за меня.

— Ты слышал старика, он ведь дело говорит, когда разговор ведется на мечах, — люди гибнут, никуда от этого не деться. Вспомни осаду Дырявого Кита, ее возглавлял Гуго и его рыцари, ты там был и все сам видел. Гуго блестящий мечник и тактик, но даже тогда погибло не мало людей под его началом. Будь Джек трижды хорош как Гуго его опыт и умения не защитили бы от стрелы как защитил бы хороший доспех, которого у него не было. Это твой первый опыт командования, он горький как скисшее вино, но эту чашу нужно выпить до дна, чтобы начать привыкать к ее вкусу.

В голове Леона эхом прозвучали далекие слова Гуго Войда: «Доспехи рыцаря — это грань между жизнью и смертью и чем прочнее эта грань, тем дольше вы проживете. Заботьтесь о своих доспехах и не пренебрегайте ими. Сотни воинов опытнее любого из нас с вами, лежат в земле просто потому, что в роковой час между их жизнью и смертью не было прочной грани».

— Ты бы справился лучше меня.

— Да ни хрена бы я не справился! Я такой умный, когда спокоен, а в бою мои мысли путаются, я не могу сохранять самообладание как ты и не знаю, как тебе это удается. Надеюсь, со временем пойму или перейму это у тебя, лев.

— Спасибо, спасибо за поддержку, мой друг! — Леон крепко обнял Готфрида, тронутый его словами.

После Леон посетил знахаря. Тот уже осмотрел Верманда и сделал старому рыцарю путевую перевязку. Знахарем оказался старец, который внешне запросто мог составить конкуренцию Витторио. В отличии от странного старика с медвежьего хутора, у этого была длинная, седая борода. Старик промыл рану Леона, зашил ее и наложил припарку. На лбу юноши вскочила нехилая такая шишка и теперь красовался пусть и небольшой, но шов. Знахарь приложил ко шву особые травы, чтобы рана быстрее заживала, да и шишка прошла. Теперь у Леона снова была перемотана голова и опять же нарезками плаща Готфрида. Его друг так переволновался, что накромсал кусков больше чем требовалось. Чтобы те не пропали зря, Леон попросил перевязать ему голову именно ими. Почти всю мощь первого удара мечника атабов приняло на себя забрало, Леону лишь рассекло кожу на лбу и приложило как неплохим ударом кулака. Второй удар определенно должен был быть для него фатальным.

— Жаль Ивель, очень жаль, — с сочувствием произнес знахарь, занимаясь раной Леона. — Такая умница была, уходя на охоту приносила мне травы, что я просил. Другие, то забывали, то ленились или же не разбирались в них.

— Вы знаете, сколько ей было лет?

— А как же, знаю, сорок-один. По альвийским меркам считай, что девица. Помнится, как она часто говаривала, что любит луки не потому, что мол у альвов зрение отличное и метко стреляют, а потому, что ей нравится быть далеко от врага, а значит и от собственной могилы… Вот горе то! Как же так вышло? Как же так? — говорил старец готовый вот-вот расплакаться.

«Сорок-один, а выглядела как моя ровесница» — задумался Леон, перебирая в памяти всех альвов с которыми ему доводилось общаться.

— Помнится как-то раз попросил ее набрать мне мяты, а она и говорит: «Сейчас ужин себе подстрелю и наберу, дедуль». Ну как же так с ней вышло то? — старик утер рукавом выступившие слезы.

Поблагодарив знахаря, Леон сел на табурет подле жаровни с давно остывшими с ночи углями и смотрел перед собой невидящим взглядом, думая обо всем произошедшем. Не так ему все виделось, это уж точно. События на медвежьем хуторе раззадорили авантюристический запал, казалось, что все сейчас пойдет в таком ключе, приключение за приключением, победа за победой. Разумеется, Леон понимал, что навряд ли все будет складываться как в романе, когда герои выходят победителями из любой передряги. Однако он даже не предполагал, что в действительности так больно и тяжело сносить груз ответственности за тех, кого вверили тебе в подчинение. Как Гуго справлялся, когда люди гибли под его командованием? В начале пути Леон едва ли мог запомнить, как зовут каждого из его отряда, теперь же он знал их имена так хорошо, как если бы вырос вместе с ними.

Следующую половину дня Леон проспал и проснулся лишь к вечеру. Пора было бы и поесть, но Леон не чувствовал голода, снедаемый все теми же угрюмыми мыслями. Он стоял, облокотившись на перила и смотрел сквозь ветви на внутренний двор форта и за людьми там. Тут к нему шурша цветастыми, скребущими пол юбками подошла черноволосая девица. Одного взгляда на нее было достаточно, дабы понять, что она уроженка Дашара: густые блестящие волосы черного цвета, округлое лицо, характерный для этого народа «узкий» разрез глаз. Хоть девушка и была из Дашара, она была не из харенамцев. Человек как человек, просто другой народности, отличной от тех, что живут за пределами Дашара. В волосах у нее был белый цветок жасмина. Акцент лишь подтвердил и без того очевидное.

— Какой вы славный белокурый юноша, желаете познакомиться с Жасмин? Тридцать астэров помогут нам найти общий язык.

«Так и вижу, что ответил бы Готфрид — вот это да, цветы со мной еще знакомств не заводили, скажите, а вы давно служите этому цветку и говорите от его имени?» — подумал Леон и легкая улыбка проклюнулась на его лице.

Несмотря на то, что Леон пребывал в крайне расстроенных чувствах, он подарил девушке улыбку и как того требовало воспитание, галантно ответил ей, не без налета характерной ему романтики.

— У вас красивое имя сударыня, на языке цветов белый жасмин означает — дружелюбие. Несомненно, вы столь пригожи ликом и станом, что мне невольно начинается казаться — уж не похищенная ли вы принцесса Дашара, против собственной воли удерживаемая в этом форте разбойниками, выдающими себя за пограничных стражей?

— Ах, все бы в этом шалаше умели делать такие изящные комплименты, как вы, юноша, — девушка улыбнулась в ответ, быть может даже искренне и прислонилась спиной к перилам, глядя на собеседника.

— Все цветы без сомненья прекрасны, но у каждого из нас свой вкус. Мой вкус таков, что в своем саду я предпочитаю видеть лишь розы.

— Вы знаете язык цветов? Впервые вижу северянина, интересующегося этим.

— Извольте, но я не северянин, Астэриос средиземное королевство.

— Для нас Дашарцев все север, что за пределами северной границы Кахада. Скажите, я угадала, — вы интересуетесь цветами и притом вы рыцарь?

— Вы верно заметили, госпожа, я рыцарь, а посему получил разностороннее воспитание и много чем интересуюсь, в том числе и природой.

— Может вы знаете и легенду о жасмине? — девушка кокетливо хихикнула. — Не обо мне конечно же, о цветке.

— Увы, незнаком, расскажите?

— Расскажу и такому галантному кавалеру, за бесплатно. Существует очень красивая легенда, согласно которой когда-то все цветы были белыми. Однажды появился художник с набором ярких красок и предложил окрасить их в разные цвета, какие они сами для себя выберут. Жасмин был ближе всех к художнику. Он хотел быть золотистого цвета, цвета его любимого солнца. Но художнику не понравилось, что жасмин вызвался прежде розы, королевы цветов, и в наказание он оставил его ждать до самого конца, взявшись за раскрашивание остальных цветов. В результате облюбованная жасмином желто-золотая краска почти вся досталась одуванчикам. Жасмин не стал снова просить художника раскрасить его в желтый цвет, а в ответ на требование вежливо поклониться, прежде чем просить, ответил следующее: «Я предпочитаю сломаться, но не согнуться». Так он и остался белым хрупким жасмином.

— Великолепная история, — Леон задумался и продолжил. — Прошу меня простить, мне нездоровится.

— Если передумаете, вы знаете где менять искать, я могу неплохо согреть вашу постель, — хлопая глазками, ответила девушка, не желая так просто отступать.

— Согреть постель может каждая, а вот сердце, — одна единственная. Доброй вами ночи, Жасмин. — добродушно отозвался Леон.

По пути к хижине он переживал, думая о том не обидел ли он девушку своими словами, не звучали ли они хамовато? Из деревянного домика доносился смех, а сквозь узкие щели струился мягкий свет и манящее тепло.

«Кто же нашел повод для радости в столь горестных вечер?» — подумал Леон, заходя внутрь.

Там он застал Готфрида и солдата форта. Они состязались в армрестлинге и не давали унынию составить им компанию, прогоняя его шутками.

— Ну ты и силен, чахотка, вот так сюрприз! С виду и не скажешь, а на деле бык просто! — хлопнув себя по коленкам сказал крупный юноша, только что проиграв Готфриду.

Беатриче победоносно кружила своего хозяина.

— Если бы я сразу выпячивал всю свою силу, враги бы бежали, лишь завидев меня и я остался без сражения!

У здоровяка через левое плечо был перекинут черный плащ Готфрида.

— По крайней мере в кости тебе еще стоит поучиться играть, — солдат похлопал черный плащ у себя на плече.

— Ты что проиграл свой плащ в кости? — поразился Леон, прекрасно знавший, как в некоторых рыцарских орденах за потерю плаща назначались страшные наказания, вплоть до исключения из ордена.

— Не плащ, а то, что от него осталось! Домой вернемся, новый себе закажу. Как себя чувствуешь, друг мой?

— Голова слегка кружится и в сон клонит, хотя и так без малого проспал почти весь день.

— Ты там снаружи с Жасмин беседовал? — хитро спросил Готфрид.

— Интересная девушка, рассказала мне легенду о цветке, что носит в волосах.

Солдат с остатками плаща Готфрида на плече рассмеялся и снова хлопнув себя по коленям, высказался.

— Она эту байку всем в постели рассказывает, у нее их в запасе как астэров в королевской сокровищнице!

— Балда ты Габран, испортил моему другу всю романтику! Думать же башкой надо, прежде чем говорить, а хотя, чего уж там, на твоей башке только дрова колоть или даже ей! — отчитал Готфрид своего соперника по игре.

— Приму за комплимент, голова у меня крепкая, аж стрелы отскакивают!

— Павших солдат забрали? — поинтересовался Леон и веселье сразу прекратилось. Мужчины враз стали хмурыми и задумчивыми.

— Забрали, не без хлопот вышло… но забрали. Мне пришлось отправиться с новым отрядом, показать это место, будь оно проклято. Руки так и чесались пришибить пару атабов!

— Хлопот? Снова атабы?

— Единорог так и лежал подле Ивельетты и никого не подпускал…

Леон затаил дыхание, предчувствуя дурное.

— Увы, его пришлось убить, из уважения к Ивель его тоже привезли в лагерь. Солдат уже отправили в последний путь на погребальных кострах, пока ты спал. Ивель похоронили по традициям сильвийцев, — в земле подле дерева. Рядом с ней покоится и ее единорог.

— У меня нет слов, чтобы выразить как это ужасно, — вымолвил Леон, отягощенный тем, что только что узнал.

— Иди спать, Леон, завтра на рассвете мы уезжаем.

Леон последовал совету друга, а на рассвете, покинув форт, рыцарь собрал букет полевых цветов и принес на могилу Ивель. Лук альвийки оставили подле вырезанной из дерева глории. Так на языке альвов называли бабочку и этим же словом сильвийцы обозначали свое внутреннее «я», говоря словами людей — душу. Сильвийцы верили, что при смерти их сущность в виде глории покидает тело и отправляется в вечно цветущий сад. «Ушел или ушла в сад» — так говорили альвы об умерших. Как ни странно, но среди людей существовало поверье, что если рядом с домом роженицы замечали бабочку, то считалось, что в ребенке перерождается душа сильвийца. На сильвийских захоронениях и не только там, располагалось множество символов так или иначе изображающих бабочек. На могилу погибшего сильвийца принято ставить вырезанную из подручных материалов бабочку. Самих же альвов хоронили в древесной листве и обязательно в сени дерева. Альвы ни в коем случае не использовали погребальные костры. Среди них это считалось диким варварством и надругательством над телом. Ивель для Леона и Готфрида была никем, они знали ее несколько часов, но Леон не мог отделаться от мысли, что если бы не его затея, то девушка была бы жива, как и шесть других стражей гарнизона. Почтив память павших солдат, друзья отправились в путь. Надо отдать должное знахарю, от его припарок шишка заметно уменьшилась, а длительный сон унес с собой и боль с головокружением.

— Что-то ты совсем плох, лев. Тебе нужно развеяться, остались силы на охоту и баньку?

— Если бы я не знал тебя с детства, то счел бы крайне черствым человеком, ведь думать о таких вещах, после вчерашнего… И все же, я считаю, что ты прав, мне нужно перестать думать об этом. Во тьму Затмения все сомнения и колебания, — жизнь продолжается. Как говорил вождь сильвийцев Гилай: «Отсутствие ответа — тоже ответ». Я считаю, что опыт есть опыт, не важно приносит он счастье или боль. Я буду драться за каждого из вверенных мне людей еще яростнее и защищу их во что бы то ни стало. Память о павших всегда будет со мной, я не забуду их имен и лиц никогда.

— Вот это мой друг! Мой неунывающий друг-романтик, теперь уже рыцарь-романтик! А представляешь, спустя годы, когда ты прославишься за тобой закрепится прозвище, что-нибудь в духе, — рыцарь грез. Что думаешь?

Леона пронзила молния удивления, на мгновенье вернув воспоминания далекого детства и его любимой сказке, о Фиале Грез.

— Весьма недурно, пожалуй, мне даже нравится.

— Не будем терять времени! Хватит там Зотику в окружении бабенок прозябать, поспешим ему на помощь!

— Барышни, Готфрид, барышни! — укоризненно поправил Леон друга и вздохнув, пришпорил коня, чтобы нагнать друга. Видят Боги, если бы не оптимизм Готфрида, Леон бы совсем раскис и продолжал терзать себя виной.

Глава IV РАСХИТИТЕЛЬНИЦА ГРОБНИЦ

Без каких-либо приключений, друзья добрались до Луковок. Уютные деревянные хаты сопели тонкими струйками дыма, орала ребятня, где-то недовольно хрюкали свиньи — жизнь в деревне кипела на жарком, летнем огне полуденного солнца. Поле подле деревни вспахивал мощный завр, прозванный среди крестьян рогатик или трешка, из-за такой яркой черты как три крупных рога на морде. Трешка имел один рог сразу над ноздрями и два метровых рога над каждым глазом, которые он использовал для защиты от хищников. В задней части черепа животного располагался относительно короткий костяной воротник. Завр имел схожее с носорогом тело и толстые конечности. От внимания Готфрида не укрылось то, что статуя исчезла, как и роскошная ткань при некоторых хатах. Зотик обрадовался рыцарям так, словно они и вовсе не заезжали к нему на днях и сообщил, что к охоте готов. Готфрид не переставал удивляться, откуда в этом человеке столько энергии, оптимизма и сил хохотать? Весь день эквилары провели в деревне, набираясь сил к предзакатной охоте и проветривая одежду, чтобы избавиться в меру возможностей от лишних запахов. Доспехи естественно оставили дома у Зотика, то-то радости было Петру — малец с ума от радости сходил, хотя даже до конца не понимал, что перед ним.

— В сынишке моем, дух рыцаря, не иначе! — зарделся от гордости Зотик.

Рыцари сменили латы на куда более практичную для их целей вареную кожу и когда тени удлинились, выдвинулись на охоту под особенное громкие, вечерние концерты сверчков. План Зотика был прост и хорош одновременно — караулить зверя у кормового поля. По пути друзья болтали с другом, Зотик все интересовался как там дела на границе и отчего Леон ходит с черной повязкой на голове, точно разбойник какой. Беатриче спала или делала вид, что спит растянувшись на плече Готфрида.

— Надеюсь в этот раз обойдется без призраков, редких тварей с болот и странных стариков, — заметил Готфрид, а про себя добавил «и атабов».

— Эт верняк, я до сих пор в себя прийти не могу! — согласился Зотик. — Впечатлений столько, что внукам рассказывать буду на ночь, вместо сказок.

Засеянное овсом поле не было убрано с прошлого года и стало отличной кормушкой для многих зверей. Зотик даже полагал, что бескормица родных места могла привлечь крупного кабана к этому полю. К тому же, оно располагалось к западу от деревни, как раз там откуда по ночам был слышен странный стук. Друзья шли через лес без факелов, уповая лишь на свет звезд и луны, ну и само собой отличное знание местности Зотиком — в конце концов он живет тут всю жизнь и знает каждый куст. Лошадей оставили чуть загодя, не доезжая до места охоты. У края поля Зотик указал на изрытую дерновину, свежесть покопки указывала на то, что сегодня звери еще не заглядывали на поле. Оно и понятно, такие животные как кабаны днюют, спасаясь от летней жары в грязевых ямах. Тут же был пожеванный овес и тропы, вытоптанные кабанами.

— Опасная свинья, однако. Перевернул лошадь с одним из деревенских и перебил ему позвоночник. — напомнил Зотик, указывая на следы.

— Предоставляю право первого копья нашему отважному льву, — предложил Готфрид и никто не возражал.

Приближение зверя или зверей к полю, друзья услышали задолго до их непосредственного появления там. Леон осторожно отступил, возвращаясь к лошадям и лишь взобравшись на Грозу, пришпорил ее и выехал на поле. Кабан не заставил себя ждать и обнаружился весьма скоро, массивную тушу не могли укрыть колосья овса. Похоже зверь был кем-то потрепан и прихрамывал, несмотря на это он и не думал убегать. Его шерсть блестела в свете звезд как посеребренная. Леон выждал момент и слегка приподнявшись в стременах, метнул копье, поразив им зверя. И похоже, тот сразу упал замертво, что в общем всех порядком удивило. Все вышло куда проще и быстрее, нежели предполагал Леон, рисуя в воображении чудовищных размеров кабана, которого остановил бы по меньшей мере с десяток копий. Несмотря на очевидное сгущение красок в истории об этом звере, кабан и правда попался незаурядный. Куда больше сородичей (хотя в Линденбурге необычайно крупные животные были скорее зрелищем заурядным) и что немаловажно — кем-то ранее одомашненный. Это было очевидно при одном лишь взгляде на обрывки обвязок из ремней, оставшихся на его теле.

— Метко и милосердно, как обычно, — похвалил друга Зотик, подъезжая к месту завершения охоты на своей лошади. Рыжего здоровяка похоже ничуть не заботила столь легкая смерть животного. Зотик мыслил просто и прагматично — нет проблемы и хорошо.

— Ну вот и славно, отличное завершение дня, господа! — обрадовался, потирая руки Готфрид и вдохнул ночной воздух полной грудью.

— Посмотрите-ка сюда, — Леон указал на остатки обвязки.

— Вот те на! Кабан… ручной что ли? Это вообще возможно?

— Возможно, ежели сызмала приручать, детенышем или раненного спасти от гибели. Токмо не возьму в толк, в чем прок сей затеи? — почесав затылок, высказался Зотик.

— Насколько я знаю, атабы умеют приручать практически всех животных. Может это их кабан? Сбежал из Табата? — предположил Готфрид. — Сильвийцы конечно тоже могут приручать животных, но кабан то им зачем сдался?

— Да пес его знает, поди ж теперь их разбери! — отозвался Зотик.

Уже запалив факела и тщательнее осмотрев тело зверя, стало понятно почему бой закончился, так и не успев толком начаться. Кабан был ранен и не раз, причем раны были серьезными. Не понятно, как он вообще протянул с ними все это время, учитывая, что в одной из ран даже осталось оружие — атабский меч. Очевидно животное сражалось с атабами, победило оно их или нет, неизвестно, но сбежать точно сбежало. Озлобленное от ран и застрявшего подобно занозе в теле, клинке, оно кидалось на людей, слабея день за днем. Не копье Леона, так время прикончило бы зверя в ближайшие дни. Выходило, что Леон не просто быстро убил животное, но и спас его от мучений.

— Похоже, что наш друг Готфрид прав, — рассудил Леон, оценивая баланс атабского меча в руках, одноручного само собой, который ему пришлось держать двумя руками из-за тяжести.

— Так или иначе, убили его мы, а, значится, и добыча наша, — заметил Зотик.

Недалеко уйдя от поля, подле озера с альвийским названием Лорель, друзья разбили лагерь и развели костер. Тушу кабана оставили для деревни, слишком большой она была для них троих. На сегодняшний ужин эквилары довольствовались парой кроликов, которых подстрелили, освежевали и выпотрошили загодя, еще будучи в деревне. Охотники весело беседовали и шутили, как в старые добрые времена, когда они ночами сидели так же как сейчас подле костра. Леон поражался тому, что темы для разговора у них как не иссякали в детстве, так не иссякают и сейчас. Уже после полуночи, по наставлению Зотика, юноши приубавили голоса и больше прислушивались.

— Любопытно узнать, что это за звуки, о которых говорил Зотик. Пока я ничего не слышу, кроме далекого грома — протягивая руки к пламени костра, заметил Готфрид. Беатриче повторила его жест, стоя в упор к пламени, в ее бирюзовых бусинках сверкало пламя.

— Обожди ты, рано еще! Стук энтот за полночь слышится. — объяснил Зотик, прожевывая кусок мяса и заедая его пучком зелени. — Мне сосед говаривал, что эт леший по ночам гробы колотит…

— Гробы? Зачем ему столько? Хочет у гробовщика работу отбить?

— Мол для деток наших готовит и для нас самих, за то, что природу егойную обижаем — деревья рубим, траву топчем, на зверей охотимся без спросу…

— А сам он деревья не рубит что ли или гробы из глины лепит, постукивая в барабан? Пусть и себе заодно гроб сделает, да сам в него и ляжет!

— Об этом я как-то и не догадался подумать, — с досадой произнес Зотик, почесав затылок.

— Брешет твой сосед все! Леший, гробы, шабаши, — это все осталось в детстве, Зотик. Помню я твоего соседа, было дело он рассказывал нам о том, что у него в погребе девочка-призрак ночами плачет. Перепугал пол деревни россказнями своими, а отец его думал, что уже добро все в погребе пропало, лезть то туда никто за ним не хотел, чуть с хаты семья не съехала. Оказалось, мышь там придавило горшком, так та пару дней пищала, пока подыхала, только слышно ее было лишь ночью. Поражаюсь, как ты до сих пор в это все веришь? Вон медвежий хутор вспомни — много там призраков сыскалось? — ответом рыцарю было молчание. — То-то же! Всему есть разумное объяснение. Если тут кто-то и стучит, то мы ему самому по голове настучим. Дятел может какой оголтелый завелся тут и все.

Леон стоял у озера, облокотившись на дерево и мечтательно смотрел на тихую, водную гладь в свете луны и звезд. Вокруг озера не было деревьев-великанов, чтобы заслонить ветвями воду, и оно отражало небо. Холодные глаза звезд смотрели на рыцаря из зеркальной, практически неподвижной поверхности озера. Лорель навевала ему воспоминания, и рыцарь поспешил поделиться ностальгией с друзьями.

— А помните, кто-то пустил слух о поверье, мол Лорель это имя морской феи, любящей всяческие украшения и ежели ценность какую в озеро бросить, предварительно сжав ее в кулак и трижды произнеся свое имя, то озеро даровало удачу, а в редких случаях, могло даже показать будущее?

Зотик и Готфрид точно поменялись местами — Готфрид расхохотался, а Зотик угрюмо задумался.

— Тот еще случай был! Сколько туда ба… барышни накидали всяких украшений, мечтая удачно выйти замуж, а на деле оказалось, что все выдумал какой-то местный ныряльщик. Плавал потом, да собирал добро. Интересно даже, что с ним стало, где живет, чем занимается, небось сколотил себе целое состояние на таких поборах! Эх, так приятно вспоминать те былые, веселые дни.

— Утонул он, — мрачно ответил Зотик. — Мой сосед говорит, что благодаря этой легенде озеро ожило, а может в нем и правда жил некий дух и вовсе то был не вымысел. Уж Лорель или какой другой дух — не знаю. В общем как историю не поверни, конец всяко единый — решило озеро наказать вора за то, что брал причитающееся ему или… ей.

— Сосед говорит, ха! — Готфрид отмахнулся. — Не удивлюсь если твой сосед, скажет, что у него в печи огонь драконы разжигают, а лошадь байки травит в стойле. Ладно, посплю немного, разбудите, как леший с гробами придет… если придет. — скучающим голосом произнес Готфрид и завернулся в походный плащ, выданный Зотиком.

— В вас смелости друзья мои, как у целой дружины! — произнес Зотик и подкинул в костер хворосту. — Мне от одного этого места не по себе, какой уж спать тут! До сих пор в темноте те бычьи черепа с горящими глазами мерещатся. — Уже себе под нос, на редкость тихо произнес силач и проверил оберег на шее.

Что бы Зотик о себе ни думал, его тело думало иначе и спустя полчаса, здоровяк и сам не заметил, как уснул. Бодрствовать остался лишь Леон и его бессонница. Вдвоем с ней, они сидели у костра, глядя на то как искры стремились ввысь, как если бы хотели занять место среди сияющих осколков бесконечности, подмигивающим им с черных небес. Рыцарь плотнее закутался в свой плащ, защищаясь от ночной прохлады. Во лбу стреляла и ныла полученная рана, как болезненное эхо воспоминаний о том, что произошло на той опушке. Перед глазами всплывали лица отряда и их кабацкие шутки, неприятные тогда и столь желанные сейчас, лишь бы отпускающие их люди, были живы. Оставшись за часового, Леон защищал спящих от всякой опасности и поддерживал огонь в костре, дабы к лагерю не вздумали подходить волки. Глядя в языки пламени, Леон вспоминал прошлое, но думал о будущем. О том, каким он, Готфрид и Зотик будут спустя десять-двадцать-тридцать лет. Из людей редко кто доживал хотя бы до пятидесяти. Лишь самые крепкие телом и просто везучие. Какими они будут? Будут ли вместе или разойдутся каждый своей дорогой? Зотик уже отделился от их компании, его дорога закончилась в Луковках, где его ждет уютный очаг и жена с ребятишками. Дорога Леона и Готфрида еще и не думала никуда сворачивать, ведя в далекие дали. Именно так Леон ее и видел — одна на двоих. Рыцарь и помыслить не мог, что когда-нибудь будет порознь с другом. Леон не мог найти себе места в настоящем, а потому метался от прошлого к будущему. Ему хотелось вновь пережить те непосредственные волнения детства и вместе с тем скорее оказаться в будущем, достичь чего-то и впечатлить отца, стяжать славу, сделать что-то хорошее для этого мира, чтобы о нем знали и помнили. Верно, помнили, погибни он вместе с солдатами из гарнизона, кто бы его помнил окромя родителей и друзей? Он ничего не сделал для этого мира, ничего не оставил. Мысль о том, что жизнь пройдет, а он исчезнет без следа, пугала юношу. Люди живут слишком мало и не хотелось бы сгинуть, не оставив в этом мире след и след значимый, хороший, добрый. Хотелось ему и увидеть свою суженную, узнать, как она выглядит, как ее зовут?

* * *

Выспаться этой ночью Готфриду и Зотику определенно было не суждено — оба были разбужены Леоном. Зотика пришлось изрядно растормошить, заснул он крепко, хоть и боялся засыпать больше всех. Готфрид же казалось и не спал вовсе, а просто лежал с закрытыми глазами все это время, — настолько быстро он проснулся.

— Слышите? — едва проснувшись, сразу поинтересовался Зотик, точно это он был первым, кто услышал звук и разбудил остальных.

— Стук определенно исходит… — начал Леон, но не договорив припал к земле ухом. Его примеру последовали друзья.

— Ядрена вошь! — громко воскликнул Зотик и тут же сам заткнул себе рот.

— Знаешь, Зотик, я уже начинаю опасаться помогать тебе, — улыбнулся Готфрид. — Так не ровен час ты позовешь за грибами, а там того и гляди, на грибного дракона наткнемся или еще какое лихо.

— Леший… — прошептал Зотик.

— Сам ты леший, — добродушно фыркнул Готфрид.

Леон запалил факела и раздал друзьям.

— Посвятите-ка мне. Хочу понять, откуда именно идет звук, — Леон начал гулять меж деревьев, периодически то приседая и прислушиваясь, то прикасаясь ладонями к земле.

Зотик и Готфрид шли следом, освещая все вокруг. Сколько бы друзья ни гуляли по лесу, никак не могли определить точное местоположение источника шума. Стук шел определенно из-под земли. Внезапно и совершенно беззвучно земля ушла из-под ног Леона, и он провалился в темноту успев лишь ойкнуть. Зотик не успел и этого, выронив факел и размашисто махая руками, он рухнул следом, поминая лесное лихо последними словами уже после падения. Готфрид отскочил в сторону и обхватил ствол ближайшего дерева руками. Когда он убедился, что никто не вырывает у него землю из-под ног, то осторожно отпустил дерево и подобрал факел Леона рядом с ямой, попутно затоптав загоревшуюся траву. Затем Готфрид осторожно лег на живот и подполз ближе к яме, куда провалились его друзья. Рыцарь вытянул руку с факелом, но не увидел ничего кроме связки корней и травы, торчащей из земли вокруг зияющей дыры.

— Леон, Зотик — вы целы?

Беатриче порхнула в яму, очевидно желая проведать упавших.

— Не знаю все ли кости у меня целы после того как Зотик рухнул на меня, но в целом да, мы живы, — отозвался глухой, словно звучащий из колодца, голос.

— Я вот точно пострадал, мне волосы факелом подпалило! — возмущался Зотик, на которого рухнул факел, вылетевший из рук при падении.

— Сейчас я вас вытащу, обождите там! В гробы лешего не спешите забираться. — Готфрид начал отползать назад, подальше от ямы, как никогда он ощущал ответственность, ведь провались и он, кто тогда вытащит друзей?

— Готфрид, рекомендую тебе спуститься к нам и посмотреть на то, что мы нашли. По веревке разумеется, а то, кто знает, есть ли отсюда выход. — отозвался Леон.

Готфрид оставил факел рядом с угасающим костром, заодно добавив в него порядочно дров, иначе тот вот-вот потухнет и лошади останутся беззащитны перед волками. Затем рыцарь достал из седельной сумки веревку. Тут из дыры вылетела Беатриче и показала Готфриду жест, — большой палец вверх на обоих ручках.

«Стало быть, целы», — подумал Готфрид.

— Ты моя умница, — похвалил рыцарь эйдоса, и девчушка заняла свое излюбленное место, на левом плече юноши.

Крепко обвязав веревку вокруг древесного ствола, рыцарь бросил другой конец в яму, после чего спустился к друзьями. Ощущение при спуске было слово спускаешься в глубокую нору, — травы и корни так и норовили пощекотать лицо. Из ямы веяло холодом и сыростью, она вполне могла оказаться логовом какой-нибудь мерзкой твари, например, сырохлюпа, — эти крупные ящеры любили обустраивать логова в сырой земле, в близи озер. Спуск был не быстрым, яма выдалась знатная. Леон и Зотик не переломали руки и ноги лишь благодаря обилию переплетающихся корней, замедлявших падение. За шиворот сыпалась земля, а жесткие корни точно пальцы задир, тыкали то в лицо, то в бока. Беатриче попыталась ухватить один из корешков, чтобы оттянуть его от лица рыцаря, но ее руки прошли сквозь него, — она слово забыла, что не имеет воздействия на окружающий мир. Эйдос с досадой пожал плечами и сопровождал рыцаря, помогая хотя бы тем, что слегка освещал своим внутренним, тусклым светом земляные стены вокруг. Вскоре мысли о норе зверя развеялись как дым от костра, оставшегося снаружи. В свете факела Зотика в помещении ясно угадывалась рудничная крепь, — сооружения, возводимые в подземных выработках для предотвращения обрушений. Что ж, похоже кто-то схалтурил или ошибся в расчетах, поскольку обрушение состоялось. Холодная пасть ямы окончилась и достигнув ее дна, Готфрид ощутил колющий холодок каменных плит даже сквозь подошву сапог. Собственно, некоторые стены тоже были выложены камнем, однако по большей части коридор и комната, представшая перед ним, была укреплена подпорками. Многочисленные корни мрачно свисали с потолка как грязные волосы наспех закопанных трупов.

— Затмение наступи… что это за тэрранские угодья? Не то склеп, не то шахта! — воскликнул Готфрид.

— Даже не знаю, тэрране не строят свои города так близко к поверхности, хотя… это мог быть давно заброшенный выход на поверхность, увы я не силен в их зодчестве.

— Дай-ка, — Готфрид взял факел из рук Зотика и тот только был рад отдать злосчастный факел, спаливший рыжему великану брови. Готфрид прошел чуть вперед, освещая выход в коридор.

— Слышите, да? Стук! — зловеще прошептал Зотик, хотя никого кроме них вокруг и не было. И он был прав, тут под землей, стук слышался куда отчетливей. Методичное «бум-бум-бум», как если бы кто-то бил в огромный, каменный барабан или стену.

Леон приложил ладонь к стене и почувствовал вибрацию, — каждый удар отзывался ею. Впрочем, эта же вибрация чувствовалась и под ногами. Тут к друзьям обернулся Готфрид и молча указал на каменную статую воина-тэрранца. Однако слова Готфрида поведали больше, чем статуя:

— Там дальше по коридору ниши с саркофагами, похоже это какой-то склеп или курган… тэрранский курган.

— Пирамидалл, — с толикой удивление и восхищения выдохнул Леон, как самый начитанный.

— Это что? — поинтересовался Готфрид.

— Тэрранские захоронения, как ты и сказал. Они называются пирамидалл, полагаю название связано с формой захоронения. Пирамидалл имеет форму пирамиды, обращенной конусом в землю, а основанием вверх, ближе к поверхности. Такая форма обусловлена смыслом, а смысл этот заключается в том, кого и как хоронили в пирамидаллах — верховных архитекторов. Пирамидалл рассчитан на самого архитектора, членов его семьи, свиту и даже големулов, что им служили при жизни. Конус пирамиды предназначается для самых низших в роду, а верхние ярусы, для более знатных членов, оттого каждый последующий просторнее предыдущего.

— Значится мы угодили прямиком в лапы призраков и мертвяков! — ужаснулся Зотик и безотчетно пощупал под шеей, где должен был быть оберег, но его не было. — Оберег от нечистой силы пропал! Ну все, на этот раз это уже не розыгрыш!

— Тише, не шуми! Ты так орешь, что будь я мертвяком, то точно бы из гроба встал по шее тебе дать. — отчитал Готфрид друга. — Оберег твой стало быть при падении зацепился об коренья, да на них и остался, их там тьма тьмущая.

— А ты его видел, когда спускался? — с надеждой спросил Зотик, поспешно осматривая место падения не оставляя надежду найти там свой оберег.

— Да какой там! Я же в темноте спускался, не в зубах же мне факел держать, верно? Беатриче конечно сияет, но света от нее… — девушка подлетела к носу Готфрида и вперила кулаки в бока, явно выражая свое недовольное несогласие. Леон, ты у нас голова, разбираешься в этом пирамидалле, как из него выбраться?

— Простите меня, я знаю о пирамидаллах только то, что рассказал вам.

— Ясно, вот же графоманы какие, самого важного и не написали. Ладно, тут умником быть не нужно, чтобы понять, что там нужно искать путь наверх, а не вниз.

— Мы должны выяснить, что это за стук. Готфрид?

Поскольку черный рыцарь держал в руке факел, именно он и отравился первым, с Корвусом наготове. Следом за ним, изящно разрезая воздух, следовала Розалинда в крепкой хватке Леона. Зотик в этот раз был без оружия, но великан не растерялся, прихватив с пола кусок деревянной балки, отвалившейся от опорного крепления. Последующие несколько коридоров не могли похвастаться чем-то кроме пыли, паутины и кореньев, цепляющихся за волосы юношей, словно иссушенные пальцы мертвецов, тянущиеся к живым из земли. В одной из стен был пролом и лишь приближаясь к ней, стало очевидно, что за стеной кто-то есть. Оставив факел в нише, чтобы не привлечь светом ненужное внимание, юноши в темноте подкрались к пролому и осторожно заглянули в него. Сказать, что увиденное не поразило, значит не сказать ничего — перед друзьями открылся огромный зал, где кишмя кишели атабы и… тэрране, а также их помощники големулы. Судя по происходящему, тэрране были порабощены атабами и под строгим надзором своих тюремщиков производили раскопки обвалившихся секций и строительство новых тоннелей. Вероятно, когда-то это и был близкий к поверхности тэрранский курган, или как пояснил Леон, пирамидалл. Однако теперь атабы в нем усиленно вели работы, расширяя его и что-то подсказывало друзьям, что уж явно не для заполнения его новыми саркофагами почивших членов семьи верховных архитекторов. Одно из устройств, очевидно тэрранское, методично долбило чем-то сродни тарана стену. Другое, напоминающее огромный кол, высеченный ясное дело из целого ствола дерева и обитый сталью, вращаясь вкручивалось в земную твердь, образуя там нишу. Источник загадочного шума был найден.

Тэрране или как их называли в простонародье других рас — «механисты». Третья раса, предвосхищающая появление людей. За создание тэрран ответственна Богиня Маразедан. Крепко слаженные, «широкие» как два крупных человека, стоящих в шеренгу, с одновременно крупными и толстыми ногами и мощными, четырехпалыми руками. У тэрран выдающийся живот и практически отсутствует шея, голова не покоится на плечах, как у прочих рас, а как будто формируется на горе жировых складок и выдается вперед на уровне массивных плеч. Фиолетовую кожу тэрран, у мужских особей в области спины покрывает жесткая и короткая, иглоподобная шерсть. Это единственная растительность на теле у данной расы, на голове тэрран не бывает ни волос, ни бровей, а лица имеют скорее квадратную форму и остроконечные, маленькие уши. Имея рост в два метра и широкие тела, тэрране напоминают страдающих от излишнего веса, здоровяков, однако это не так. На деле они являются причудливым сплавом из горы крепких мышц, а на их полноту намекает разве что большой живот и подобие шеи из складок. Представители различных рас могут спорить о чем угодно, но в одном мнении едины всегда — тэрране, самая непривлекательная из существующих рас. Этот народ прослыл подземными жителями: угрюмыми, неотесанными, грубыми, слабо разбирающимися в красоте и без чувства юмора. Считалось, что у тэрранок даже нет такой одежды как «платье», а их женщина предпочитает кайло и молот прялке и это повергало тех же сильвийцев в культурный шок. То, что платье не особо сочетается с шахтерскими работами и созданием сложных механизмов, равно как и телосложением тэрран, альвов слабо волновало, ибо последние упрямо считали, что красота должна быть во всем. Что и говорить, стремление сильвийцев с художественному совершенствованию окружающего мира было непреодолимым, они украшали даже естественные пещеры. Свою неказистость в данном вопросе тэрране с лихвой компенсировали изобретательностью. Сей народ имел врожденную тягу к механике и создавал множество причудливых механизмов, порой даже бессмысленных, но удивительных и загадочных. Конкуренцию на поприще изобретений тэрранам составляли шэбы, они постоянно соревновались, желая превзойти друг друга и доказать всему миру, что именно их изобретения самые сложные и полезные. Тэрране удивляли мир чудесами механики, в то время как шэбы, чудесами химии. К счастью для других рас, в этой гонке пытливого и изобретательного ума, полем битвы стал быт наземных рас. Ведь где как не на земле могли встретиться шэбы и тэрране, учитывая то, что родной вотчиной первых были морские глубины, а вторых — недра земли. Именно тэрране придумали множество осадных орудий, подъемные лифты, пороховые бомбы и прочее, на долгие годы вперед став движущей силой в сфере механики, металлургии и обработке камня. Шэбы также изобрели не мало прикладных и незаменимых в быту вещей, например, стекло. Похоже эта гонка не остановится никогда. Одни считали, что всем прочим это только на руку, других же это пугало. Ведь как знать, какие смертоносные игрушки изобретут как первые, так и вторые? Наивно полагать, что все свои изобретения они выставляют напоказ. Как и шэбы, тэрране делились на староверов, предпочитающих многотонную толщу гранита над головой вместо голубого неба и «наземников» — общее слово у этих двух рас, обозначающее тех, кто живет исключительно на поверхности. В картографии и изображении мира Линеи, для обозначения королевств этих рас выделялись лишь две скромные надписи, без указания конкретных границ. Никто толком не знал, как далеко простираются границы их владений, как собственно никто на них и не претендовал. Под водой кроме шэбов никто жить не мог, а под землей, попросту не хотел. Если некто хотел кратко описать тэрранца, то говорил так — «народ с характером таким же тяжелым, как булава».

Подобно сильвийцам и цинийцам, шэбы и тэрране недолюбливали друг друга. Еще тэрране в силу строения своего тела и веса, не умели плавать. Некоторые историки полагали, что именно это послужило причиной тому, что Монолиты создавая шэбов, выбрали водную стихию — наперекор творениям Маразедан. Столицей тэрранцев считался подземный, механический град из железа, именуемый на общем языке Тэррой, что в переводе с альвийского означало, — земля. Сами же тэрране, будучи народом приземленным во всех смыслах, называли свою столицу куда скромнее — Подгорье.

Что до големулов, то они относились к мета-расе, созданной тэрранами себе в помощь, для тяжелой и монотонной работы, особо не требующей интеллекта. Големулы были коренастыми крепышами, разве что низкого роста, как шебы или человеческие карлики, не выше метра. Внешним обликом и строением тела они походили на людей. Зачастую их можно было видеть ругающимися и дерущимися друг с другом, с грязными волосами и спутанными бородами. Они выступали своего рода прислугой для тэрран, сродни горгульям магов. В основном големулы копали тоннели, добывали металлы или стояли на страже, однако всегда подчиняясь местному тэрранскому начальнику, следящему за своими подчиненными чернорабочими.

— Сто поганок тебе в глотку, Роже, а ведь ты был прав, когда сказал, что атабы как сквозь землю провалились, — признался Готфрид, глядя на масштабные подземные работы. — Осторожнее, девочка, тебя могут заметить. — предостерег рыцарь Беатриче, нависшую у него над плечом.

— Теперь ясно куда подевался Табат с приграничных земель. Вероятно, где-то возле их лагеря есть или был спуск в пирамидалл, может быть этот же или даже другой, но они определенно соединены между собой. — рассудил Леон.

— Вопрос в том, был ли проложен между курганами путь ранее или же, его только сейчас прорыли атабы? Если так, то за прошедшие месяцы они неплохо продвинулись и как в случае с той мышью в погребе, наверняка их работу слышно только ночью. — высказался Готфрид.

— Вероятно курганы сообщались меж собой, староверы крайне болезненно воспринимают поверхность и всегда ведут строительство под землей.

— Прокопали, не прокопали — эти козлотрахи уже пересекли границу княжества! Да что там границу, они уже так далеко забрались. — возмутился Зотик.

— И то верно. Хитро для кочующих варваров. — восхитился Готфрид.

— Хитро это слабо сказано, наверняка за ними кто-то стоит…. Смотрите! Кабаны как тот, что мы сразили! — Леон обратил внимание друзей на упряжку из четырех крупных кабанов, тянущих на себе вагонетку с камнями.

Необычайно крупные вепри покорно следовали приказам атаба, волоча за собой воз. На них были те же обвязки и ремни, что и на убитом Леоном. Версия рыцарей подтвердилась. Убитый ими кабан каким-то образом сбежал от атабов, а значит где-то есть или по крайней мере был выход на поверхность. Тут Леона привлек едва различимый шум в комнате где рыцари оказались изначально. Звук этот сулил крайне неприятные ощущения, отдавшиеся в сердце эхом беспокойства, граничащего со страхом. Это был звук падающей веревки. Леон похлопал по плечу товарищей и жестом призвал вернуться.

— Обрезана, — констатировал Леон, осмотрев веревку.

— Вот вам и нечистая сила за работой! — с досадой добавил Зотик.

Тут из дыры в потолке посыпалась земля и послышалось стремительное шуршание, а в следующий миг на плечи Зотика обрушилось нечто черное и он едва нашел в себе силы, чтобы не закричать от ужаса, в панике размахивая руками и пытаясь стряхнуть с себя неведомое существо.

— Но-но, с руками то полегче, — тихо и спокойно ответил знакомый женский голос и с плеч Зотика на холодный камень спрыгнула Черная Лиса. Альвийка тряхнула головой, скидывая с волос кусочки земли и листьев. На ней была все та же одежда из черной кожи, что и при первой встрече.

Девушка посмотрела на Готфрида и его спутницу. Почувствовав себя неловко, Готфрид призадумался и Беатриче поменяла окрас — пепельного цвета фигурка стала нежно-розовой, а бирюзовые бусинки-глаза, обратились точечками изумрудного цвета.

— Барышня, а вы часом не знаете выход из сей каменной утробы? — как ни в чем ни бывало, улыбаясь во весь рот, поинтересовался Готфрид.

— Энто еще кто? Сажная альвийка, откуда? — опешил Зотик.

— Пепельная уж тогда, не сажная, — поправил Готфрид.

— Цинийка, — добавил Леон самый вежливый и правильный вариант.

— Оттуда же откуда и вы, вестимо… и да, вы морты уже в печенках у меня сидите со своей манией называть нас темными. Блондинчик молодец, как всегда галантен. Неужели так тяжело запомнить одно слово — цинийцы или на худой конец просто альвы?

— Сказала альвийка, употребив слово «морт», — не упустив шанса, вклинился Готфрид.

Девушка пропустила замечание Готфрида мимо ушей. Леон убрал меч.

— Не знала бы где выход — не сунулась бы по собственной воле в это промозглое место, итак уже набрала порядком земли за шиворот и в волосы. Теперь мы слега поменялись ролями, — вы мои заложники. Если не хотите быть убитыми атабами, а ими здесь наводнен весь пирамидалл, придется выполнить мои требования.

«Она знает где мы! Знает о пирамидаллах!» — удивился Леон.

— Озвучьте же их, раз уж мы стали вашими заложниками, — попросил Готфрид девушку. Оба вели себя так, словно ничего не произошло в тот дождливый день, когда черный рыцарь почувствовал неудержимую тягу к этой разбойнице и встретил своего личного эйдоса. Леон покачал головой и тихо зачитал строки стихов:

Что этот мир? — Увы, пристанище шутов,

Подмостки, где дают одну и ту же пьесу,

И здесь ничто тебе так не прибавит весу

Как знание ролей, — тогда и жди цветов…[1]

— Чо происходит-то? Ах ты ж зараза! Энто же ваша пленница, та беглянка-лучница! — вдруг понял Зотик, разглядев в пещерном полумраке девушку, которую он уже видел, когда ее вели по деревне под дождем вместе с остальными пленниками.

Альвийка взглянула на эквиларов, явно не понимая о какой лучнице речь, но влезать в разговор не стала. Вместо этого, не дав сказать Зотику дальше ни слова, она быстро объяснила суть своего дела деланно деловым тоном:

— Господа рыцари и не только, у меня на руках побывал план этого пирамидалла. Я знаю, как отсюда выбраться, но сначала мне нужно кое-что прихватить, сувенир на память. К сожалению не везде моя сноровка и умение держаться в тени уместны. Кое-где нужны отважные рыцари, способные защитить беззащитную даму.

— Энто ты то беззащитная? — возмутился Зотик, смерив возмущенных взглядом стилеты на поясе.

— Ну не они же! — фыркнула альвийка, мотнув головой в сторону Готфрида и Леона.

— Расклад таков — мы охраняем тебя, ты грабишь гробницу и в знак благодарности, выводишь нас? — резюмировал Леон.

— Пожалуй, наконец я должна открыто признать свою неправоту. Вы не типичные рыцаренки, у вас помимо меча на поясе и в голове кой чего да имеется. — улыбнулась Лиса.

— Я тебе не доверяю, Лиса, а грабить могилы дело недостойного любого, тем более рыцаря. Раз выход есть, что помешает нам самим его найти? — противился Леон.

— Дай-ка подумать, — альвийка обхватила подбородок пальцами, изображая задумчивость. — Пожалуй сотня атабов и их ручные зверушки, а также полное незнание куда идти. Минутка истории, в пирамидаллах никогда не строили выходов на поверхность.

— Тогда как мы выберемся? — поинтересовался Зотик.

— Я проведу, — ответила девушка, дав понять, что своих тайн раскрывать не собирается.

«То ли сумасшедшая, то ли бесстрашная? Ведь мы сейчас в одной упряжке, наверх ей уже не вернуться», — изумился Леон.

— Грабить могилы вас никто и не заставляет, ваше дело простое — даму защищать. Хотя если вы захотите прихватить тут себе сувенирчиков, — мой рот на замке. — альвийка хитро подмигнула. — Избавьтесь от факела и за мной, живо! — cкомандовала девушка и быстрыми шагами отправилась вглубь мрачного коридора, где ее и без того темный силуэт и вовсе растворился во мраке как чернильная капля в ночном небе.

— У нас нет выбора, — пожав плечами, заметил Готфрид и отправился следом за девушкой. Факел он сунул в комья земли, обильными горками, возвышающимися под дырой в потолке.

«Легко тебе говорить, Готфрид, ты пойдешь за ней куда угодно», — ответил про себя Леон, стискивая от досады кулаки. Потакать разбойнице, обворовывающей мертвых ну никак не входило в планы рыцаря-романтика.

Леон и Зотик последовали за другом. Группа снова миновала разлом в стене, альвийка проходя мимо с изящностью кошки пригнулась, дабы лишний раз не светиться. Глаза постепенно привыкали к темноте, к тому же группу вела цинийка, а этот народ прекрасно видел в темноте. Леон насчитал не меньше шести поворотов, прежде чем Лиса не шикнула на рыцарей, призывая остановиться.

— Подними ее, — произнесла альвийка, слегка пнув носком сапога решетку в полу.

Стоящий рядом Готфрид присел и нащупал решетку. Бордюры у каменных стен и под потолком украшали люминесцентные руны, они источали бледный свет, которого хватало, чтобы хотя бы различать контуры помещения и все, что в нем находилось. Помещение под решеткой представляло из себя узкое как глотка сырохлюпа, подобие коридора, где передвижение возможно лишь согнувшись или ползком. В нишах по левую и правую руку располагались скелеты големулов-воинов. Руки сложены у пояса, на рукояти меча, лежащего меж ног. Похоронены они были прямо в доспехах и при оружии, но не имели личного саркофага, ибо были всего лишь големулами, даже не свитой и уж тем более не вельможами. Однако тот факт, что они были похоронены на высшем ярусе пирамидалла говорил о том, что эти големулы хорошо послужили своему хозяину и удостоились чести попасть сюда. Пол был вымощен рунами и их призрачный, холодный свет струился прямо в лицо. Лиса ловко нырнула в эту нишу и в полу сидячем положении двинулась вперед.

— Кто последним залезать будет, на место решетку поставьте, — через плечо бросила она.

— Лезть к мертвецам?! — прошипел возмущенный до глубины души Зотик и его руки вновь безотчетно потянулись к прежнему месту оберега.

— Ты бы к живым големулам хотел лезть? Не суетись, Зотик, все будет хорошо, мы же вместе, а вместе — мы непобедимы. — улыбнулся Готфрид и нырнул следом за Лисой.

Леон тяжело вздохнул и полез следом, Зотику снова ничего не оставалось как последовать за друзьями.

— Зачем строить такие низкие и узкие коридоры? — возмутился Зотик, чья комплекция заставила его ползти на четвереньках, обтирая плечами все стены.

— Тут же големулы похоронены, Зотик, ты видел какого они роста? Просторные залы с высокими потолками полагаются только тэрранам.

— Заткнитесь вы, пока нас не услышали! Словоохотливые как девчонки, честное слово. — прошипела Лиса.

Расхитительница гробниц и ее личная свита из двух рыцарей и старосты Луковок, молча продвигалась по угрюмому, каменному лабиринту тэрранского пирамидалла. Полусогнувшись, а кое-кто и на четвереньках, среди мертвецов, от которых разило ярким как блеск стилета в свете луны, пряным запахом. Похоже на то, что высший ярус выдался тем еще лабиринтом, куда более разветвленным и запутанным. Однако альвийка двигалась уверенно, как если бы уже десятки раз проделывала этот путь. Когда лазутчики продвигались под очередным огромным залом, юные рыцари обратили внимание на причудливые паровые механизмы тэрран, предназначенные для бурения. Управляемые тэрранами, механические машины, похожие на жутких монстров, с бурами вместо рук, попыхивая трубами, с лязгом и грохотом неуклюже вышагивали над головой рыцарей. Юноши видели их только на картинках и воображали по обрывкам рассказов. Под шагами этих машин содрогалась земля и было не по себе, когда они проходили прямо над лазутчиками. С решеток осыпалась пыль и казалось, что они сломаются под весом таких махин. Сверху был ярус с залами, заставленными саркофагами, где покоились члены семьи архитектора, каждый в своем личном зале. Сквозь периодически встречающиеся решетки над головой, рыцари видели отряды атабов, патрулирующих коридоры и залы — безмолвные и хмурые, точно это были не существа из плоти и крови, а ожившие статуи. У переживших резню на опушке Леона и Готфрида, при их виде кровь стыла в жилах. Леон ощутил, как у него слегка трясутся руки, а на лбу трескучей болью отозвалась недавняя рана. Готфрид негодовал, глядя на порабощенных тэрран, с их массивными телами и мощными руками, они бы могли дать достойный отпор атабам, могли бы… если бы не их неуклюжесть и медлительность.

После очередного поворота, Лиса прислушалась, а затем не без помощи рыцарей, подняла толстую, массивную решетку. Все выбрались в затхлое помещение с очередными покрытыми толстенным слоем пыли саркофагами и статуями тэрран. В этой секции не было никаких подпорок и следов раскопок, похоже эта часть пирамидалла не интересовала атабов.

— Это место охраняется хуже прочих, можно даже сказать почти не охраняется. Здесь коротышки не копают и как раз в этой части хранится то, что мне нужно. Атабов здесь мало, небольшие патрули по одному-двое, но увы, обходных путей нет. Вернее, есть, но вдыхать ядовитые испарения я не намерена и что-то подсказывает мне, что вы тоже. Поэтому здесь я, пожалуй, уступлю свое право дамы идти первой — прошу. — альвийка указала направление.

— Какая-то шельма альвийская, еще и головорез как пить дать, указывает нам, трем здоровым лбам, что делать — срамота-то какая! — сокрушался Зотик.

— Согласна, это не то, чем я бы хвалилась на вашем месте. Еще я слышала, что тэрране обычно отрубают ноги тем, кто мародерствует в их курганах. — усмехнулась девушка.

— Почему не руки? — удивился Зотик, привычный к тому, что ворам отнимали руку.

— Обычай у них такой есть: отрубить ноги вору и в яму к камеротам сбросить. У тварей этих когтища будь здоров, землю перемалывают точно рыба плавниками воду, слепые, зато какое обоняние и осязание. Короче, ползают эти твари за тобой, а ты от них, без ног, а тэрране ставки делают, вот и потеха.

— Дикарство какое-то, а ведь я всегда говорил, что нельзя доверять тем, кто скрывается под землей, верно же говорю, а?

Рыцари обнажили мечи и двинулись по мрачным коридорам и залам, коим не было конца и края. Готфрид посетовал на то, что пирамидалл строится основанием к поверхности. Было бы иначе, рыцари бы находились сейчас в самой маленькой секции пирамидалла и быть может даже выбрались оттуда без посторонней помощи. Альвийка шла сзади, но уже не как пленница до этого, а как ведущая. Вскоре послышались низкие, грубые голоса — где-то неподалеку в соседнем коридоре вели разговор двое атабов. Стражники с багряной кожей сидели прямо на полу, вокруг небольшого костра разведенного посреди зала и о чем-то переговаривались. Леон вышел вперед. Рыцарь мог воспользоваться преимуществом внезапной атаки и обрушиться на врага, успев если не убить, то хотя бы ранить одного из противников, но он не стал так делать. Вместо этого Леон громко произнес:

— Доставайте оружие! Я не бью в спину и безоружным.

Лиса недоуменно посмотрела на Готфрида. В ее бирюзовых глаз застыл красноречивый вопрос, не требующий слов — нормальный ли Леон?

— Прошу любить и жаловать, мой друг Леон — честен до абсурда! В этом весь наш лев! — ответил Готфрид и встал рядом с другом, взяв Корвус на изготовку. Нервишки пошаливали, Готфрид очень надеялся на то, что ему не придется сойтись в битве с атабами в ближайшем будущем, а лучше вообще никогда.

Рядом встал Зотик и виновато огляделся, в поисках оружия — балку он выбросил прежде чем лезть в узкий лаз.

— Прости, для дела надо, я потом верну! — пообещал суеверный Зотик и ухватился руками за каменную булаву в руках небольшой статуи тэрранца, воссозданной в размерах один к одному. Булава не поддалась. Мускулы Зотика напряглись под одеждой, и рыжий великан поднял всю статую целиком.

«Ну не стоять же с пустыми руками, верно?», — рассудил про себя Зотик, понимая, что выглядит глупо, но лучше кусок камня в руках, чем кулаки против железа.

Альвийка, ясное дело стояла за спинами эквиларов, поглаживая пальцами рукояти стилетов на бедрах. К счастью для рыцарей, среди тех двух атабов, что встретились им на пути, не было вооруженных двуручными мечами. Оно и понятно, в коридорах таким особо не помашешь. Один атаб схватил с земли кистень, второй обитую металлом, дубину. На рыцарях сейчас не было ни верных доспехов, ни щитов, а потому атаковать они не спешили. Гуго отвесил бы им подзатыльник за то, что рыцари позволили себе оказаться в бою не укрепив грань между жизнью и смертью, грань в виде доспехов. Белый рыцарь двинулся влево, удерживая атабов на поводке своего взгляда. Черный рыцарь двинул в правую сторону, оставив Зотика и девушку в центре. Как оказалось, принципы были не только у Леона, но и у Атабов. Один из них запросто мог убежать за подмогой, пока второй задерживал лазутчиков. Но бежать для атабов было недопустимо, а бежать от альвийки означало обречь себя на страшную смерть от своих же.

Атабские воины разделились. Один кинулся на Леона, другой на Готфрида. Лиса подсобила Леону, метнув два ножа в его противника. Правда один из них угодил в нос каменной статуи тэрранца и упал на пол. Второй угодил в голый, окрашенный боевой раскраской, торс. Замешательством раненного тут же воспользовался Леон. Не желая откусывать больше, чем сможет прожевать, Леон нанес удар, в котором был уверен и ранил руку, удерживающую кистень. К его изумлению, атаб не выпустил из рук оружие, а нанес им удар. Если бы не саркофаг рядом, дело бы кончилось плохо, а так, Леон нырнул за каменное сооружение и металлический шар раздробил камень на крышке. Леон вскочил на ноги и увидел, что Лиса уже ловко прошмыгнула за спину атаба. Леон отвлек ложным выпадом нападающего. Сейчас непримиримых противников разделял каменный саркофаг подобно черте между жизнью и смертью, пересечь которую дозволено только одному из противников. Альвийка прыгнула на атаба со спины, ловко обхватив ногами за талию, приподнялась и перерезала горло точным и резким движением как раз в тот момент, когда атаб схватил ее ткань куртки. Задержись альвийка хоть на секунду, атаб бы швырнул ее в пол или стену с такой силой, что переломал бы кости.

Бой Готфрида разворачивался по следующему сценарию: атаб собирался размозжить голову своего противника, вот только Зотик бросил тому на ноги статую. Атаб не издал ни звука, но от боли выронил дубину и на него тут же набросился Зотик. Два здоровяка схватились в рукопашной и упали на пол. Зотик оказался под атабом. Сценарий был черному рыцарю знаком, слишком хорошо знаком и он не собирался дать атабу пустить в ход свой рог. А тот ведь уже собирался, но его голова отделилась от тела прежде чем он осуществил задуманное. Залитый золотой кровью Зотик, брезгливо сбросил с себя грузное тело и поспешил подняться на ноги. Лиса тут же выглянула в соседний коридор и облегченно вздохнула.

— Никого. Нас никто не слышал… я надеюсь.

— Леди ночи и тайн, может вы соблаговолите укротить мое любопытство и расскажите, что является предметом вашего поиска? — поинтересовался Готфрид, нервно улыбаясь, а в голосе его уже проскальзывали нотки, выдающие панику.

— Ничего особенного ни для вас, ни для меня — корона захороненного тут архитектора.

— Дорогая должна быть, раз корона, — рассудил Готфрид.

— Корона архитектора тэрран, — с раздражением повторила Лиса, особо выделив последнее слово.

— Леон? — попросил Готфрид помощи у друга, который в силу своей безграничной любознательности, был ходячей библиотекой.

— Я не уверен, что прав, но сдается мне, что корона тэрран не такая, какой мы себе ее воображаем. То есть не инкрустирована драгоценными камнями и металлами.

— Светлая у тебя голова, — отозвалась альвийка. — И я не про цвет волос.

— Хорошо, если это кусок невыразительного камня или железяки, на кой она тебе?

— Коллекционеры, — произнесла девушка так, словно это объясняло все. — О, как была бы скучна жизнь без тех, кто подвержен этой мании! К счастью для меня, есть коллекционеры безделушек, которые готовы щедро отвалить астэров тем, кто способен исполнить их капризы и достать желаемое. — пояснила Лиса.

После этого краткого обмена словами, группа продолжила путь. Стены пирамидалла всюду украшали железные барельефы, изображающие королевский символ тэрран — глаз со зрачком в форме шестерни. Ритмичный стук, эхом разносясь по коридорам напоминал биение сердца. Леон даже на мгновение вообразил, что они бредут в брюхе каменного монстра, находящегося в спячке под землей. Иногда воображение рыцаря пугало его больше чем окружающая действительность. По пути лазутчикам встретился еще один патруль, но к счастью мимо него удалось проскользнуть, благо позволяла развилка. К привычному, ставшему уже чем-то само собой разумеющемся стуку, добавились новые звуки — металлический лязг и гул.

— Что это за шум? — насторожился Леон.

— Главная головная боль расхитителей тэрранских гробниц — хранители катакомб, порождения магии железа. Большую часть атабы сокрушили, но не всю. От иных они отделались, обвалив коридоры или намертво опечатав двери. Хранители до сих пор остались в этой части лабиринта. Здесь к слову, патрулей уже не будет, атабы жуть как не любят этих существ.

— Не такие уж они и тупые, как я думал. Ток дурак не будет бояться порождений магии железа. — мрачным и поучительным тоном произнес Зотик. — В детстве меня батя в город как-то брал, так я тама видал у тэрранских мастерских энтих чудищ. Большие такие, я все боялся рядом с ними проходить, — страшно было, что схватят иль жахнут чем. Пойдемте уже отсюда, а?

Леон подошел к огромным стальным вратам, украшенным десятками цепей и засовов. Через небольшой зазор между решетками, он заглянул внутрь. С той стороны разгуливал сущий кошмар, чудовища и ужасы из самых страшных сказок, сменивших форму вымысла на куда более осязаемую, — железо. Самые вменяемые из них походили на черных рыцарей из шипов, с несколькими руками и ногами, расположенными совершенно хаотично, а не на привычных местах и уж тем более, не симметрично. Иные походили на паукообразную груду металлолома, надо думать какой жуткий шум и скрежет они издавала при движении. Магия железа на поверхности была запрещена, в силу того, что даже сами тэрране с трудом управлялись с ней. Единожды созданные существа могли подчиняться какое-то время, а потом быть себе на уме. Ее усиленно изучали в Магистратуре Астэра, ну и тэрране само собой использовали ее, чтобы защищать свои пирамидаллы.

— Я смотрю, вам здесь нравится, — поторопила Лиса рыцарей и это были первые ее слова, которые всецело поддержал Зотик.

Перед очередным поворотом в коридор, четверка подземных авантюристов замерла как по команде. До лазутчиков доносились жуткие звуки — сипело и булькало так, словно где-то рядом умирал человек пораженный болезнью горла и легких одновременно, выкашливая остатки последних себе под ноги. Лиса присела и высунулась из-за угла, но тут же одернула с отвращением голову и поднесла руку ко рту, чтобы предотвратить приступ тошноты, скрививший ее лицо. Леон наклонился посмотреть в чем же там дело. По коридору слонялось нечто ужасающее — существо в теле которого, а лучше сказать биомассе, присутствовали узнаваемые, анатомические части. Угадывались обрывки истлевшей со временем одежды, хотя по сути существо было почти что нагое. Складывалось впечатление, что такой урод мог появиться на свет путем слияния нескольких человеческих тел, с последующим обезображиванием и искажением. Три пары ног и три тела, слипшиеся в единую массу, из которой торчали руки разной длинны: некоторые едва выпирая из торса сразу кистью, не имея по сути адекватной длинны, иные же напротив, имели избыточную длину и свисали как хвост, даже волочились по полу за существом. Три сросшиеся головы обтягивал единый мешок кожи, точно накинутый сверху и стирающий любые черты, и элементы лица. Существо бесцельно слонялось, иногда пиная ближайшей парой ног стену, в которую случайно врезалось. Лиса жестами призвала скорее уйти отсюда. Лишь отойдя на почтительное расстояние, четверка перевела дух, придя в себя после увиденного.

— Энто чо за херопутало? — с очумевшими от ужаса глазами, прошептал Зотик.

Рыцари молчали, но и по их лицам было видно, что и их пробрало не слабо.

— Мутант мать его, наверное… я не знаю! Чего вы все у меня спрашиваете, я вам что мамочка? Вот же страшилище то, черт-черт-черт! — выругалась Лиса, потрясенная увиденным и утратив на мгновение былое самообладание. — Мой заказчик предупреждал меня о феррумах, уродах из стали и о уродливых мутантах тоже, думала повезет и не встречу, ага, жди, как же.

— Что еще за феррумы, что за мутанты? — продолжал любопытствовать Зотик.

— Мутантами, маги и ученые называют существ, измененных магией Нексуса, — пояснил Леон. — Наши гигасы и многие животные Линденбурга, например, мутанты. Но клянусь честью, я не видел ничего подобного даже в кошмарных снах! Вы видели это… это… — Леон беспомощно взмахнул руками в воздухе, не находя слов, впечатленный до глубины души увиденным.

— Несуса? Эт альвы-старперы, которых Инквизиция выслеживает и убивает?

— Они самые, только не Несус, а Нексус, — поправил угрюмый Готфрид, который не понимал, что он только что увидел, зато прекрасно понимал, что хочет сейчас больше всего на свете — убраться к чертовой матери отсюда. Пусть даже опять туда, на ту проклятую опушку с атабами, свирепыми и умелыми убийцами. Там по крайней мере ясно чего от них ожидать и ясно кто твой враг, ясно как его убить. То, что минутами ранее увидел Готфрид, это уже слишком, такого в природе не должно существовать. Как-будто все худшие кошмары из детства вышли из тьмы и подняли во тьме силуэт своей невообразимой головы и начали пугать как тогда, когда Готфриду было еще года четыре и он боялся засыпать один, боялся, что в окно заберется чудовище и разорвет его в клочья вместе с кроватью. Швырнет его в потолок с такой силой, что там останется лишь кровавое пятно, красным дождем орошая комнату. Или сожрет заживо, зажав беспомощному ребенку рот своей лапой, при этом распоров пузо и засунув туда свою пасть, дабы пожирать тепленькие внутренности. Мутант вызывал именно такой страх, первобытный, сильный, хлесткий и сдавливающий. Ведь не ясно, где у него уязвимые места, как он устроен и что нужно сделать, чтобы он свалился замертво.

— Да какая к херу разница? Ничего се мутанты! На нашей земелюшке нет таких херопутал… нет, ты видал ейный хлебальник, лев, а? Шесть сука ног и башка без глаза, носа и рта, а как оно ест?! И это сучучело прям под нами живет, ядрена копоть!

— Тише вы, пока эта мерзость нас не услышала, — фыркнула Лиса и ее аргумент мгновенно прогнал охоту до разговоров. — Придется сделать крюк, но лучше так, чем с мутантом возиться, думаю никто не возражает? Или господа рыцари желают оттяпать кусочек славы сразив чудище?

Ответом Лисе было мрачное молчание, и девушка просто пошла дальше, периодически сверяясь с картой. Готфрид чуть заглянул за плечо альвийки и увидел перевернутый треугольник, разделенный полосками на ярусы, с какими-то пометками. По пути им встретилось еще одно чудище, под стать прежнему, но куда больше и ужаснее. Огромная биомасса сросшийся плоти, подобно слизняку ползла по коридору, передвигаясь точно гусеница с помощью десятка рук. Уродливые, человеческие руки торчали из плоти там и сям. Скребя грязными пальцами каменный пол и стены, биомасса проталкивала себя сквозь коридоры. Зотик потерял сознание и рыцарям пришлось оттащить его в сторону, поспешно приводя в себя. Лиса составила новый маршрут, еще дольше прежнего и мужчины последовали за ней. Спустя час или около того, в одном из залов девушка остановилась, сняла с пояса клочок пергамента и сверившись с какими-то записями, начала осматривать все саркофаги в нишах. В этом зале саркофаги были особенно вычурны. Их украшали барельефы, изображающие различные открытия и деяние захороненного тут архитектора. На полу, как и на самих саркофагах были разбросаны стопки валоров, — тэрранских монет в виде шестеренок. Если в руки тэрран попадали астэры, то они их переплавляли в свои монеты, имеющие вид шестеренок. Для удобства, бартер с наземным миром обычно происходил посредством драгоценных камней и сырья, ибо ни тэрране, ни наземные жители, не любили обременять себя переплавкой. Тем паче, при обмене еще нужно было учитывать вес монет, ведь шестеренки были куда крупнее и тяжелее. Для совсем уж крупных сделок, использовались «вексели чести», своеобразные пластины, отлитые из драгоценных металлов. Парочка таких векселей имелась и в зале, куда попали наши герои. В центре зала располагалось подобие каменной ротонды, на вершине которой покоился полупрозрачный саркофаг, крайне широкий саркофаг. Альвийка поднялась по каменной лестнице у стены на второй ярус зала и по тонкому мостику без перил прошла к плоской крыше ротонды.

— Эт что? Стеклянный гроб? — почесав затылок, решил Зотик.

Альвийка усмехнулась в ответ.

— Алмазный.

От ее ответа Зотик едва не потерял равновесие и подошел ближе к саркофагу, ухватившись за крышку, как за опору.

— Всамделишный? — не верил Зотик.

— Глаз положил? — поинтересовалась Лиса.

— Скорее руки, — подколол Готфрид и Зотик тут же убрал руки с крышки.

Рыцарь шутил по инерции, даже не задумываясь над собственными словми, ибо настроение было паршивое. Готфрид не понимал, как вообще теперь спокойно спать, зная, что под землей водятся такие твари. Как со спокойной душой разбивать лагерь на ночь в лесу и спать под открытым небом? Разве что на дереве. Как Лиса может думать о каких-то коронах и Боги, КАК она осмелилась лезть сюда, зная о том, что здесь водится подобное отродье! Даже Зотик и тот казался сейчас куда безмятежнее Леона и Готфрида. Однако, Готфрид понимал, что всему виной простодушие их друга, тот просто не понимал до конца, не осознавал, что они только что увидели и что это значит.

— Так как же его еще мародеры не того…?

— Почти никто не знает об этой гробнице. Если узнает, не полезет, а если и залезет, найдет смерть от железяк. На минутку допустим, что даже если каким-то невероятным чудом наш расхититель гробниц доберется сюда… Что бы он сделал? На спине саркофаг вынес? Отломил кусок… от алмазной породы? Такое под силу только инструментам тэрранам. — пояснил Готфрид.

— Просто обожаю людей с талантом подмечать очевидное. Однако, в данном случае мне было бы приятнее, если бы вы не стояли истуканами, а помогли мне сдвинуть крышку.

— С меня хватит! Я не гробокопатель! — возмутился Зотик.

— Мы так задержим сами себя, Зотик, — ответил Готфрид.

— Я не стану этого делать, речь шла о защите дамы и только, — произнес Леон, скрестив руки на груди.

Всему был предел и терпению Леона пришел конец. Сначала он закрыл глаза на то, что его друг отпустил разбойницу, затем был вынужден согласиться с ней сотрудничать, но помогать ей вскрывать могилы. Нет, это уже перебор, на это Леон никак не мог пойти.

— Справедливо, — согласилась альвийка и вперилась руками в края плиты саркофага, Готфрид разумеется помог ей.

Леоном и Зотик остались безучастны, первый по нравственным соображениям, второй из-за своего суеверия. Когда крышка чуть сдвинулась, Лиса жестом призвала отойти от саркофага. Девушка зажала нос пальцами и замахала руками перед лицом, отстраняя запах и пыль. Выждав некоторое время, парочка сдвинула крышу дальше и Лиса улыбнулась, обнаружив искомое. Большие костяные пальцы держали металлическую пирамиду.

— Я думал, ты тут из-за короны? — удивился Готфрид.

Альвийка довольно держала железную пирамидку на вытянутой руке. Беатриче облетела ее, с любопытством осматривая. Лиса недовольно убрала находку от парящей в воздухе девчушки.

— Это и есть корона, — догадался Леон. — Я читал о том, что величавыми символами власти у тэрран являются их изобретения.

— Архитектор Фальстаф Железнозубый, прославился при жизни особо тягой к изобретениям и механизмам так или иначе связанных с головоломками и загадками. Поговаривают, что он даже свою обитель превратил в цельную механическую головоломку. Да такую, что часть слуг так и померли с голода в своих комнатах, будучи не в состоянии решить загадки и выйти. Вот она, корона Фальстафа, пирамида-головоломка и одновременно ключ к обители архитектора. В ней нет ни грамма драгоценных камней. Однако, она одна такая на всем свете. При жизни Фальстафу поступали предложения от десятка богатеев готовых отвалить за нее немыслимые суммы. Архитектор не продал ее при жизни и сдержав слово, забрал с собой в могилу. Увы, он не учел, что многие готовы ждать не одну жизнь, чтобы получить ее.

— Осмелюсь предположить, что заказчик альв и учитывая род порученной тебе работенки, а также вражду между вашими народами, наверное, еще и циниец, — попробовал догадаться Готфрид.

— Неплохая попытка, Готфрид, вот только когда речь идет о сделках, цвет кожи не имеет веса, а вот сумма — имеет. Просто, чтобы утереть тебе нос, заказчик — тэрранец, типичный господин Уильям. Все, пора уходить, но уходить надо красиво. — пепельные губы одарили спутников коварной улыбкой и с походкой королевы, довольная собой Лиса покинула зал.

«Тэрранец? Что ж, по крайней мере это объясняет откуда у тебя взялась карта этого проклятого места. Раз заказчик имеет с тобой дело, значит он не старовер, а наземник», — рассудил Готфрид.

Так уж случилось, что в силу своего сложного детства, Готфрид имел представление о преступном мире. Он понял то, чему даже не придали значения Леон и Зотик, а именно: что имела в виду Лиса, говоря о господине Уильяме. Так называли заказчиков или посредников в теневых, незаконных делах. Это была старая и прочно укоренившаяся традиция преступного мира, призывающая к анонимности, но вместе с тем желающая придать пикантности теневым делам. Даже если заказчиком была женщина, исполнители все равно называли ее «господин Уильям». Подобный этикет облегчал и поиск исполнителей для темных делишек. Достаточно было прийти в злачное место и представиться господином Уильямом, как все сразу понимали, что появилась работенка.

Мужчинам ничего не оставалось, кроме как следовать за девушкой. Альвийка точно нарочно растягивала их совместное путешествие, Леон ощущал какое удовольствие она испытывает, помыкая ими. Про себя белый рыцарь решил, что не завидует участи Готфрида, если он решится укрощать эту девушку и решиться ли? Она виделась ему совершенно самодостаточной, гордой и строптивой. Совершенно не во вкусе Леона, предпочитающего женственно-мягких и нежных, требующих сильного и смелого защитника подле себя. Хотя… Леон прекрасно знал, сколько девушек, альвиек в том числе прошло через его друга. Вероятно, это лишь он, Леон так неловко себя чувствует в компании столь властной дамы, а Готфрид будет с ней на равных. Откуда восемнадцатилетнему юноше знать о премудростях взаимоотношения полов? За свою короткую жизнь, самое большее, что он делал, так это целовал одну единственную девушку. Леон до сих пор помнил аромат огненно-рыжих волос Семилии Эклер. Вкус поцелуя выветрился почти сразу, а вот аромат ландышей, источаемый волнистыми потоками огня, не иначе как по ошибке обратившимися волосами, Леону запомнился навсегда. Ему тогда было двенадцать, а Семилии всего десять. В ту пору Леон на пару с Готфридом снискали свою первую славу, случайно повязав одного из разбойников, наведя на бандитский лагерь стражников. Что до поцелуя то он вышел быстрым и нелепым, но с чего-то же надо начинать? Изначально дом Бертрамов и Эклер хотели обвенчать детей еще в детстве, желая впоследствии закончить дело браком. Однако, как говорилось в народе: «люди предполагают, а Боги располагают». Между домами возникли разногласия, какие именно Леон не знал. Затея женить детей осталась лишь затеей. После первого поцелуя Леон и Семилия давали друг другу глупые, романтические обещания и Леону тогда казалось, что он безумно влюблен в нее, однако он быстро понял, что это ничто иное как симпатия, которую он впоследствии испытывал десятки раз к самым разным девушкам. Семилия безусловно привлекала Леона, однако вся эта привлекательность оставалась где-то на уровне взгляда, не добираясь до сердца. Сама же Семилия считала иначе и до сих пор писала Леону любовные письма, от некоторых из которых у него горели уши, и юноша спешил избавиться от них, пока кто-нибудь еще не увидел, что там написано. Девушка настойчиво и горячо клялась в любви и верности, нарекала себя невестой Леона и напоминала ему, что они обещали друг другу быть вместе навсегда. Не далее, чем в начале этого года, Леон специально заехал в город и пришел к Семилии с твердым намерением разъяснить, сколько им тогда было лет и что решали за них по сути родители, а сейчас они оба выросли и должны идти каждый своей дорогой. Юная графиня ударилась в истерику, не желала ничего слышать и обвиняла Леона в том, что берегла себя для него, что она ему обещана и он «обязан» взять ее замуж. Этот скандал чуть не закончился постелью, Леону едва удалось унести ноги и про себя он отметил, что ему тогда пришлось тяжелее чем на осаде Дырявого Кита.

— Ты в порядке? — тронув за плечо друга, поинтересовался Готфрид и Леон кивнув, стряхивая остатки мыслей о былом.

Тем временем, Лиса остановилась у ворот, преграждающих путь в ту часть пирамидалла где бродили хранители. Сняв с пояса небольшой горшочек и аккуратно, не касаясь вещества руками, она рассыпала некий порошок поверх цепей и запоров.

— Через пару часов оковы падут и у атабов появится развлечение. Можно сказать, я оказываю им услугу, а то совсем одуреют тут от скуки. — пояснила свои действия Лиса.

— Не знаю, что разит сильней — коварства твой запал иль сталь клинка? — заметил Готфрид.

— Ну сколько можно уже, остановись. Поэтичность тебе не идет, Готфрид, оставь ее своему другу. — бросила через плечо девушка.

Лиса быстрым и уверенным шагом шла вперед. Как надеялись рыцари, — к выходу. Спустя еще час блужданий по лабиринту пирамидалла, Лиса провела рыцарей к обветшавшей стене, с весьма солидным разломом, пройдя через который, друзья обнаружили себя в достаточно просторной и сырой пещере. Четверка авантюристов пересекла еще один лабиринт, на этот раз естественного происхождения. Черная Лиса сдержала свое слово и вывела мужчин на свежий воздух. Вокруг был привычный лес, и кое-что еще — горы. «Зеленые Горы», как их называли, отделяли западную границу княжества Линденбург от вассального по отношению к Астэриосу, королевства сильвийцев.

— Выбрались. На этом наши пути расходятся. Прощайте! — кратко попрощалась Черная Лиса и сбежала, скрывшись в сумерках и листве.

Ночь отступала, сменяясь предрассветными сумерками. Чернильная завеса вот-вот будет смыта, струящимся с небес солнечным водопадом. Подобно пламени поднесенному с обратной стороны черной бумаге, на темном горизонте увеличивалось в размерах светлое пятно — солнце. Вот уже показалась хоть и маленькая, но ослепительно яркая каемка солнечного диска.

— Незаметно часы пролетели, — поделился с друзьями Леон своими ощущениями.

— Да уж, протерли мы от пыли это место знатно, — брезгливо осматривая свою одежду, рассудил Готфрид.

Друзья только сейчас, в первых лучах наступающего из-за горизонта солнца увидели, что грязны с ног до головы как трубочисты.

— Изловить бы надо, девицу, — заметил Зотик.

— Что нам сейчас надо, так это хороший завтрак и в баню, а побегать за девицами, мы всегда успеем. К слову, ты Зотик женат, это не для тебя. — высказался Готфрид.

— Так я ж это… — начал было Зотик, но его прервал Леон:

— Да он шутит, Зотик, шутит. Поспешим в лагерь, друзья, я волнуюсь за наших лошадей.

Первые лучи солнца вонзились в землю, подобно копьям благородных рыцарей, сражающих всю тьму на своем пути и освобождающих королевство света от гнета тьмы. Утренняя прогулка пришлась кстати — свежий, лесной воздух казался едва ли не вкусным, после затхлого воздуха пирамидалла, пропитанного ароматом земли, плесени, ржавчины и смерти. Лошади поприветствовали хозяев фырканьем. Накормив их, рыцари позавтракали сами и отправились на восток, в сторону Луковок. Леон наказал Зотику молчать обо всем, что они узнали ночью. Домыслы крестьян и паника были недопустимы. Леон пообещал, что расскажет обо всем, что узнал отцу и тот совместно с князем Эддриком, примут решение.

* * *

Селяне Луковок встретили эквиларов и своего старосту как героев, лишь только завидев, что они везут с собой тушу огромного кабана, наводившего страх на округу. Остаток сил друзья отдали бане, а после отправились спать. Три дня пролетели незаметно, а впечатлений оставили такой багаж, что юноши до сих пор в себя не пришли. На подъездах к столице Линденбурга, рыцарям даже и не верилось, что с тех пор как они покинули летнюю резиденцию Бертрамов, прошло всего три дня. Разбойники во главе с Лисой, дом с привидениями, битва с атабами и древний пирамидалл тэрран — обо всем это не терпелось рассказать кому-то, излить эмоции, впечатления и тревоги. Обо всем, кроме второго и последнего. Все-таки Леон дал Витторио слово, что на протяжении недели никто не узнает о том, что творится на медвежьем хуторе. Рыцари не застали Гидеона в летней резиденции. Элеанор известила сына о том, что отец вызван в замок, как обычно — для решения каких-то политических вопросов. Туда юные рыцари и отправились.

Город на холме с сикомором-гигасом, возвышался над всеми прочими деревьями-великанами и приветствовал юных героев едва покачивающимися ветвями. Миновав толстые городские стены, друзья оказались в сени древа. Живительная прохлада просочилась сквозь доспехи и одежду, обволокла тела точно воды прохладного озера. Даже в самую знойную жару, температура в городе была ниже, чем за его стенами. На то было две причины. Во-первых, несмотря на то, что Линденбург являлся столицей «лесного» княжества, практически весь город был выстроен из камня. Как не сложно догадаться, того требовали меры безопасности, чтобы тот мог выстоять в осаде и не был сожжен, как когда-то в прошлом. Во-вторых, сикомор-гигас возвышающийся над городом, закрывал большую его часть ветвями, даруя вечную тень и укрытие от солнца. Благодаря этому камни не прогревались на солнце и не превращали летом улицы города в пекло.

Мимо рыцарей, точно сменные декорации в уличном театре, мелькали купеческие подворья и склады, трущобы, а ближе к центру показались аккуратные и стройные домики состоятельных людей: аристократов и не только, тут же были мастерские ремесленников. Линденбург имел типичную для крупных городов Астэриоса, радиальную планировку, центром которой являлся сикомор-гигас и замок. Многие дома, особенно богатые дома, имели несколько этажей для экономии площади, а потому верхние этажи делали выступающими над основным зданием. Такой способ застройки делал улицы очень узкими, — типичная улица была не шире восьми метров. Самым обширным и открытым пространством в городе была главная площадь и рыночная площадь. На главной площади располагалась Экклесия, — собор, посвященный Богам Линеи. Только столица королевства могла позволить себе строить отдельные соборы каждому Божеству в отдельности. В провинциях обходились такой вот Экклесией. На альвийском языке это слово означало — сход народа в одном месте, народа оставившего за порогом распри и предрассудки. В Экклесии были секции, посвященные всем Богам, кроме Ашадель. Богиня, создавшая первую расу, альвов была низвергнута из-за некого внутреннего раскола, неведомого простым народам. Статуи, изображающие Ашадель теперь сохранились только в Гран Дарене, городе цинийцев, блюдущих преданность своей «матери». Сильвийцы же, отрекшись от Ашадель заполнили духовную пустоту новой верой, ей стала философия альвийского мудреца Гилая. Сильвийцы возвели ее в ранг веры. Ныне можно было воочию наблюдать последствия этой философии-веры — сильвийцы почитали природу во всех ее проявлениях, от камней, растений и животных, до дождя и звезд на небе. Они верили в то, что у всего в мире есть свой дух и считали эйдосов одной из форм проявления этой духовности. Сильвийцы не брали у природы, но просили, всегда придерживаясь принципа, — срубил дерево, посади два.

Уже под стенами замка, Леон и Готфрид узнали, что Гидеон покинул замок и направился в свое родовое имение. Оно располагалось на той же улице, что и дом Готфрида. Леон давно не был в «каменном» доме своей семьи, предпочитая по возможности проводить время в летней резиденции, ближе к природе. Встретившись с отцом, юные рыцари получили предложение отобедать вместе, а заодно поделиться новостями. Помимо прочего, Гидеона в частности крайне заинтересовала повязка на лбу сына и отсутствие шлема. Собравшись вместе за столом, Леон с дополнениями Готфрида, поведал отцу о разбойничьей шайке, вылазке в приграничье и подземных работах атабов. Гидеон в своей обычной манере выслушал весь рассказ целиком, не перебивал и не уточнял. Вопросы начались после. Все трое сидели в просторной столовой, рассчитанной человек на двадцать. Гидеон заседал спиной к камину, во главе длинного, дубового стола. Пол в столовой был выложен шахматной плиткой и все трое могли сойти за шахматные фигуры.

— Я может и староват, но на память не жалуюсь. Разве я говорил вам провести дозор в приграничных землях?

— Не говорил, — согласился Леон. — Однако ты просил узнать, что к чему и именно это я сделал.

— Едва не погибнув, — уточнил отец.

— Как и при встрече с разбойниками. Головорезов могло быть больше, засада могла быть похитрее… Боги, да нас могли нашпиговать стрелами на подъезде к возу. К чему этот разговор? Погибнуть можно даже посреди дороги, неудачно упав с лошади. Не для того ли ты нас отдал в оруженосцы Гуго, чтобы он учил нас? Не для того ли вооружил, чтобы мы не отдали свою жизнь за грош? Люди гибнут даже в стенах этого города, и что же теперь, сидеть взаперти?

— Не дерзи мне, юноша и не преувеличивай. Учись признавать свои ошибки. Признавать не означает знать, что ты совершил ошибку. Это значит понимать, что именно ты сделал не так и почему. Пока ты не сделаешь этого, будешь повторять прежние ошибки из раза в раз. Табаты атабов очень опасны, а вы сунулись на облюбованные ими леса малым отрядом, имея по сути только одного знатока местности и то не бойца. Посмотрим на факты: в южном гарнизоне вы оба едва не погибли, потеряв шестерых солдат, не получив при этом совершенно ничего взамен. Никаких сведений, кроме тех, которые дал вам капитан Роже.

— Если бы не мы, все княжество пребывало бы в неведении о том, что атабы прямо у нас под ногами! — возмутился Леон, считающий, что их с Готфридом заслуги принижают и что юноши не иначе как переломили чуть ли не ход войны.

— Может и так, а может и нет, — это неизвестно. Как это связано с вашей вылазкой из гарнизона? Вы обнаружили атабов под землей благодаря просьбе Зотика. Ладно, довольно спорить. Ты мой единственный сын, Леон, а ты Готфрид — мой воспитанник и тебя я тоже почитаю как сына. Я не хочу потерять вас. Понимаю, в вашем возрасте и мне казалось, что я могу руками гигасы валить… в общем к делу, вы не дети и не мне вас отчитывать. Просто будьте впредь осторожнее и вдумчивее. Мы договорились?

— Договорились, — ответили почти что в унисон Леон и Готфрид.

Беатриче сидела на краешке стола, болтая ножками и глядя на Готфрида двумя частичками яркого изумруда, все еще сохраняя нежно-розовый оттенок тела.

— Значит атабы уподобились кротам и копошатся в земле, не без помощи пленных механистов, — сменив тему, задумчиво повторил Гидеон и сложил пальцы в замок, поднося их ко рту.

— При желании они могут запросто перебросить свои войска, минуя все наши небесные гарнизоны и выйти в одной точке или в нескольких. Да даже хотя бы напасть с тыла. — заметил Леон.

— Или обрушить весь город, совершив подкоп под него, иначе Линденбург неприступен. Если конечно их цель город. — рассудил Гидеон. — Ястребы мои, несмотря ни на что, я горжусь вами. Вы лишний раз доказали, что знание — это сила. Сейчас знание на стороне атабов, но мы исправим ситуацию.

— У тэрран есть порох! Заручиться их помощью, поставить где следует пару бочек, БАХ! — с задором стукнув по столку двумя кулаками, Готфрид изобразил взрыв. — И пирамидалл будет использован по прямому назначению. — закончил Готфрид.

— И выпустить наружу этих отпрысков магии металла или и того хуже, мутантов, о которых вы мне рассказали? Исключено. — Гидеон потер подбородок. — Вот всегда так с этими тэрранами, живешь себе и бед не знаешь, а у тебя под ногами черти что творится.

— Что будем делать, отец?

— Копить силы и в данном случае я имею в виду знания. Для начала нужно понять, что под нами: тэрранский заброшенный город, пирамидалл или несколько пирамидаллов? Это предельно важно, поскольку даст представление о возможной скорости передвижения атабов. Надо понимать, одно дело рыть тоннели заново, совершенно другое, прокладывать их между сетью уже вырытых подземелий. Мы выясним что под нами, с чем можем столкнуться помимо атабов — я ни за что не поведу людей под землю не зная, что нас там ждет. Боюсь, с вашей жизнью странствующих эквиларов придется повременить, ситуация серьезная.

— Безусловно, отец. Такое дело не терпит отлагательств, мы немедленно готовы приступить к твоему поручению. — смело и бодро ответил Леон.

— Готфрид? — Гидеон перевел взгляд на своего воспитанника.

— Куда Леон, туда и я. Еще не хватало, чтобы эти верзилы копали под наш дом. Мы им рога враз пообломаем!

Гидеон скупо улыбнулся.

— Знаете, как рыцари любили шутить во времена моей молодости? Война войной, а обед по расписанию. Вы молоды и сильны, однако не стоит загонять себя сродни ломовой лошади. Свеча, горящая ярко и тухнет раньше. Что проку от рыцаря, если у него не будет сил удержаться в седле?

«Яблоко от яблони недалеко падает, как же мне это знакомо!», — подумал про себя Готфрид, улыбнувшись, когда услышал фразу из тех, что редко услышишь от заматерелого и постаревшего рыцаря, но зачастую слышишь от его сына.

— Ты прав отец. Сегодня, пожалуй, мы возьмем передышку. Что ждет нас завтра?

— Леон, ты завтра же отправляешься в Белый Клык и запросишь аудиенции с магистром. Я позабочусь о письме с княжеской печатью, дающем тебе право требовать любые сведения, сколь секретными они бы ни были. Твоя задача выяснить, что именно под нашими землями. Раз есть пирамидалл, значит должна быть и его карта, а также сведения о том, что там есть еще. Обязательно расскажи о том уродливом создании, им там в Клыке виднее, мутант этот или нет. Мы никогда ранее не сталкивались ни с чем подобным, Магистратура с их охотой до знаний будет в восторге. Вызвать их интерес, сейчас нам на руку. Никому пока об этом ни слова, кроме тех, кому я разрешу. Надеюсь на Зотика можно положиться?

— Зотик может и простоват, но слово держит и друзей не подводит, я ручаюсь за него, — вставил Готфрид.

— Что до тебя, Готфрид, ты отправишься в охотничий удел и изложишь суть дела каю Норману по прозвищу Дуболом. Это мой старый друг, он возглавляет духовно-рыцарский орден лесных стражей. Нам понадобятся его мечи. Он не в ладах с нашим князем Эддриком, но мне он друг, а потому ты будешь говорить от моего лица. Моего воспитанника он послушает. Вы поняли, что вам нужно сделать?

Леон кивнул, а Готфрид ответил:

— Яснее некуда, жаль, что ты отправляешь нас порознь.

— В таком деле я могу довериться немногим. У местных рыцарей язык, что помело.

— Это все, отец? — поинтересовался Леон.

— Увы, но нет. Леон, останься, у меня есть к тебе личный разговор, вероятно ты захочешь обсудить это дело только со мной.

— Готфрид тоже останется, он мне как брат и он член нашей семьи, а в семье нет секретов друг от друга.

Гидеон одобрительно кивнул, замолчал и отложив нож в сторону, посмотрел в окно, за которым открывался достаточно неплохой вид на главную площадь.

— Я не хотел впутывать тебя в финансовые дела нашей семьи, Леон, но ты уже давно не мальчик и должен знать, что происходит. Тем более, что дело это касается непосредственно тебя.

Леона крайне изумило подобное начало, он терялся в лабиринте домыслов как беззащитный заяц, живое воплощение наивности, пытаясь найти верную догадку, а заодно и выход из лабиринта, но тщетно.

— Как ты знаешь финансовое положение многих домов… да что там домов, — всего королевства, после войны с Византом, пошатнулось. Эта война отняла у нас не только множество прекрасных людей, но и не меньше денег, а то и больше. Дом Бертрамов не сумел поправить свое положение и увяз в серьезных долгах. Чтобы расплатиться с ними нам придется продать летнюю резиденцию, этот дом и распустить всех слуг. Мы сможем купить другой дом, самый дешевый в любой ближайшей деревне. Или же… твой брак может исправить наше положение.

Слова отца прозвучали как дерзкая пощечина, от которой свело челюсть и зазвенело в ушах, а перед глазами подобно эйдосам, замельтешили черные пятна. Чувство праведного гнева, невысказанной несправедливости и обиды за свой род переполняло юного рыцаря. Одна мысль о том, чтобы продать прекрасную летнюю резиденцию, с которой связаны все самые лучшие воспоминания Леона, включая дорогие воспоминания детства, повергала в оглушающий шок. Той самой резиденции, где каждую зиму мороз расписывал окна и было так уютно смотреть на метель будучи в теплой комнате, ожидая матушку с ее сказками. Дом где Леон и Готфрид играли в прятки, где он любил гулять в саду, мечтать в беседке и на балконе. Дом, где он с другом ловил мышей и выпускал их на кухню поварихам, катался на щитах с лестниц, а зимой на санях со снежных холмов. Такой уютный и родной, сроднившийся с Леоном и став частичкой его души, которую теперь хотят просто продать. Отнять этот дом, все равно что отнять большую часть детства и пусть оно давно закончилось, то насколько ему был дорог этот дом, это не отменяло. В общем Леон мог бы стерпеть продажу дома в столице, куда его семья переезжала лишь в неспокойные времена, но никак не летней резиденции — оплота детства, грез и чего-то сказочного, волшебного. Леон был возмущен до всей глубины своей души, что Гидеон Бертрам, будучи полководцем князя Эддрика в прошлом, а ныне, его советником, должен закладывать свой дом, точно разорившийся купец. Какие-то толстосумы, не державшие в руках никогда меча и не прошедшие войн, сидели в своих домах и не знали бед, а его отец… его семья была достойна лучшего! Это была лишь куцая часть всей той гаммы чувств, что вспыхнули в рыцари после слов отца. Другая их часть была посвящена браку. Леон понял куда клонит отец и его внутренний протест возвел в душе столь неприступную крепость, что ее не смогли бы взять осадой даже Боги.

— Мой брак? У меня нет нареченной, я еще не нашел свою любовь. — медленно выговаривая слова, ответил Леон, все еще пребывая в ступоре и ощущая обморочную слабость.

— Оставь разговоры про любовь мещанам. Дом Эклер готов забыть былые неурядицы и протянуть нам руку помощи, если наше старое соглашение будет в силе. То есть, если ты женишься на Семилии, твоей подруге детства как я помню. Ее семья полностью покроет все наши долги. Помнится, несколько лет назад ты именно этого и хотел. Сейчас ей шестнадцать и как заверяют ее родители, она все еще девица.

Леон вдруг почувствовал нестерпимый жар, словно камин в столовой топили с утра, а все окна были закрыты. Вот только это был не жар страсти, а тревожное предупреждение о том, что сейчас запахнет жареным, даже не жареным, а паленым.

«Холоден как Гуго, рядом с Гуго даже лед обращается в лужу, будучи не в силах состязаться. Гуго, холодная кровь, Гуго, каменный лев», — повторил про себя Леон, а сам сжал край стола до боли в пальцах.

— Вот же помянешь лихо, а оно тут как тут… — себе под нос выговорился Леон, вспомнив как подумал о Семилии в пирамидалле.

— Не слышу тебя, — сказал Гидеон, пристально смотря на сына.

— Мне было двенадцать, у меня тогда много чего в голове было, но явно не мозгов. Например, я считал, что стану величайшим героем и сражу какого-нибудь дракона… хотя драконы и бывают лишь в сказках, но я вот как раз о том и толкую! Семилия девушка достойная, однако у меня нет к ней чувств.

— Не заставляй меня повторяться. Браки, основанные на чувствах — удел мещан. Чувства ненадежный фундамент, сегодня они есть, а завтра нет или есть, но к другой, а вот общие цели и выгоды неизменны. Ничего не мешает чувствам появиться в такой паре со временем и пылать куда ярче чем страсть, что возникает сразу. — заметил отец Леона и его сын знал, что тот прав.

— Зачем Эклерам этот брак? Если у дома Бертрамов нет денег, то в чем смысл выдавать дочь за наследника безденежного дома? Уж не о чувствах доченьки Эклеры пекутся, это и моим сапогам ясно. — поинтересовался Готфрид, резонно не увидевший в этом союзе никакого прагматического смысла.

— Если не считать за причину то, что Семилия напрочь отказывается от других женихов и грозится наложить на себя руки посмей ее отец посватать дочь за другого, то да, есть кое-что еще…

«Та еще штучка, коли такие истерики себе позволяет!», — усмехнулся про себя Готфрид, а отец Леона продолжил.

— У дома Люпьер, то есть дома матери Леона, есть виноградные плантации в княжестве Видан. За время войны эти земли пришли в запустение. Увы, у нас нет средств восстановить их. Однако ежели в них вложиться и привести в пригожий вид, то тамошние винодельни отобьют потраченные деньги с лихвой и будут приносить впоследствии стабильный доход. Как видишь, выдавая дочь за Леона, Эклеры лишь укрепят собственное и наше благосостояние. Оба дома получат наследников от сего союза и расширят как свои финансовые возможности, так и земли.

— Я ведь могу отказаться? — с надежной спросил Леон.

— Ты уже не мальчик, зачем задаешь этот вопрос? Ты мужчина, так веди себя соответственно — принимай решения самостоятельно и неси за них ответственность. Моей задачей было поставить тебя в известность наших дел и только. В конце концов всегда можно подвести лошадь к воде, но заставить пить — нет.

— Благодарю за понимание. Я бы все равно хотел узнать, что ты думаешь на этот счет. Решаю я, но и советы ты учил меня хотя бы просто выслушивать.

— Не скрою, мне бы хотелось, чтобы этот брак был заключен. В конце концов на твоих странствиях это не особо отразиться. Эклерам и само собой нам, нужен наследник, так заделай его и отправляйся в странствия на год, другой. Повидаешь мир, как и хотел, наберешься опыта и впечатлений. Если беременность разрешится мальчиком, то пока он не сможет держать в руках лук и меч, он забота матери, а не отца. Отказ от этого брака, будет серьезной ошибкой, вот мое мнение.

Леону захотелось узнать, что же думает мать, но он сам себя отругал за эти мысли. Какая разница, кто и что думает? Отец сказал суть — решай сам и живи с этим!

— Что думаешь об этом, лев? — вопрос, крайне интересующий Гидеона, задал лучший друг Леона.

— Я против, и я непреклонен в своем решении, — с непоколебимой уверенностью произнес Леон и был уверен, что ничто не изменит его выбор.

— Что до меня, то я рад это слышать, а спросил я вот к чему: как ты помнишь, Леон, вступив в мужской возраст, я получил право распоряжаться деньгами отца. Та за чем дело стало? Могу ли я покрыть ваши долги или поспособствовать восстановлению виноградников в Видане?

— Я не могу даже сметь просить тебя об этом, — изумился Леон.

— Счастье друга, превыше каких-то денег, — беззаботно ответил Готфрид как будто дело шло о какой-то несущественной ерунде, а не крайне серьезных суммах.

— Какие-то деньги, как ты изволил выразиться, заработал твой покойный отец, прояви уважение, — ввернул Гидеон, крайне недовольным тоном. — Легко расставаться с тем, чего не заработал сам. Я был поверенным твоего отца, и я знаю о сумме, доставшейся тебе в наследство, поверь мне, ее не хватит. За желание помочь нам я тебе выражаю тебе свою крайнюю благодарность, Готфрид. Отрадно видеть, что я сдержал слово данное Тревору и воспитал из тебя достойного мужчину.

— Так-с, дайте подумать. Что у нас со сроками? Я ничего не смыслю в финансовой стезе, хотя подумывал на старости лет заняться ростовщичеством. Если сейчас за него взяться и пустить в ход полученные деньги, ощутимая прибыль может прийти лишь через год-два. — не сдавался Готфрид, грезивший о том, как деньги будут течь в его фамильную казну сами собой, а он даже на склоне лет будет гулякой, не знающим иного труда, кроме как кутеж в компании хорошеньких дам.

— Долги должны быть уплачены через месяц, а Эклеры ждут ответа на этой неделе.

— Ты ходил к князю просить помощи, — вдруг произнес белый рыцарь и это был не вопрос, но утверждение.

— Ходил и безрезультатно. Казна нашего князя полна мышей, но не астэров. Война выжала все соки, а после гибели дочери, Эддрик совсем опустил руки и все хозяйство пришло в упадок. Древесина в мирное время не так нужна, а наш край богат лишь ей.

— Что за мрачная безнадежность? Как больно слышать такое о родине, о семье в которой вырос и принял за как свою собственную. — поразился Готфрид.

— Что бы ни сулила нам судьба, мы выстоим, — ответил Леон.

— Если Леон отказался и если моего наследства ни на что не хватит, то самое меньшее что я могу, так это предложить вам переехать в дом моего отца… мой дом.

— Ты серьезно? Смеем ли мы на это рассчитывать?

— Еще слово и я обижусь мой друг, — предупреждающе осек Готфрид. — Вы приняли меня как сына, я спал с вами под одной крышей, ел за одним столом с вами и был воспитан Гидеоном, а ты спрашиваешь такое? Нет ни вашей, ни нашей семьи, — мы одна семья, пусть и носим разные фамилии.

— Тебе бы свою жизнь устраивать начать, а не чужие, — строго заметил Гидеон.

— Если устраивать жизнь, означает жениться и наплодить спиногрызов, то нет уж, увольте, — улыбнулся Готфрид.

— Считай так твой отец, ты бы никогда не появился на свет.

— Я не берусь утверждать, что я убежденный холостяк. Все, что я хочу сказать, так это то, что я не рвусь засунуть голову в женское ярмо пока я молод. Годам так к тридцати, в конце жизненно пути и оставлю потомство, как же без него? Но не раньше. Верно, Беатриче? — женская фигурка эйдоса посмотрела на хозяина и пожала плечами.

— Есть поверье, что тот, кто встретил своего эйдоса, обретет неслыханную удачу, — заметил Гидеон смягчившись, все это время он игнорировал Беатриче.

— Вот и замечательно — я не против такого расклада! — рассмеялся Готфрид.

— Что ж, полагаю наш разговор окончен. Удачи нам всем. Я отправляюсь в замок, доложу князю обо всем, что сам узнал от вас.

Когда рыцари остались наедине, Готфрид решил наверстать упущенное, налегая на еду, которую толком не распробовал за разговором. Леон понуро глядел в окно, не притрагиваясь к пище.

— Просто интересно, а чем тебя Семилия не устроила? Вы раньше охотно дружили… пока у нее фигурка не округлилась. Не будь она девчонкой, я думаю она бы прекрасно дополнила наше трио. Твою позицию про чувства я прекрасно помню и понимаю, но вместе с тем, я согласен и с твоим отцом — к некоторым чувства приходят сразу, к иным опосля. Да и как бы это было неприятно признавать, но чувства и правда ненадежный фундамент.

— Я тоже согласен в этом вопросе с отцом. Может я и упрямый осел, но я считаю любовь с первого взгляда если не истинной, то самой яркой и сильной и лишь для нее открыто мое сердце. Но я оставлю лирику, поскольку знаю, что ты ее не жалуешь. Говоря откровенно, Готфрид, я бы описал Семилию так — личико сладенькое, а нрав горше уксуса. Я не знаю, как вести себя с девушкой, которой чужда трепетная мягкость. Воспитанная как принцесса, она не приемлет отказа. Ее ершистость и давление истериками в случае любых отказов, выводят меня из себя, что как ты знаешь, сделать очень непросто.

— В постель ее кидаешь и…

— Уймись же, друг мой, — Леон жестом прервал друга.

«В постели они все одинаковые — и стесняшки и строптивые», — закончил в мыслях свою фразу Готфрид.

— Ха! По крайней мере ты улыбнулся, а это уже что-то! После плотного обеда клонит в сон. Давай-ка подышим свежим воздухом, того требует не иначе как моя душа, томящаяся в этих душных стенах!

— Что ж, идем.

Друзья переоделись и покинув дом, прогуливаясь по главной площади. Неподалеку на своем обычном месте собирались старики, обсуждая виды на урожай, политику, цены и выходки молодых. Леон поспешил скрыться в узких улочках за пределами площади, куда выходили окна дома графа Эклер. Сейчас ему даже простые окна казались коварными глазами, пристально следящими за юношей. Проходя мимо лавки бондарей, Леон повернулся к другу и задал внезапный вопрос:

— Как ты думаешь, что такое любовь?

Черный рыцарь закашлял от удивления, но ответил:

— Я не любил, а отвечать тебе цитатами великих дело пустое, все равно ты читал побольше моего. Скажу от себя, по своему опыту, приобретенному три дня назад… Вот видишь ты девицу, она не обязательно будет для тебя богиней красоты, ее могут окружать девы много краше. В ней даже могут быть какие-то отталкивающие изъяны, но ты смотришь на нее, слушаешь ее и все это проходит мимо тебя. Ты понимаешь, что тянет тебя именной к ней, несмотря ни на что, что нужна тебе только она одна.

— Хм-м, надо же, а я считал, что возлюбленная в глазах любящего идеальна и бесподобна, ведь влюбленный безумен от любви, — мечтательно произнес Леон и поднял голову к небесам. Вид представший перед рыцарем вернул романтика с небес на землю — меж домов был протянута веревка, на которой сушились чьи-то портки. Однако Леон сумел закончить мысль несмотря ни на что. — Нежданная любовь вдвойне милей.

— Отличный пересказ любовных романов, Леон. Извини, но я ведь прав! Ты еще никогда не влюблялся, откуда тебе знать, что это так? Как понять какой сорт яблока на вкус милей, не вкусив плоды? Я даже не уверен, что те, кто пишет эти книги, любил когда-то, а если и любил, в книгах не нужна правда, потому, что правда зачастую скучна. Книги по большей части — развлечение, если конечно речь не о трудах ученых. Заметь, я не претендую на знание, просто делюсь мыслишками на этот счет и не более того. В конце концов, я могу любить так, а ты иначе, — означает ли это, что один из нас прав, а другой нет? Чувства не терпят рыночного подхода, это не яблоки, которые можно разложить по разным корзинам. Они или есть, или их нет! Пусть себе философы головы ломают, а я же, буду тем временем любить.

Леон задумался, а люди вокруг меж тем переговаривались о том, что княжеский герольд сейчас будет вещать на площади о рыцарском турнире.

— Слыхал? Разрази меня гром — рыцарский турнир! — воскликнул Готфрид. Леон пребывал в прострации, но быстро пришел в себя и улыбнулся другу.

— Идем, послушаем.

Вернувшись на площадь и выждав немного, рыцари увидели княжеского герольда, громко зачитавшего следующее:

— СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! Пусть все принцы, сеньоры, бароны, рыцари и дворяне из земель Линденбурга, Астэра, Лирана и всех других каких бы то ни было земель в этом королевстве, что не объявлены вне закона и не враги нашему королю, да хранит его Лар Вагот, знают, что ровно через месяц от сего дня, в полдень, на турнирном поле состоится великий праздник и благородный турнир с булавами установленного веса и затупленными мечами, в соответствующих доспехах, с плюмажами, гербовыми накидками и конями, покрытыми попонами с гербами благородных участников турнира, согласно старому обычаю…

— Будем участвовать? — не дожидаясь конца речи герольда, поинтересовался Готфрид.

— Пока не думал об этом. Еще целый месяц впереди, надеюсь, за это время праздник с турниром не отложат… ты понимаешь, о чем я. — уклончиво ответил Леон, намекая на проблему с атабами.

— Давай лев, как раньше, когда мы еще были оруженосцами — покажем этим напыщенным, что хвост Дашарского павлина, баронам и прочим залетным Астэрским рыцарям, как мы с тобой сражаемся!

— Быть может друг мой, быть может. У меня до сих пор неприятные воспоминания о предыдущем турнире. Хоть мы там и получили победу, но сколько завистников и злых языков мы получили вместе с ней?

— Зато это отличное место для знакомства с хорошенькими девушками! — подмигнул Готфрид.

— Прошу тебя друг мой, ты право шутишь! Им нравится, пожалуй, лишь образ рыцаря, а кто под латами сокрыт, то и не важно вовсе, — отмахнулся Леон.

Дослушав герольда, друзья сошлись на том, что все-таки посетят турнир, если события с атабами к этому времени не примут скверный оборот. После Готфрид отправился праздновать свершенные за эти дни победы в свою любимую таверну. Леон, чувствуя слабость и усталость отправился домой. Не в летнюю резиденцию за городом, а городской дом, где ранее состоялся разговор с отцом. Пережитое за тот разговор и после, высосало из юноши все силы. Жизнь, казавшаяся беззаботной, схватила его за шиворот и сбросила с лошади на твердую землю, грязную и неприветливую от трудностей. Лишь только коснувшись кровати, Леон понял, что весьма погорячился, когда предлагал отправляться в путь немедля. Казалось, что слабость приятным ядом проникла сквозь все поры и подобно сильным щупальцам легендарного кракена, тянула рыцаря на илистое дно, в царство снов. Леону снилось, что он находится на вершине одной из башен осаждаемого замка и всюду к нему подступают бесчисленные атабы, а он один сражается с ними, но им нет конца. Когда Леону пришлось взбираться на горы тел, чтобы не быть погребенным под ними власть мира снов прервалась. Его ждал новый день. На улице уже во всю стоял гомон: на базаре шли куриные бои, где-то в переулке визжали дети, не то гоняя собаку, не то обод от бочки, по площади маршировали стражники.

Глава V СВЕТ И ТЬМА

Леон попрощался с другом. Оба эквилара пожелали друг другу удачи и поехали каждый своей дорогой. Белый рыцарь покинул город через северные врата, а черный, через восточные. Погода выдалась весьма пасмурная и свинцовые тучи в очередной раз были готовы вот-вот чихнуть на бренную землю дождем.

— Что-то ты задержалась у нас! — произнес Леон глядя на небо и имея в виду грозу, но не желая произносить зазря имя своей лошади.

Без Готфрида стало неуютно, одиноко и пусто. Даже к Беатриче Леон успел привязаться и постоянно оглядывался, не понимая куда делась эта милая куколка. Леон с детства воспринимал себя и друга как нечто цельное, разлука с ним лишь усиливала бремя, легшее вчера на его плечи. На кону была безбедная старость и жизнь в достатке его родителей или личное счастье. Кому как, а Леону сложно было решить, какой тут выбор правильный. Благодаря Готфриду, его родители хотя бы не останутся на улице, а дальше уж Леон позаботиться о них. Как, он пока сам не знал. Мысли о славе, подвигах отошли на задний план, уступив место куда более насущному вопросу — деньгам. Теперь белый рыцарь размышлял не о том, где стяжать славу, сделать себе имя или прославиться, а о том где бы черт подери заработать. Леон старался не унывать и держал при себе мысль о том, что все уладится и образуется, а трудности — к трудностям нужно привыкать и думать над тем, как их преодолеть, а не жалеть себя. Как будто учитывая понурое настроение юного рыцаря, дождем небеса не разразились и уже к ночи следующего дня Леон без хлопот добрался до огромного кратера, миновав лесопилку Байрона. Дровосеки поприветствовали проезжавшего мимо рыцаря отсалютовав ему. Миновав ручей, через который был проброшен небольшой деревянный мостик, Леон оказался перед бездной кратера.

Двести с лишним лет назад сюда, на север княжества рухнул метеорит, породив взрыв и пожарище выевший всю зелень лесного края почти что до жесткой корки границ. Шрам оставленный этими событиями сохранился практически без изменений в виде кратера диаметром в километр. Сам метеорит взорвался, врезавшись в землю и разметал осколки по всему Линденбургу, а то и даже дальше. Впоследствии эти осколки растащили кто ни попадя: иные как сувенир, другие для перепродажи или исследования. Как выяснилось, из металлов, находившихся в метеорите выходили необычайно хорошие клинки и доспехи. Одних только мечей, выкованных из метеоритной стали во всем Астэриосе набралось бы не более дюжины, а доспехов и того меньше. Их называли — «небесные». Поговаривали, что этот металл сверкает в темноте подобно ночному небу, устланному звездами.

Глядя на массивный кратер, Леон с трепетом представлял себе размер глыбы, что когда-то врезалась в эти земли. Многие связывали это события с демонстрацией воли Богов. Иные указывали на то, что жители Линденбурга в чем-то провинились перед Богами. Отчего-то ни у кого не возникало сомнений, что это дело рук Богов. Безусловно, были и инакомыслящие, доказывающие, что падение небесных тел дело обычное, просто большая их часть сгорает высоко в небесах, что якобы можно наблюдать ночью. Но таких чудаков и сочинителей не воспринимали всерьез. Не меньший интерес, помимо кратера вызывало и то, что собственно в нем находилось. Белый Клык, — сооружение, расположенное в самом центре жестокого в своей грубой форме кратера. Это сооружение напоминало башню по своим размерам, но не по форме. Что до его формы, то она повторяла самый что ни на есть конусовидный зуб, похожий на звериный клык. У основания Клык имел в диаметре около пятнадцати метров и по мере возвышения, сужался. Клык выступал над уровнем кратера примерно на двадцать метров. Быть может когда-то давно он и правда был белым, но не сейчас. Его лучшие годы остались позади, демонстрируя абсолютную власть времени, которому все равно, родился ты на земле или же рухнул с небес. Спустя две сотни лет, ветер, дождь, жара и холод, под властью всемогущего полководца имя которому время, сделали свое дело и стенки клыка приобрели сероватый и грязно-желтый оттенок. Откуда взялся этот клык? Его принес на себе метеорит и удивительным образом он уцелел во время взрыва. Когда место падения облюбовали маги и ученые всех мастей, клык пристроили крайне необычным способом — его превратили в башню, где и расположились исследователи. Внутри он оказался по большей части полым и исследователям не составило труда обустроить там этажи и комнаты. Белый Клык славился необычным свойством, а именно своей терморегуляцией — в жару внутри него всегда было прохладно, а в холод, — тепло. Облюбовавшим его естествоиспытателям это было только на руку. К Клыку маги проложили мосты с каждой стороны света, исключительно из прагматических соображений. Объезжать широкий кратер всяко было в наклад, да и организовывать приемлемый спуск внутрь маги не желали, оставляя за собой право единоличного владения кратером. Спуститься в кратер можно было двумя способами — самостоятельно и ценой сломанной шеи или же через башню-клык. Вот уже двести лет как маги копались в этой яме и жили сами себе на уме. Также, Белый Клык закрепил за собой славу обители последнего известного на данный момент Нексуса, — сильвийца по имени Баррош.

Гроза с опаской ступила на бревенчатые перекладины моста, где за раз могло уместиться не более трех всадников.

— Не бойся девочка, смелее, ты ведь Гроза, тебе не гоже трусить, — ласково приговорил рыцарь.

Пока его лошадь все увереннее ступала по мосту, Леон осматривал кратер. Жуткая пропасть, разинула земляную пасть, ощерившуюся камнями точно зубами, посреди лесов Линденбурга. Дно и стенки кратера ничем примечательным похвастаться не могли. На вид обычная земля, заросшая бурьяном и камни. Что там изучали жители Белого Клыка, Леон упорно не понимал, но от того и любопытствовал. Кратера, а может и Клыка, сторонились все животные и птицы, отчего необычайная тишина обрушилась на Леона со всех сторон столь же внезапно, как и вести отца о браке. Если быть точным, то не совсем тишина, а резкое сужение звукового разнообразия, исчезло пение птиц, стрекот цикад и иных насекомых. На передний план выдвинулся отчетливо слышимый шелест листвы и треск покачиваемых на ветру деревьев. Простых деревьев, — гигасы не склонялись под силой ветра. Леон оставил Грозу в конюшне, пристроенной к башне прямо на круглой платформе, окружавшей Клык на уровне земли и расходящейся лучами мостов во все четыре стороны света. У входа в башню Леона поджидали две каменные горгульи. Леон знал, что горгульи являются основными прислужниками магов и все же на минутку задумался, а «живые» ли именно эти горгульи или же просто статуи? Леон осмотрел стрельчатую дверь, скорее напоминающую давно замурованную арку — ни ручки, ни дверного молотка для стука. Леон протянул к двери руку и…

— Кудыйт ты оглобли суешь, девочка? Ходют тут всякие! И все лапают-лапают! Будто и заняться больше нечем! Вишь как башня посерела уже? Тебе чо лапать больше нечего? Себя полапай, у самой то вы ток гляньте каки доспехи, а! Ажно блескают и сверчают все! Статься их ты грязными ручищами не лапаешь? Погоди, а чегой-то ты в доспехах, а не в платье, разве ты не девчонка? Ай, обожди, ты и не в доспехах вовсе… это солнце так с заклепок твоих отсвечивает. Оделась значится в кожу убитых животных, а почему вы люди не носите кожу друг друга, а? — внезапно разразилась горгулья монологом, звучащим рычащим, глухим басом.

Горгулья сидела справа от двери, при обращении к рыцарю, она резко повернула к нему свою безобразную голову. Леон вздрогнул от неожиданности, а рука безотчетно схватилась за рукоять меча.

— День добрый тебе, — расслабившись, ответил Леон и отпустил меч. — Я не девушка, мое имя Леон, и я рыцарь.

— По лицу и не скажешь, что не девка! И лопнуть мне на месте ежели сегодня добрый день! Жарища такая и ни капелюшечки дождя, а я знай торчу себе тут! Мое дело дождевые стоки отводить, а не стоять тут истуканом. Хорошо, что ты не девчонка, не люблю девчонок, они все время нас пугаются или пальцем тычут, будто мы уродцы какие.

Тут ожила левая горгулья и повернув голову к правой, точно таким же голосом как у соседа, воскликнула:

— Да смилуются над тобой небеса, Левый! Нам не приличествует хамить гостям.

— Ты мне тут покомандуй еще! Ты такой же страж, как и я!

— Я Правый, а потому, я прав!

— А это еще с какой стороны посмотреть! Вот для этого рыцаря положим, я правый, а ты — левый. Так где истина, ежели кто из нас кто, зависит лишь от того с какой стороны смотреть?

— Это не зависит от точки зрения, разве что только ты близорукий олух! Прошу вас, достопочтенный рыцарь проявите благосклонность и не серчайте на Левого. В нем от жары такая сварливость просыпается, что зачастую я желаю обратиться камнем на веки вечные, лишь бы его не слышать.

— Это от того, что я умнее и всегда прав, хоть и Левый, вот то-то ты мне и завидуешь!

Вторая горгулья издала звук отчасти напоминающий вздох глубоко несчастного в душе существа. Учитывая, что голос у обоих был идентичным, слушать их перепалку было несколько утомительно и странно. Как будто одна персона спорила сама с собой.

— Извольте огласить цель вашего визита, сударь? — поинтересовалась учтивая горгулья, которую как уже понял Леон, звали — Правый.

— Мне необходимо встретиться с магистром по срочному делу. У меня есть письмо от князя Эддрика.

— Это все? — уточнил Правый.

— Пока что да.

— Извольте обождать, кай Леон, я извещу мастеров, — Правый сорвался с места и взмыв в воздух, подлетел на несколько метров вверх и залетел в окно.

— И вот нельзя было обычную дверь поставить, что б все как у людей, с дверным молоточком, чтобы люди брали колечко и стучали, как полагается. Одно слово — умники, все такие из себя читучие и писучие и… — Левый не успел закончить речь, поскольку стена в стрельчатой арке, которую Леон принял за дверь, стала прозрачной, а затем и исчезла вовсе. На пороге его ждал мужчина средних лет в невзрачной, повседневной одежде среднестатистического жителя Линденбурга.

— Левый, опять паясничаешь? — поинтересовался мужчина.

— Кто? Я-то? Рыцарь молчит, и я молчу — о чем нам говорить? Я бы и не против поговорить, готов даже подыскать тему попроще, например, обсудить при каком давлении человечья черепушка лопается аки тыква, пробитая арбалетным болтом. — Левый пожал плечами как ни в чем ни бывало.

— Да уж, с тобой точно не сговоришься. Смотри у меня, пойдешь опять грядки полоть, раз стражник из тебя никудышный.

— Так, а зачем тут стражник? У вас тут и двери то нет, не залезет никто! — подметил Левый. — Мне бы в тень какую, ведь ежели какой вор задумает неладное, то будет искать прибежища в тени ясное дело, там я его и шугну как следует. Заодно и удобрение для грядок появится.

— Простите поведение этой несносной горгульи, сударь. Прошу, входите, хал — мужчина жестом пригласил Леона внутрь. — И не обращайте внимание на агрессивное поведение этой сварливой бестии, горгульи неспособны причинить вред ни одному разумному существу. Вот словами и отыгрываются, по крайней мере Левый.

— Спасибо, я знаю. Читал и много слышал об этом.

Проход за спиной рыцаря, стоило ему войти, обратился глухой стеной — такую отмычками не вскроешь, это уж точно. Леон с изумлением ощутил, как в башне прохладно, несмотря на знойный день снаружи. Подобно нервному волокну, тянущемуся сквозь пульпу внутри зуба, сквозь всю длину клыка проходила деревянная, спиральная лестница. По ней можно было попасть на различные ярусы башни. Леон никогда в жизни тут не был, но с самого детства мечтал попасть, воображая себе немыслимое, вплоть до целой сказочной страны внутри этого мистического клыка. Какие только невероятные мысли не рождала детская фантазии при мыслях о гигантском зубе, принесенном с небес на куске огромного камня. Реальность оказалась куда прозаичней — небольшие жилые комнатки магов и ученых и относительно просторные комнаты, заполненные книжными шкафами и алхимической утварью. Никаких чудес, никаких причудливых, но безобидных монстров, которых пытаются поймать незадачливые маги. Все увиденное больше походило на заурядную мастерскую, нежели на полное тайн, волшебное место.

Похоже, что Правый уже изложил цель визита рыцаря тому, кто встретил Леона. Рыцарь не мог понять, маг перед ним или же ученый — и те и те были одеты просто и обыденно, без каких-либо опознавательных знаков. Это было сделано намерено, указ Магистратуры Астэра — маги и ученые равны. Безусловно, маги обладали невероятными способностями, но вот незадача — передать их можно было лишь по наследству. Магами рождались, а не становились. Знания же ученых мог освоить любой, обладающий незаурядным, пытливым умом. Магистратура Астэриоса в этом плане еще века назад объединила под одной крышей двух разнонаправленных мыслителей. Стоит отметить, что эти две стороны слегка недолюбливали друг друга и между ними читалось не прикрытое противостояние, правда не переходящее во что-то серьезнее словесной перепалки. Некоторые маги считали, что целью Магистратуры является вовсе не объединение величайших умов под одной крышей и накопление знаний, а раскрытие секрета магии. Что есть магия и можно ли сделать магом не рожденного таковым?

Мужчина безусловно представился, но Леон, будучи пораженным от того, что наконец увидел убранство башни, даже не запомнил его имени. Впрочем, похоже это уже было неважно. Сопровождающий привел его на вершину Клыка, целиком и полностью отданную под покои магистра. Несмотря на то, что комната была на вершине башни, визуально суживающейся на кончике до размера кулака, покои магистра выдались вполне просторными. Чтобы разделить их на несколько секций магистр использовал красиво расписанные ширмы. Леон узнал традиционные сильвийские рисунки, изображающие духов природы, эйдосов и иных существ. Они были отчасти символическими и переплетались друг с другом подобно зарослям кустарника. Леон никогда раньше не видел, чтобы на ширмы расписывали и не просто рисунками, а работами по качеству исполнения не уступающими настоящим картинам. Особенно хорошо у альвов выходили иллюстрации, пышущие невероятной выразительностью и фантазией. Сотни мини-сюжетов, каждый из которых по художественной стилистике напоминал изображения с гадальных карт. Леон знал, что традицией альвов было расписывать нижнюю часть ствола деревьев, стены жилищ и вот сейчас он увидел, что тяга к искусству альвов распространяется и на другие предметы интерьера. Осторожно пройдя за ширму и осматривая все вокруг, рыцарь обнаружил нечто невероятное, что приковало его взгляд самыми прочными цепями интереса к увиденному. Некий макет изображающий часть Линденбурга в миниатюре. Воссозданный фрагмент изображал кратер, Белый Клык и часть земель вокруг него.

«Поразительно, здесь есть даже лесопилка Байрона и мостик через ручей…», — восхищался Леон, с любопытством ребенка, разглядывающего миниатюрные деревца, домики вокруг лесопилки и фигурки людей. Детализация поражала воображение, Леону оставалось только гадать сколько времени ушло на воссоздание этого крохотного клочка карты. Фигурки были скрупулезно вырезаны из дерева и покрашены. Однако это был не просто макет карты, это был застывший вне времени фрагмент давно минувших дней, фрагмент из всем известной истории. На юге от Клыка, Леон разглядел фигурку в балахоне, вскинувшую перед собой руку. Не присматриваясь, Леон даже и не заметил бы ее, если бы не одно «но» — склонившиеся, ломающиеся и падающие деревья перед этой фигуркой. Лошади, встающие на дыбы и черные всадники в которых летят толстенные стволы деревьев.

«Баррош!» — догадался Леон.

— Вижу, вам нравится, — произнес чей-то голос со стороны и Леон понял, что увлекся и не заметил как к нему совершенно бесшумно вышел юноша и уже некоторое время смотрит на него. — Мое творение, настольная диорама, масштаб один к тридцати-пяти. Я назвал ее — Битва при Клыке. На ее создание у меня ушло три года, правда стоит отметить, что я занимался ей в свое свободное время, которого у меня увы, не так много.

Заговоривший с рыцарем незнакомец был альвом, сильвийцем, на вид ничуть не старше Леона. Типичное, красивое альвийское лицо с резкими чертами: четко очерченный тонкий, длинный и ровный нос, глубоко посаженые голубые глаза, тонкие брови, как и губы, вытянутое лицо с выдающимися скулами. Серебряные волосы уложены прямым пробором и заплетены в две толстые косы, лежащие на груди и украшенные окрашенными перьями и бисером. На линии глаз по всему лицу от виска до виска нанесена широкая линия синей краской. Знаний Леона хватило, чтобы узнать атрибут шамана — синий у альвов был цветом духов и такая линия на лице, захватывающая глаза, означала — видящий мир духов или же говорящий с духами. Одет альв был в балахон, ярко пестрящий характерным его народу рисунками: сильвийские орнаменты, сочетающие растительные мотивы и сложные геометрические узоры, в которых путается взгляд, но восхищается сложностью и детализацией разум. Подобным образом был украшен пончо Ивельетты, да и вообще большинства сильвийцев. Для неискушенного зрителя это был набор сложных загогулин, однако Леон знал, что на одном лишь сильвийском пончо может быть рассказана целая легенда, облаченная в символику или же история рода того, кто носит на себе эти одежды. Безусловно, была у сильвийцев одежда и с ничего не значащими узорами, но от этого не менее сложными, даже давящими порой на глаз. Рукава балахона украшала традиционная для сильвийцев, бахрома. Одежда иных обитателей Клыка, выглядела на фоне такого пиршества орнаментов крайне уныло и невыразительно.

Юноша поднес правую руку, сжатую в кулак к груди, после чего протянул ее к Леону и разжал кулак, ладонью вверх. Леон ответил этим же жестом и от него не ускользнуло то, что альв оценил уважительное отношение к сильвийской традиции приветствия. Сей жест нес в себе следующее послание — я приветствую вас, я вам не враг, моя глория открыта для вас. Называть имена и титулы у альвов было принято только после данного жеста, причем не обязательно сразу. Серебряноволосый юноша жестом пригласил Леона пройти вглубь помещения, и рыцарь оказался в рабочем пространстве альва, где разместилось несколько столов, каждый служил своей цели. На письменном столе Леон приметил перья и чернильницу, на другом книги — множество книг. Еще один столик поражал хрупкими на вид башенками из свитков, карт, каких-то камней, кристаллов и трав. Тут же имелся штоф вина и фрукты в вазе, некоторые из них Леон видел впервые в жизни. Достаточно осмотрев жилище альва, Леон пришел к выводу, что тот заядлый путешественник и явно побывал если не во всех, то в многих уголках Линеи. Среди прочего, внимание Леона привлекли некие цветы-лотосы из красной бумаги и бумажные каркасы прямоугольной формы, того же цвета. Леон понятия не имел, что это такое, однако наличие Дашарских иероглифов явственно указывало на то, откуда родом эти вещи.

К альву услужливо подошел деревянный стул с высокой спинкой, перебирая ножками-лапами, похожими на собачьи. Леон обнаружил, что к нему подкрался такой же и рыцарь осторожно сел на него. Два взгляда голубых глаз встретились. Альву могло быть двадцать лет, двести-двадцать или еще больше. За фасадом застывшей во времени юности, нельзя было сказать наверняка. Леон был уверен в одном — магистру, а если быть точным, шаману, далеко не двадцать это уж точно.

— Я, Элориэль из клана красного Клена приветствую вас в своей скромной обители. Мне посчастливилось занимать должность шамана Белого Клыка, хотя ваш народ с достойным восхищения упорством продолжает называть меня на свой манер, магистром.

— Мое имя Леон Бертрам, я сын Гидеона Бертрама, ныне пребываю в ранге рыцаря и являюсь эквиларом, покуда не переменю своего решения, — представился Леон и приметил на одном из столов головной убор альвийских шаманов — роуч, своеобразная повязка с двенадцатью перьями беркута, символизирующих двенадцать месяцев и четыре сезона в году. Подобные головные уборы могли носить и сильвийские воины, но количество перьев, их цвет и расположение были иными.

— Вы наверняка голодны с дороги, я распоряжусь насчет ужина.

— Благодарю вас, хал, право не стоит. Я лишь пару часов назад окончил свой привал, а вместе с ним и обед.

— Понимаю. Как поживают ваши родители, кай Леон? Мне довелось повстречаться с ними, к сожалению, лишь несколько раз. Должен заметить, вы крайне похожи на своего отца в день его свадьбы.

«Он был на свадьбе моих родителей? Это было девятнадцать лет назад, отцу тогда исполнилось девятнадцать, а матери пятнадцать», — удивился Леон.

— Прошу, опустим формальности, буду признателен, если вы будете называть меня по имени.

— Как пожелаете, Леон.

— Благодарю за учтивость и понимание. Мои родители живут в ладу и согласии, здоровы и полны сил.

— Рад это слышать, я непременно навещу их, как только смогу.

— Вы хорошо знакомы?

— Можно и так сказать. Одно время я путешествовал с вашим отцом и помогал ему сберечь Элеанор.

— Ужели вы имеете в виду ту нелицеприятную историю, в которой мой отец якобы похитил мою мать?

— Именно ее, но как вы и сами наверняка знаете, Гидеон само собой не похищал вашу мать. Элеанор совершенно осознанно приняла решение сбежать с вашим отцом, предпочтя просторы и ветер долов золотой клетке родительской усадьбы. Однако, статься вы приехали не за тем, чтобы выслушивать мои разговоры о лихом былом, я прав?

— Вы правы, Элориэль, у меня и в мыслях не было что вы глава Клыка и что вы знакомы с моими родителями. Но прежде чем я перейду к сути своего визита, позвольте сказать вам следующее — у вас крайне красивая ширма! Меня всегда восхищала тяга сильвийцев к красоте и ее воплощение всюду.

— Благодарю вас… мне жаль вас разочаровывать и стыдно признаться, но это Дашарская ширма, а вовсе не сильвийская. В Дашаре сей элемент интерьера стал весьма популярной поверхностью для рисования. Пожалуй, это женское королевство ничуть не уступает сильвийским амбициям в вопросах красоты и вкуса, что право естественно, учитывая, что основано оно харенамцами, некогда нашим же народом. Я вернулся оттуда три месяца назад и привез с собой немало сувениров. — альв сложил руки на груди, ожидая речи Леона и рыцарь рассказал ему все, что требовалось. К изумлению Леона, Элориеля не столько удивили рассказы о феррумах и мутантах в найденном пирамидалле, сколько то, что там роют тэрране под руководством атабов. Альв заметно нахмурился и некоторое время обдумывал услышанное, прежде чем заговорил.

— Вы принесли тревожные вести, Леон, увы, у меня для вас куда более тревожный ответ. Под Линденбургом располагается Тенебрис-град, уже двести лет как покинутый город тэрран.

— Почему об этом неизвестно моему отцу, да и просто никак не отмечено на картах княжества?

— Подземный мир вотчина тэрран, у них свое королевство, а королю одной страны не пристало отчитываться перед королем другой. Тэрране возводят свои строения под землей где пожелают и на наших, наземных картах их само собой нет. Помимо этого, если бы на карты наносились ныне несуществующие города веков минувших, то там попросту не осталось бы места. Тенебрис это мертвый город с прискорбной судьбой.

— Расскажите подробнее?

— Извольте. Однако прежде чем я начну, позвольте задать вопрос. Скажите, Леон, о чем вам говорит имя Баррош?

— Сильвийский шаман, два эона назад он был главой Белого Клыка, как и вы сейчас. Насколько мне известно, это последний известный сильвиец ставший Нексусом и именно благодаря ему был восстановлены леса Линденбурга после того как они выгорели при падении метеорита. Инквизиция тех лет едва ли не была распущена за то, что не предотвратила появление Нексуса и с трудом исправила сию оплошность казнью Барроша. Несогласный со смертным приговором, Баррош с боем начал прокладывать путь на юго-запад Линеи, желая уйти подальше ото всех и стать отшельником. Его побег сопровождали ожесточенные бои, начавшиеся на территории Линденбурга и протянувшиеся до самого Далланского княжества. На тех землях до сих пор остались следы битвы, названные «шрамом». Инквизиция настигла Барроша уже в море, на юге от Далланского княжества, где тот дал последний бой, итогом которого стало полностью выкипевшее море, гибель главы Инквизиции, Барроша и появление пустыни, названной впоследствии Мираж.

Элориэль глубоко задумался, допустив на лицо тень меланхолии и усталости.

— Простите мне мою минутную слабость, Леон. Баррош был моим наставником, и его история напомнила мне о том, что ждет каждого альва стоящего на пороге своего миллениума… Инквизиция и смертный приговор.

«Значит двести с чем-то, а то и все триста», — рассудил Леон, прикинув в уме возраст Элориэля, прибавив свой возраст к прошедшим годам с описанных им событий.

— Безусловно, вас интересует, какая связь между Баррошем, Тенебрис-градом и нашей общей проблемой, копающей под нас… прошу простить мою шутку на столь серьезную тему. Охотно объясню: Баррош восстановил выжженные земли Линденбурга и для всех это стало событием несомненно радостным. Однако, магия Нексуса проникла глубоко в землю, меняя не только то, что снаружи, но и то, что внутри. На момент сотворения заклинания и заклинания ли, Линденбург был необитаем. Тут не было народов или животных, чтобы оценить последствия воздействия на них магии Нексуса. Как вы поняли, Леон, совсем иначе дела обстояли под Линденбургом. Тенебрис-град погиб, магия, просочившаяся по корням стремительно растущих деревьев и просто осевшая в почву, обратила и без того не самую привлекательную расу, в безобразных тварей. Или как вы заметили сами, говоря научным языком — мутантов. Секцию за секцией, город обрушивали еще не обратившиеся тэрране, чтобы погрести рожденные там ужасы и не дать им распространиться за пределы Тенебриса. Эти отважные мужчины и женщины, замуровали себя заживо в Тенебрисе и завалили все тоннели, ведущие как на поверхность, так и в соседние города тэрран. Теперь вы понимаете, Леон, почему никто не стремиться записать в анналы истории эти события.

«Пока люди отстраивали деревни и столицу княжества в возродившемся Линденбурге, прямо под нами развернулась такая трагедия!», — поразился Леон.

— То, что вы рассказали… ужасно. Как ситуацию не поверни, итог трагичен — если бы магия не ушла сквозь землю подобно дождевой воде, а осталась на поверхности, чудовищами бы стали все те народы, что приехали возрождать этот край. Но она ушла и погиб уже существующий город. Прошу, простите мне эти слова, быть может я недальновиден, но все же, в Инквизиции есть смысл коли даже благие намерения выворачиваются наизнанку, все равно что перчатка.

— И да и нет, — устало ответил альв, и Леон понял, что тот думал об этом столько, сколько Леон не прожил на этом свете. — Я могу говорить с вами откровенно и полагать, что сказанное останется между нами?

— Само собой, Элориэль, вот вам слово рыцаря.

Альв одобрительно кивнул и дал развернутый ответ.

— Безусловно, сдерживающий фактор нужен, нужен контроль. Подумайте о том, что мы альвы, становимся Нексусами не по своей прихоти. Куда там, — мой народ просто хочет жить, а Инквизиция отбирает дарованное нам нашей создательницей, пусть ныне и отвергнутой — вечную жизнь. Я был рядом с Баррошем, когда он стал Нексусом. Как и любой другой, кто был рядом с ним и знал его, я готов поклясться жизнью, что Баррош никогда бы не причинил зла по умыслу кому бы то ни было. Он защищал свою жизнь, а его демонизировали, как и всех Нексусов. Защищать свою жизнь — нормально, ненормально покорно принимать смерть будучи виноватым лишь в том, что прожил тысячу лет.

— Согласен с вами. Убийство альвов проживших столь долгую жизнь, ужасно. Инквизиция наверняка ищет способ как обратить превращение в Нексуса или как держать в узде эти силы.

— Может ищет, а может и нет, я не знаю и не могу утверждать наверняка. Как вы могли заметить, Леон, я много путешествую: изучаю другие народы и культуры, мифы и легенды. Не жажда новых впечатлений раздувает паруса моих стремлений, но законное желание жить столько, сколько я пожелаю.

— Вы ищите сведения о Нексусах? О том, как обратить превращение? — догадался Леон и Элориэль подтвердил его догадку грациозным кивком головы.

— Что ж, я искреннее желаю вам удачи, Элориэль из клана красного Клена. Я всегда восхищался красотой и утонченностью вашего народа и желаю вам только процветания. Пусть трения меж нашим народом унесут ветры перемен.

— Миру нужно больше таких людей, как вы, Леон, — высказался альв и задумавшись на мгновенье, продолжил. — Полагаю ваш отец хочет знать, что именно под Линденбургом?

— Выходит, что нам нужна карта Тенебриса. Мы должны знать, как далеко он простирается и с какими уделами княжества соприкасается. Подумать только, эта нора становится все глубже! Каким же олухом я был, полагая, что атабы хотят незаметно перебросить войска в наши земли. Отец предположил, что они могут сделать подкоп под город и обрушить его. Теперь же, в свете того, что я узнал, их целью может быть выпустить всех этих существ… жителей Тенебриса на поверхность, если они еще живы, в том или ином виде. Посеять хаос, ужас, раздор, непонимание, а потом — ударить.

— Что-то ускользает от нас, Леон. Как правило, тэрранские города создаются без учета поверхности, то есть выходов наружу нет. Атабам придется их сделать самим, если их цель как вы считаете состоит в том, чтобы выпустить мутантов наружу… если вообще за все прошедшие годы там еще кто-то остался жив, а видимо так и есть, судя по тому, что вы видели в пирамидалле. Я клоню к тому, что для подземных работ в Тенебрисе атабам самим придется столкнутся с мутантами — в чем смысл всего это предприятия? В чем выгода атабов, а если за ними кто-то стоит, то в чем его цель?

— Раз нам повстречались мутанты в пирамидалле, а это даже не Тенебрис… означает ли это, что где-то образовалась брешь и эти создания уже могут покидать город? Насколько я знаю, пирамидаллы строили изолированными от города, их замуровывали.

— Вы правы, Леон, очевидно появилась брешь, намерено или случайно, но появилась.

«Наниматель Лисы предупреждал ее о мутантах, с ее слов, — откуда он знал о них?» — вдруг осенило Леона.

— Какой же толк атабам от всего этого, это так на них непохоже, — размышлял Леон, пытаясь понять происходящее.

— Увы, здесь я вам не помощник, я не сведущ в войнах и политике, мой удел — магия и история. Однако даже я чувствую, как что-то ускользает от нас, Леон. — альв закончил речь теми же словами, что и начал ее, подводя итог к тому, что мотивы атабов остаются неясны.

— Перо и пергамент приберегите для себя, Элориэль. Вы оказали, и я уверен, еще окажите всему Линденбургу не малую помощь. Оставьте меч и щит нам, рыцарям княжества — мы защитим нашу родину и вас.

— Я созову сегодня же совет Клыка, однако, будь неладны эти формальности… простите, но мне нужен официальный запрос из столицы княжества. Без него ваши сведения воспримут как вымысел склонного к сочинительству, юноши. Смею заверить, что я вам всецело доверяю и не только потому, что вы мне нравитесь как человек — я знал вашего отца, а он кто угодно, но не лжец. К тому же, по закону сотрудничества и обмена знаниями народов, принятых Магистратурой, карты городов тэрран можно показывать иным народам только при особом на то разрешении.

— Вот письмо, запечатано печаткой князя Эддрика, он уже поставлен в известность о происходящем.

— Узнаю предусмотрительность Гидеона, впрочем, стоило ли ждать меньшего?

— Вы как раз напомнили мне об одном важном деле. Мой отец настоял на том, чтобы вы привлекли внимания Магистратуры. Отец полагает, что в связи с возникшей угрозой нам может понадобиться куда больше магов, чем проживает в Белом Клыке.

— Разумеется, одни лишь рыцари не должны выступать супротив такой угрозы, однако прошу учесть, что проживающее в Клыке маги далеки от сражений. Многие полагают, что маги это те, кто мечет гром, молнию и пламя, но это заблуждение. В большинстве своем маги те же самые ученые, только изучающие мир нематериальный. В Белом Клыке наберется от силы, наверное, два мага, специализирующихся на школах пригодных для боевой поддержки. Необходимо подготовить письма для Подгорья, вторжение в тэрранский город, пусть и покинутый, запрещено договором о ненападении тэрран и наземных королевств. Как вы сами понимаете, даже территория мертвого города, все еще остается территорией тэрран. Увы, без их согласия мы не можем начинать полномасштабное наступление, иначе это будет воспринято как декларация войны и попытка оккупации.

— Политика, — Леон с нарастающим недовольством поежился в кресле. — Ее не любит мой отец и я начинаю понимать почему. Мы должны сидеть сложа руки, пока у нас под носом враг строит козни, так выходит? Неслыханно и возмутительно!

— Линденбург — это лишь одно из пяти княжеств, огромного, средиземного королевства, Леон и его действия будут иметь последствия для всего королевства в целом, если начнется конфликт с тэрранами.

— Провалились в яму, называется, теперь хлопот по самую корону. Я не против если тэрране сами решат нашу проблему, если они не хотят, чтобы мы лезли в их мертвый город, но что-то нужно делать и как можно скорее! — негодовал белый рыцарь.

— Я понимаю ваше пылкое желание и стремление, однако в войне просто перейти от слов к делу. Наше же дело требует серьезной подготовки и согласованности. Я распоряжусь о том, чтобы вам подготовили гостевую комнату и начну созывать совет. Как вы наверняка знаете, в Белом Клыке есть представители всех ведущих рас, не лишним будет выслушать их мнение о сложившейся ситуации. Отдыхайте, Леон, надеюсь вас не разочарует наше притупленное чувство гостеприимства, в Клыке редко бывают гости.

Прежде чем покинуть покои Элориэля, Леон задал терзающий его все это время вопрос.

— Прошу меня извинить, если сочтете мой вопрос дурным тоном, — у вас тоже есть своя персональная горгулья? — Леон испытывал крайнее любопытство, желая взглянуть на то, какой из себя будет горгулья столь галантного и мудрого правителя башни.

— Боюсь вас разочаровать, но нет, нету. Вопреки сложившемуся и прочно укоренившемуся стереотипу о том, что прислужникам магов всегда придают образ горгульи, спешу вас разуверить в этом. Такая традиция действительно есть, и она прочно закрепилась среди магов, хотя бы из-за своих прикладных преимуществ. Однако мы, сильвийцы, последователи Гилая, предпочитаем создавать прислужников в облике лесных животных.

У Леона была масса личных вопросов к главе Белого Клыка, рыцарь нашел в нем приятного собеседника. Однако Леон не смел ставить персональные интересы превыше дел государственной важности и не стал более отвлекать альва от забот, которые сам же взвалил на его плечи. С разрешения Элориэля, Леону по его просьбе дали доступ в библиотеку, зал истории. Подготовили гостевую комнату и выдали толстое, шерстяное одеяло, сначала удивившее рыцаря, учитывая то, что мир снаружи испытывала на прочность летняя жара. Разгорячив кровь лично значимым разговором, Леон и думать забыл о той прохладе, что подобно густому туману, заполняла башню. Рыцарь отужинал в общей столовой, где всем заведовал шэб с лицом, в котором было больше от акулы, нежели людей. Его низкая фигура, с пугающе-хищным лицом, орудовала черпаком не хуже булавы, столь же уверенно и властно. Клиновидные зубы шэба контрастировали с его родом занятий, как если бы говорили — мы тебя дружок тут не кормить будем, ты сам пойдешь на корм! Шэб так грозно размахивал черпаком, что Леон даже подумал, посмей кто-то критиковать его еду, этот наземник врежет им будь здоров. Однако это были лишь домыслы, на деле оказалось, что шэб груб на язык, но мягок нравом. Он много шутил и хохотал (а смех у шэбов выходил весьма странный, икающий и странный) с пришедшими на вечернюю трапезу людьми, альвами и другими шэбами. Для полноты межрасовых видов тут не хватало разве что представителей широи и атабов. Первые были своеобразной расой отшельников и не стремились интегрироваться в мир, живя на своем острове особняком как на обочине дороги. Вторые же будучи варварами, по меркам ученых, попросту не интересовались познанием окружающего мира и его тайн. У атабов была поговорка, хорошо передающая их мировоззрение: «Солнце взошло, значит будет и завтра». Им было этого достаточно. Не обращая внимания на разыгравшийся к вечеру аппетит, Леон не спешил прикончить жаренную перепелку на своей тарелке, в конце концов один раз ее уже прикончили. С умилением Леон наблюдал за общением сильвийца и цинийца, спором шэба и человека — редкая картина. За стенами Белого Клыка, представители различных рас как правило держались порознь, а впереди крепкой межвидовой дружбы, зачастую стоит разлад. До Леона доносились обрывки фраз.

— У других душа статься, а у них бабочка, о на как! А я говорю — тем проще! На любую бабочку, свой сачок найдется, как и на любую кастрюлю находится своя крышка. Но вот душа-то где? Будет ли во мне душа, ежели я потеряю ноги? А ежели еще и прости мама, руки? Станет ли ее от этого меньше и можно ли вообще применительно к душе использовать такие понятия? Где же в теле спрятана эта незримая сущность и есть ли она вообще? — рассуждал повар, по совместительству ученый из шэбов-наземников или как шэбы сами именовали своих ученых — глубинный. Согласно мировосприятию шэбов, помимо привычных глубин океана, есть океан незримый, неосязаемый, в бездне которого хранятся все тайны мира и именно глубинные, способны погружаться туда, дабы извлечь сокровища знаний.

— Гроза и ливень! Ну не маши ты так черпаком, брызгаешь же во все стороны. — возмутился чистоплотный сильвиец, брезгливо отодвигаясь подальше от стойки, за которой хозяйничал шэб.

— Бабочка не бабочка, покуда нет единого мнения о том, что есть душа, ни дебаты, ни сочки не помогут. Сначала надобно договориться, что есть душа, очертить границы так сказать, а то ведь на то единого мнение нет, споры сколько эонов уже ведутся. — заметил некий мужчина, доселе налегавший на свой суп.

Покончив с ужином, Леон отправился в библиотеку, приковывая к себе внимание жителей Клыка, с изумленным взглядом встречающих человека в непривычном, темной одежде из вареной кожи, на фоне которой пшеничные волосы казались еще светлее. Иные жители Клыка были так погружены в свои мысли и труды, что даже не заметили Леона, приняв его за своего и даже обратившись с какими-то просьбами. В коридоре он столкнулся с горгульей, метущей пол и несмотря на явную вину Леона, горгулья рассыпалась в извинениях и кланяясь отошла. Леон поражался тому, что эти существа вовсе не бездумные вещи, как скажем те магические стулья в покоях Элориеля, но существа обладающие собственном разумом, а если так, то не является ли тогда их содержание самым настоящим рабством?

«Наверняка тут не все так просто», — решил рыцарь и приступил к поиску книг на тематику, к которой подтолкнул его разговор с магистром. Нексусы. Леон знал, что это такое в общих чертах и сейчас хотел занять время чтением, освежая в памяти то, что он уже знал и в надежде почерпнуть нечто новое. Говоря о Нексусах, невозможно не говорить об Инквизиции Конгломерата и Адверсах. Соорудив вокруг себя на столе неприступную стену из книг, Леон засел в этом импровизированном замке как король, наслаждающийся своим сокровищем знаний. Страница за страницей, как маленькие шажки по уютной, винтовой лестнице, вели Леона в мир знаний. Пока Леон спускался в сокровищницу дат, мыслей, имен, фактов и кучи сложных терминов, солнце прокладывало свой путь к западному горизонту, уступая небесный трон ночному владыке. В одной из книг Магистратуры утверждалось, что исследования крови альвов доказывали, что у представителей данной расы отсутствует ген старения и присутствует ген «обновления». Сей ген отвечает за систематическое обновление всех клеток организма, что-то вроде смены кожи у людей, но только на уровне цельного организма. Результат исследования гласил о том, что состариться и умереть от старости альв в принципе не может. Альвийские женщины утрачивали этот ген при беременности, если ребенок зачат не от альва, вставая таким образом в один ряд с прочими смертными, старея и умирая сродни всем прочим расам. Мужчины альвов не имели подобной генетической гибкости и были обречены на бессмертие. Дети, рожденные от альвийских мужчин женщинами иных рас, были обычными кресентами, не бессмертными.

На протяжении всей жизни, в альвийском организме происходят определенного рода изменения, кульминация которых наступает к миллениуму, возрасту равному в тысячу лет. Тогда альв становится Нексусом, то есть приобретает запредельные магические способности, позволяющие влиять на окружающий мир и менять его в глобальных масштабах. Из вышеизложенного понятно, что альвийка родившая ребенка от представителя чужой расы, не могла стать Нексусом. Утверждалось, что ситуации угрожающие жизни, могут уменьшат срок, необходимый для обращения в Нексус. В качестве доказательств приводился возраст различных альвов, недобравших до миллениума десяток лет. Так, например, последнему Нексусу, альву Баррошу было девятьсот-пятьдесят лет. Желая посвятить последние годы своей жизни исследованию упавшего в Линденбурге метеорита, он собрал и привел к кратеру экспедицию. Членов экспедиции скосила неизвестная болезнь и они начали стремительно погибать во время исследования кратера, а Баррош обратился Нексусом прежде срока. Полученные силы альв использовал, чтобы восстановить бескрайние равнины пепла, утыканные шипами обгоревших древесных стволов. Баррош поразился потенциалу открывшихся ему сил. Мудрый альв-долгожитель хотел показать, что эти силы можно направить во благо и что он не собирается становится тираном, как его предшественники. Баррош желал приложить все силы, чтобы показать Инквизиции, что он не опасен, что ему можно сохранить жизнь. Однако, у Инквизиции было другое мнение на этот счет… У ныне живущих, в частности людей, чья продолжительность жизни редко перешагивала рубеж в пятьдесят лет, может возникнуть вопрос, зачем так рьяно преследовать и убивать альвов прежде чем они станут Нексусами?

Как обычно это бывает, ответ крылся в истории. Еще в давнишние времена жители Линеи столкнулись с тиранией Нексусов, уподобляющихся Богам в своей мощи, но остающихся земными творениями, со всеми присущими земным творениями, пороками. Например, эгоистическим желанием перекроить мир по своему усмотрению и сделать его лучше, так как каждый считал, что уж ему то виднее, как должно быть. Какой король указ тому, по чьему велению раздвигаются горы, а море стыдливо отступает, пропуская меж волн? Какая армия может напугать того, кто может двигать тектонические плиты земли, сталкивая их как играющий у ручья мальчишка сталкивает друг с другом два кораблика? В те давнишние времена и был создан орден Инквизиции Конгломерата. Объединение всех рас, всех народов, включая самих альвов принимало тяжелое решение — устроить геноцид и стереть альвов с лица земли, дабы предотвратить появление Нексусов. Общими усилиями было решено отказаться от изначальной, кровавой затеи и вместо этого умерщвлять альвов достигших «опасного» возраста. Для этой цели и был сформирован орден. Слово Инквизиции стояло превыше слова любого короля. Инквизиция вела учет всех ныне живущих, рождающихся и умирающих альвов. Единственный смертный народ альвов, харенамцы, Инквизицию не интересовал. Все сильвийцы и цинийцы без исключения стояли на учете Инквизиции и должны были докладывать о рождении детей, что свидетельствовало об утрате бессмертия. Хорошее слово «должны», вот только работает в действительности оно куда реже, чем хотелось бы. Естественно были те, кто этого не делал, как и те, кто вообще никак не вставал на учет или инсценировал свою смерть, чтобы быть вычеркнутым из книг Инквизиции навсегда. Подобного рода вещи карались смертью. Не было никакого суда, вторых шансов и помилования. Инквизиция вообще прослыла как крайне мрачное сообщество, не гнушающееся пытками, дабы узнать где, и кто скрывает альвийского ребенка, не учтенного в книгах ордена. У Инквизиции не было право на ошибку, всего один упущенный из виду альв мог стать нарастающей с годами волной, готовой смыть цивилизацию и все ее достижения.

Естественно, что у такого ордена появились враги. Противники Инквизиции назвали свое движение Адверсус, что с альвийского языка переводилось как «Против». Противники Инквизиции действовали скрытно, не имея ни шанса в открытом противостоянии. По большей части это были само собой альвы, но были среди них представители и иных рас, несогласные с притеснением прав на жизнь и методами Инквизиции. Укрытие альвов, скрывающихся от Инквизиции, тайное рождение детей и прочие вещи, идущие вразрез с целями Инквизиции, стали обычным делом Адверсов, как они себя сами называли. За эоны своего существования Инквизиция выработала массу способов и технологий по вычислению и поимке альвов-преступников, скрывающихся и желающих жить «свободно». Адверсы не стояли на месте и в свою очередь находили способы скрываться, в ход шло все: от альвийской магии полиморфии, позволяющей принимать облик животных, до физических вмешательств ради смены внешности и примирения на себя личины людей и харенамцев. Помимо прочего, Адверсы распространяли крайне пагубную пропаганду среди народов, а именно — они дерзко утверждали, что Боги Линеи ничто иное как самые первые Нексусы, обосновавшиеся на небесах. Мол именно с их подачи и была создана Инквизиция, дабы не порождать конкуренции в лице «новых Богов» и править единолично. У этой версии было как множество противников, так и сторонников. Мысль о Божественной сущности в каждом из альвов, будоражила умы многих, побуждая их стать Адверсами, ведь по сути это было право отстоять не только свою жизнь, но и стать Богом. По крайней мере в это верили некоторые сторонники движения Адверсус.

Леон задумался. С одной стороны, тысяча лет просто немыслимое количество времени, чтобы пожить и повидать все на свете. Юноше стало любопытно, как вообще прожить столько и не заскучать? С другой стороны, право на жизнь священно и сама мысль о том, что твоя жизнь будет насильно прервана просто из-за расовой принадлежности, вызывала отторжение.

«Кто я такой, чтобы судить тех или иных? Я всего лишь человек, странствующий эквилар, а альвы, Инквизиция и Адверсы существуют тысячелетия», — рассудил Леон и обратил свое внимание на другой любопытный аспект.

Юношу заинтересовало, как же победили первых Нексусов? Кто вообще способен победить столь могучих существ? Увы, самая главная интрига оставила Леона с носом — Инквизиция не спешили раскрывать своих секретов. Леон с досадой отложил книгу, выглянул в окно и обнаружил, что уже за полночь. Возвращаясь в гостевую комнату, рыцарь расслышал отголоски дебатов, рассекающих ночной покой башни. Похоже, что заседание до сих пор продолжалось и крайне оживленно. Слов отсюда было не разобрать, да это было и не важно, Леон знал, что завтра все узнает, а пока лучше воспользоваться возможностью и выспаться.

«Что там можно так долго обсуждать?» — подумал юноша и пожав плечами, отправился в предоставленную ему комнату.

Этой ночью во сне он блуждал по нескончаемым коридорам Тенебриса на пару с Готфридом, а жуткие уроды тянули к ним свои конечности, будь то руки, ноги, щупальца или иные отростки. Друзья без труда убегали от них, но вот только не могли найти выход из лабиринта однотипных коридоров, смотрящих на них глазом с шестерней внутри, а жуткие, твари с неестественно гладкой, блестящей от испарины кожи никуда не спешили. Куда им спешить? Они ведь дома! Леон видел существ сродни тем двум, что попались им в пирамидалле и многих других, рожденных не магией Барроша, но страхом рыцаря перед неизвестностью темных и глубоких подземелий. Леон проснулся так и не найдя выхода, более того, в своем сне он спас Готфрида ценой собственной жизни, дав другу спастись. Откидывая от себя омерзительных тварей во сне, Леон сбросил с себя шерстяное одеяло и прохлада подземелий во сне оказалась прохладой башни. Разминая плечи, рыцарь вышел в коридор, где ему снова встретилась метущая пол горгулья. Леон не удержался и заговорил с ней:

— Что ты тут подметаешь? Пол и так чистый или же у вас тут особый, магический сор, недоступный взору неискушенного в магии?

— Если бы так, кай рыцарь… если бы. Когда мой мастер не знает, чем занять меня, он посылает меня мести пол. Говорит, мол — труд облагораживает. Только вот я столько трудился, что, наверное, вот-вот лопну от благородства.

— Скажи, а ты хотел бы обрести свободу? Бросить все эти задания и уйти куда глаза глядят?

Горгулья чуть ли не шарахнулась от рыцаря, словно обратился он к ней не словом, а мечом.

— Да как же это? Чтобы я и без поручений мастера? Пропаду я!

— Тогда зачем жалуешься?

— А я и не жалуюсь вовсе! Треплюсь от скуки и только.

— Чудные вы, выше моего разумения, — произнес, пожав плечами Леон и ушел.

«И вместе с тем совсем как живые, думающие», — уже про себя добавил рыцарь.

К Леону обратился альв, циниец и сказал, что Элориэль ожидает его у себя. Провожать Леона не было нужды, рыцарь уже освоился и поблагодарил альва за помощь. Заблудиться в башне попросту было невозможно. Винтовая лестница подобно позвоночнику в теле, была основой и центром башни. Достаточно добраться до нее, а оттуда подниматься до упора вверх. Леон застал Элориэля на небольшом балкончике. Он даже и не подозревал, что тут таковой имеется, покуда не осмотрелся. Штука была в том, что балкон располагался не с лицевой части клыка и на подъездах к нему рыцарь его не увидел, как не приметил и во время первого визита к магистру. Альв сидел на лавочке и казалось наблюдал за мерным покачиванием деревьев. Леон осторожно подошел к перилам и глянул в низ, — у него закружилась голова и юноша поспешно отошел. Высота выдалась приличная, а внизу подобно огромной земляной пасти, развернулся кратер. Гуляющий тут ветер тут же растрепал соломенные волосы рыцаря как несколько дней назад на вершине небесного гарнизона.

— Доброе утро, Элориэль. Надеюсь вам удалось поспать этой ночью.

— Сердечно благодарю вас, за вашу вежливость, Леон и вам доброе утро. Я всегда встречаю рассвет здесь. Я вас не задержу если попрошу составить мне компанию?

— Я с радостью составлю вам компанию, — рыцарь прислонился к стене, с высоты глядя на кончики деревьев, зеленым ковром застилающим все вокруг. Обычные деревья действительно напоминали траву, из которой подымались стволы настоящих деревьев, гигасов.

— Мне по нраву ощущать скольжение солнечных вод по моей коже и просыпаться вместе с природой. Я считаю крайне важным уметь наслаждаться каждым, прожитым днем. — после небольшой паузы, альв добавил. — Еще у меня для вас только хорошие новости, столь же хорошие, как и этот рассвет. — Элориэль прервался и закрыл глаза, подставляя лицо солнцу и искреннее наслаждаясь теплом, упиваясь им как умелый дегустатор упивается вкусом качественного вина. — Сегодня же вы получите карту Тенебриса, а через ближайший тэрранский город мы отправим письмо в Подгорье, прося о содействии или разрешении вмешаться в сложившуюся ситуацию.

— Сколько это займет времени?

— Недели. Пока гонец доберется до ближайшего открытого города Тэрран, пока сообщение достигнет Тэрры, затем будет рассмотрено и лишь затем последует ответ.

Леон знал, что под открытым городом подразумевается подземный город, сообщающийся с поверхностью. Столица тэрран, Подгорье или иначе Тэрра — таковой не являлась.

— Даже шэбам, наверное, послание было бы проще доставить, — посетовал Леон и шутливо представил, как пишет записку, кладет ее в железный сундук и сбрасывает тот с лодки посреди Бесконечного океана.

— И то верно, но родину мы не выбираем. Ответ придет сразу в Линденбург.

— Если вы не против, я бы хотел получить карту и отправиться в путь.

— Не раньше, чем накормлю вас завтраком, Леон. Если наш повар узнает, что я вас отпустил на голодный желудок, да еще и не дав вам отведать его стряпни, то боюсь он с месяц потом будет в моем ужине путать сахар с солью. Шучу разумеется! — альв добродушно улыбнулся. — Вы я полагаю уже видели нашего повара?

— Шэб-наземник, что любит помахать черпаком?

— Он самый, его зовут Загешар. Чувствует себя на кухне как рыба в воде, — только не говорите ему, о моем легком каламбуре. Скажу откровенно, порой мне кажется, что он даже камни может приготовить так, что добавки попросишь и это тоже ему не говорите. Вторая корона явно будет излишне давить ему на голову.

Покидая покои Элориэля, Леон еще раз окинув все эти «странные» вещи, привезенные альвом из чужих государств. Юноша не сдержал свое любопытство, которое подобно юркому зверьку ускользало от его рук, перебегая с места на место.

— Я все ломал голову, что это такое? — Леон указал на бумажные лотосы со свечей в центре и такие же бумажные «бочонки» рядом.

— Эх, — альв грустно вздохнул. — Увы, это то, что не удастся использовать в Линденбурге. Дашарские фонари — воздушный и водяной. Они очень популярны в Дашаре и посмотрев на фестиваль этих фонарей, я понимаю почему. Смотрите, Леон. — Элориэль подошел к столу и взял бумажный лотос. — Это водяной фонарь, достаточно зажечь свечу и спустить его на воду, конечно же ночью. Десятки таких горящих цветов на воде просто завораживающее зрелище. Впрочем, что я все рассказываю, да рассказываю. Вот, возьмите несколько и посмотрите сами. — альв протянул Леону три лотоса.

— Я не могу их принять, — смутился Леон, сочтя подарок с далекого юга редким и дорогим.

— Их легко сделать самому, возьмите, я настаиваю. Спустите его в темноте на воду и увидите все сами. Чуть не забыл! Загадайте желание, такова Дашарская традиция. — Элориэль тепло улыбнулся, протягивая лотосы и Леону ничего не оставалось, кроме как смущенно принять дар.

— Вы же говорили, что их не удастся пустить в ход?

— Видимо, я запутал вас. Водяные можно, нельзя вот эти, — альв указал на бумажные «бочонки». — Они тоже со свечою, однако их удел парить в небесах, а не кружить на водной глади. Как вы сами понимаете, Леон, запускать горящие свечи в небо в нашем княжестве не самая лучшая идея.

— Я вас понял. Стыдно, что сам не догадался. Спасибо вам за эти… — Леон растерялся, пытаясь вспомнить название лотосов.

— Фонари, Дашарские фонари, — подсказал Элориэль и попрощался с Леоном.

После завтрака, за которым Леон отведал «нечто» очень вкусное, однако ему было решительно не понятно, что же это такое, юноша получил карту и покинул башню. Карта была аккуратно свернута и сложена в костяной футляр с плотно закрывающейся пробкой. Леону не терпелось взглянуть на нее, но тэрранец передавший ему футляр наказал вынимать ее в безветренных помещениях и вообще почем зря не трясти ей: «А то еще рассыплется в руках, что моя первая любовь» и как выяснилось, тэрранец имел в виду скульптуру, над которой корпел три года. Леон на пару секунд впал в ступор, не понимая, какая картина дается его воображению тяжелее всего. Представить массивную, фиолетовую фигуру, орудующую своими мощными ручищами с помощью долота, резца и молота над скульптурой или же возможную, первую любовь механиста не в виде статуи…

В футляре находилась единственная копия, имеющаяся в Белом Клыке и ее не переписывали, поскольку изображенный на ней город давно был мертв и брошен. Настроение приподнялось пусть хоть от маленькой, но победы. Леону не терпелось сообщить новости отцу, посмотреть на карту и встретиться с Готфридом, расспросить друга о том, как прошла его поездка. Прежде чем возвращаться домой, Леон решил чуть отклониться от главного тракта на запад и заехать в рощу диких яблонь. До нее было рукой подать, — каких-то четыре часа верхом. Рыцарю не терпелось увидеть гремящий водопад и окунуться в изумрудное озеро, соприкоснуться с его прохладой в столь жаркий день и смыть с себя дорожную пыль. Не считая родных земель подле летней резиденции Бертрамов, этот уголок занимал в сердце рыцаря наиглавнейшее место. Во-первых, Леон находил его бесконечно красивым. Среди людей бытовало мнение, что можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают другие люди. Применительно к Леону это фраза была верна лишь частично. Будучи романтиком с головы до пят, Леон обожал и мог бесконечно смотреть на три следующее: как течет вода, как плывут по небу облака и как сияют в бесконечной темноте звезды. В том чудесном месте, куда собирался Леон, можно было лицезреть за раз по крайней мере два пункта из трех.

* * *

Добравшись до рощи, Леон остановил Грозу под одной из яблонь и с досадой вздохнул, осматривая нависшие над ним зеленые шарики. Яблоки созревали лишь в августе и сейчас они представляли собой маленькие, зеленые комочки. Несмотря на это, рыцарь сорвал одно из них и съел, стоически выдержав кислый вкус.

— Хочешь попробовать? — поинтересовался Леон у Грозы, но та лишь фыркнула в ответ, как если бы сказала: «Вот сам эту кислятину и ешь, умник». — Ладно-ладно, знаю, как ты не любишь кислое, держи. — рыцарь спешился, достал из походной сумки сушеное яблоко и отдав лошади, повел ее сквозь рощу за поводья.

Ехать верхом дальше было невозможно, — ветви яблонь отовсюду лезли в лицо. В палитру лесных ароматов примешался запах сырых камней, а в воздухе уже слышался глухой рокот водопада. Здесь, в уединении ото всех, Леон позволил себе погрузиться в претерпевшие за последние дни грезы о рыцарстве, подвигах и приключениях. Юноша мечтательно смотрел на открытое небо (ближе к озеру роща заканчивалась, услужливо расступаясь перед водной стихией). Сделав глубокий вдох, Леон насладился этим чистым, пронзительным как крик Дашарского павлина и прохладным как лезвие Розалинды, воздухом. Шаг за шагом, он вышел на зеленый берег. Вода в озере казалась изумрудно-зеленой, а его кристальная чистота была обусловлена снеготаянием Зеленых Гор, к которым оно прилегало. Из-за того его и прозвали изумрудным. Дело было в том, что по сути в этом месте располагалась низина зеленого луга. Зеленое дно вкупе с чистейшей водой создавали эффект «зеленой воды». Летом, когда температура повышалась и снег в горах начинал таять, бассейн озера разрастался пуще прежнего, а зимой наоборот, сужался. Примечательной деталью озера были несколько деревьев, растущих прямо в нем. Точнее росли то они на лугу, но летом оказывались в воде, а несколько и вовсе под водой. Так вот, одно из них, самое высокое, одиноко стояло посреди озера гордо раскинув ветви над поверхностью, точно говоря: «Это мои владения!». Уже на берегу, Леон опустил свой мечтательный взор с небес на землю, следом за взглядом последовали и мысли.

«Сейчас окунусь!» — подумал юноша и в ту же секунду обомлел. Ситуация сложилась весьма пикантная, если не сказать нелепая. Спиной к рыцарю, в воде стояла обнаженная сильвийка — Леон сразу понял это по остроконечным ушам и бледному цвету кожи. Девушка стояла в двадцати метрах от рыцаря и поверхность озера едва касалась ее нижних губ. На мгновенье Леону даже показалось, что она стоит прямо на воде, но конечно же это было невозможно. Озеро набирало глубину постепенно и лишь в тридцати метрах от берега можно было погрузиться в него целиком. Впереди, перед взором девушки простиралась водная гладь, на западе упирающаяся в горы, с которых с яростным рвением, струился грохочущий водопад. Альвийка расчесывала свои длинные и прямые как клинок Леона, волосы ванильного оттенка. В утреннем свете каждый из них казался почти прозрачным, состоящим из ручейков света. Стройная, как тростиночка и со сверкающим золотом волос, которые могли запросто тягаться с шевелюрой Леона и очевидно, победить, девушка выглядела божественно красиво. Если бы она обернулась и назвалась именем Ашадель, Богини создавшей альвов, Леон бы даже не посмел усомниться в этом. К слову, а почему нет? Боги уже давненько не навещали Линею. Впервые в жизни рыцарь не кинулся рьяно следовать правилам приличия, требующих от него немедленно отвернуться. Леон колебался, развернувшись в пол-оборота и застыв на перепутье мучительного выбора. Юноша чувствовал себя неловко и желал отвернуться, но вместе с тем не мог оторвать глаз от этой отлитой из нежной красоты и грации, фигуры. Это было мучительно больно, и рыцарь не понимал почему. Неоднократно он видел обнаженных девушек и альвиек в частности, так почему же эта так его проняла? Ведь рыцарь даже не видел ее лица.

Масляным взглядом Леон скользил по тонкой фигуре, упиваясь линиями и изгибами стройного стана девушки. Ему захотелось стать странствующим рыцарем на этих непознанных дорогах. Если бы его глаза могли испускать вздохи, они бы источали их обильнее чем потоки слез в самом тяжком горе. С тяжелейшим боем, разум Леона, облаченный в доспехи чести, таки прорубил себе дорогу сквозь чувства, не иначе как мечом, выкованным из прочной стали принципов и поднял свое знамя, торжественно восклицая о победе. Иначе говоря, Леон отвернулся, ощущая, что его щеки пылают так, как если бы каждая из них отведала знатной пощечины. Впрочем, вероятно они предвосхитили самое ближайшее будущее. Помогло ли это? Нет! Образ девушки стоял у него перед глазами, как если бы сам мир ухватился за его взгляд и повернулся вместе с рыцарем или же рыцарь мог вращать мир лишь одним своим взглядом. Мысли метались в пылающем лабиринте чувств: запутанном, безвыходном и нестерпимо душным от жара стеснения в голове и груди. Еще никогда в жизни Леон не чувствовал себя столь глупо. Даже когда он дважды наступил на грабли, оставленные садовником близь дома, — даже тогда! Леон подумал о друге: уж Готфрид бы держал ситуацию в руках… и альвийку, впрочем, тоже. Убегать было нелепо, что если девушка сейчас обернется и увидит его убегающим? Что же она подумает? Что он бессовестно наблюдал все это время за ней? Бред, что за мысли о побеге вообще?! Леон поразился сам себе. Стоять как простофиля, пуская все на самотек было не менее глупо и Леон решил сделать то, что и подобает мужчине — взять ситуацию, а вместе с тем и инициативу, в свои руки.

— Простите меня великодушно, барышня! — громким и уверенным голосом произнес Леон, чтобы альвийка уж наверняка расслышала его, ведь они стояли друг к другу спиной. Леон расслышал как девушка ахнула и очевидно, обернулась. — Уж не взыщите строго за мое вторжение! К моему стыду я не сразу вас увидел, вот вам слово рыцаря! И провалиться мне на месте если это не так! Лишь вас завидев, я немедля отвернулся, ибо мои глаза не имеют права видеть ваш первозданный облик запредельной красоты супротив вашей воли. — Совершенно искренне, громко и ясно произнес Леон и прислушался.

Юноша чувствовал, как его сердце молотит с силой тарана, вышибающего ворота осаждаемого замка и со скоростью белки, бегущей в колесе. Он трепетно ждал и гадал над тем, кто же поджег его уши или это солнце так припекает?

— Если вы человек слова и обходительны с дамами как того велит ваш рыцарский кодекс, закройте глаза, чтобы я могла выйти и одеться, — отозвалась девушка и тут чуть не ахнул Леон.

Голос ее был необычайно нежен и чист как горный ручей. Леон не уловил в нем ноток недовольства. Напротив, девушка ответила спокойно, даже как показалось Леону, добродушно. Рыцарь продолжал дивиться сказочности происходящего и смелости девушки. Не терять самообладание будучи здесь одной? Невероятно! За свои восемнадцать лет он слышал не мало самых разнообразных милых, нежных женских голосов. Однако лишь этот голос влился в юношу подобно крови, угодившей в обескровленное тело и теперь поддерживал в нем жизнь, звуча в ушах мягким воспоминанием, желающим встретиться с настоящим. Леон почувствовал, как жар волненья вспыхнувший в груди степенно усмиряет пыл задорный, обращаясь расслабляющим теплом, сквозь тело струящимся подобно крови. Подобные же ощущения юноша имел, испив вина, однако вина с собой Леон как раз не брал и уж тем более — не пил за завтраком в Клыке.

— Ваше слово для меня закон! Моя вина пред вами сковала мои руки узами долга. Прошу лишь об одном — скажите, когда угодно вам разрешить мне вновь разомкнуть врата моих тяжелых век. Иначе мне вовек невзвидеть света, а вслепую едва ли до дома доберусь. Хотя признаюсь, вас увидев я будто бы ослеп и на мир смотрю подобно захмелевшему бедняге.

Леон услышал добродушный и милый смех и невольно улыбнулся, будучи с закрытыми глазами. Ему хотелось слушать незнакомку еще, — столь сладким был ее голос, но он не мог ничего придумать. Не знал, о чем спросить или что сказать: мысли путались, спотыкаясь друг о друга как пьяные гуляки в таверне, отошедшие от драки и поднимающиеся с пола. Юноше и без того казалось, что он несет околесицу или сыплет без разбора высокопарными эпитетами и ими же думает. Но таков уж он был и можно ли винить человека за то каким он родился? Несмотря на то, что Леон и не думал оборачиваться к девушке, не говоря уже о том, что он покорно закрыл глаза и ждал, альвийка все же предусмотрительно скрестила руки на груди, стыдливо прикрываясь и направилась к берегу. Бесшумно, точно призрак вне времени она проскользнула сквозь водную гладь. Среди деревьев, у самого края зеленого берега лежали аккуратно сложенные и чуть придавлены корзиной: белое шелковое платье, нижнее белье и сандалии. Девушка оделась, не тронув правда сандалии. Осторожно ступая босыми ногами по мокрой траве, точно крадущаяся белочка, альвийка подошла к рыцарю и остановилась в двух метрах от него, неспешно утоляя любопытство и рассматривая незнакомца. Очевидно ее приятно удивила честность юноши: он действительно закрыл глаза и не подглядывал. Девушка вообще обрадовалась, что юноша не доставляет ей хлопот. Он был слишком хорош собой и ей безусловно было бы очень жаль, если бы пришлось звать на помощь Альбу, лежащую в тени крупного дерева и наблюдающей за происходящим с самого начала. Впрочем, один лишь тот факт, что Альба не выражала и толики беспокойства, означал, что сей юноша не имеет дурных намерений в отношении альвийки. Именно такая реакция Альбы придала девушке смелости и уверенности. Альвийка даже и думать не хотела о том, какой дикий ужас поразил бы ее будь она тут одна, обнаженная, перед неким мужчиной в такой глуши, где и обратиться то не к кому за помощью, окромя деревьев и чистого неба.

Что до Леона, то он терпеливо ждал и время шло неспешным ходом усталого и немолодого паломника, пересекшего всю Линею ради вознесения хвалы своей святыне. Никаких слов или дальнейших инструкций от альвийки не поступало. Он даже не знал, ушла ли она или же где-то рядом? Однако Леон продолжал все так же нелепо стоять на одном месте с закрытыми глазами, слегка покачиваясь. Пройдоха ветер растрепал его волнистые волосы, уронив часть локонов на лицо и щекотал ими нос и щеки. Леон не смел поправлять их рукой, покорно снося все посланные ему неудобства. Сколь ничтожны они были по сравнению с тем неудобством, что он по своей вине причинил девушке. В конце концов, Леон искреннее считал себя виноватым перед ней. Ожидание было вознаграждено сторицей. Леон вновь услышал этот чудесный смех и голос альвийки — самый прекрасный смех и голос, что он когда-либо слышал, теперь он был в этом твердо убежден!

— Природа в благородный облик, порой вселяет низменное сердце и зачастую коварство идет в одной упряжке с лестью. Вы же закрепили слово делом, а для слов надежней поручителя не сыщешь. Прошу не обижайтесь, но я на вас смотрела и гадала, будете ли вы подсматривать от нетерпенья иль верность слова закрепите. Прошу же вас, можете открыть глаза. — девушка произнесла эти слова, стараясь не уступать незнакомцу в изяществе изложения мыслей.

Леон открыл глаза и взгляд на солнце показался бы ему менее ослепительным, чем то, что он увидел перед собой. Подобно его собственному аватару, взгляд странствующего эквилара проделал долгий, томный путь. Он брал свое начало с босых ног девушки, поднимался ввысь по этим стройным столпам, держащих на себе величественный храм красоты и юности. Аватар его взгляда едва коснувшись молочно-белых ног, ступал в прекрасную пустыню белоснежного шелка и продолжал свой путь по ее мягким барханам ввысь, минуя два божественно прекрасных, аккуратных холмика-близнеца. С нестерпимой досадой от разлуки с окружающей красотой, аватар продолжил свой путь, оставив вершины этой неземной красоты позади себя. Несущийся на гребне голубых волн океана, покоившегося в глазах рыцаря, аватар разбился о слепящие изумрудным оттенком рифы, как если бы столкнулись две стихии, но не в противостоянии, а обоюдном интересе. Путешествие в сказочную страну закончилось — их взгляд встретился и грудь рыцаря вновь наполнилась жаром, но жаром приятным, нежным и мягким.

«Девушка с изумрудными глазами с изумрудного озера! Ну и дела!», — дивился Леон.

Голова юноши слегка пошла кругом, а опьяневший язык начал заплетаться и не только он один. Мысли стали ему собутыльником в этом деле, не понимая где же то вино, что было ими испито и главное, когда? Мысли рождались с изматывающей мучительностью и Леон чувствовал себя самым что ни на есть глупцом. Ему казалось, что корабли его неказистых и порывистых мыслей, кружат в безумном, яростном водовороте и вот-вот будут затянуты в воронку, перейдя из мира грез, в реальность, соскакивая с языка. Оглушенный точно обухом по голове, он не понимал, что за колдовство очаровало его? Магия пропитала эти земли или же это чары альвийки, а может Леон просто перегрелся на солнце? Юноша чувствовал, что он падает, но не на землю, а в небо. Почему в небо? Да потому, что именно туда галопом что есть мочи сейчас неслись его чувства — ввысь! Все выше и выше! Леон испытывал неземные чувства, точно вступив в поток эфемерной реки страсти, льющийся с земли на небеса. От такого взлета рыцарь пошатнулся, а земля в его глазах пришла в движение прямо под ногами, точно была ковром, который кто-то тянул на себя, пока он на нем стоит. Леон понимал, что самым натуральным образом не может оторвать свой взгляд от девушки.

Перед ним стояла не иначе как трепетная лань: нежная, невинная, воздушная, одним словом — неземная. Девушка была одета в легкий, летний сарафанчик с тонкими бретельками и подолом-бахромой чуть ниже колен. Цвет ее платья ассоциировался у Леона с чистейшими облаками в солнечный день. Сильвийские летние платья шились из легкого шелка, приталенные, в отличии от струящихся и мешковатых платьев людей, требующих пояс, чтобы хоть как-то выразить фигуру. Альвы не стеснялись своей красоты — они упивались ей и выставляли напоказ, как женщины, так и мужчины, вопреки хулению со стороны многих людей, особенно женщин, мнящих манеру альвиек одеваться срамной и считая если не всех их, то большинство сладострастницами. Альвы как правило улыбались в ответ на такие комментарии, ведь они-то прекрасно знали, что именно их раса является носителем высокой культуры и очагом цивилизации. Другие пусть и скрипели зубами, но тоже понимали, что так оно и есть — от того и завидовали. Люди утешались тем, что смогли превзойти альвов если не в культуре, то в войне, а это по мнению некоторых куда важнее чем какие-то тряпки, перья в волосах и напрягающие глаз орнаменты, столь любимые сильвийским народом.

На обоих запястьях девушки Леон приметил плетеные браслеты. Незнакомка была на голову ниже Леона и имела треугольное лицо с острым подбородком, правильными чертами лица, типичными для всех альвов в целом. Тонкие губы нежно-розового цвета сложились в приветливую, застенчивую улыбку. Ее волосы ванильного оттенка были расчесаны прямым пробором и в своей длине достигали пояса. На ушах девушка носила альвийский кафф, — особый вид украшений, не требующих проколов ушей и крепящийся дужкой за ухом. Кафф альвийки имел форму дужки, декорированной четырьмя зелеными перьями, направленными в сторону затылка.

Сказать, что Леон видел девушку красивой, все равно, что на языке чернокожих варваров с далеких южных островов, пытаться цитировать самые мудреные тома из библиотеки Магистратуры. В глазах юноши альвийка сорвала непреодолимый все эти годы занавес, явив истинную красоту, а не ее отблеск. Леон видел ее сказочно красивой! И если бы эту красоту можно было сравнить с отрезком времени, то самым подходящим эпитетом для этой цели послужило бы сравнение с бесконечностью. Красивые, большие и выразительные зеленые глаза, смотрели на рыцаря точно два глубоких озера в поверхности которых отражалось северное сияние Византа, о красоте которого Леон много читал и видел иллюстрации оного. С трудом он нашел в себе силы, чтобы скоординировать движения и поприветствовать альвийку, как и Элориэля, жестом, принятым у их народа. Девушка ответила тем же, однако не оставила без внимания рассеянность Леона.

— Вам нехорошо? — поинтересовалась она, чуть склонив голову на бок.

«Нехорошо ли мне?! Мне еще никогда в жизни не было так хорошо! О, девушка, не иначе как я был мертв все эти годы и воскрес, лишь завидев вас!», — пронеслось в голове у рыцаря, но сказал он иное.

— Немного не по себе от неловкости всего произошедшего и жары. Простите меня за этот инцидент, что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

— Я подумаю над этим, — хитро улыбнувшись, пообещала девушка.

Выглядела альвийка, как и десятки других представительниц своего народа, но вместе с тем была бесконечно отличной от всех доселе виденных Леоном. Как если бы ее окружало сияние, видимое лишь одному ему. Рыцарь глупо смотрел на девушку, точно никогда раньше не видел альвов и терялся в догадках, что в ней есть такого, чего нет у других? Почему он не может оторвать от нее глаз и думает только о ней? Он знал ответ.

«Неужели вот так оно и бывает Готфрид? Произошло ли с тобой все так также, друг мой?! Боги всемогущие, неужели я влюбился?!» — рассуждал про себя рыцарь.

— Простите мою неуклюжесть… — вновь начал Леон, ощущая себя глупо и жалко из-за бесконечных извинений.

— Элисса из клана Глицинии, а вас как зовут, кай рыцарь? К вам ведь принято обращаться как кай?

Леон опомнился от пьянящего, чарующего наваждения. Ему показалось, что для ответа на столь простой вопрос он выжал себя как лимон, так много сил ему потребовалось. Его мозг точно уставший увалень отказывался формировать связанные мысли, терзаемый сворой диких чувств, не знающих пощады в своем рвенье.

«Элисса, Элисса, прекрасная девушка с озера, Элисса», — Леон повторил это имя про себя несколько раз, точно пробуя на вкус. У сильвийцев были весьма распространены имена, начинающиеся на А или Э. Хотя это имя и начиналось на Э, оно было совершенно не сильвийское. Такое встречалось крайне редко, альвы как первая и старшая раса считали постыдным перенимать что-то у последней, самой молодой расы, а имя Элисса было явно человеческим. Почему? Леон вдруг понял, что хочет узнать причину. У альвов, конкретно у сильвийцев была одна отличительная черта перед прочими расами и народами — их имена никогда не повторялись. Правда, «никогда» это слишком громко сказано, но суть в общих чертах передает. Естественно живущие в разных городах или даже королевствах альвы могли дать ребенку имя, которое уже кто-то носил, однако суть была в том, что альвы придумывали имена для своих детей, вкладывая в них смысл. Если говорить максимально упрощено, то выглядело это так — дочь леса, летний ветер или солнечный цветок. На самом деле там все было много сложнее, но сейчас речь не об этом. Родители никогда не давали имена в честь самих себя или предков, как это было принято у людей, равно как и в часть кого-то другого. Это считалось дурным тоном и оскорблением ребенка. Ведь у него свой жизненный путь, своя история, его ждет новое будущее, к чему связывать его с прошлым? Сильвийцы почитали имена и серьезно относились к ним, считая частью уникальной личности альва, частью глории, а уникальности не свойственно повторяться. В поверьях альвов, глория без уникального имени после смерти ее носителя будет долго скитаться в мире, ища дорогу в чудесный сад. Безусловно сам принцип словообразования был схож и повсеместно встречались схожие по типу имена сродни: Элениэль или Анариэль, Тайлана или Айлана, Веланья или Иланья и так далее. Но вероятность встретить другого альва с таким же именем была такой же как получить личное приглашение от Богов на пирушку в честь собственного дня рождения. Имена сильвийцев индексировались в родословных записях клана, к которому он принадлежал и родители, придумывая имя, сверялись с ней, дабы избежать повторений. Надо ли говорить, как презрительно альвы относились к тем, кто смел давать своим детям имена других рас? Мало того, что это противоречило базовому принципу, обязывающему придумать имя, так это еще было заимствованием у тех, кто появился на свет много позже старшей расы.

— Вы правы, но прошу вас, госпожа, оставим титулы в покое, пусть отдохнут и дадут дорогу свободному общенью, ведь само это место создано не иначе как для досуга. Мое имя Леон Бертрам, прошу вас, зовите меня Леон. У вас красивое имя и признаюсь, оригинальное — редко встретишь альва с человеческим именем. Равно как и древо вашего клана, чьи лиловые цветки пленяют своей красотой взор смотрящего на них.

— Такое имя мне дала матушка, полагаю у нее на то были свои причины и скажу откровенно, — я рада ее выбору. Возможно, вам покажется это странным, но мне страшно не нравится большинство альвийских имен.

«Хорошо, что этого не слышит Элориэль! Хотя, он столь учтив и сдержан, что даже на это ответил бы что-нибудь, что вызвало у Элиссы восторг», — рассудил Леон.

— Что привлекло вас сюда? Рыбы тут нет, а яблок срок не подошел.

— Я обожаю это место за покой и красоту и прихожу сюда не первый год, как зимой, так и летом. Все это… — Леон обвел рукой деревья и указал на озеро. — Это место как будто отгорожено от остального мира, а еще здесь совершенно изумительные яблоки. Приезжая сюда в августе, я набираю пару корзин домой — моим родителям они так нравятся. Сегодня же я намеревался искупаться.

Ясные глаза альвийки стали еще больше от удивления и Леон к своему счастью понял, что ей хотя бы не за сотню, это уж точно. Безусловно, рыцарь мог и ошибиться, но порой, чем старше альв, тем он сдержаннее. Леон не знал, характерная ли это черта большинства представителей сей расы или дело было вовсе не в расе, а в том, что от прожитых лет краски мира выцветали и уже не могли вызывать настолько ярких переживаний, чтобы те брали верх, прорываясь наружу.

— Задай вы мне тот же вопрос, мой ответ стал бы вашему братом-близнецом.

— Удивительно, что мы с вами ни разу не встречались! — поразился ответу девушки Леон. — Я никогда здесь никого не встречал.

— Как и я! — задорно ответила девушка. — Наверное, немногие знают про это место, иначе бы и яблок тут уже не осталось, но их никто не собирает, а жаль. Очень грустно потом видеть, как они бьются о землю и остаются лежать, никому не нужные, такие одинокие.

— Вероятно вы правы, быть может только мы с вами и заглядываем сюда, — здесь ведь просто тупик и ехать сюда намерено нет никакого смысла, разве что на водопад полюбоваться. Времена сейчас тяжелые, некогда рот разевать, как нынче люди говорят. После войны с севером все заняты восстановлением своего хозяйства.

— У вас время нашлось, — заметила альвийка.

— Намедни мне посчастливилось стать странствующим эквиларом. Теперь дорога — мой дом, а значит есть и время для путешествий. Еще я не согласен позицией, что если время тяжелое, то и самому стоит омрачаться или только заниматься делами насущными. Как наше тело просит пищу, чтобы жить, так и душа просит красоты, чувственных переживаний, дабы не зачерстветь. То прекрасное, что у нас есть, — ради него стоит сражаться и жить. Созерцая красоту окружающего мира, лишь больше хочется жить и отважнее защищать ее. Простите мою словоохотливость, что-то я увлекся.

— Ничего страшного, мне крайне интересно вас слушать. Я нечасто общаюсь с рыцарями, признаюсь, да что там, вообще не общаюсь, а уж с рыцарями вроде вас, — романтиками и вовсе не доводилось знаться, лишь читать о таких. Мой постоянный собеседник — сестра, а у нее романтические грезы вызывают лишь улыбку. Хорошо же вам, Леон, вы путешественник, это так захватывающе!

— Я сразу должен вам признаться, что еще ни разу не покидал границ Линденбурга и лишь собираюсь в свое первое путешествие, — поспешил развеять ложное впечатление Леон, желающий быть искренним с Элиссой во всем. — Зачастую, но я оговорюсь, что сужу строго по своему народу, люди становятся более приземленными с годами, оставляя романтику звучать как эхо в далеких днях собственной юности. Ваша сестра старше вас? — Леон задал осторожный вопрос, намереваясь выяснить, сколько же альвийке лет.

— Старше на несколько минут, если моя матушка нас не перепутала при рождении — мы близнецы. Леон, а я не обижу вас если попрошу говорить… как же у вас говорят… обращаться на «ты». Не хочу выказать неуважение к вашим традициям и этикету, просто я вижу, что и вам такой расклад не по душе.

«Она меня читает, как открытую книгу — соберись!», — приказал себе Леон.

— Разумеется, Элисса, — с волнением только и смог ответить Леон, хотя изначально хотел сказать больше, но построение длинных предложений ему сейчас давалось с трудом.

От трепещущей мысли о том, что он сможет обращаться к девушке на «ты», точно к близкому человеку, Леон пришел в восторг. Рыцарь решил немедленно воспользоваться полученным правом и получить это ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Признаюсь, я переполнен тревогой за тебя, Элисса. Ты совсем одна в этой глуши, мало ли какие негодяи могут искать убежища в лесах. На большаках можно наткнуться на разбойников, что прячутся по окрестным лесам.

— Одна я бы ни за что не отправилась сюда, у меня есть защитница, — гордо ответила Элисса.

«Защитница? Неужели и ее сестра где-то тут? Все это время она наблюдала за нами?», — успел подумать Леон.

— Альба! Альба, девочка моя иди ко мне, познакомься с Леоном.

Рыцарь проследил за взглядом девушки и только сейчас увидел, как справа, в сорока метрах от него и Элиссы в тени дерева нечто зашевелилось — единорог. Ну разумеется! Обычное дело для альвов, как для людей лошади. Белоснежная кобыла, крупнее любой лошади поднялась на ноги и неспешно побрела к юноше с девушкой. Ее голова мерно покачивалась, с устрашающим, закрученным в спираль рогом. Теперь Леону стало все понятно — одного лишь испуганного крика альвийки хватило бы, чтобы животное переполошилось и бросилось на помощь. Доподлинно известно, что столь острый рог пробивал даже латы, а сами единороги были крайне сильны и выносливы. Не случайный мужчина забредший к озеру был угрозой для этой нежной девушки, но она для него, если бы того пожелала. Когда единорог подошел к ним, Леон напрягся, но виду не подавал — он прекрасно знал, как эти животные не переносят присутствия людей. В памяти еще были свежи воспоминания о единороге Ивельетты. Знал также Леон и то, что единорог проявляет кротость рядом с человеком и может даже дать оседлать себя, при условии, что его владелец всегда будет при нем и одобрит это. Гроза испуганно заржала и попятилась, когда единорог приблизился. Леон взял ее за поводья, успокаивая. Крупный, «кошачий глаз» единорога моргнул, оценивающе смотря на юношу. С другой стороны, Леон был даже рад присутствию единорога. Мысль о том, что Элисса могла приходить сюда одна, ввергал его в панический ужас. Будь это так, он бы поклялся честью сопровождать ее и охранять каждый раз, когда она соберется сюда впредь. Еще он знал, что задумай он дурное (это совершенно невозможно в его случае, но исключительно теоретически) по отношению к Элиссе, то уже был затоптан единорогом и имел в груди дыру. Это же знала и Элисса, а значит была убеждена в том, что Леон настроен к ней дружелюбно.

— А как твою лошадку зовут?

— Гроза.

— Какое суровое имя для такой красавицы!

— Эта красавица сбросила с себя княжеского объездчика и всячески показывала свой строптивый нрав иным смельчакам, пытавшимся ее укротить.

— Но тебя она слушается, верно? Животные с подобным нравом всегда слушаются тех, чей дух чист и добр.

«Дух? Точно! Альвы же не используют метафор и эпитетов, связанных с сердцем, как мы. Для них сердце — это просто сердце, орган гоняющий кровь. Альвы верят в духов природы», — разжевал про себя очевидное Леон, с этой встречи даже очевидное давалось ему непросто.

— Мы так заговорились, что я едва не позабыла, что ты хотел искупаться, Леон. Прошу! — альвийка указала на озеро, задорно улыбаясь.

Леон застыл, хотя и без того стоял на месте. Уши опять припекло так, что он опасался, как бы они не задымились.

— После произошедшего? Мне право неловко. Полагаю, нам надо договориться, когда мы будем посещать это место. Договориться, чтобы сегодняшний казус не повторился, вот к чему я клоню. Сегодня твой день, Элисса, а я вернусь сюда, скажем — завтра.

— «Мое слово для тебя закон», Леон, так ведь ты сказал? Зачем приезжать завтра, когда ты уже здесь сейчас? Я пока помою Альбу, и чтобы все было честно, не буду подсматривать за тобой.

Леон задумался и его посетили дерзкие мысли предложить Элиссе посещать изумрудное озеро вместе, но озвучить его он естественно не осмелился. Элисса тем временем завела Альбу в воду, затем сходила к корзинке и достала оттуда щетку, безмятежно приступив к мытью единорога. Похоже она все решила и возражений не принимала. Ну как же так? Еще никогда рыцарю не приходилось раздеваться перед девушкой, если только не считать Семилию, но на тот момент им было лет по пять, и они с любопытством изучали различие собственных тел. Леон привязал Грозу к одной из яблонь у берега и разделся. Элисса сдержала обещание и не смотрела в его сторону, увлеченная Альбой. Леон с умилением смотрел на эту очаровывающую картину — прекрасная альвийка в белом платье с заботой и нежностью расчесывает гриву белоснежного единорога. Два чудесных создания неземной красоты в самом любимом уголке Линденбурга. Не сон ли это?

Лишь коснувшись воды, рыцарь ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до глубины. Холодная вода пришлась ему как нельзя кстати, чтобы остудить охвативший его жар. Когда Леон погрузился в воду целиком и проплыл небольшой круг, повернув к берегу, он увидел, как девушка машет ему рукой. Она была прекрасна, — прелестное хрупкое создание с длинными, струящимися как волокна света, волосами, вся в белом, рядом с грациозным и прекрасным животным, тоже белым как снег.

«По крайней мере это справедливо. Можно сказать, мы подсмотрели друг за другом», — подумал рыцарь, разворачиваясь на очередном кругу и яростно работая закаленными мышцами рук и ног. Холодная вода и физическая нагрузка вернула к нему хоть и не всю, но все же толику ясности и связности мышления. Леон уже не считал себя по случайности упавшим в чан с желе — неуклюжим, неповоротливым и заторможенным. Плавая в озере, Леон остановился у стража озера — том самом одиноком дереве, в силу высоты ствола, возвышающимся над поверхностью. Юноша подплыл к стволу сосны и хватаясь за ствол нашел ногами одну из ветвей скрытую под водой. Вокруг него кружили размокшие шишки и хвойный ковер иголок. Стоять на ветви дерева посреди озера было как минимум необычно. Будь он сейчас тут один, то непременно бы взобрался на пару метров вверх и сиганул с ветвей в воду — он частенько так делал. Однако сейчас он стеснялся выбираться из воды, покуда на берегу была альвийка. Оттолкнувшись от подводной ветви, Леон продолжил плыть. Когда усталость положила свои нежные руки на плечи Леона, как бы услужливо предлагая присесть и отдохнуть, рыцарь повернул как обычно он это и делал, к водопаду. Присаживаться и отдыхать в бездну он не собирался, как-то неуютно там что ли, а именно бездна, по его мнению, под ним и была, — до дна было около тридцати метров и именно на склоне этой бездны располагалась сосна, точно предупреждая об опасности.

До скалистого подножия гор было рукой подать, в отличии от берега. Доплыв до водопада, Леон забрался в небольшое углубление за ним. До полноценной пещеры оно не дотягивало, напоминая скорее небольшую комнатку. Обычно Леон тут переводил дыхание и собирался с силами, однако сейчас у него появилась одна любопытная идейка. Закончив задуманное, рыцарь уселся на поросший влажным мхом камень, прямо перед пеленой воды без конца падающей сверху и бьющей в изумрудное озеро. Леон присмотрелся, едва найдя в водяной завесе прорехи, но не обнаружил Элиссу на берегу и сердце его упало.

«Что если она ушла? Что если я ее больше никогда не увижу? Исключено! Тогда я буду приходить сюда каждый день, буду как сумасшедший бродить по Линденбургу и расспрашивать о ней, я знаю ее имя и что у нее есть сестра-близнец», — думал Леон.

Спустя некоторое время, рыцарь ощутил, что уже отдохнул достаточно и теперь способен добраться до берега. Поднявшись в полный рост, Леон сиганул в воду прямо сквозь водопад. По мере того как он приближался к берегу, волнение юноши нарастало — ни Элиссы, ни ее единорога Альбы он нигде не видел… как и своей одежды.

«Да быть того не может!» — воскликнул в сердцах Леон, отказывающийся верить в то, что Элисса его так коварно разыграла.

По крайней мере Гроза была на том самом месте, где он ее оставил. Доселе беспрестанно зевая и со скучающим видом наблюдавшее за буйством чувств, воображение рыцаря испустив ехидный смешок потерло ручки и принялось за работу. Юноша уже видел его величество нелепость во всей красе — странствующий эквилар возвращается домой верхом в набедренной повязке из листьев. Если таковую вообще получится сделать. Самым ближайшим местом, где можно было найти одежду была лесопилка Байрона или же Белый Клык. Леон задумался о том какие унизительные остроты выдумает Левый, завидев его в таком виде. Впрочем, можно поехать на лесопилку Байрона, где Левого нет. Леон остановил свое буйное воображение одним твердым рывком уверенности в том, что эта прекрасная и неземная девушка никогда бы с ним так не поступила. Никогда! Будь на ее месте другая, он бы еще допустил такую мысль, но не Элисса, не она. Он смотрел в ее глаза и просто знал это, понимал, как непреложную истину.

Выбравшись на берег, Леон все еще сжимал в правой руке нечто, прихваченное из углубления в скале. Юноша осмотрел место где оставил одежду и все вокруг — быть может ее сдуло ветром? Мысль отчасти абсурдная, но хоть как-то согласующаяся с реальностью. Но нет, одежды нигде не было видно. Как будто осуждая происходящее, небо нахмурилось, стерев за считанные минуты солнечный день с картины небосклона и изобразив на голубом холсте угрюмую серость. Эта серость не преминула разразиться громовым раскатом, пока еще далеким. Леон улыбнулся, потешаясь над нелепостью своего положения. Тут он краем глаза приметил, как что-то белое мелькнуло среди деревьев — Альба? Это и правда была одна. Единорог топтался на месте. Точно разбойник, прячущийся в лесу от облавы, Леон осторожно направился к животному, благо оно было совсем рядом. Почти сразу он увидел и Элиссу, а также свою одежду. Девушка сидела среди пушистых колосьев ковыля и… зашивала разорванное предплечье куртки Леона. За прошедшее время в облике девушки появился новый элемент — венок на голове из ромашек и ковыля, травы повсеместно растущей по всему Линденбургу.

— Элисса? — тихонько позвал рыцарь, прячась за стволом дерева.

— Почти закончила! Ой, прости, я право смутила тебя, взяв одежду. Забирать одну куртку я сочла странным, а потому решила взяла все или все же я поступила глупо? Наверное глупо… Знаешь, я очень люблю шить и просто не могу смотреть на порванную одежду. Для меня она все равно что раненный зверек, который требует ухода.

— Благодарю! Я крайне признателен за твою помощь. Ты же могла остаться на берегу.

— Я искала спасительную тень от солнца, на берегу шибко уж припекает, а еще у меня не было темных ниток. С собой я всегда беру моточек белых и иглу, с таким тонким шелком нужно быть настороже, его легко порвать. — поучительно произнесла девушка, подняв указательный палец вверх и имея в виду свое платье. — В роще полно темных ягод, в соке которых я окрасила нить и вот, все готово. — девушка сложила куртку на остальные вещи и поднялась на ноги.

— Поразительная находчивость, — искреннее удивился Леон, для которого лес дремучий был понятнее нежели премудрости шитья.

— Одевайся, я не буду подсматривать, обещаю, — альвийка отвернулась и так и стояла, пока Леон одевался.

— У тебя очень красивый плащ, беленький и с необычной розочкой, очень милая вышивка. Кто над ним работал?

— Портной из Линденбурга, имени не упомню, увы.

— Думаю, что это Архипп. Не знаю кто еще бы смог вышить такой сложный рисунок столь аккуратно.

— Вы знакомы? — внутри Леон был возмущен тем, что некий мужчина знаком с этим воплощением неземной красоты и имел честь видеть ее и говорить прежде него. Впервые в жизни из скорлупы безмятежности проклюнулось неведомое ему ранее чувство — ревность.

— Мы часто работаем вместе: я беру заказы, которые он не успевает сделать или же берусь за особую работу, где требуется альвийская вышивка и знание наших узоров и орнаментов.

— Значит ты бываешь в столице и зарабатываешь пошивом одежды? — Леон к этому моменту уже оделся и вышел к альвийке.

— В основном ей, но не только. Торгую настойками и травами, детскими игрушками — я без ума от работы над ними! А еще я плету косы и знаю пару сотен видов плетения кос и косичек. Могу тебе заплести, хочешь? — девушка улыбнулась и Леон снова ощутил себя плавящимся куском льда на солнце, теряющим ясность мышления от одной только мысли, что альвийка притронется к нему.

— Боюсь мне нечем заплатить тебе… кстати вот, это тебе. В знак моего извинения за произошедшее сегодня. — Леон протянул девушке то, что прихватил с собой из углубления в скале за водопадом. Подарком оказался каменный нарост, очень напоминающий цветок.

«Просто гениально, Леон, ты подарил ей кусок булыжника! Что дальше? Подаришь кусок ветки или кусок кости, а может лучше сразу череп животного? Бычий череп с медвежьего хутора, ага, можно прямо не вынимая красного янтаря из глазниц. Отчего-то эта затея казалась мне куда привлекательнее… вот же зараза!», — подумал Леон, разглядев всю неказистость каменного цветка в изящных, тонких ручках альвийки. Рядом с этим прелестным созданием в белом платьице, каменный цветок как будто расцветал, но расцветал своей убогостью и серостью, в свете красоты Элиссы.

— Это же люцит, пещерный цветок.

— Пусть он и не так прекрасен, как полевые цветы, однако и у него есть свои достоинства: он формируется десятилетия, никогда не завянет и даже в темноте будет напоминать о себе, тускло сияя.

«Напоминать о том, кто тебе его подарил», — уже про себя, добавил Леон.

— Рыцарь, разбирающийся в цветах! Ты не перестаешь удивлять меня, Леон. Спасибо тебе.

— Тебе спасибо.

Серый лик небес вновь громыхнул, уже значительно ближе чем в прошлый раз. Леон вышел из тени деревьев на полянку и посмотрел на небо. Рыцарь увидел, как грозовые тучи собирали свое могучее, серое воинство на горизонте. Уже был слышен далекий рокот грома, возвещавший о том, что небесный полководец призывал к наступлению, трубя в свой громогласный рог. Серое войско пришло в движение, а огромные тучи подобно пылевым облакам над всадниками, начали увеличиваться в размере и приближаться. В подобном художественном обрамлении Леон воспринимал столь обыденные природные явления. Тем временем ветер настойчивее зашумел в деревьях, как если бы схватил их за стволы безграничным множеством своих крепких рук и затряс, приводя в чувства после длительной дремы.

— Ах, не пройдет мимо! Я же ничего не успею. — с досадой произнесла девушка, задрав голову и смотря на нагромождение туч, похожее на горную гряду, плывущую по небу.

— Я могу тебе помочь?

Альвийка задумалась на миг, а потом ответила:

— Да. Я покажу тебе какая мне нужна трава, а ты поможешь мне собрать ее, идет?

— Заметано, — с азартом ответил Леон.

Юноша и девушка поспешно покинули яблоневую рощу пешком и отправились в ту часть леса, где росли нужные Элиссе травы. Альвийке потребовалась мята, руфис и шальтик, — их собирал Леон. Сама же девушка выискивала мухоморы. Рыцарь знал, что это любимый гриб сильвийцев, а потому ничуть не удивился. Трава на лугах без конца раскачивалась точно морские водоросли, а жаркий ветер сменился облегчающей вуалью прохлады, благосклонно сброшенной с небес на задыхающееся от жары княжество. Леон с удовольствием подставил лицо этой вуали, наслаждаясь ей. Еще рыцарь снял свой плащ и предложил Элиссе. Леон хоть и не был знатоком тканей, но одного взгляда на платье Элиссы было достаточно, чтобы понять, что оно продувается насквозь.

— Он хоть и мужской, но достаточно легкий и вместе с тем, вполне теплый. Ночью конечно не согреет, но спину от ветра защищает.

— Благодарю, — альвийка позволила Леону накинуть свой плащ ей на плечи. Ее точеная фигурка буквально утопала в нем, а из-за меньшего роста плащ тянулся за ней подобно подолу длинного платья. — Опять я проспорила Эларе, надо было послушаться ее и захватить пончо.

Тонкая фигурка девушки казалась Леону такой хрупкой, что ему даже было страшно прикоснуться к ней. Леон привык к копьям, мечам, щитам и другому оружию. Общение же с девушками в его жизни сводилось лишь к урокам этикета и дворянских манер, ну и дружбе с Семилией Эклер. Рыцарь тепло улыбнулся, глядя на девушку в своем плаще. Сейчас она напоминала ему взъерошенную птичку, распушившую перышки: маленькую, хрупкую и бесконечно прекрасную. Небо подмигнуло земле молнией, а спустя пару секунд еще и прикрикнуло голосом грома.

— А Элара стало быть…

— Моя сестра, — закончила за Леона альвийка, срывая очередной мухомор. — Мы с ней поспорили утром, будет сегодня гроза или нет, видимо я проспорила.

«Элисса и Элара — близнецы. Обе чистокровные сильвийки, но с человеческими именами. Как необычно!», — подумал Леон и за свою рассеянность был наказан ближайшей крапивой.

Заросли крапивы коварно затаились возле стебельков руфиса и заручившись поддержкой ветра, наклонились, чтобы цапнуть рассеянного рыцаря за руку. Элисса двигалась с безотчетной грацией, присущей всем альвам, наблюдать за ее движениями было одним удовольствием. В своем рвении помочь, Леон явно переусердствовал, и корзина была забита травой до краев. Леон стоял на перепутье — одна дорога была течением, и он мог позволить тому нести себя, другая дорога предлагала инициативу. Леон знал, что никакого выбора у него нет и быть не может. Ведала ли она об этом или нет, но Элисса пленила сердце рыцаря и больше всего на свете сейчас тот мечтал о взаимности. Леон собирался добиться ее во что бы то ни стало. Каких-то пару часов назад он думал лишь о Тенебрисе и замыслах атабов, о том, что еще может знать господин Уильям, предупредивший Лису о мутантах. Сейчас же все это вспоминалось так, словно было в прошлой жизни. В данный момент мир для Леона сузился до одной единственной девушки, прекрасной девушки с озера, с именем Элисса. Леон ощущал, как подобно гигасам, ставшими таковым за счет магии Барроша, в нем с такой же необузданной силой расцветают чувства к этой девушке. Бесконечно сильными корнями и ветвями оплетая юношу, они увлекают его, поглощая целиком. В этом чувственном порыве, рыцарь явственно ощущал, что из любви к ней способен на большее, чем мог выразить. Юноша хотел распевать в глухую ночь песни о любви под окнами Элиссы. Держать ее за руку, за эту бледную ручку с тонкими пальцами, обнимать… нет и еще раз нет! Леон не смел сейчас даже думать о большем, пьянея от малых капель того напитка, что испил одним лишь взглядом, впервые встретив взгляд Элиссы. Леон с превеликим удовольствием смотрел на ее длинные, распущенные волосы. Такое могли позволить себе только альвы, у людей правила приличия не позволяли женщинам ходить с распущенными волосами. Среди людей это считалось срамом, признаком распутства и желанием соблазнять мужчин. Эти же предрассудки касались и нательного белья. Покуда мужчины носили брэ, женщины ограничивались одним лишь бюстгальтером. У альвов же имелось как женское, так и мужское нательное белье, что приводило в смятение многих людей. Как так — женщины смеют носить то же, что и мужчины!? Немыслимо! Леон же был твердо убежден, что когда-нибудь его раса преодолеет все предрассудки и разовьется до того уровня, что и у женщин будет нательное белье наравне с мужчинами.

— Вот мы и закончили, спасибо тебе Леон, — поблагодарила юношу альвийка, однако в ее голосе Леон уловил легкое, едва различимое вкрапление грусти или же ему только показалось? Тут девушка заметила корзинку в руках рыцаря.

— О-о! Вот это ты набрал! Что ж, сама виновата, не сказала сколько мне нужно. Дай-ка попробую взять… — девушка собиралась попробовать корзину на вес.

— Исключено. Во-первых, рыцарский кодекс не позволяет мне оставить даму одну в лесу, пусть даже под несомненной защитой столь благородного создания. — Леон взглядом указал на Альбу. — Прошу тебя, Элисса, не отказывай мне в чести проводить тебя домой. Во-вторых, корзина набралась что надо и тебе будет тяжело управиться с ней, позволь помочь.

В ответ на эту речь, Элисса просияла или же Леон выдавал желаемое за действительное? Ему нестерпимо хотелось побыть с ней еще немного. Да что там! Он вообще не хотел вкушать горестного плода разлуки с этой девушкой. Но как сказать ей об этом, как дать понять, что она значима и важна для него? Да и поверит ли она в это? Они знакомы лишь два часа, Леон считал, что его слова Элисса воспримет не иначе как безумье. Юноша жаждал нежданной любви, и он ее получил, однако теперь не знал, как совладать с ней. Он не был готов. Леон ощущал себя так, как если бы ему в руки кинули тяжелую поклажу и от нехватки сил, чтобы удержать ее, его начало шатать из стороны в сторону. Также Леон понимал, что аргумент с корзиной никуда не годится. Ничего не мешало Элиссе сесть на Альбу, а корзину держать перед собой на спине единорога или рядом, но он хотел использовать все возможные варианты, только бы еще побыть с ней.

— Спасибо, Леон, я очень ценю твою помощь, — ответила Альвийка и забралась на Альбу, сев на спину единорога боком, как и все дамы, носящие платья. — Мы с сестрой живем на северо-западе отсюда, там, где заканчивается горная гряда.

— Тогда не будем медлить, пока нас не застала гроза, — лошадь Леона отозвалась на свое имя, а юноша как раз забрался в седло, ухватив и корзину.

Элисса и Леон пересекли широкий луг и выехали на протоптанную тропу, отправившись на северо-запад. Сквозь листву по правую руку иногда виднелся кончик Белого Клыка.

— Леон, ты самый благородный и честолюбивый рыцарь, из всех, что я встречала. Я должна тебе признаться кое в чем. Я просто обожаю рыцарские романы. Элара ныне не разделяет моего интереса, утверждая, что это лишь вымысел и желание мо… — Элисса закусила губу и осеклась. — желание людей, казаться лучше, чем они есть. Как же я рада, что я была права и не обманулась в своей вере — благородные рыцари не вымысел!

— Мне кажется, я понимаю скептический настрой твоей сестры. Рыцари прежде всего люди, а человек человеку рознь и далеко не каждый придерживается рыцарского кодекса чести. Возможно Эларе довелось увидеть далеко не лучших представителей рыцарства. — Леон почувствовал легкое волнение и даже стыд за то, что пятнает идеализированный образ рыцарской романтики в ее очаровательной голове, но провалиться ему на месте, если он будет с ней неискренним.

— Не будем об этом, — внезапно сказала Элисса и Леон утвердился в своих опасениях, испугавшись, что обидел девушку, однако она сама сменила тему. — У тебя есть братья или сестры?

— Нет, никого нет. У меня есть близкий друг, он мне как брат, мы вместе выросли, вместе учились и вместе стали эквиларами.

— Как его зовут?

— Готфрид.

— Как же тебе повезло, Леон. Хотелось бы чтобы и у меня была такая подруга, разделяющая мои взгляды и стремления, и чтобы нас связывала какая-то история. Например, мы могли бы стать авантюристками и отправились путешествовать по миру. Хотя признаюсь, мне немного страшновато от этой мысли, но так хочется.

Альвийка и человек мило беседовали о всяких пустяках, постоянно оглядываясь и поглядывая на небо. Гроза шла за ними по пятам с юга и на открытой местности можно было наблюдать грязно-серую завесу дождя. Косыми, тонкими струйками, похожими на дым множества костров, а то и целыми полотнами, дождь спешил с небес к земле подобно нитям распущенного ковра. За разговором, Элисса обмолвилась, что ее любимый цвет белый, а Леон в очередной раз удивил ее, сказав, что это и его любимый цвет. Их беседа была прервана самым, что ни на есть жутким событием: с треском ветвей и сопением из кустов вышел медведь. Альба даже и ухом не повела, а вот Гроза едва не встала на дыбы. К удивлению Леона, Элисса поприветствовала медведя альвийским жестом.

— Мы не преграда твоему пути и не угроза твоей жизни, лишь путники, идущие домой. Позволь нам пройти.

Девушка зачарованно смотрела в глаза медведю, а Леон все это время не убирал руку с рукояти Розалинды, хотя и понимал, что ему мало чем поможет меч в бою с таким зверем. Медведь еще раз рыкнул и пошел мимо, а следом, как выяснилось, за медведицей, выбежало три медвежонка. Что-то подсказывало Леону, что если он повторит то же самое, его медведица не послушает.

«Ну конечно Леон, ты же не прекрасная альвийка, зачем тебя слушать?», — допустил немного самоиронии рыцарь.

— Я читал учение Гилая, он пишет следующее: «Если ты будешь говорить с совами или змеями, они будут говорить с тобой, и вы узнаете друг друга. Если ты не будешь говорить с ними, ты не узнаешь их, а того, чего ты не знаешь, ты будешь бояться. Боящийся разрушает то, чего боится». Я согласен с мыслью заложенной в эти слова, однако стоит признать, что многие животные не нападают на альвов, но нападают на людей в равных условиях. Это не считая того, что сильвийцы и вовсе умеют общаться с животными.

— Ах, как я понимаю тебя. Гилай говорил это, не имея в виде прямое общение альвов с животными, но как урок познания мира. Гилай утверждает, что знание спрятано в каждой вещи и что мир — это библиотека, нужно лишь хотеть читать ее книги.

Одно дело слышать о том, как альвы могли общаться с природой, другое дело видеть своими глазами. Медведица и путники разошлись каждый своей дорогой.

— Мы с сестрой помогаем им, — произнесла Элисса, однако понимая, что одной этой фразы недостаточно, пояснила. — Раненным и попавшем в беду животным, таков долг моего народа, плата за то, что мы берем от природы ее дары. Нельзя брать ничего не отдавая взамен, — так говорила моя мама. Наш духовный вождь Гилай молвит: «Лягушка не выпивает пруд, в котором живет».

— «Срубил дерево, — посади два», я понимаю это и восхищаюсь этим принципом, он достоин уважения. Если лишь безрассудно и жадно брать, то настанет момент, когда взять уже будет нечего.

Остаток пути Леон и Элисса провели молча, подгоняя своих скакунов. Ведущей была Элисса, ехали путники не по дороге, а прямо через лесную чащу. Нити дождя волочились за их спинами грозясь настигнуть с минуты на минуту. Все путешествие заняло не больше часа и вскоре девушка и юноша добрались до невероятно уютного домика. Но о нем позже, само его местоположение тоже заслуживало внимания. Перво-наперво, Леон отметил, что Элисса с сестрой жили относительно близко к изумрудному озеру. Не было ничего удивительного в том, что девушка была его завсегдатаем. Дом сестер располагался на едва заметном холмике, точно на перепутье миров. К западу от него заканчивали свой путь Зеленые Горы. Словно сточив зазубренные вершины о небесную синеву, горы тут начинали смягчаться и оседать, превращаясь в пологие холмы, затем и вовсе переходящие с северо-западной стороны в каменистый пляж, открывающий доступ к Бесконечному Океану. От океана дом альвийки отделял какие-то пятьсот метров и на пути к нему не было иных препятствий кроме моря синих колокольчиков — огромное их поле предшествовало пляжу. С юго-востока дом окружал типичный Линденбургский лес. Дом располагался на самой окраине леса, можно сказать — в его сени. Еще на подъездах к дому, Леон приметил ярко раскрашенные тотемы, как бы говорящие — это территория сильвийцев. Установленные тут тотемы изображали сову, медведя и глорию, то есть бабочку, символ альвийского духа. Когда Леон наконец увидел сам дом, его расположение и окружающее пространство вокруг, он испытал трепетный шок. Выехав на полянку подле дома, юноша просто не поверил своим глазам. Элисса как будто провела его в сказочный мир или прямиком в Сильверию, родину альвов, не иначе. Розовое, очень много розового — таким было первое впечатление рыцаря.

Перед двумя юными путниками возвышалось массивное, размашистое растение, — глициния, символ клана Элиссы. Леон никогда не видел в живую это дерево, лишь читал и видел зарисовки. Обволакивающую как туман атмосферу сказки усиливал тот факт, что такие деревья не растут в Линденбурге. Пятнадцати-метровое древо с крупными кистями душистых лиловых цветков самым что ни на есть сюрреалистическим способом затесалось меж привычных любому жителю лесного княжества, хвойных деревьев. Нависшие кисти фиолетовых, местами нежно-розовых цветков казались Леону струйками лилового ливня, застывшим во времени. Фантастически красивое зрелище и красота. Леон в очередной раз склонил голову перед мастерством альвов. Уж в чем в чем, а в умении создавать и окружать себя красотой им не было равных. Да что там, наверное и не будет! Что касается самого дома, то им оказался домик на дереве. Он располагался в кроне глицинии и основой ему служило два из трех стволов этого прекрасного дерева. Деревянный домик был окружен уютной, круглой верандой и Леону как маленькому ребенку безудержно захотелось во что бы то ни стало оказаться там. Домик располагался в десяти метрах от земли и попасть в него можно было лишь по веревочной лестнице. Таким образом, его обитатели были защищены как от диких животных, так и залетных головорезов. Стены дома были раскрашены яркими, цветными красками в стилистике, чаще всего которую Леон видел на одежде альвов, например, тех же пончо. Помимо прочего, опорные балки, поддерживающие крышу веранды, оплетал вьюнок с розовыми цветками. Этот же розовый водопад из вьюнка струился с самой крыши веранды, оплетал балки и перила. Понятия «жить в цветах» при взгляде на дом альвиек открывало новый, доселе неизвестный Леону смысл. Мысли о Сильверии у Леона возникли не только из-за глицинии (дерево явно сильвийское) но и окраски ближайших деревьев. Абсолютно все стволы деревьев вокруг жилища двух альвиек были окрашены в соответствии с традициями этого народа. У сильвийцев было заведено красить стволы деревьев на границах своих земель и в обжитых местах. Красили их от самых корней вверх до полутора-двух метров. Рисунок составляли традиционные геометрические узоры и орнаменты альвов, прослеживающийся в их одеждах. Новым элементом на этих рисунках для Леона стали тотемные животные — каждый клан выбирал одно или нескольких тотемных животных. На таких животных запрещалась охота, они считались защитниками клана и воплощали в себе по верованиям сильвийцев, глорию предков.

Уже на земле, вокруг ствола глицинии разместилось множество цветов — розовых флоксов. Иначе говоря, под глицинией развернулся небольшой садик сплошь из флоксов. Именно из-за них и глицинии, Леону на мгновенье показалось, что весь мир вокруг стал розовым. Итак, раскрашенные стволы деревьев, тотемы, буйство розового в виде флоксов и поникшие ветви-лианы глицинии, — все это произвело на Леона неизгладимое впечатление, заставив задуматься над тем как по сути плохо он знает родной край. Линденбург казался ему каплей в море и что настоящий «большой» мир открывается за его границами и все чудеса непременно сокрыты там, только и ждут его. Дом альвиек его в этом разубедил. А какой там стоял запах! Нежный и одновременно пряный запах флоксов невидимыми узлами переплетался с ароматом глицинии. Запах последней напоминал Леону сирень с нотками акации, но не такой терпкий, очень нежный.

— Вот мы и на месте, здесь мы с сестрой и живем, — отчего-то не то стыдливо, не то застенчиво, произнесла Элисса, как будто она переживала, что ее дом разочарует рыцаря.

— Очень рад знакомству с тобой, Элисса. Еще раз приношу извинения за то неудобное положение, что я вызвал своим внезапным появлением. Сегодня я искупался дважды. В изумрудном озере и океане твоей доброты. — медленно проговорил Леон, затягивая с каждым словом, потому как его охватила паника.

Он знал, что он сейчас попрощается с девушкой, но он этого не хотел. Больше всего на свете он желал остаться с ней еще на часик, на день — навсегда. Так за чем же дело стало? Юноша лихорадочно пытался придумать что-то, но мысли доселе подвластные ему, разбегались точно мыши по норам, не давая ухватиться ни за одну из них. Леон корил себя за то, что не продумал план действий по пути сюда, но он не мог ни о чем думать кроме Элиссы. Наступило то, чего он боялся даже больше чем того грозного атабского мечника — затяжная пауза. Леон молчал и молчала альвийка. Оба явно чувствовали себя неловко. Зачастую люди простирают руки к небесам и просят помощи у Богов, но таковой не получают. В случае с Леоном все произошло иначе, он никого ни о чем не просил, однако его сложную ситуацию разрешило ничто иное как небо — пошел дождь.

— Ты можешь переждать грозу у нас дома, — предложила Элисса и в этот момент розы смущения, распустившие бутоны на ее щеках, показались Леону живее любых цветов в саду его матери. Больше всего на свете Леон этого бы и хотел, но правила приличия требовали от него слов, которые он говорить не хотел, но должен был:

— Вы живете вдвоем с сестрой, я должен получить и ее согласие, чтобы иметь право на столь щедрое гостеприимство.

— Я знала, что этот день когда-нибудь наступит — моя сестричка приведет домой мужчину. Ну и что вы там стоите!? Вымокните же! Я не откажу в гостеприимстве путнику, покуда он будет блюсти правила приличия. — произнес голос свыше и Леону на мгновенье показалось, что это он слышит мысли Элиссы, ведь губы той даже не пошевелились.

Это был все тот же милый, струящийся как ручей голос и тяжело было принять, что им могла обладать не только Элисса. Юноша и девушка подняли глаза в унисон. Особенно яркие впечатления получил Леон, увидев у перил домика «вторую» Элиссу. Альвийка была идентична Элиссе, их отличало лишь несколько особенностей. Ванильные волосы Элары были заплетены в ажурную косу и перекинуты на грудь через правое плечо. Сама же коса была перевязана лентой и украшена перьями. На Эларе был темно-зеленый сарафан, расписанный яркими орнаментами сильвийцев, преимущественно желтого цвета. Из аксессуаров Элара, как и сестра носила кафф с перьями и плетеные браслеты. Если бы не укладка волос и другой цвет платья, Леон бы запросто перепутал девушек.

— Это не то, что ты думаешь, Элара. Леон честолюбивый рыцарь, он помог мне донести корзину и проводил до дома. — бросила Элисса, а ее щеки в этот момент пылали так, что о них можно было греть руки как у костра.

Леону оставалось уповать на то, что горящее в сих ланитах пламя было пламенем той же страсти, что испытывает он сам. Элисса показала где можно оставить лошадь. Под домиком, уже на земле был небольшой навес, где хранилась охотничья утварь — там Леон и пристроил Грозу. Конюшни как таковой тут не было, ведь единороги считали выше своего достоинства позволять ставить себя точно вещь или скот, в указанное место и дожидаться хозяина. Эти величественные животные предпочитали пастись неподалеку от места обитания хозяина, не стесненные в передвижении и приходить по их зову. Они не могли сбежать или потеряться, единороги были умны, крайне умны. Потому-то Леон ничуть не удивился, когда Элисса просто отпустила Альбу и та ушла себе в лес как ни в чем ни бывало. Вероятно, где-то рядом бродил и единорог Элары, если у нее таковой был. Элисса начала подниматься по веревочной лестнице, а Элара сбросила Леону веревку с деревянной рогатиной, прекрасно справляющейся с ролью крюка.

— Леон, поднимешь корзину? — бросила Элара и рыцарь кивнул в ответ, закрепляя крюк на ручках корзины. — Меч попрошу оставить внизу, в наш дом с оружием нельзя.

— Как скажите лир Элара, ваш дом — ваши правила, — Леон снял ножны и оставил Розалинду под навесом, рядом с Грозой.

Рыцарь поднялся следом за девушкой, очутившись на уютной и милой веранде. Леон сразу поспешил поднять корзину наверх, пока ту не залило дождем. Веранда была крытая и пальцы дождя не могли прощупать одежду сумевших оторваться от него юноши и девушки. Леон сразу же оценил уровень комфорта и домашнего уюта, переполнявший это место. Здесь был и круглый столик с плетеными стульями вокруг него и целых два гамака. Однако при более внимательном рассмотрении выяснилось, что гамак все же один, а вторая конструкция была ничем иным как садовыми качелями. Плетеный деревянный гамак располагался с западной стороны от дома и крепился к двум опорным балкам веранды. Лежа на нем можно было созерцать как волны Бесконечного Океана вылизывают каменистый берег. С восточной стороны дома располагалось то, что Леон изначально принял за каркасный гамак. На деле же это были качели: деревянная, стрельчатая арка из трех опор, покрытых резьбой. К вершине арки крепилась цепь, а на цепи была подвешена огромная корзина, устланная мягкими подушками нежных оттенков, расшитых цветами. Там же лежал и плед. Леон представил Элиссу, сидящую в этой корзине из подушек, подобравшую под себя ноги, с книгой в руках и сердце его переполнилось трепетной нежностью. Ему захотелось стать художником и запечатлеть этот образ на холсте, вот только увы, таким талантом природа юношу не одарила.

Под потолком веранды раскачивались плетеные бабочки — основной каркас выполнен из жесткой проволоки, а расстояние меж проволокой заполнено множеством нитей. На ветру их легкие конструкции трепыхались как живые бабочки. Как минимум в двух разных местах Леон приметил кормушки для птиц. Куда с веранды ни посмотри, всюду свисали лианы лиловых цветков глицинии или вьюнок, обрамляя простой взгляд на окружающие дом места в сказочную рамку из розовых цветов. Леону думалось, что в этом доме воплощена не иначе как сама сущность сильвийской женской сущности, — весь антураж, как и дом были пронизаны нежностью и утонченной красотой свойственным лишь женщинам, сильвийским женщинам. Как знать, быть может сюда даже никогда не ступала нога мужчины? Неужели две эти девушки построили дом самостоятельно? Леон решил, что если ему выдастся возможность, то он обязательно спросит. Обратил юноша внимание и на лук, стоящий у ограждения веранды, не так далеко от Элары. Очевидно, ее оружие (а в том, что лук принадлежал ей, Леон не сомневался) было исключением из правил и могло находиться в этом прекрасном доме, а может быть девушка просто опасается незнакомца и Леон в этом вопросе полностью был на ее стороне.

— Мое почтение, лир Элара. Простите, что беспокою вас. Мое имя Леон Бертрам, я странствующий рыцарь, эквилар, если наслышаны о нас. Элисса немного рассказала о вас. Я рад, что имею честь познакомиться с вами лично. — произнес Леон и поприветствовал девушку альвийским жестом.

Леон сразу понял, что с Эларой будет непросто. Язык ее тела был склонен к красноречию: напряженное лицо без тени намека на улыбку, скрещенные на груди руки, недоверчивый взгляд изумрудных глаз. Глаза Элары искрились не застенчивым любопытством как у Элиссы, они мучительно испытующим взглядом впились в Леона как стрелы. Опасения Леона подтвердились, когда Элара ответила закрытым приветствием. В закрытом приветствии, кулак поднесенный к груди, затем не разжимался, что означало следующее — я приветствую вас, я вам не враг, но и оснований доверять вам у меня нет, моя глория сокрыта от вас. Леон заметил, как погрустнела Элисса, увидев приветствие ее сестры. Глядя на Элару, Леон видел, как будет выглядеть обиженная или сердитая Элисса.

— Я Элара из клана Глицинии. Мою младшую сестру ты как я погляжу, уже знаешь. Давно вы знакомы, кай? — спрашивая об этом, альвийка вела себя так как если бы приходилась Элиссе матерью, нежели сестрой.

По крайней мере, так показалось Леону, хотя откуда ему знать? Он никогда не имел чести общаться с альвийскими сестрами-близнецами, тем паче живущими сами по себе.

— Пожалуйста, прекрати называть меня младшей, мы ведь близнецы! — возмутилась Элисса, но на границе этих слов ее возмущение и кончилось, подобно морским волнам, разбившимся о твердый берег принципов Элары.

— Не более двух часов. Мы встретились у изумрудного озера, где я вызвался проводить Элиссу домой, а также помочь с корзиной трав, по моей вине ставшей столь тяжелой.

— Я приготовлю нам чай, а вы пока знакомьтесь, — сообщила Элисса и зашла в дом.

Леону было больно видеть напряжение на лице Элиссы, равно как и недоверие в глазах Элары. Рыцарь провожал взглядом Элиссу, покуда тот не уперся в Элару и это смущало. Вот Элисса мгновенье назад была тут, затем ушла и вот чудесным образом она снова перед ним, но уже в другой одежде! Пока Элисса находилась рядом, все было так легко и спокойно, а теперь в воздухе повисло это напряжение, невидимое противостояние.

«Я ей не понравился? Что ж, вполне может быть, — я и не обязан ей нравится. Если она любит сестру, а она ее любит, в этом я не сомневаюсь, то я заслужу ее благосклонность своим достойным отношением к Элиссе. Может Элара не хочет видеть мужчин в их доме? Ее право, и я его уважаю. Мне же не важно где находиться, лишь бы Элисса была рядом. Ну разумеется, Элара боится за сестру. Я ее понимаю, она меня не знает и переживает, тогда план действий, как и в первом пункте», — вот о чем успел подумать Леон, за те мгновенье пока был наедине с Эларой.

— Присаживайся, Леон, — альвийка указала на один из плетеных стульев, в углу веранды.

Всего их там было три и Леон призадумался, стоит ли за этим какой-то смысл. Для кого третий стул, если девушки живут тут вдвоем? Бывают ли у них гости и если да, то кто? Пока оставив эти мысли, Леон последовал приглашению Элары и сел спиной к дому, чтобы наслаждаться прекрасным лесным видом. Элара села напротив рыцаря и некоторое время смотрела на него, как будто ожидая от него каких-то слов. Все задуманное казалось в перспективе простым, вот только сложности стояли перед Леоном уже сейчас — ему было банально тяжело смотреть на Элару и видеть ее прекрасную фигуру: эти же губы, эти же глаза, эти же тонкие, бледные и стройные руки и ноги. Он смотрел на девушку и сердце его слепо воспевало ей оды, принимая за Элиссу. Лишь силой разума, Леон отводил от себя эти сокровенные чувства, повторяя, что они для другой… другой, что выглядит точно так же, хоть и иная внутри. Леона озадачил вопрос, что же он любит? В чем, в каком фрагменте кроется магия любви? Если бы там, на изумрудном озере он увидел Элару, а не Элиссу, полюбил бы он ее? Две идентичные девушки снаружи, но различные внутри. Ответ как ни странно, был для юноши очевиден. Нет, Леон не полюбил бы Элару, — он был в этом уверен. Не внешняя красота увлекала его, хотя бесспорно, Леон восхищался ею и глупо было бы это отрицать. Было что-то такое в Элиссе, в ее словах, ее голосе, в ее личности, что создавало ощущение родственности душ и притягивало, притягивало иррационально, порождая в душе ураган переживаний. Иначе говоря — ее внутренняя красота, такая эфемерная, с трудом поддающаяся описанию, но вместе с тем, такая осязаемая всем естеством Леона.

— Извини за резкость и фамильярность. Я всю жизнь живу тут с сестрой и не покидаю этих лесов, редко с кем-то кроме сестры разговариваю. Гостей у нас не бывает, вот я и позабыла совсем об элементарном гостеприимстве. Элиссу… — произнесла Элара и задумалась. — Мою сестрицу все тянет в город, хочет мир повидать, людей, очень любит общаться, живет в книгах, преимущественно в рыцарских романах. За уши не оттянешь и это не метафора — я пробовала. — Элара позволила себе слегка улыбнуться, быть может даже разрядить повисшее в воздухе напряжение.

Это была ее первая улыбка Леону с момента их встречи, — бледная как лунный свет и едва заметная, точно тень мелькнувшей над головой сабли. Леон без труда видел сколь сдержанна Элара, как она примеряет на себя роль старшей сестры, не по возрасту, но по значению.

— Элисса замечательная девушка, открытая и добрая, преисполненная романтики.

— Я знаю и потому хочу предупредить тебя. Я люблю сестричку, у меня кроме нее никого нет. Если ты проводил ее из благих намерений, кои вы эквилары почитаете и воспеваете, я благодарна тебе. — Элара слегка склонила голову, как бы кивая. — Если же ты думаешь воспользоваться ее наивностью и затащить в кровать — остерегись. Я знаешь ли охотница и попадаю в цель так точно, как попадают твои ноги в землю при ходьбе. — Элара призадумалась. — Да уж… ты отличная собеседница, Элара. — альвийка всплеснула руками, явно недовольная собой. — Извинилась за холодное приветствие и скатилась до угроз гостю. Лесные духи свидетели, я старалась как могла, Леон, но сам видишь, у меня не выходит быть приветливой. Я не Элисса, я девушка прямолинейная и хочу прояснить все загодя. Прости за сумбурность мыслей, до сих пор не могу прийти в себя от твоего визита. Все это так… неожиданно.

— Уверяю, я и в мыслях подобного не держал, — спокойно и мягко ответил Леон, выдержав прямой взгляд Элары, похожий на натиск изумрудных скал. — Клянусь честью, я готов защищать Элиссу ценой собственной жизни от тех напастей, что вы упомянули и от всех неназванных тоже.

— И чем же моя сестра обязана столь яростному рвенью? Вы знакомы лишь два часа.

Тут Леон понял, что Элара перехватила инициативу, нашла слабое звено в его ответах и теперь ему будет сложно устоять под натиском ее аргументов. Девушка была умна, неуступчива и прямолинейна как стрела.

— Рыцарский кодекс обязывает меня нести знамена веры, чести, доблести, благородства, целомудрия и верности. Мой долг как рыцаря защищать даму…

— Это весьма уклончивый ответ, кай Леон, — перебила Элара. — Ручаюсь, что в Линденбурге сотни прекрасных, юных особ. Ты защищаешь их всех или тех, что встретились в пути? То есть вот ты уедешь сегодня и если встретишь другую даму, возьмешь ее под свою защиту? Что эта защита вообще подразумевает? Ты теперь будешь как тень ходить за Элиссой? Прости, я вовсе не шучу, я просто не пойму и пытаюсь разобраться в том, что ты говоришь. Мне чужды рыцарские правила, я живу в куда более приземленном мире. В любом случае, Элисса сейчас дома, в безопасности и, наверное, мне нужно поблагодарить тебя? Я благодарна за заботу о ней.

Леон некоторое время смотрел как трепещут листики соседних к глицинии деревьев под проливным дождем. Смотрел как по лиловым цветкам струится вода. Своим напором прямолинейности Элара прижала его к стенке. Теперь он мог или врать, или сказать все как есть. Леон собрался с силами, сжал подлокотники плетеного кресла и выдал все как есть, без лишних, присущих его натуре, эпитетов.

— Хорошо, лир, давай на чистоту и раз такое дело, на «ты». Я полюбил твою сестру, Элара. Полюбил больше жизни и не важно сколько мы знакомы, два часа или два года. Смейся над этим если хочешь или не воспринимай всерьез, но ничто не изменит того, что в моем сердце открылась любовь к Элиссе и теперь я не могу ни о чем думать кроме как о ней.

Теперь подлокотники сжала Элара и это было ее единственное проявление чувств — во всем остальном девушка оставалась безмятежна. Элара и Леон смотрели друг другу в глаза: Леон с надеждой на лучшее, Элара — странным, нечитаемым взглядом, который мог означать все что угодно, от желания врезать ему, до поздравлений и напутствий.

— Познакомились? — раздался голос Элиссы, открывшей дверь и вынесшей поднос с чашечками и пирогом.

— Познакомились… — выдохнула Элара, не спуская глаз с Леона.

Отчего то ему показалось, что в голосе альвийки промелькнули нотки разочарования. Рыцарь закрыл глаза, приготовившись к чему угодно. О том, что сейчас скажет Элара сестре, ему только оставалось гадать и что странно — он сам не знал, что хотел бы услышать. Элисса тем временем поставила поднос на деревянный столик и сама села в третье кресло, справа от гостя. Леон открыл глаза, втянув в себя воздух пропитанной ароматом дождя, цветов глицинии, морской солью и… мятой? Хоть и на короткое мгновенье, но юноша решил, что у него двоится в глазах — перед ним были две прекрасные белокурые альвийки с одинаковым лицом, одинаковой фигурой. Леону оставалось радоваться разнице во вкусах девушек, — носи они платья одного цвета и заплетай одинаково волосы, он несомненно перепутал бы их. Впрочем, Леон решил повременить с выводами. Быть может есть способ различать их, просто он еще его не заметил? Аромат мяты источал горячий чай. Элисса скромно, едва заметно улыбалась. На ее сестре была каменная маска, Элара смотрела перед собой, но не на Леона, а сквозь него.

— Что с тобой Элара? Ты пасмурная как сегодняшняя погода.

— Мне не по себе. Кай Леон первый мужчина, не считая отца, что ступил на порог нашего дома… втроем мы тут собирались только с ним. С тех пор третье кресло всегда пустовало… уже два года прошло как его не стало… Извините меня. — Элара выставила перед собой руки, точно запрещая к себе прикасаться, а затем резко встала и ушла на противоположную часть веранды, скрывшись за домом. Леон пришел в замешательство.

«Что происходит? Элара расстроилась из-за отца или из-за моих слов?», — недоумевал Леон, чувствуя себя полным увальнем в сфере понимания женщин.

— Я чем-то обидел твою сестру? — встревожился Леон.

— Ты не причем, просто твой визит в наш дом действительно шокирует. Кроме нашего отца в этом доме не было мужчин — ты первый.

— Это большая честь для меня. Но не стоило ли мне лучше уехать, если вы поступились чем-то личным и важным для вас ради гостеприимства? Я бы все понял Элисса…

Девушка прервала его речь милым жестом — поднесла указательный палец к своим губам.

— Ни слова больше, Леон. Не кори себя за мнимую вину. Я привыкла к людям и мне нравится быть среди вас. Порой мне так тоскливо тут. Я регулярно посещаю Линденбург и некоторые деревни. Моя сестра нелюдима, она сторонится незнакомцев предпочитая им компанию зверей и леса. Ей просто тяжело общаться, извини ее. Если бы не сестра, я бы уже перебралась в какую-нибудь деревню, поближе к столице. Однако, я очень люблю ее и не мыслю жизни без нее, а она без меня. Вот так и живем.

— Нет-нет, извиняться тут должен только я. Это ваш дом, у вас сложился привычный образ жизни, а я ворвался в него подобно урагану и причинил неудобства.

Альвийка взяла кружку и попробовала чай.

— Угощайся Леон, мятный чай и ягодный пирог.

Леон с удовольствием смотрел как тонкие пальчики альвийки держат красивые фарфоровое блюдце и чашечку. Секретом фарфора владели альвы (все три народа), он хранился в строжайшем секрете (хоть в чем-то народы Триады была солидарны) и представителям других рас оставалось лишь покупать уже готовый сервиз за немалые деньги или делать индивидуальные заказы, за деньги еще большие. Последовав примеру девушки, Леон осторожно взял свою кружку и отпил.

«Так вот зачем мы мяту собирали…», — Леон решил, что сестры любят мятный чай, или по крайней мере одна из них.

— Элисса, — Леон произнес имя девушки с куда большим запалом, нежели ожидал. — У вас просто потрясающий дом, исключительно потрясающий! Клянусь честью, я не видел более уютного и красивого места во всем Линденбурге! У вас тут изумительно все, — от видов, до этого поразительного дерева. Я готов славить имя тех, кто приложил к нему руку до тех пор, пока бьется мое сердце. Правда, я просто поражен!

Алые розы смущения вновь проступили на щеках альвийки. Элара была права — они с Элиссой разные, совсем. Элиссу можно было сравнить с нежным цветком, открытым и дружелюбным. Элару же, с ночной хищницей, она была более закрыта и скрывала по мере возможностей свои чувства от чужаков. Глядя на Элару, Леон и правда воспринимал ее старшей сестрой, точно она и не была близнецом Элиссе. Заматерелая, — вот каким словом юноша мог бы описать Элару по своему первому впечатлению. Она казалась ему старше него самого. Впрочем, может так оно и было? Тут с внезапным удивлением для себя Леон понял, что ему все равно сколько лет Элиссе. В общении с альвами его ум всегда занимал этот вопрос. При знакомстве с Элиссой особенно… или же ему так показалось? Так или иначе, теперь это не играло никакой роли. Однако вся эта разница ощущалась покуда он был вовлечен с Эларой в диалог. Стоило той замолчать и что оставалось? Неотличимый от Элиссы облик.

— Этот дом построил наш отец, мы ему помогали конечно, как могут помогать двенадцатилетние девчонки. На самом деле куда больше отличилась Элара. Она даже заколотила несколько гвоздей, таскала и строгала доски, а я готовила отцу еду и ухаживала за цветами, вязала веревки. В нашей семье так сложилось, что Элара была как у вас принято говорить — папиной дочкой, а я — маминой. Хотя с мамой я и провела не так много времени, как хотелось бы. Наверное, так сложилось потому, что Элара с отрочества была бойкой и мечтала стать охотницей, а я… — Элара задумалась над ответом, точно мысль, к которой она подошла не посещала ее ранее. — Мне всегда хотелось делать что-то руками. Я пробовала освоить охоту, но не сумела. Хоть я и не проводила с отцом столько времени как Элара, я люблю его и скучаю по нему. Вот Элара была от него без ума, нам обеим тяжело далось его исчезновение. — Элисса задумалась, очевидно вспоминая что-то.

— Исчезновение?

— Два года назад, когда началась эта ужасная война с севером. Отец отправился в ближайшую деревню, узнать новости и не вернулся. Элара убеждена, что он ушел на войну и погиб там.

— Ушел, не сказав ни слова?

— Элара считает, что он вырастил нас и решил, что дальше мы должны жить сами по себе, а сам ушел на войну.

— А как считаешь ты?

— Я не знаю, — призналась альвийка и погрустнела. — Мне хочется верить, что его уход связан с поиском нашей матушки, она ведь тоже бесследно исчезла четырнадцать лет назад и хотя нам тогда с Эларой было по пять лет, я прекрасно помню как мои родители крепко любили друг друга.

— Очень жаль это слышать, Элисса, я хочу верить в то, что вы еще увидитесь. Как звали твою мать?

— Благодарю. Имя моей матушки — Винианель.

Леон отметил про себя, что имя матери Элиссы — альвийское.

— Очень красиво имя, — ответил Леон, и он говорил искренне. — Я уверен, что у вас с Эларой замечательные родители, достаточно взглянуть на вас с сестрой, чтобы в этом убедиться.

«Что за напасть то такая, — сначала мать исчезла, затем отец», — сопереживал Леон, тронутый исчезновением родителей сестер.

— Ты очень добр, Леон. Жаль, что не могу представить тебя отцу, мне кажется вы бы подружились.

— Как его зовут? Мой отец бывший полководец армии Линденбурга, он может что-то знать о твоем отце если тот присоединился к войскам, отправленным на север. Я разузнаю все, что смогу. — пообещал Леон.

— Сигурд Ришелье.

«Что? Фамилия? У сильвийцев ведь нет фамилий… и имя человеческое», — изумился Леон.

— Твой отец… человек? — спросил Леон, хотя понимал, что его вопрос сущая глупость, альвийки были чистокровными. К его изумлению Элисса кивнула, однако она видела замешательство Леона и поспешила пояснить, что к чему.

— Отчим. Это мы с Эларой называли его отцом, уж так любили сильно. Сигурд заботился о нас с пеленок и любил как родных дочерей. Своего настоящего отца мы никогда не видели. Матушка говорила, что он погиб до нашего рождения и все, что у нас осталось от него так это его имя Лариалий.

Леон попытался представить себе то каким был настоящий отец Элиссы, но ему стало не по себе. Для альвов их вечная молодость была чем-то само собой разумеющимся. Леон же с трудом мог представить себе родителей, которые выглядят столь же юно, как и их дети.

— Ваш отец, я имею в виду Сигурд, был Фидей Гилайцем? — предположил Леон, а Элисса подтвердила правильность его догадки очередным кивком и добавила:

— И рыцарем тоже, до того, как он принял учение Гилая.

Если сильвийцев следующих учению Гилая называли Гилайцами, то представителей других рас, принявших это учение и живущих в соответствии с его правилами, называли Фидей Гилайцами. Фидей Гилайцы перебирались жить в Сильверию и отрекались от своих семей и Богов, следуя слову Гилая. Выходит, отчим близняшек был человеком, принявшим слово Гилая и вступившим в романтические отношения с альвийкой Винианель, впоследствии по сути едва ли не единолично воспитавший двух ее дочерей.

— Что случилось с вашей матушкой?

— Как и отец, она просто не вернулась домой, исчезла еще когда мы жили в Сильверии. Как я и говорила, нам было тогда с Эларой по пять лет. Сестра страшно разболелась, у нас на родине бушевала какая-то лихорадка, многие погибали. Мать и отец места себе не находили, пытаясь вылечить сестру. Затем… матушка просто не вернулась домой, не вернулась и не застала выздоровление Элары.

— Ужасно, просто ужасно, очень сочувствую вам.

— Спасибо, Леон.

— Вы давно тут живете?

— Семь лет. Отец увез нас из Сильверии семь лет назад. Тогда многие бежали от Равийского бунта.

Хоть это уже было неважно, но из услышанного Леон понял, что близнецам девятнадцать лет — старше его на год. Его не удивляло отсутствие интереса к его возрасту со стороны альвиек. Ведь возраст людей написан на их теле и скреплен печатью лика. Как будто сильвийцам, чье королевство после поражения в войне стало вассальным по отношению к Астэриосу было мало проблем, семь лет назад Сильверия умудрилась скатиться в состояние гражданской войны. Гилайцы и их противники по учению, Равийцы перешли от жарких споров к поножовщине. Вот как это случилось.

Ашадель, Богиня сотворившая альвов была свержена собственными родителями. Сотворенная ей раса была потеряна как дети, которых лишили родителей, лишили их смысла жизни. Стоит добавить к этому еще и раскол альвийской империи на три народа, образовавших Триаду. Именно тогда нашелся сильвиец, указавший путь остальным и открывший им глаза. Им был Гилай. В основе его доктрины лежало глубокое убеждение, что некая невидимая сила, мощный дух, пронизывал всю вселенную подобно тому как огромное дерево пронизывает пространство ветвями и корнями. Именно этот дух осуществлял цикл рождения и смерти для всего живого, именно он держит альвов вне этого цикла с неким тайным замыслом. Гилай рассказывал о сверхъестественных качествах животных, небесных тел и геологических образований, временах года, погибших предков. Новое представление о божественном было слишком непохоже на личное спасение или проклятье отдельных людей, как то было у мортов. Постигая это учение, сильвийцы как никогда сблизились с миром природы. Гилай призывал к гармонии с окружающим миром и кротости перед судьбой, столь жестоко отсекший от их расы две третьих от общего количества, что назвали себя цинийцами и харенамцами.

На этом дробление не закончилось, но хотябы утратило непомерные масштабы. Далеко не все приняли учения Гилая. Особенно на данном поприще выделялись Равийцы. Учение, рожденное в умах тех, кто не смог смириться с главенствующей ролью мортов в мире. Равийцы считали альвов по праву рождения и развития высшей расой, и они не принимали того, что самая младшая раса стала главенствующей в Линее, подчинив себе все прочие, в том числе и альвов. Следующие этому учению сильвийцы, перенимая опыт людей, заводили в своих семьях много детей и давали им преимущественно военное образование. Естественно Равийцы не допускали межвидовых браков с мортами, как и дружбы. Эти альвы боролись за чистоту расы, считая мортов проказой и не упускали возможности лишний раз упомянуть это Гилайцам, приводя в доказательство то, что ребенок зачатый от морта, лишает альвийку бессмертия. Когда морты выбрались из своих пещер, облаченные в шкуры и с дубинами в руках, альвы едва смогли отличить их от зверей и одно время даже использовали этих дикарей в качестве рабов. Однако к изумлению остроухой расы, люди размножались в геометрической прогрессии и вскоре так называемые дикари заполонили весь мир, именуя себя — людьми.

На смену шкурам и дубинам пришла холодная и прочная сталь лат и мечей. Сильвийцы все еще жили по старым правилам, несмотря на то, что потеряли две третьих своей былой численности. Тяжело было отпустить имперское прошлое, но сил удержать земли Линеи уже не было. Несмотря на создание Триады, три образовавшихся народа были разобщены: цинийцы разместились в скалистых ущельях Византа, отказавшись от каких-либо имперских притязаний. Харенамцев и след простыл в бескрайних дюнах Кахада. Оставшись в меньшинстве, сильвийцы пытались удержать больше чем могли. Конфликт был неизбежен, и он случился — разразилась война, где сильвийцы проиграли, согласившись на мир, в обмен на практически все земли империи альвов. С тех самых давних пор, в умах многих, но не большинства сильвийцев, теплились идеи о том, чтобы повернуть реку истории, силой если потребуется, в давнишнее русло. Вот только закончились эти попытки войной не с людьми, а между самими сильвийцами. Войной известной как Равийский бунт или ветры пепла. В знак непринятия учения Гилая и желая изобразить его бесперспективность, Равийцы жгли свои рощи. Тысячи прекрасных, редких и нигде кроме Сильверии не растущих деревьев обратились факелами бунтовщиков. В те дни в дыму и огне охватившим этот вечно цветущий и прекрасный край, пролилось не мало крови. Надо ли говорить, как Равийцы могли отнестись к столь дикому на их взгляд явлению, как морт, воспитывающий двух альвийских девочек? Сигурд не стал рисковать и увез падчериц в Линденбург. Ни раз он грустно улыбался тому сколь непредсказуема судьба. Сигурд отринул былую жизнь среди людей и став Фидей Гилайцем поселился в Сильверии, чтобы не плескаться в грязи варварской на его взгляд, человеческой расы. Его мечте суждено было осуществиться, но лишь на несколько лет, покуда ветры пепла не унесли ее прочь.

К рядам Гилайцев, равно как и Равийцев присоединялись представители и других рас. Учение Гилая привлекало многих, хотя бы тем, что объясняло, как устроен мир, а не призывало к фанатическому поклонению Богам. К Равийцам как не сложно догадаться присоединялись кто угодно, только не люди. Не одни лишь сильвийцы были недовольны непомерно разрастающимся влиянием и количеством людей во всем мире.

— Расскажи мне о себе, Леон, о своих родителях и своей жизни, — попросила Элисса и Леон рассказал.

Девушка подперла подбородок кулачками, облокотившись на стол и с интересом слушала о жизни Леона. Помимо прочего он поведал ей вкратце историю дома с привидениями на медвежьем хуторе, опустив имена и детали, дабы оставить суть в секрете, как он и обещал Витторио. Вначале девушка была напряжена, если даже не напугана, а затем заливалась лучезарным смехом. Леон посмеялся вместе с ней. Вспоминая те события, его и самого теперь разбирало на смех. Оба увлеклись беседой позабыв обо всем на свете. Леон пил уже вторую чашку мятного чая, а Элисса отрезала ему третий кусок ягодного пирога. Попробовав первый кусочек, юноша зажмурился от удовольствия, а затем признался, что это лакомство имеет исключительно волшебный вкус. Альвийка улыбнулась и заметила, что это она испекла его. За пределами веранды ливень со всей своей природной мощью, серой плетью хлестал бренную землю, точно терзая ее за некую провинность. Стало прохладно и Элисса сходила в дом за теплой одеждой, ею оказалось черно-белое пончо. Девушка завернулась в него и вернулась на свое место. Леон читал на ее лице и в выражении глаз симпатию, как и она в его.

В процессе беседы рыцарь узнал, как удалось вырастить глицинию в Линденбурге. Выяснилось, что есть особенные, выведенные сильвийскими шаманами семена. Они прорастают на любой почве и не требуют ухода, а дальше все зависит от условий. Если они более-менее пригодны для жизни растения, то оно живет и цветет. Узнал также Леон и то, что изумительные клумбы розовых флоксов подле дома принадлежат Элиссе и что это ее любимый цветы. Рыцарь получил в общем и целом картину того, как жили в этом доме девушки. Будучи охотницей, Элара добывала мясо и шкуры, исключительно под нужды сестер. Охотиться в корыстных целях, запрещало учение Гилая, коего придерживались сестры. Элара все время проводила в окрестных лесах, а год назад решила последовать примеру сестры и выбраться в город. Там она влюбилась в какого-то не то рыцаря, не то приезжего наемника. Их роман быстро развалился, разбив девушке сердце. С тех пор Элара стала еще более замкнутой и отчужденной от мужчин. К удивлению Леона, выяснилось, что те самые рыцарские романы, чтением которых ныне так увлечена Элисса, принадлежат Эларе. Эти и многие другие книги подарил девочкам отчим. Рыцарские романы просила именно Элара. Упиваясь ими, а также образом «отца», Элара прониклась любовью к рыцарям. Если бы эти книги не были подарком Сигурда, то Элара бы непременно их сожгла. По ее мнению, яд их страниц ныне отравлял ум Элиссы и Элара поклялась во что бы то ни стало оградить сестру от собственных ошибок. Для Леона холодный прием Элары теперь стал куда яснее. Наверное, можно даже сказать, что при таком раскладе Леону еще повезло, что его встретили не стрелой в глаз.

В семье близняшек именно Элисса по сути была нитью связующей их жизнь с остальным миром. Девушка регулярно посещала Линденбург и зарабатывала деньги шитьем, плетением кос, продажей настоек и детских игрушек ручной работы. На вырученные деньги она покупала что-то для дома, что нельзя было достать иным путем. Иногда сестры вместе отправлялись к морю и купались. На изумрудное озеро Элисса выбиралась одна, это был ее укромный уголок. Как Леон и полагал, девушки сматывали веревочную лестницу на ночь. К жизни в лесу вдвоем сестры привыкли и уже не боялись, как раньше. Щитом им служили их единороги и охотничье мастерство Элары. По заверению Элиссы, ее сестра мастерски обращалась с луком и томагавком, владела основами фехтования и метанием ножей — всему этому ее научил Сигурд.

Слово за слово, разговор пришел к рыцарским романам и той нежной любви, что Элисса питала к ним. Открыто и искреннее девушка выражала всю ту гамму восторга, что испытывает к данной литературе. Не мудрено, что человеческие книги так подкупили юную альвийку — эти романы приплетали в повествование атмосферу сказочности. Во многом они даже опирались на сказки и легенды. Эти истории были равнодушны к расовому и национальному прошлому, порывая с гербами и принципами, но апеллируя к таким общим и понятным каждому вещам, как любовь, преданность, честь. В них художественный вымысел воспевал мечту о счастье, романтике, придавал силы и воодушевления, а также веры в то, что всякое зло всегда будет повержено. Девичье сердце беззаветно пленилось такими вот историями и чувства эти закрепились любовью к отчиму, человеку ни одно десятилетие проходившему в ранге рыцаря. С Элиссой все произошло точь-в-точь как с Эларой, за одним исключением — Леон поклялся сам себе собственной жизнью, что никогда не разобьет ее сердце, если конечно же судьба будет к нему благосклонна и девушка вообще ответит взаимностью. Говоря о рыцарях, Элисса упомянула и рыцарский турнир, рассказав, что мечтает на нем побывать. В ее уме присутствовали яркие образы красоты одежд рыцарей, их плюмажи и гербы и латы. Каково же было удивление девушки, когда Леон с превеликим удовольствием сообщил ей о том, что через месяц в столице пройдет самый настоящий рыцарский турнир!

— Съедутся многие рыцари: из Линденбурга, Видана и Даллана. Почту за честь увидеть тебя на турнире, Элисса.

Девушка обхватила щеки руками и ахнула, не веря своим ушам. Большие глаза альвийки визуально стали еще больше, сверкая изумрудным оттенком.

— Благодарю, Леон! Ты не представляешь, как я счастлива! Настоящий турнир…

— Для меня нет лучшей награды, чем видеть тебя такой счастливой, — признался Леон куда более серьезным тоном, чем рассчитывал и ответом ему стала легкая улыбка девушки и взгляд, скромно отведенный в сторону.

— Ты будешь участвовать? — внезапно спросила Элисса.

— Признаюсь, до сего момента я был в раздумьях. Однако разговор с тобой помог мне определиться — я буду участвовать! — воодушевленно ответил Леон, внезапно осознавший, как вдохновляет его эта девушка. Что там турнир! Он бы собрал армию, чтобы взять замок в осаду и все лишь ради того, чтобы затем поднять там флаг с ее именем.

— Столь благородный и честный рыцарь обязательно должен участвовать в турнире, подавая пример остальным, — обрадовалась девушка.

— Элисса, Леон — желаете на радугу взглянуть!? — раздался громкий, чтобы точно быть услышанной, голос Элары.

Юноша и девушка очнулись от приятного, расслабляющего наваждения, увлекшего обоих и обнаружили, что уже распогодилось. Редкие капельки еще спрыгивали с цветов глицинии на флоксы и траву, но сам дождь закончился. Солнечные лучи уже во всю плавили серый металл туч, расчищая небо.

— Идем, посмотрим, — предложила Элисса.

Обойдя по веранде дом слева, юноша и девушка застали Элару лежащую в гамаке. Девушка растянулась во весь рост, закинув руки за голову. Как Леон подметил ранее, лежа здесь можно было прямо из гамака наблюдать за океаном, что Элара судя по всему и делала. На синем холсте небес, незримый художник задействовал всю свою палитру и нарисовал дугу, точно арку над морем, вход в никому неведомый мир — радугу.

— Красиво, — заметила Элара.

— Очень, — согласилась Элисса.

Все трое какое-то время молча смотрели на радугу, на море, на огромный луг цветов перед пляжем, пока наконец Леон не произнес рождающие в его груди грусть, слова.

— Покорнейше благодарю вас барышни за оказанное гостеприимство. Не смею тяготить вас более своим присутствием, хотя признаюсь, очень рад вашей компании. Меня ждут дела.

«Государственной важности…», — чуть было не добавил Леон и хотя это было правдой, он решил, что закончи он фразу так, это будет выглядеть так точно он рисуется перед девушками.

— Будь здоров, кай Леон, — попрощалась Элара, не вставая с гамака, а лишь повернув голову и взглянув рыцарю в глаза.

— Я провожу тебя, — отозвалась Элисса.

Леон и Элисса остановились у веревочной лестницы и наступило неловкое молчание.

— Значит, рыцарский турнир через месяц? — уточнила альвийка.

— Именно так, — ответил Леон и снова наступила пауза.

— Ты спрашивал, что… — начала было говорить Элисса, но вместе с ней начал и Леон:

— Знаешь, я хотел бы…

Оба улыбнулись этой заминке.

— Говори ты первая, — предложил Леон.

— Ты спрашивал, что ты можешь сделать, чтобы уладить сегодняшний инцидент на озере. Помнишь?

— Разумеется, как я могу забыть?

— Я придумала — я хочу заплести тебе косичку. Мне нравится плести косы, я люблю прикасаться к разным волосам, чувствовать, как они плывут сквозь мои пальцы. Знаешь все волосы разные на ощупь, у каждого со своим характером.

— Это самое малое, чем я могу отплатить тебе, Элисса — конечно же я согласен.

— Отлично! А о чем ты хотел сказать?

— Ты ведь любишь шить, и я подумал, что хотел бы заказать у тебя что-нибудь… — Леон почесал затылок, растеряно думая, что же ему выбрать.

— Ах! — Элисса растерялась, точно разуверилась в своих способностях по части рукоделия. — Что у тебя на уме?

— Пока еще не решил. Предлагаю увидится через три дня — ты заплетешь мне косичку, а я за это время подумаю и выберу. Идет?

— Договорились. Стало быть, свидимся.

— Всенепременно, — попрощался Леон и спустился во веревочной лестнице. Элисса облокотилась на перила и смотрела на него сверху.

Уход сопровождался легкой грустью, но Леон вместе с тем был рад тому, что увидит ее вновь и он ждал этой встречи с нетерпением. Оседлав Грозу и чуть отъехав от дома, Леон увидел, как девушка помахала ему рукой. Он тоже поднял руку и на том они попрощались. В обратный путь Леон отправился окрыленный, не видя перед собой ничего кроме лица Элиссы. Мир расцвел и каждый вздох, каждый кустик приносил Леону радость, даже вода из бурдюка, и та казалась слаще.

* * *

Когда Элисса обернулась, то вздрогнула, увидев Элару. Та стояла на углу дома, не сводя глаз с сестры.

— Не подкрадывайся так!

Элара подошла к Элиссе и положила свои руки на ее плечи.

— Не повторяй моих ошибок, сестра.

— О чем ты?

— Ты прекрасно знаешь, о чем. Вы себя со стороны видели? Два воркующих голубка.

— Думаешь, я ему мила? — спросила Элисса и стыдливо опустила глаза.

— Прошу тебя, Элисса, ты же не дурочка.

Элара права, Элисса была не глупа и конечно видела, что нравится рыцарю. Однако… противоречивое, дикое, необузданное чувство в груди плевать хотело на все доводы ума и факты. Оно хотело подтверждение, — как можно больше подтверждений извне. У Элиссы были глаза чтобы видеть и достаточно ума, чтобы понять насколько хорош собой Леон. Такой юноша ну никак не мог остаться без внимания женщин, равно как и легко получить их расположение к себе. Элара как будто читала ее мысли.

— Я вижу, как ты пленилась им, прошу не обманись как обманулась я! Стервец с такой внешностью явно пользуется спросом у девушек. Ничуть не удивлюсь если от одного его взгляда и раньше таяли сердца и раздвинулось столько пар хорошеньких ножек, что он сам всех уже и не упомнит.

— Он не такой! — возмутилась Элисса отойдя от сестры и высвобождаясь от ее рук.

— Как же ты беспечна, сестра. О том какой он ты за пару часов проведенных в праздных разговорах выяснила? Или может между вами уже что-то было?

— Прекрати! Ни слова больше, прошу! Как смеешь ты так говорить о человеке, ничего не зная?!

— А что ты знаешь? Лучше ждать худшего, чем лучшего. Случиться худшее — не будет так горько, а коли нет — то только радость испытаешь. Мужчины лестью подкупают наивные сердца девчат, а получив искомое, бросают их как сорванный цветок.

Элисса вся покраснела, только на этот раз это было выражение стыда и гнева одновременно. Причем стыда от того, что она вообще испытывает гнев. Альвийка сжала свои маленькие кулачки, ощущая себя беззащитной перед словами сестры, что жалили ее как дикие пчелы.

— Если с тобой так случилось, это не значит, что меня ждет то же самое. Признай уже, что тебе просто не повезло. Очень жаль, что так вышло. Почему ты не можешь поверить в порядочность Леона? Какой он тебе дал повод не доверять ему?

— Ты не знаешь мужчин, а я знаю. Год назад мне раскрыли глаза, а ты постоянно вертишься среди мортов, все смотришь-смотришь, но не видишь. Не видишь, как ненавидят нас их женщины, ревнуя к вечной юности, не видишь, как мужчины желают нас за наш пригожий облик. Если ты думаешь, что я дам какому-то рыцарю вскружить тебе голову и воспользоваться тобой, то ты заблуждаешься.

— Ты все время проводишь тут, ты не знаешь, сколь разными бывают люди! Ты сама заковала себя в цепи предубеждений и злишься на весь мир, жалея себя, вместо того, чтобы простить! Наш отец был рыцарем, человеком — ты без ума от него.

— Он прикасался к тебе? — игнорируя слова Элиссы, спросила Элара.

— Что?!

— Ты еще девственница? Или мне уже нужно заваривать корень диоскореи?

Лицо Элиссы задрожало, а на глазах выступили слезы. Альвийка метнулась прочь с веранды в дом как ошпаренная, оставив Элару наедине с собой. Элара не рассказала сестре о признании Леона, она попросту не верила в них или не хотела верить. Девушка не была настроена против Леона, как могло показаться, но и не доверяла ему. Эларе было очень тяжело, если вообще возможно верить мужчинам, после того как ей говорили те же высокопарные слова и давали те же клятвы, а она принимала их. За ней ухаживали, сочиняя стихи, клялись в вечной любви, покуда не выяснилось, что Элара далеко не первая и даже не последняя в списке претендентов на эту самую вечную любовь. Однако это было не все. Было еще кое-что. Нечто, что Элара пыталась скрыть даже от самой себя, запрятав в самые глубины ее души. Нечто, что пугало ее и сотрясало всю ее жизнь до основания сродни Равийскому бунту несколько лет назад. Элара хотела быть на месте Элиссы, в самом прямом смысле.

Глава VI РЫЦАРЬ И ДЕВУШКА

Леон вернулся домой не чувствуя усталости с дороги. Преисполненный радости, он поспешил рассказать отцу обо всем, что узнал и посмотреть на карту Тенебриса. Та манила его подобно карте сокровищ, вот только Леон знал загодя, что сокровище будет явно не из желанных. Хотя, знание уже само по себе можно было рассматривать как сокровище. Готфрид еще не вернулся, но должен был быть к вечеру уже в городе. Ныне Леон был преисполнен желанием защищать свою вотчину как никогда, ведь помимо родителей, тут жила девушка, пленившая его сердце. Он дважды пересказал отцу все, что узнал от Элориэля. Гидеон был удивлен не меньше сына, тем, что под Линденбургом построен целый город тэрран. То есть конечно каждый житель Линеи знает, что где-то там под землей, подобно искаженному зеркальному отражению наземного мира, тоже существуют свои тракты, свои города, однако, как правило, о них известно. Более того, с ними ведется стабильная торговля. Другое тело обнаружить, что под тобой целый город, ставший постылой могилой с ужасными, уродливыми созданиями, покалеченными магией Нексуса, временем и отчаяньем. Отец и сын развернули карту, расстелив ее на столе и аккуратно прижав уголки книгами. Рядом для сравнения лежала карта Линденбурга.

— Зараза, — сказал лишь Гидеон, сильно сжимая челюсть.

Леон не мог поверить своим глазам — не так он себе все представлял. Глухой ступор цепко сковал мысли юноши, как если бы в голове не осталось смазки, чтобы смазать мыслительный механизм и шестерни, доселе приводящие в движение мыслительный процесс, сейчас грубо сталкивались друг с другом, со скрипом проворачиваясь без былого сладу. Столица лесного княжества была жалким клочком на фоне монументально обширного города, распростершегося по всему княжеству, а вернее под ним. Подобно ужасному кракену, коим моряки пугают в тавернах за кружкой эля, Тенебрис затаился черным, отвратительным силуэтом под землей княжества, раскинув щупальца кварталов, шахт и тоннелей на десятки километров во всех возможных направлениях. Столица княжества на этом фоне воспринималась как незначительный кораблик в зеленом море леса и терялась на фоне черного, похожего на жирную кляксу, силуэта. Тенебрис был огромен и занимал почти всю территорию под княжеством.

— Где расположен выход из «вашего» пирамидалла? — поинтересовался Гидеон.

— Тут, — Леон сверился с двумя картами и показал место на карте Линденбурга.

Все сходилось, на карте Тенебриса в указанном месте был обозначен пирамидалл архитектора. Согласно карте, подобных пирамидаллов по границам Линденбурга имелось с дюжину. Часть из них даже выходила за пределы Линденбурга на восток, находясь на территории Астэра.

— Нужно осторожно вскрыть этот гнойник по краям. Спуститься в другие пирамидаллы и посмотреть, есть ли там признаки присутствия атабов. Если они наступают с юга, то это одно, если же со всех сторон, то совсем другое.

— Атабы ни у кого разрешения не спрашивали, — возмущенно произнес Леон. — Они просто вошли туда, да еще и с пленниками. Мы можем войти в пирамидалл, где нам с Готфридом довелось побывать и ударить им в спину. Уничтожим угрозу и освободим пленников.

— С атабов нет спроса, у них ни дома, ни короля — на ком ответственность? Где встал Табат, то и дом на месяц-другой, а вот мы вынуждены хлебнуть с полна этой горькой похлебки, имя которой политика. Нам и нашим детям на этой земле жить и жить, и нести ответ за свои действия и действия своих отцов.

— Я уважаю правила и всегда поступаю по чести, но смотреть как враг бесчинствует, а мы просто стоим в стороне, отравляет хуже яда. Хочется собрать добрую дружину, войти туда и перебить всех атабов. Никто даже и не узнает, что произошло.

Гидеон усмехнулся, хоть и невесело.

— Никто, кроме пленных тэрран.

— Так мы же спасем их жизни! — удивился Леон.

— Народную мудрость знаешь? В каждой избушке свои погремушки. Не стоит воспринимать другую расу как свою, мы похожи, но мы разные. Может статься, что эти механисты предпочтут умереть, но не допустить, чтобы кто-то увидел их подземные секреты. Они мыслят иначе, Леон, поживешь с мое, поймешь.

— Что же нам делать?

— Ждать. Проблему решат тэрране или дадут нам право разобраться этим. Больше мы ничего поделать не можем.

Леон возмущенно всплеснул руками, подавляя волну раздражения.

— Хорошо, как скажешь отец.

Не забыл Леон и поинтересоваться тем, знает ли отец человека по имени Сигурд Ришелье или же Сигурда из клана Глицинии и если знает, то что именно. Увы, Гидеону это имя ни о чем не сказало. На этом беседа с отцом и закончилась. Оставаться в городе более нужды не было и Леон вернулся в летнюю резиденцию Бертрамов. Если придется расстаться с домом, в котором он вырос, то Леон собирался провести как можно больше времени в нем. Запомнить каждую трещинку, каждую его деталь, запомнить его запах. У Леона просто не укладывалось в голове как однажды он взглянет на этот дом, а там будут жить чужие люди. Спать на тех же кроватях, есть за столом, где он ел с семьей… Леон тряхнул головой, прочищая ее от унылых мыслей и сосредоточился на девушке с озера. Мысли об Элиссе приободрили его и подняли настроение. Уже позже, покончив со всеми хлопотами, Леон сидел в беседке-ротонде с книгой в руках. Его окружал аромат роз, однако юноша не мог перестать думать о флоксах — любимых цветах Элиссы. Взгляд скользил по книжным строкам как по ступеням, все ниже и ниже, затем взлетал и вновь спускался в сокровищницу знаний. Леон читал, но думы об альвийке и ее образ в голове подобно щиту, заслоняли его от прочитанного. С досадой Леон обнаружил, что перелистывает уже пятнадцатую страницу, но не знает, что было написано ни на одной из них. Юноша не мог занять себя делом, весь мир и все имеющиеся в нем дела стали не более чем дрожащими тенями вокруг одной единственной, осязаемой и столь желанной фигуры, девушки с изумрудного озера, девушки с изумрудными глазами. От грез Леона отвлекли трое — Готфрид, его верная спутница Беатриче и… синяк под глазом лучшего друга. Крохотная фигурка Беатриче была облачена в черное платье с золотым кружевом. Ненастоящее само собой, а как часть образа эйдоса.

«Любимые цвета Готфрида», — отметил про себя Леон.

— Приветствую, лев! Не виделись пять дней, а по ощущениям, как если бы прошел весь месяц!

— Рад тебя видеть! — юноши обнялись, а Беатриче задорно описала вокруг них круг, помахав Леону ручкой.

— Клянусь своим плащом, она становится все человечнее! — воскликнул Леон.

— А то! Я тоже заметил. Принарядилась даже я погляжу.

— В охотничьем уделе скажу я тебе дикие мужики, таращились на ее точно эйдосов никогда не видели. Я тогда решил, чего это на мою девочку нагую пялятся все, кому не лень? Тогда я придумал ей такой облик, и она приняла его.

— А это свидетельство мужества в каком бою получено? — Леон указал на синяк под глазом и безотчетно потер свой лоб, проверяя болит ли он.

— Так я и говорю, — дикие мужики эти охотники. В местной таверне один олух про Беатриче и меня непристойные шутки отпускать начал. Вот мы с ним и побеседовали как должно — по-мужски.

— Неслабо он тебя приложил.

— Эге-гей! Неслабо его голова приложилась к табурету! Звук при этом был как когда вбивают затычку в бочонок с элем. Мне стало так смешно, что я пропустил его удар. А ты как? Есть что рассказать… Нет! Постой! — с внезапной серьезностью выпалил Готфрид. — Не говори ни слова, я вижу друг мой лев, как взгляд пылает твой, да так, что солнце вот-вот от ревности взревет! — Готфрид загадочно обошел вокруг Леона, точно разгадка крылась у того за спиной. — Но прежде солнца взреву я от любопытства! Позволь мне лишь с себя доспехи дорожной грязи с пылью снять и там расскажем друг другу о том, что с нами приключилось.

Готфрид ополоснулся, переоделся и с подносом полным еды, пришел в беседку к другу. Леон начал рассказ, неспешно и подробно описывая все произошедшее, чтобы Готфрид насытился им, как если бы этот рассказ пришелся ему вместо ужина.

— В тихом омуте черти водятся! Ну Леон, ну ты меня и уел! — коварно прищурившись, с разоружающей улыбкой и тыча в друга куриной ножкой точно указательным пальцем, восхищался Готфрид, прослушав о событиях на озере. — Даже я плутовку, запавшую мне в сердце, без одежды еще не видал, хотя встретил дважды, а ты уже и тут успел! Ай да Леон! И ее оглядел и себя показал! — улыбка ниспадала с лица Готфрида и была столь искренней и энергичной, что ее можно было порезать как сыр на сотни долек и раздать всем погрустневшим в Линденбурге.

Лицо Леона залил жаркий багрянец, а чувства оплел глухой стыд. Даже перед лучшим и близким другом, что был ему как брат. Увлеченный тем, что узнал, Готфрид потерял интерес к еде, хотя, берясь за нее, утверждал, что голоден как атабский бык, нет — пять быков! Уже пару лет как Готфрид ждал с жадным любопытством ту, кто сможет пройти сквозь заросшую шипами принципов и требований, аллею, ведущую к сердцу друга. Готфриду так хотелось взглянуть на эту девушку, что он был готов несмотря на усталость вновь вскочить в седло и мчаться по тракту хоть всю ночь. Затем схватить эту альвийку и радостно кружить, выкрикивая ей слова благодарности. В этой осаде, под неприступными стенами которых полегло немало воительниц, нашлась та, что сумела взять замок без осады. Когда рыцарь закончил рассказ, Готфрид вскочил из-за стола, чуть не опрокинув поднос.

— О слава нашим родителям, это случилось! Друг мой, да ты влюблен! — Готфрид расхохотался и приобнял Леона за плечи.

— Тише ты, не кричи так, еще матушка услышит! — смутился Леон.

— Пусть само солнце и звезды слышат! Впрочем, раз такова твоя просьба, то мне остается лишь подчиниться. Не терпится же мне увидеть ее, ох как не терпится! Даже не верится, что кто-то покорил сердце моего друга!

— А уж как мне хочется увидеть ее вновь. Ее образ все время стоит у меня перед глазами и так тоскливо, что ее нет рядом.

— В этом любовном плену ты не одинок, мой друг! Сдается мне, и я туда же угодил. Так будь любезен, камеру со мною раздели. — с улыбкой, понизив голос, признался Готфрид.

— Вот так дело, двух рыцарей сердца, пленили красотою девы! Ты молвишь о Лисе? — уточнил Леон, в случае с Готфридом уточнении было вполне уместным.

— О ней самой! Ты ведь и правда уел меня Леон — я даже не знаю, как и где ее искать свою лисичку. Как выйти на нее, а ты уже и дома побывал у хозяйки своего сердца. Обскакал так обскакал, ничего не скажешь. — Бесовка эта не выходит с головы моей. Сразить стилетом хотела, однако нанесла удар в сердце одним лишь своим диким взором. Ну вот, будучи рядом с тобой я и начинаю говорить точно трубадур какой.

— Молю лишь об одном, не грабьте горожан, когда разлука меж вами сойдет на нет! — пошутил Леон, и Готфрид рассмеялся, шутливо толкнув друга. Когда речь зашла о Лисе, Леон вспомнил важную деталь, но решил, что именно сейчас не время говорить о ней. Сначала нужно рассказать о Тенебрисе. Мысли о последнем, холодной змеей проскользнули во дворец веселья, где столпились радость и восторг от встречи с другом и разговора с ним.

Рыцари еще посмеялись немного, опьяненные своей влюбленностью и потешаясь сами над собой. Готфрида умиляло, что он «черненький» и влюбился в цинийку, а Леон будучи «светленьким», пленился сильвийкой.

— Abyssus abyssum invocat! — с важным тоном произнес Готфрид на общем, альвийском языке, что дословно переводилось как «бездна бездну призывает» или же в осмысленном варианте «подобное притягивает подобное».

На сомнения Леона в том, что Элисса чувствует к нему симпатию, Готфрид, небрежно махнул рукой и сделал такое лицо, словно объяснял ребенку очевидное. Впрочем, он себя так и чувствовал — Леон в делах сердечных был самым что ни на есть ребенком, в хорошем смысле этого слова: наивный, неопытный, только начинающий познавать сию непростую стезю.

— Клянусь черепом своего деда и вот этими пальцами, — Готфрид продемонстрировал Леону собственные пальцы. — Элисса втрескалась в тебя до кончиков своих альвийских ушей! Провалиться мне на месте если это не так!

— Не кричи ты так!

— Прости. Поверь мне как ба… — Готфрид осекся. — Как дамскому угоднику, далеко не каждая барышня будет себя так вести, даже если и испытывает симпатию. Из всего сказанного тобой, я пришел к выводу, что Элисса влюбилась в тебя самой чистой, беззаветной любовью. Такое тоже бывает, редко правда, повезло тебе, что еще тут сказать? — Готфрид вытянул правую руку на фоне уже очертившей свой белый лик на черном небе луны таким образом, как если бы держал ее подобно яблоку и с нарочитым пафосом произнес. — Встретились два взгляда подобно двум клинкам и высекли искру, начавшую пожар страсти. Хех, ручаюсь, это невинное создание сейчас терзается мыслями о том, думаешь ли ты о ней.

— Хотелось бы верить.

— Так и есть, Леон, — уверенность Готфрида передалась Леону, придавая сил.

Радость радостью, однако Леон был вынужден омрачить столь оптимистический настрой друга вестями о Тенебрисе. Готфрид вернулся поздно и не заезжал в столицу, а потому не встречался с Гидеоном и не знал дурных вестей. Черный рыцарь так вспылил, что Леон почувствовал себя своим отцом, приводя те же самые аргументы и доводы, что и он, призывая друга не горячится, а все взвесить. Глядя в сумерки, Готфрид пригрозил неведомо кому, что если к концу месяца дело не разрешится каким-то результатом, то юноша задействует свое наследство и сам наберет себе дружину наемников с помощью которых рванет через известный лаз в пирамидалл, бить атабов. Покуда наемники не состоят ни в какой армии и не стоят под чьим-то знаменем, то и спросу с них нет. Леон удивился прагматичности мышления друга, ему самому такое даже и в голову не пришло. Поведал Леон и о том, что ключом к происходящему под землей может стать как ни странно — Лиса, а точнее, господин Уильям, давший ей заказ на корону. Леон напомнил, как Лиса говорила о том, что заказчик предупреждал ее о феррумах и опасных чудовищах, мутантах. Вовсе не таких, каких можно встретить в лесах княжества, в виде привычных, но крайне крупных, животных. Те мутанты, которых довелось встретить в пирамидалле, попали туда только потому, что он сообщался с Тенебрисом, но ведь ходы в Тенебрис были замурованы. В свете вышеизложенного, Готфрид пуще прежнего вознамерился во что бы то ни стало найти Лису.

Когда Леон поведал обо всем, что мог, пришел черед Готфрида и тот рассказал о своем путешествии. Не считая драки, начатой из-за оскорбления его чести и чести Беатриче, ничего примечательного не случилось. Кай Норман, глава духовно-рыцарского ордена лесных стражей, дал свое согласие прийти на помощь в час нужды. Это была небольшая, но победа. Несмотря на то, что орден располагался на территории княжества, волей короля ему была дарована определенная свобода. Иначе говоря, Линденбург не мог использовать рыцарей ордена как регулярную армию. Просить, — да, приказывать, — нет. Учитывая давние распри между князем Эддриком и главой ордена, отправить на переговоры воспитанника Гидеона, было единственно правильным решением. Как поговаривали некоторые ворчуны, чьих бород коснулась седина — в былые дни, когда трава была зеленее, небо яснее, а девицы оголяли грудь чуть ли не за пару комплиментов, поживали в лесном княжестве три рыцаря, достойных называться героями: Гидеон, Норман и Гуго. Последний успел побывать в подчинении как у Гидеона, так и Нормана, впоследствии превзойдя их обоих. Пару лет спустя, Гуго Войд прослыл лучшим мечником княжества, человеком, несгибаемым и не теряющим самоконтроля в любой ситуации. Про Гуго шутили, что он обрел свою руку, не появившись на свет, а впервые взяв меч. Когда другие рыцари хотели покрыть себя великой славой и с великим трудом добивались ее, Гуго просто хотел жить в мире, но сражения и последующая слава как будто сами окружали его. После событий двухдневной войны, когда Гуго был обвинен в убийстве дочери князя Эддрика и заточен в темницу замка, кай Норман отказался выказывать какую-либо поддержку князю Линденбурга, требуя освободить Гуго. Князь Эддрик отказался. Гуго же каким-то образом сбежал и с тех пор о нем ничего не было слышно. Ходила молва и о том, что, князь не мог отпустить Гуго, дабы не проявлять слабину под давлением того же Нормана, а потому просто убил его, распустив слух о том, что Гуго бежал.

Закончив вечер за разговорами, друзья отправились спать. Засыпая, Леон гадал, спит ли сейчас Элисса и будет ли думать о нем, засыпая? То же самое, только уже про Леона, думала Элисса, ожидая сон в домике на дереве. На полочку у кровати девушка поставила люцит, окаменевший пещерный цветок, подаренный Леоном на озере. Сквозь небольшие трещинки в каменной оболочке просачивался тусклый голубоватый свет. Глядя на него, альвийка вспоминала синие глаза Леона и называла его про себя так, как хотела, но не смела произнести вслух — мой рыцарь. В это же время, закутавшись в зеленое пончо, сшитое сестрой, Элара стояла на веранде, как обычно она делала это перед сном и всматривалась в едва заметный блеск волн на северо-западе. Веревочная лестница была убрана, но Элара не изменяла прежней привычке и обходила вокруг дома по веранде, всматриваясь в лесную чащу то на западе, то юге. В темноте всякое мерещится. Где-то внизу чутким сном спали единороги альвиек, белоснежная Альба и темно-серая Луна.

* * *

До ответа из Тэрры и решения вопроса с Тенебрисом, Леон и Готфрид вынуждены были повременить со своими дальними странствиями. Они могли путешествовать по трактам и долам Линденбурга, но не покидать княжества. Безусловно, ни Леон, ни Готфрид не играли никакой решающей роли в сложившейся ситуации. Однако, их поддержка, а речь идет элементарно о моральной поддержке, была как никогда необходима Гидеону. Полководец считавший себя отошедшим от дел и занявший пост военного советника, пророчил на свое место сына. У Леона уже был опыт командования солдатами, пусть и небольшой и под крылом Гуго Войда. Ему еще многое предстояло узнать и похоже, что сейчас пришло самое время для этого. Готфрид от лидерских качеств отрекся еще в зародыше, утверждая, что такой гуляка как он попросту не имеет права указывать кому-то. К тому же, у него было определенные трудности: в битве юноша умело владел мечом, но часто терял голову, поддаваясь эмоциям. Кроме круга посвященных лиц никто так и не знал ни о Тенебрисе, ни о подземных атабах. Колесо жизни вращалось в привычном темпе и по привычной колее. Постепенно начинались приготовления к рыцарскому турниру — событию несомненно помпезному и грандиозному, хотя некоторые приезжие и относились скептически к провинциальным турнирам. Гидеон, с высоты своего опыта и лет высказался о турнире сухо, заметив, что на него записалось не более пятидесяти человек и это еще принимая во внимание оруженосцев. Несмотря на до сих пор до конца не познанную угрозу Тенебриса, прячущуюся за углами лабиринта сознания, то и дело выглядывая и напоминая о себе, месяц выдался самым запоминающимся и лучшим, на взгляд Леона, во всей его жизни. Готфрид отправился странствовать по Линденбургу и целью его странствий, помимо славы и помощи нуждающимся, было конечно же желание отыскать Лису. Юноша ничего не знал о ней, кроме прозвища и жаждал найти девушку, не только по зову сердца, но и разума. Лиса могла многое прояснить о мотивах атабов в пирамидалле или же вывести на того, кто мог это сделать. Леон же проводил время с отцом, помогая решать дела семейные, перенимая опыт работы при дворе князя и встречаясь с Элиссой. Началось все с обещанной встречи спустя три дня после знакомства на изумрудном озере.

* * *

Леон вновь приехал в этот клочок сказочной страны, в этот фрагмент мира чудес, словно вклинившийся в Линею. На подступах к дому, Леона встретили тотемы и Луна, — так звали единорога Элары. Темно-серое животное стояло на пути Леона и издавало подозрительные, веющие опасностью звуки. Тут его окликнула Элара и единорог уступил дорогу рыцарю. Судя по «пустым рукам», альвийка только собиралась на охоту. На замену темно-зеленому платью и сандалиям, пришли альвийские леггины и кожаная куртка с бахромой. Из-за спины выглядывала неразлучная команда — убранный в налуч лук и колчан со стрелами. На ногах высокие мокасины с декоративным отворотом и шнуровкой. Такой облик Элары напомнил Леону об Ивельетте. Призрак девушки, вызванный воспоминанием, протянул руку и остальным, с охотой вытягивая из загробного мира целую команду мертвецов. С ноющим чувством горькой утраты, Леон вспомнил лица всех погибших на той поляне и стальную плиту, кромсающую воздух так, что Леон едва ли ни лицом ощутил эту вибрацию, когда мечник атабов рубанул прямо перед его носом чудовищным куском металла, кем-то по ошибке названным мечом. В который уже раз, мысленно простившись с погибшими, Леон приветствовал Элару и спешился. Как и ранее, девушка ответила ему закрытым жестом. Элисса с веранды махала рукой и улыбалась Леону. На ней был белый сарафан, однако судя по декоративно вышитым цветам, уже другой. Волосы альвийки были заплетены довольно таки распространенной среди людей косой «водопад», но с особым элементом — цветком из косичек прямо на затылке. Несколько листиков вплетенных в этот цветок, оживляли созданный образ. Леону нравилась эта простая красота, без нарочитой вычурности. Элара вся сияла и светилась, — радовалась приезду рыцаря, как маленький ребенок родительской ласке.

«Элара как запертая комната, а Элисса сродни открытому небу», — внезапно подумалось Леону.

Уже без напоминания, Леон оставил Розалинду внизу, безоружным поднявшись на веранду дома. Элисса встретила рыцаря улыбкой, заставляющей думать о большем нежели все доселе прочитанные книги. Обменявшись приветствиями, девушка предложила Леону присесть на садовые качели. Попав в эту обитель мягких подушек, замостивших подвешенную корзину, Леон ощутил себя сидящем на облаке. Элисса выразила желание заплести Леону обещанную косичку. Встав сбоку от рыцаря, девушка впервые коснулась его пшеничных волос. Для Леона было очевидно, что с ее набитой рукой и ловкими пальцами, Элисса могла справиться очень быстро. Однако она не спешила. Девушка заплела небольшую косичку, толщиной с палец у правого виска Леона. Длиной она была ему до подбородка. Пока Элисса занималась косичкой, Леон вручил ей подарок. Собираясь к Элиссе, он еще никогда он не испытывал столь мучительного незнания. Что подарить ей? Ее любимые цветы флоксы? Их у нее и так полно, в конце концов Элисса выращивает их вокруг дома. Тогда Леон решил подарить ей стихи собственного сочинения. К удивлению Леона, Элисса тоже приберегла для него подарок — плетеные браслеты. Согласно поверьям сильвийцев, носящий амулет, с изображением некого животного или его части, получал частичку силы этого животного. Особым местом на теле, сильвийцы считали запястье, — место где слышится биение пульса, зона истечения энергии духа. Эта зона считалась наиболее уязвимой и требующей защиты. Именно по этой же причине все сильвийцы носили плетеные браслеты или амулеты, поближе к сердцу.

— Они защитят тебя, — необычайно серьезно сказала девушка, протягивая Леону два плетеных браслета из цветных ниток с бусами.

Леону вспомнился Зотик и вспомнился он в совершенно новом свете. Что если это Леон и Готфрид простофили, ничего не смыслящие в незримом мире духов, а не их рыжеволосый друг? Альвы прослыли самой высокоразвитой расой с глубочайшей, насчитывающей тысячелетия, культурой, и они со всей серьезностью относились к амулетам, браслетам и различного рода оберегам. Этот браслет и без защитной функции имейся у него таковая, имел важнейший, личный смысл для Леона — его сделала Элисса и это был ее первый подарок ему.

— Благодарю, — Леон немедля одел оба браслета на руки, любуясь ручной работой.

— Красивая косичка получилась, — Элисса улыбнулась и слегка толкнула указательным пальцем желтое плетение волос.

— Несомненно, — Леон улыбнулся и потрогал косичку. — Кстати, о твоей работе. Элисса, я определился с тем, что хочу заказать. Ответ все это время был со мной. Он был огромен и лежал передо мной так, что я должен был запинаться о него, однако я умудрялся обходить его, как если бы сама неудача вела меня за руку. Плевать, что подумают другие, — я всегда мечтал о пончо, в цветах моего дома, моих любимых цветах, — белый с синим. Настоящий сильвийский пончо, с орнаментом.

— С удовольствием сошью его для тебя! Давай снимем мерки прямо сейчас. — Элисса безотчетно схватила сидящего на качелях Леона за руку и тут же застыла, как если бы вросла в землю.

Колкие мурашки пробежали по телу обоих. Леон увидел, как вновь распускаются эти прекрасные алые розы на щеках девушки.

— Идем, — ответил он и оба зашли в дом.

Домик сестер простором не отличался, в отличии от уюта. В последнем он ничуть не уступал веранде, даже развивал заданный ей настрой. Будучи круглым, он был разделен внутри на четыре части крестом стен. Две комнатки принадлежали девушкам, третья их отцу, а четвертая, самая просторная, служила кухней. Стены были раскрашены как снаружи, так и внутри цветными красками на сильвийскую тематику, — от характерных орнаментов, до природных пейзажей, как правило лесных. Комната отца ныне превратилась в мастерскую Элиссы, тут Леон видел прялку, множество тканей, всевозможных ниток и иголок, а еще — немыслимое количество детских игрушек.

— Какое прелестное создание! Можно? — спросил разрешение рыцарь, указав на одну из игрушек.

Элисса кивнула в ответ и Леон взял белого цыпленка из незнакомого, шероховатого материала. Цыпленок был мягким и невесомым, а самым необычным в нем были шарфик и шапочка из перьев.

— Я видел пару таких у девочек в Линденбурге. Так это твоя работа?

— О, ты не представляешь, как девочки без ума от подобных игрушек! Скорее всего моя, насколько мне известно такие игрушки делаю и продаю только я.

— Восхитительно! — признался Леон, опуская цыпленка к прочим игрушкам — ежикам, кроликам, совам, белкам.

Мерка заняла всего пару минут. После нее Леон и Элисса решили отправиться на прогулку верхом. В этот день они много говорили, как и молчали, наслаждаясь пейзажами и друг другом. Леон и не подозревал, что столь упоительным может быть созерцание женских глаз или улыбки. Лицо Элиссы стало для него бездонным колодцем где никогда не заканчивалась вода, а сам Леон занемог неутолимой жаждой. Пара путешествовала по лесной чаще и лугам, доехав до изумрудного озера, где они встретились впервые. Спешившись у озера, Леон и Элисса сели на берегу, глядя на зеленоватую воду и водопад. Там они сидели, взявшись за руки и радуясь этой пусть и начальной, но приятной и трепетной близости. Леон рассказывал о том, как сражаются рыцари и их оруженосцы на турнире, как герольд следит за турниром и как причудливо наряжаются участники, украшая свои доспехи, щиты и лошадей. Весьма скомкано и сжато, пытаясь быстрее сменить тему, Леон упомянул и о том, как дамы дарят рыцарям элемент своей одежды в знак проявление благосклонности и симпатии к ним.

— Ты получал подарки от дам? — с озорным огоньком в глазах, поинтересовалась Элисса.

— Прости за столь нескромный ответ, но на прошлом турнире дамы одарили нас с Готфридом столькими элементами одежды, что, наверное, любой портной Линденбурга смог бы сшить с них пару костюмов. Отказывать дамам не принято. Для нас с Готфридом эти предметы были лишь символической атрибутикой, ибо ни одну из тех вещей мы не хранили под сердцем.

Элисса лишь рассмеялась, услышав ответ рыцаря. День за разговором пролетел незаметно, а юная пара, так и не выговорившись, условилась встретиться и завтра. Леон все больше надеялся на то, что Элисса ответит ему взаимностью, а если и нет, то все равно, он просто был счастлив находиться рядом с ней. На следующий день, Леон получил еще одно доказательство того, что он интересен девушке. Про турниры и рыцарство не было сказано ни слова, Леон и Элисса говорили на самые отвлеченные темы. Леон рассказывал о своем лучшем друге Готфриде об их сражениях, а также различные нелепые и смешные истории из их жизни. Этот день, для Леона стал особенным. Ведь именно тогда, он набрался смелости для нового шага, попутно иронизируя над самим собой. К своим годам, Леон успел побывать в дюжине битв, пару раз даже был ранен, но никогда ранее он еще так остро не испытывал недостатка в смелости как сейчас. В смелости, чтобы просто пригласить Элиссу в особое место, место волшебное и зачарованное, место удивительной красоты и вместе с тем запретное. От взора его проницательной подруги не скрылось волнение рыцаря.

— Что тебя беспокоит Леон? Ты можешь быть со мной откровенным. — Элисса так мило улыбалась, что глядя на нее, любые беспокойства растворялись в океане блаженства и Леон понял, что раз вопрос задан, то пути назад уже нет, нужно говорить.

— Я хочу пригласить тебя в одно особенное место. Ты согласна?

— Конечно же согласна! У нас с тобой схожий взгляд на мир и единое чувство прекрасного, я уже сейчас уверена в том, что это место очаровательное. — обрадовалась альвийка и улыбнулась Леону столь обворожительной улыбкой, что он мысленно застонал от одной лишь мысли, что не может находиться рядом с ней вечно.

— Жди меня завтра в полдень, нужно выехать как можно раньше, чтобы успеть добраться туда хотя бы к вечеру.

— К вечеру?

— Дело в том, что красота этого места сродни лунным цветам, распускающимся лишь ночью. Если ты откажешь мне, ничего страшного. Ночь не самый лучший спутник для юной девы.

— Почему же я должна отказать? Признаюсь, в сумерках страшновато, но я ведь буду не одна, со мной будет мой рыцарь, а с таким защитником я ничего не боюсь. — уверенно ответила девушка.

Леон почувствовал, как сердце желает распахнуть створки его души и явить все те чувства, что уже не умещаются в его груди.

«Элисса сказала — мой рыцарь! МОЙ РЫЦАРЬ!», — ликовал Леон, теперь убежденный в том, что Элисса увлечена им.

Продолжив прогулку, Элисса рассказывала про свой родной край, Сильверию и их с Эларой отчима, Сигурда из клана Глицинии, в прошлом — Сигурда Ришелье. Девушка поведала Леону о гигантской глицинии, подобной гигасам, то был дом ее клана. Сильвийские кланы, по крайней мере Гилайские, во многом ассоциировали себя с природой и деревьями, в частности. Сильвийцы говорили, что каждый из них тем прочнее стоит на земле, чем больше у него корней. Корнями могло быть что угодно, что удерживает живущего в этом мире — семья, дети, любимое дело или самопознание. Леон видел это воочию, как люди, не имеющие ни семьи, ни друзей, никакого-либо дела, скатывались на дно и отдавали свою жизнь за бесценок. Потому, что у них не было корней, способных удержать их в земле, когда дул ураганный ветер жизненных проблем. Сильвийская культура Гилайцев казалась Леону столь близкой и притягательной, что он даже задумался над тем не стать ли ему самому Фидей Гилаем? Стать членом клана Глицинии и вернуть Элиссу на родину. Однако это сулило определенные последствия, ведь становясь Фидей Гилаем, Леону бы пришлось отречься от собственной семьи. Если ты клане, то он твоя семья и став ее членом, Леон бы уже звался как Леон из клана Глицинии, а не Леон Бертрам. Нет, на такое Леон пойти не мог, он любил своих отца и мать. Строго говоря, даже сестры больше не имели права причислять себя к клану Глицинии, ведь они покинули Сильверию без согласия клана. Кланы были семьей и покинуть ее вот так просто нельзя, как и в человеческой семьях, все решалось совместно, с учетом интересов клана. В свое время Сигурд поставил членов клана Глицинии перед фактом, что увозит девочек, поскольку охваченная гражданской войной Сильверия не лучшее для них место. Совет клана был против, критикуя его за то, что он принимает решения самостоятельно и еще решает бежать, когда нужно сплотить силы и быть заодно. Как бы тяжело ни было Сигурду, он ослушался и ушел, став изгоем как среди людей, так и сильвийцев, решив, что единственный смысл его жизни — близнецы.

Элисса живописно описывала Леону огромные луга с единорогами, радужные и серебряные озера, красные, розовые, синие и желтые деревья, — символы других кланов. Девушка хотела поделиться с Леоном всей этой красотой, но возвращаться в Сильверию даже не думала. Отчасти потому, что не была уверена в том, примут ли ее с сестрой обратно в клан. Для клана ссылка на юный возраст девочек и единоличное решение отчима покинуть родину, вполне могли быть неубедительными аргументами. А может судьба у ее семьи такая, — быть среди людей. Или же дети бессознательно берут пример с родителей. Так или иначе, реальность была такова, что мать Элиссы полюбила человека. Эларе разбил сердце человек и теперь теплые ветры любви коснулись Элиссы, сведя ее… с человеком, а еще обе девушки носили человеческие имена.

— У тебя самый прекрасный голос, что я когда-либо слышал, — внезапно сказал Леон, когда девушка закончила рассказал. — Когда ты заговорила впервые, я думал, ко мне обращается Богиня и так оно и оказалось. Даже не знаю, что бы я отдал за то, чтобы услышать, как ты поешь… — признался Леон.

Элисса смутилась и цвет ее лица вошел в резкий контраст с белизной сарафана.

— Отцу очень нравилось, как я пела. Я пела для него и сестры, а когда он пропал, перестала. Теперь я редко пою, а если и пою, то когда гуляю одна, под ветвями этих огромных деревьев. Думаю, я бы смогла спеть для тебя, но дай мне время подготовиться, идет?

— Я никуда не спешу и всегда буду рядом, пока не прогонишь, — ответил рыцарь.

— Не прогоню, — улыбнулась в ответ Элисса.

Так закончился еще один день юного рыцаря, столь неожиданно и так же глубоко, полюбившего с первого взгляда альвийку Элиссу, ответившей ему взаимностью. Время для Леона стало шахматной доской, где черными клетками обозначилось дни разлуки, а белыми — встреча с Элиссой. Возможно, это первая игра, в которой Леон хотел сжульничать и сделать так, чтобы после белой клетки шел черед белой, а затем снова и снова.

* * *

Как и условились, на следующий день Леон приехал за Элиссой в полдень. Сухо обменявшись приветствием с Эларой, рыцарь забрал Элиссу с собой. Альвийка как всегда была в белом, с венком из цветов на голове. На эту прогулку, девушка предусмотрительно прихватила с собой корзинку с ягодным пирогом, столь полюбившимся Леону и свое черно-белое, шерстяное серапе. Она не забыла о том, что им предстоит вечерняя прогулка. Все началась с нового, необычного для Леона шага. Элисса оставила Альбу дома, забравшись на Грозу, позади Леона. Элисса могла тем самым показать, что всецело доверяет рыцарю, оставляя готовую прийти ей на помощь защитницу дома или же это было естественным моментом на пути их неумолимого сближения? Леон не знал, но ему это определенно понравилось, ведь девушка обняла его сзади. Эларе это не понравилось, но что она могла? Элисса уже давно не была маленькой девочкой, и сама решала, как ей поступать. Пара отправилась в путь, а путь был неблизкий — на несколько часов. Гроза мчалась по тракту сначала на юг, затем не доезжая до Линденбурга, Леон повернул на восток. Элисса любовалась величественным городом на холме и ветвями сикомора, раскинувшего их с пренебрежительным величием, как если бы он оказывал услугу земле, подпирая своими могучими ветвями само небо и не давая тому рухнуть на землю.

Дело шло к закату и солнце как обычно, решило разлечься на подушке горизонта. Леон несколько раз останавливался, желая дать девушке отдохнуть, однако Элисса если и устала, то не выказывала это. На одном из таких недолгих привалов, пара перекусила пирогом, а затем продолжила путь. Белый рыцарь и хрупкая девушка в белом, мчались сквозь сгущающуюся тьму среди армии удлиняющихся теней. Кренящиеся тени деревьев окружали их со всех сторон. Леон ощутил, как Элиссе не по себе, — она сильнее прижалась к нему и крепче обхватила. Впереди на горизонте показалась дубовая пуща и пепелище. Два эона назад весь Линденбург был ничем иным как сплошным пепелищем, прежде чем этой мертвой земли коснулась магия Нексуса Барроша. Несмотря на то, что магия Барроша охватила практически все выгоревшее княжество, была часть территорий, до которой чудеса Нексуса не дотянулись. За прошедшие два столетия все эти серые краешки уже восстановились и заросли лесом. Однако северо-восточный край княжества все еще сопротивлялся, именно там осталась самая большая выгоревшая площадь. Именно там, на этой пепельной равнине пару лет назад чуть не погиб Гуго Войд со своими людьми, включая Леона и Готфрида. Мрачная, серая территория, покрытая пеплом, паутиной, болотами и остатками сгоревших деревьев, похожих на руки просителей тянущихся к небесам. Когда Леон остановил лошадь, Элисса не видела вокруг ничего, кроме сумеречного леса.

— Прошу, закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. Ничего не бойся, я поведу тебя, доверься… своему рыцарю. — поспешил с объяснениями Леон, пока Элисса не разглядела где они.

Безусловно, девушка могла быть тут и раньше, однако ему все равно хотелось устроить все так, как задумано. Элисса накинула на себя серапе, закутавшись в него от вечерней прохлады, а затем послушно закрыла глаза. Если бы не ее непоколебимая вера в Леона, она бы ни за что не согласилась на такую авантюру. Рядом не было ни сестры, ни Альбы, способной ее защитить, а сильвийцы со своим хрупким телосложением, особенно женщины, ничего не могли противопоставить мужчинам человеческой расы, разве что поразить стрелой издалека. Леон привязал Грозу и взяв Элиссу за руку, отправился вглубь пущи.

— Подожди еще немного, скоро придем. Прости за столь долгий путь, но он того стоит, надеюсь, что стоит. — ласково произнес он, ведя за собой сквозь густой и запретный лес девушку в белом.

Леон вел Элиссу не спеша, тщательно выбирая путь, ограждая ее от ям и не давая веткам цепляться за одежду или что еще хуже — оцарапать кожу. В свободной руке он держал корзинку с пирогом.

— Мы на месте, открывай глаза, — наконец произнес Леон.

Элисса ахнула от восторга, столь невероятным и завораживающим было увиденное. Рыцарь и девушка стояли на высоком холме, под исполинским вязом, широко раскинувшем свои древесные руки. Отсюда открывался прекрасный вид, очаровывающий волшебством дубовой рощи. Среди деревьев витали блуждающие огоньки, а в воздухе плавали медузы-эйдосы. Источаемый ими бледный свет отражался и усиливался в гладкой поверхности массивных кристаллов, пробивающихся из-под земли, покрывая территорию вокруг мягкой вуалью нежного, мерцающего света. Эйдосы и огоньки, путешествовали меж деревьев и сквозь них, щедро делясь своим светом. Разница в их свечении создавала причудливую палитру из изумрудных, пурпурных и голубых цветов. Элисса думала, что уже чем-чем, а деревьями, ее, чистокровную альвийку прожившую половину жизни в Сильверии, ну никак не удивить. Тем приятней оказалась это заблуждение, когда ее взору открылись дубы с люминесцентной корой и листвой. Подобно некоторым грибам, местные растения светились в темноте.

— Это же дубовая роща? — не веря своим глазам, спросила на всякий случай девушка и Леон кивнул в ответ. — Но как, Леон? Древницы держат ее под запретом… если нас здесь обнаружат. — Элисса напряглась, боясь в этот момент не за себя, но за Леона, словно она сама была древницей и ей ничего не грозило.

Леон взял девушку за плечи и глядя во вселенную ее изумрудных глаз, произнес:

— Вспомни слова Гилая — книга первая, песнь танцующего с совами.

Элисса вспомнила: «Если ты будешь говорить с совами или змеями, они будут говорить с тобой, и вы узнаете друг друга. Если ты не будешь говорить с ними, ты не узнаешь их, а того, чего ты не знаешь, ты будешь бояться. Боящийся разрушает то, чего боится». Леон добавил:

— Ты совершенно права, дубовая роща под защитой древниц, однако, что есть дубовая роща? Где ее начало, а где конец? Я последовал словам Гилая и вступил с древницами в диалог.

— Они разрешили тебе пройти? — изумилась Элисса.

— Нет, не разрешили и я уважаю неприкосновенность их дома. Однако, мне объяснили, где имеют право находится гости. Представь, что ты на пороге чужого дома Элисса. Ты можешь любоваться красотой архитектурного стиля, величием отделки фасада и даже заглядывать в окна, но ты все еще снаружи, ты даже не гость, а просто странник, проходящий рядом.

— Поняла. Мы сейчас на пороге их дома? Дома древниц?

— Верно, — с улыбкой ответил Леон и вместе с девушкой еще раз осмотрел открывшиеся им виды.

Мирно покачивались мостики из огромных лиан и листьев, проброшенные древницами меж холмами. Именно эти мостики служили точкой невозврата. Пересекать их чужакам категорически запрещалось, если конечно чужаки не желали украсить себя парой стрел. Бабочка размером с птицу, с сияющим зеленым светом крыльями, села на один из кристаллов. Тот отражал в себе фиолетовый оттенок парящего неподалеку блуждающего огонька. Подобно хамелеону, свет в полупрозрачных крыльях бабочки перенял фиолетовый оттенок кристалла и в следующий миг она улетела. Чудесное, волшебное зрелище.

— Тут тепло… или мне кажется?

— Здесь всегда тепло — из-за них, — Леон указал на многочисленные кристаллы, некоторые из которых поросли мхом, травой или вовсе вросли в деревья.

Элисса чуть приблизилась к одному из кристаллов и вытянула руку. Воздух рядом с кристаллом, мерцающим теплым, золотым светом, вибрировал и отдавал теплом. На небе тем временем открылись глаза звезд, как если бы вся вселенная была черным, многоглазым существом, наблюдающим за жизнью планет. Сквозь магический слой эфира дубовой рощи все звезды казались разноцветными. Даже трава и та здесь светилась, отражая свет или же скрывая в себе мерцающих насекомых.

— Идем, прогуляемся, — Леон взял Элиссу за руку, и они начали спускаться с холма.

Элисса сняла обувь и пошла босиком — трава была мягкая и теплая. Пара остановилась рядом с мостиком, целиком и полностью свитым из огромных листьев и лиан. Элисса приметила еще несколько таких же, с другой стороны холма.

— Нельзя пересекать эти мосты, — предупредил Леон. — Дальше порог заканчивается и начинается дом древниц.

Девушка кивнула. Холма, на котором они сейчас находились, было достаточно, чтобы вдоволь нагуляться и рассмотреть чудеса дубовой рощи. Прогулявшись вдоль северного края холма, Леон присел на траву под огромным, мерцающим бледно-голубым светом, грибом. Шляпка гриба достигала пяти метров в ширину и могла укрыть под собой целую группу людей. Прислонившись спиной к ножке гриба, Леон вытянул вперед, согнутые в коленях ноги.

— Необычайно красивое место. Как я и говорил, свою истинную красоту оно раскрывает лишь с наступлением темноты. Днем, роща мало чем отличается от остальной природы Линденбурга.

— Как же здесь тепло, для ночного леса, — еще раз восхитилась Элисса, затем сняла серапе и расстелив его рядом с Леоном, тоже села.

— Может магия Нексуса как-то повлияла на это место или всему виной эти кристаллы, поднявшиеся из-под земли… — Леон задумался об ужасах Тенебриса, теперь все, что было связано с подземным миром, отзывалось в нем тревогой. — Похоже, что этот чудесный мир отрезан от прочего холста мироздания, тут не бывает зимы, лишь вечное лето.

— Как строги правила древниц, что даже времена года подчиняясь им, не заходят на запретную территорию, — заметила Элисса с улыбкой, с улыбкой ласкающей сердце рыцаря.

— Верно подмечено, — улыбнулся ей в ответ Леон.

Сидя рядом с Леоном, у ножки гриба толщиной с добрую сосну, девушка положила голову на плечо своего рыцаря, молча созерцая чарующее великолепие рощи. Так они и сидели вместе, в теплой ночи, окруженные калейдоскопом сменяющихся цветов и оттенков, пока некая внутренняя сила, не терпящая возражений и стеснений, не заставила обоих, одновременно потянуться друг к другу. Несмотря на обоюдное желание, Леон первым коснулся губ альвийки. Элисса неловко ответила на поцелуй, но по-другому и быть не могло. Девушка если и целовалась, то только в грезах. Леон провел пальцами по ее волосам. В бледно-голубом свету, источаемом шляпкой гриба, ее лицо было почти что белым. Но даже такое скудное освещение не могло скрыть ее пылающие щеки. Это уже были не алые бутоны роз, что Леон наблюдал прежде, нет, это был лесной пожар! Не спеша, наслаждаясь этой медлительной, разогревающей страсть нежностью, рыцарь поцеловал девушку снова.

— Я люблю тебя, — так тихо произнесла Элисса, что Леон даже не понял, сказала ли это она вслух или ему показалось, но с ответом он тянуть не стал.

С губ Леона сошли слова старые как мир, однако обретшие новизну в его устах:

— Я люблю тебя больше жизни, Элисса! Сердце мое не вмещает той любви, что переполняет меня. С дня нашего знакомства во всем подобье твое вижу.

— Мой прекрасный рыцарь, — прошептала девушка и уткнулась носом в копну желтых волос Леона.

— Твой рыцарь и только твой, навсегда.

Леон гладил девушку по голове. Так они и сидели, покуда Леон не обнаружил, что Элисса уснула, положив голову ему на плечо. Еще никогда в жизни, Леон Бертрам не засыпал столь счастливым. Влюбленные уснули под сенью большого гриба. Леон проснулся первый от легкой щекотки на лбу. Поднеся туда руку, он обнаружил, что по нему ползает божья коровка — жук перебрался на его палец, затем взлетел и был таков. Рядом, завернувшись в серапе, клубочком точно кошка, спала Элисса. Леон не мог оторвать глаз от спящей девушки. Во сне она казалась ему еще красивее, если это вообще было возможно. Тут он ясно осознал, что хочет видеть каждый день, просыпаясь — лицо своей возлюбленной. Как будто почувствовав на себе прикосновение взгляда, Элисса открыла глаза, явив Леону тот самый глубокий, зеленый цвет, приковывающий к себе прочнее иных кандалов.

— Доброе утро… любимая, — рыцарь провел тыльной стороной ладони по щеке Элиссы, та поймала его руку в две свои ручки и прижала к лицу.

— Я так боялась, что все это лишь сон, — с внезапно подступившими слезами призналась альвийка, кинувшись в объятия Леона.

— Не сон, Элисса, посмотри на меня, — девушка подчинилась и посмотрела в глаза рыцарю. — Я люблю тебя.

— Говори это чаще, чтобы я не подумала, что сплю.

— С превеликим удовольствием, — ответил Леон и поднявшись, взял девушку на руки и покружил в воздухе.

* * *

Домой Элисса вернулась окрыленной, легкая в мыслях как облако и столь же красивая. С тех пор, встречи и прогулки влюбленной пары стали регулярными. В течении месяца они расставались самое больше на два дня. Вскоре, для них уже было привычным делом лежать вдвоем в гамаке на веранде дома сестер, глядя на море и то, как в свете уходящего дня, солнце чертит свой оранжевый отблеск на волнах. Или же сидеть вместе на качелях, в окружении милых подушек. Заседать в плетеных креслах на веранде, наслаждаясь величайшим наследием альвийской империи — игрой в шахматы. Дурачиться и даже вести себя как дети. Кормить с руки полосатого небесного ската, некогда упавшего близь дома Элиссы из-за хвори. Девушки выходили это небесное животное и с тех пор скат частенько опускался на земле возле их дома, не то приветствуя, не то отдавая дань уважения за свое спасение. Поцелуи стали само собой разумеющимся и разнообразными: долгими, страстными, чувственными, короткими и дразнящими. Иногда, все трое собирались на веранде за беседой и пили чай. Элара начала чуть теплее относиться к Леону, смирившись с тем, что теперь он никуда не денется из жизни сестер. По крайней мере, когда он приходил к Элиссе, Элара могла тоже видеть его. Она смотрела на влюбленную пару и представляла себя на месте сестры, стыдясь собственных мыслей. Безусловно, она была рада за сестру, очень рада. Однако вместе с тем, она ощущала, что сама неравнодушна к юному рыцарю и сносить это было нестерпимо больно. Помимо прочего, Элисса сделала Леона серебряным всадником, честь, которой безусловно удостаивались единицы. Далеко не каждый альв разрешал морту стать наездником собственного единорога.

— Положи ей руку на голову, — попросила Элисса, стоя рядом с Альбой и расчесывая ее гриву.

— Не хочу лишний раз нервировать Альбу, хотя признаюсь, хотелось бы погладить такую красавицу.

— Смелее Леон, она не против, — настаивала Элисса, прикоснувшись ладонью к голове единорога.

Леон сделал как просила девушка. Крупный эллиптический зрачок животного следил за ним. Элисса наклонилась и начала что-то шептать Альбе на ухо. При этом она прикоснулась лбом и обеими руками к ее голове, закрыв глаза. Леон не расслышал, что именно говорила Элисса, да и не пытался подслушивать. Какое там! Юноша был всецело поглощен волнением от прикосновения к единорогу. Будоражащие впечатления и щемящее удовольствие от постижения чего-то запретного переполняли его с ног до головы. Рыцарю казалось, что вот-вот терпение Альбы лопнет и она полоснет его рогом, как это обычно и бывало, однако этого не происходило.

— Займи свое место, серебряный всадник! Отныне на небосклоне Альбы помимо солнца взошла и луна, ты. — внезапно закончив свой странный ритуал, произнесла Элисса.

— Мое место? — с глупым и растерянным видом повторил Леон, не веря своим ушам. Девушка кивнула, одарив его теплой улыбкой и юноша подчинился.

Слова Элиссы отмахнули тревожность рыцаря, он всецело доверял ей. Преисполненный уверенности и восхищения от происходящего, Леон оседлал Альбу. Человек на единороге — зрелище столь же редкое, как дождь из рыб, случавшийся в Линденбурге раз в несколько лет. Почему он шел, никто не знал, хотя версий было выдвинуто множество. Альба была покорна и слушалась Леона. Теперь для единорога Элисса и Леон были единым, неразличимым целым. Элисса забралась сзади и закрыв глаза, обняла рыцаря, тепло улыбаясь тому, что все получилось. Далеко не всегда все проходило гладко как сейчас. Альвийские объездчики единорогов утверждали, что для этих животных серебряный всадник является тенью их единоличного владельца, а потому воспринимается животным как единое целое с альвом-наездником. Именно по этой причине серебряный всадник таковым является до тех пор, пока жив альв посвятивший его.

— Хорошо смотритесь, — призналась Элара и одарила пару улыбкой. Сестра Элиссы наблюдала за влюбленными с веранды.

— Спасибо, — отозвался Леон.

Единорог был крупнее лошади и сидеть на его могучей спине было несколько непривычно, в остальном все было замечательно. На очередную прогулку пара отправилась верхом на Альбе и наездником выступал Леон.

— Ну что, красотка? Нас с тобой оставили одних. Тоскливо? Мне тоже. — заговорила Элара с Грозой, которую Леон оставил рядом с домом альвиек.

* * *

Целью сегодняшней прогулки стало место, с которого все и началось. Подходил к концу месяц с того самого дня как Леон и Элисса встретились. Близилось время рыцарского турнира, до его начала оставалось каких-то десять дней, но Леон и Элисса уже и думать о нем забыли, увлеченные друг другом без остатка. Все обернулось так, что решившие изначально делить озеро по дням, Леон и Элисса пришли к нему вместе, чтобы вместе же и искупаться. Альвийка села на траву рядом с берегом, практически в том же самом месте, где при их первой встрече с Леоном, лежали ее вещи. Леон протянул руки к маленьким плечам девушки, к тонким как ее душа, бретелькам. С тихим, как вздох, звуком, беленькие бретельки сарафана сползли по хрупким плечам подобно каплям дождя. В Леоне вспыхнуло немое желание. Немое потому, что нет ни слов, ни голоса, способного отразить всю палитру и всю глубину этих чувств. Дрожа от возбуждения, он начал раздевать Элиссу с присущей ему деликатностью, как если бы касался фигуры, которую способен разрушить любой порыв ветра. Когда платье уже лежало на траве, Леон покончил и с лифчиком, обнажив почти что белые, две округлые как яблоки груди. Альвийка распустила волосы и те разбежались бесчисленными ручейками по спине и плечам. Приглушенными, нежными оттенками желтого волосы девушки струились по бледной коже. Попутно рыцарь разделся сам и когда уже потянулся к любимой, желая поцеловать, Элисса приложила указательный палец к его губам.

— Я не готова, — сказала она и встав, отправилась к озеру.

Леон последовал за ней. Он был готов последовать за ней даже в бездну, однако этого и не требовалось. На Леона обрушился град брызг, стоило ему по пояс зайти в воду. Смеясь, Элисса брызгала в юношу водой и ему пришлось перейти в наступление, выпустив свою армию сверкающих на солнце брызг.

— Смотри, какая я сильная! — с веселым задором сказала Элисса и взяла Леона на руки, в точности как он поднял ее утром в дубовой роще древниц.

Ощущения и правда были необычными. Такая хрупая девушка держала на руках крепкого, высокого юношу и кружила его в воде. Оба смеялись, целовались и обнимались прямо в воде. Именно тогда Леон впервые прижался голым торсом к груди Элиссы и ему казалось, что от его пылкого нетерпение вскипит вода. Леон был счастлив. Сотни, тысячи, миллионы мужчин и женщин встречали друг друга и влюблялись, — кто-то сразу, кто-то с течением времени. Это простое, доступное каждому счастье, казалось слишком нереальным, чтобы быть земным. Леон не знал, есть ли в Линее кто-то счастливее него и эти же чувства переживала Элисса.

Леон с восхищением наблюдал за тем, как плавает Элисса и дело было не только в том, что он любил ее и упивался ее красотой, но и в том, как плавают альвы. А плавали они гибко и изящно, извиваясь телом как рыба, но не из стороны в сторону, а вверх и вниз. Эти колебательные движения и были основной движущей силой. Как Элиссе удавалось так стройно и слаженно контролировать движения всего тела, от головы до ступней, превращая его в волнистую линию — Леон не понимал и как не старался плыть подобным образом, у него ничего не выходило. Когда оба выбрались на берег и чуть обсохли, произошло то, что рано или поздно происходит между влюбленными. Теперь Элисса была готова, что совершенно недвусмысленно дала понять, когда легла на траву, увлекая за собой Леона. Хрупкое наслаждение пронзило ее тело. Девушка подчинилась, самозабвенно отдав себя во власть любимого и оба оказались в галактике блаженства, доселе им неведомой и невообразимой. Вернувшись из этого путешествия в привычную реальность, влюбленные едва отдышавшись и придя в себя, повторили свое путешествие. Леон оказался у Элиссы первым, равно как и она у него. Впрочем, для обоих это было очевидно, каждый из них знал это наверняка, хотя и не знал откуда. Лежа рядышком, Леон и Элисса долго рассматривали друг друга без каких-либо слов.

Покинув изумрудное озеро, пара вернулась домой, внутренне ликуя — очередной и крайне важный шаг на встречу друг другу сделан. Леон и Элисса породнились не только духом, но и телом. Элисса задумалась о многом, например, о своем будущем, глядя среди трав на диоскорею, отвар из корня которой исключал беременность. Его можно было использовать для разных целей, однако в доме близняшек он имелся как раз для этой самой цели. Им пользовалась Элара, когда год назад, как и Элисса сейчас, встречалась с рыцарем, обещавшем ей верность до гроба, свой дом и с десяток детей. Вот как раз с последним Элара и не спешила, понимая, что беременность перечеркнет не просто ее бессмертие, но и ее молодость. Когда Элара с зловещей скрупулезностью думала о том, какого это быть смертной, ее воображение живо рисовало как на коже появятся морщины, затем она станет дряблой, а волосы ломкими, как будут ныть мышцы и трещать кости. Как начнет стареть все тело, истачиваемое болезнями изнутри, а впереди будет ждать лишь боль, старость и смерть. Думая об этом Элара приходила в ужас и не понимала, как люди справляются с этим? На ее взгляд морты как проклятые, — рождались уже умирающими и умирали с каждым прожитым днем. Мысль о том, что каждый прожитый день ничто иное как шаг к пропасти, заставил Элару крепко задуматься над тем, а стоит ли связь с мортом того? Будто на свете мужчин альвов мало… впрочем, да, мало, куда меньше чем мортов. Однако если ребенок, рожденный от альва не станет приговором — им станет Инквизиция. Элара ввергла свои чувства в пагубные сомнения, сомневаясь во всем. Она была отравлена сомнениями и в конце концов они высушили букет ее чувств. Когда последние лепестки опали, оставив голые, прямолинейные в своем выводе стебли — альвийка сама решила расстаться с мортом, однако правда о любвеобильности того вскрылась раньше. Потому Элара и не понимала от чего ей было так больно, ведь она все равно хотела расстаться с ним? Сейчас, через тернии этих же мыслей шла Элисса и ей нужно было решать как быть. Говоря об альвах, это и правда был вопрос жизни и смерти.

* * *

— Давай сестричка, делись, как тебе? — раздался голос Элары за спиной Элиссы, от чего та вздрогнула.

— Что?

— Элисса, — Элара улыбнулась и сложила руки на груди, посмотрев на сестру тем самым взглядом, взглядом, который всегда говорил одно и то же — ты и сама знаешь.

— Откуда ты знаешь? — переполошилась Элисса, подумав, что Элара следила за ними.

— По походке. После первого раза это заметно. Иди отдыхай, я сама приготовлю отвар.

На фарфоровый лик Элиссы кто-то пролил красную краску, и девушка стремительно покинула комнату, а затем и вовсе вышла из дома. Элисса решила, что свежий воздух скорее остудит ее лицо, вернув ему привычный оттенок. Девушка села на качели и откинувшись на спинку, взяла в руки подушку покрупнее и обняла ее, представляя, что это Леон. Полностью расслабившись, девушка даже успела задремать.

— Держи, — услышала Элисса свой собственный голос, но тут же поняла, что это сестра. Элара стояла рядом с качелями и держала в руках большую кружку. В воздухе явственно слышался запах трав, горьковатый и терпкий.

— Спасибо, я воздержусь. Прости, что не сказала о своем решении раньше, ты застала меня врасплох.

— Ты осознаешь риски?

— Осознаю.

Элара вздохнула, поставила кружку на пол рядом с качелями, села рядом с Элиссой, потеснив подушки и обняла сестру.

— У нас это прямо семейное: матушка сошлась с мортом, я, теперь ты. Ты знаешь, я нечасто говорю это тебе, Элисса, — я тебя очень люблю сестренка. Я поддержу тебя, какое бы решение ты не приняла. Не скрою, я бы хотела и дальше жить тут с тобой, но вижу, как тебя тянет в город. Не могу винить тебя в этом. Я знаю, что я не лучшая собеседница, это уж точно. Знаешь… мне просто страшно Элисса. И самое страшное даже не в том, что если у вас все сложится, то ты уедешь. Если у вас будут дети, а они у вас будут, судя по твоему решению… ты начнешь стареть, угасать с каждым годом, а я — останусь прежней, как застывшее в зеркале отражение дней твоей юности. Сможешь ли ты видеть меня такой и смогу ли я видеть тебя стареющей? Что если я переживу тебя? Я так боюсь всего этого, сестренка! Я этого просто не вынесу.

— Я всегда тебе рада, ворчунья ты моя хмурая! Ведь я же тебя тоже очень люблю, Элара. — добродушно отозвалась Элисса и сестры обнялись.

* * *

Близость, имевшая место у озера, перешла в форму постоянного спутника влюбленных. Они любили друг друга снова и снова: у изумрудного озера, на поляне цветов, неподалеку от дома Элиссы, в траве посреди леса и даже в доме сестер, пока Элара была на охоте. Влюбленные не могли насытиться друг другом и не знали возможно ли это вообще. За несколько дней до турнира, во время очередной встречи, Леон уже научившийся читать взгляды возлюбленной, сразу приметил, что девушка что-то затеяла.

— Я кое-что приготовила для тебя, — загадочным, даже мистическим тоном, произнесла девушка. — Прости за возможные неточности, я опираюсь лишь на книги и твои рассказы о рыцарях. Я… — девушка постаралась прогнать с лица улыбку, придав ему серьезный, может быть даже грозный вид. — Хочу посвятить тебя в особые рыцари. Готов ли ты, Леон?

— Для тебя, я всегда готов и ко всему, — Леон встал перед Элиссой на колено, как преклоняли колено посвящаемые в рыцари или делающие сердечные признания. Альвийка коснулась плеча Леона синей розой.

— Когда умирает легенда и пропадает мечта, в мире не остается величия. Так пусть же лицо мира никогда не покинут такие мечтатели как ты, Леон, пусть прелесть вымыслов будет сопутствовать тебе всегда и везде. Покуда будет так, мир не утратит своего величия. Отныне ты рыцарь синей розы, рыцарь, чтящий предков, легенды и хранящий в душе мечту. Возьми это и носи с честью и благородством, коими ты отмечен с рождения. — Элисса взяла с плетеного стула рядом нечто белое и преподнесла юноше. — Пусть это пончо всегда будет с тобой и согревает тебя в непогоду, напоминая обо мне, когда меня нет рядом.

Завороженный происходящим, Леон принял дар, рассматривая его: белое пончо с синим орнаментом — цвета дома Бертрам, которые Элисса подглядела на плаще Леона. Пончо был украшен классическим, геометрическим орнаментом альвов, но с одним особым, узнаваемым элементом — розами. Последние, дабы не выбиваться из стиля тоже были изображены угловатыми, геометрическими фигурами, но при этом отчетливо узнавались. Леон поднялся и одел пончо, края которого доставали ему до пояса, где уже начиналась бахрома.

— Ну как, у меня получилось? — взволнованно поинтересовалась девушка.

— Ты еще спрашиваешь!? Элисса, да ты у меня просто чудо! Восхитительно придумала, клянусь честью, я поражен до глубины души! Иди ко мне!

Рыцарь подхватил девушку и притянув к себе, расцеловал. Еще никогда Леон не испытывал такой неземной прилив сил. Ему казалось, что если его бросить одного против целой армии, то он сразит ее всю в одиночку, таким всесильным он себе казался, воодушевленный любовью к этой прекрасной альвийке.

— Поразительное пончо, о лучшем подарке я и мечтать не мог! — продолжал хвалить девушку Леон, осматривая подарок и поглаживая приятный, теплый материал.

— Тебе бы еще уши заточить и за альва сойдешь, красавчик, — прокомментировала увиденное Элара. Альвийка вышла из дома как раз тогда, когда Элисса закончила церемонию вручения придуманного титула и пончо.

— Некогда точить, надо готовится к турниру, — дружелюбно отозвался Леон.

— Он так скоро… я волнуюсь, — произнесла Элисса.

— Я вырву победу в этом турнире для тебя, даже если придется сразиться с драконом!

Элара смерила Леона скептическим взглядом и улыбнулась. После, все трое сидели на веранде и шутили, распевая чай с земляничным пирогом Элиссы.

* * *

Подошел день турнира. Прошел месяц и несколько дней с момента посвящения Леона и Готфрида в рыцари. За этот месяц в жизни двух юных эквиларов произошли несколько значимых событий:

Первое — вопрос с Тенебрисом сдвинулся с одной мертвой точки, тут же врезавшись в другую. Пришел ответ из Подгорья. Тэрране вызывались действовать совместно с армией Линденбурга, дабы непосредственно участвовать и контролировать все предприятие. Теперь, чтобы утрясти все тонкости подобной затеи, а также разобраться с иерархией в том, кто и за что будет отвечать, началась затяжная бюрократическая волокита между Линденбургом и Тэррой. Второе — Леон обрел любовь и был счастлив до всякого разумного предела, позабыв обо всех странствиях и приключениях на свете. Подумать только, месяц назад он на пару с Готфридом готовился объехать если не все, то хотя бы половину средиземного королевства, а сейчас думал лишь о том, когда вновь увидит Элиссу. Третье — порядком погоняв Гермеса по тракту и долам, как раз к турниру вернулся Готфрид. Леон познакомил его с Элиссой, попутно поинтересовавшись нашел ли тот Черную Лису. На что Готфрид коварно улыбнулся и ответил, что скорее уж она его нашла. Что между ними произошло, каковы дальнейшие намеренья друга и узнал ли он от Лисы что-то о господине Уильяме, Леон расспросить еще не успел.

* * *

К турнирному полю под Линденбургом съезжались рыцари. Владетельные сеньоры, герцоги и графы, их вассалы, имеющие право поднять на древке своего копья раздвоенное знамя или вымпел — знак командования отрядом, вассалы вассалов, рыцари победнее и просто одинокие эквилары. Все устремлялись к многочисленным шатрам. Сейчас здесь была целая тьма народу, ожидавших турнира, пиров, состязаний труверов, трубадуров и миннезингеров, спешащих сюда, чтобы прославлять рыцарские подвиги и прекрасных дам. Вокруг места проведения турнира собралась огромная толпа зевак, всюду велись оживленные беседы, горели костры, вокруг шатров прогуливались рыцари, наряженные точно дивные птицы, а труверы развлекали всех съехавшихся людей и когда Леон спускался с лошади, до него как раз донеслось пение одного из них:

Одним судьба дает, других карает.

Тот получает все, а тот теряет,

За горем радость в беглой смене дней.

Так смерть приносит в черном одеянье

Несчастным — то, что им всего желанней,

Счастливым — то, что им всего страшней![2]

Леон и Элисса начали медленно пробираться через толпу. Альвийка заворожено смотрела на все это великолепие: пестрые, необычные наряды приезжих рыцарей, великолепные и разнообразные плюмажи на шлемах, сверкающие на солнце доспехи и струящиеся как проливной ливень плащи, ряды трепыхающихся на ветру вымпелов и флагов. Щиты и вовсе можно было спутать с картинами, столь разнообразны и красивы были рисунки на них. А уж сколько тут было красивых лошадей и не счесть! Пышные гривы, красивые попоны и самая разная масть.

Все это очаровывало девушку неземным волшебством сказки, а увиденное походило на ожившие иллюстрации к рыцарским романам, которые она так любила. Тут были и судьи в длинных платьях и флейтисты с трубачами в платьях из белой и алой камки, оруженосцы в вышитых золотом ливреях. Простой люд, тоже празднично одетый, спешил занять отведенные для них места. В городе звонили колокола, звучали рожки и трубы, герольды объявляли условия поединков и их участников. Ветер кружил в воздухе листья, раскидывая их вокруг точно листы из недописанной поэмы, разочаровавшей автора так, что он разорвал ее и вышвырнул в окно. Чуть поодаль от турнирного поля, в подлесье близь кривого озера, разместили большие ковры и гобелены с гербами и девизами участвовавших в состязаниях рыцарей. По уставу турнира, рыцари должны были биться копьями с закругленными концами и затупленными мечами. Удары можно было наносить только плашмя. Запрещалось горячить коня соперника, бить в лицо, увечить и наносить удары лежачему, а также нападать с тыла. Над соблюдением этих правил должен был зорко следить главный судья соревнований. Им как это было заведено, являлся сам князь Линденбурга, его сиятельство — Эддрик Штайн.

Бои на турнире намечались как между отдельными рыцарями, так и целыми отрядами, а численность некоторых из них доходила до тридцати человек. Побежденные, обычно, загонялись в лес, из которого выходили по одному. Все вызовы на поединки были сделаны заранее и записаны герольдами в золотую книгу турнира. Больше всего Элиссу потрясло разнообразие нашлемников: здесь собрались драконы, химеры, кабаны, львы, буйволы, сфинксы, орлы, лебеди, ящеры, дикари, башни, бойницы, — и все из драгоценных металлов самых ярких цветов, а венчали их перья, плюмажи, золотые снопы, розы и короны. Что до Леона, то его заинтересовал так называемый, «шахматный рыцарь». Мистическая фигура, рыцарь чьи доспехи и попона были окрашены так, что их можно было спутать с шахматной доской. В довершении к этому, он носил шахматный плащ. Шлем же его был выполнен в виде шахматной фигуры — ладьи. Леон слышал, что этот мистический рыцарь был родом из Лирана и что он весьма быстро прославился в массовых сражениях, прослыв блестящим тактиком. Между тем, под усиливающиеся запевы труб, к полю подъезжал и сам князь Эддрик, в сопровождении из пятидесяти рыцарей, в том числе и своего военного советника, отца Леона, — кая Гидеона Бертрама.

— Вижу Готфрида, — указал куда-то в сторону Леон и направился с Элиссой к своему другу.

Черный рыцарь обсуждал с рыцарем, представившимся как Рудольф фон Бломберг, особую заточку мечей, позволяющую наиболее эффективно сражаться, однако прекратил разговор приметив друга еще на подходе:

— Приветствую тебя, мой друг и твою прекрасную спутницу! — Готфрид отпустил поклон головой.

Все трое отправились на прогулку вокруг кривого озера и пребывая в приподнятом настроении, обсуждали турнир. Ближе к полудню, наступило томительное ожидание начала турнира. Все ждали сигнала князя, который должен был подать знак герольдмейстеру. Гул на трибунах усиливался. И вот герольдмейстер выступил вперед и громким голосом крикнул:

— Теперь слушайте, слушайте, слушайте! Господа судьи просят и предупреждают вас, состязающиеся рыцари, чтобы вы соблюдали все правила! Не разили никого по ненависти и не вступали бы в бой, после того, как трубы протрубят отступление. Кто будет изобличен в вероломстве, кто оскорбит словами честь короля, князя или честное имя дамы — будет побит и изгнан с турнира, а герб его брошен на землю и попран ногами! А сейчас, — герольдмейстер повернулся к вооруженным топорами воинам, которые стояли перед двумя противоположными воротами, сдерживая лошадей, — рубите канаты и пускайте рыцарей в бой! Толпа ликовала, подбадривая криками участников.

Турнир начался. Сначала были одиночные поединки, где задачей участников было выбить оппонента из седла копьем. Опуская копья и пришпоривая коней, рыцари сталкивались посреди двора, грохоча доспехами и добавляя к ним треск дерева, когда ломались копья. Если никто не был выбит из седла, рыцари разъезжались, а оруженосцы вручали им новые копья. Имели место и моменты, напугавшие Элиссу, — один выбитый из седла рыцарь застрял ногой в стремени, и конь поволок его по полю. Выезжающих верхом на поле рыцарей представляли одного за другим, прежде чем они съезжались в центре, желая поразить друг другу копьем. В общем гуле и гомоне преобладало конское ржание, звон стали и восхищенные, или же порицательные возгласы зрителей. Чтобы не смущать людей, по наказу Готфрида, Беатриче должна была оставаться весь турнир с Элиссой. Альвийка сложила руки ковшом и подставила их крохотной, женской фигурке, как если бы пыталась защитить ее от внешнего мира. Беатриче даже не опустилась на руки. Вместо этого, она совсем не скромно взяла и облюбовала плечо девушки, сымитировав сидячее положение, как обычно делала это сидя на плече Готфрида. Перед выходом Леона на поле, Элисса вновь удивила его — девушка подарила ему белоснежный шарф с орнаментом ванильного как ее волосы, оттенка.

— На удачу! — сказала она и быстро поцеловала рыцаря в щеку.

Уже выйдя на поле, Леон припал лицом к своему новому шарфу, вдыхая такой знакомый и родной аромат, а после, обвязал его вокруг своего копья. Был ли тому причиной шарф, мастерство Леона, удача или все вместе — не ясно, однако Леон с легкостью и непринужденностью выбивал противников из седла. Самым волнительным стал поединок с лучшим другом. Черный и белый рыцари сшиблись в центре поля как фигуры из шахмат и обменялись ударами копий. Беатриче закрыла руками глаза-бусинки. Леон не знал, победил бы, если бы Готфрид не поддался и теперь это уже было не выяснить, однако факт остался фактом — Готфрид поддался. В финальный этап одиночных состязаний на поле вышли Леон и Шахматный Рыцарь. Затаив дыхание, Элисса следила за Леоном вместе с остальными зрителями. И вот, лошади заржали и тронулись на встречу друг друга, поднимая за собой в воздух густые облака пыли. Через несколько секунд они сравнялись и послышался лязг и треск, — щит Леона раскололся от удара копья Шахматного Рыцаря. Элисса даже вскрикнула от испуга. Прежде чем щит раскололся как корабль, налетевший на риф, Леон таки успел отвести удар в сторону ценой щита, а копьем угодил прямо в шахматный нагрудник, выбив противника из седла. Зрители разразились овациями, которые заглушил рожок. Кто-то из девушек упал в обморок от волнения. К победителю устремились влюбленные взгляды, что однако не мешало Леону среди этого обширного океана чужих взглядов легко найти единственный желанный для себя островок, — изумрудный островок. Победителем в одиночных состязаниях вышел Леон Бертрам.

Готфрид и Элисса приветствовали его. Теперь остались групповые состязания. Последовала небольшая передышка, а после герольд объявил имена соревнующихся. В группу Леона вошел Готфрид, а также еще один славный рыцарь из Линденбурга, много старше своих молодых товарищей — кай Верманд. Тот самый рыцарь, которого Леон спас в битве с атабами. Старый вояка за прошедший месяц оклемался и вполне показал себя на турнире. В финальном этапе соревнований участвовала группа Леона, против группы его прежнего оппонента — Шахматного Рыцаря, предпочитающим скрываться за псевдонимом. Девушки были без ума от этой таинственной фигуры куда больше, нежели от иных участников турнира.

Бой в группах проходил три на три. Участники вышли на специально для того отведенное поле и поднялся звон мечей и лязг стальных панцирей. Противники сражались так люто, что порой казалось, дело дойдет до резни. Рыцари с обоих сторон наносили друг другу и так же умело отражали, беспощадные удары, пусть и тупым оружием. Девушки ахали и вздыхали, кто-то же кидал рыцарям цветы, до которых им сейчас не было ни малейшего дела. Так уж вышло, что никто из славных рыцарей, участвовавших в этой битве, не мог превзойти друг друга. В итоге дело дошло до того, что у них не осталось сил поднимать мечи и некоторые из них, уже разя пустоту вместо противника, обессиленные, тяжело глотающие воздухом ртом, опускались на землю. Герольду ничего не оставалось, кроме как объявить в групповых состязаниях ничью. Как победитель одиночных состязаний, Леон получил свою награду лично от князя Эддрика: плащ со своего плеча и редкого, породистого Далланского жеребца. Княжество Даллан издревле славилось лучшими лошадьми во всем средиземном королевстве. Помимо прочего, как победитель, Леон вправе был выбрать королеву турнира, олицетворение любви и красоты. Десятки девушек и женщин, затаив дыхание, гадали, кто же будет выбран, грезе разумеется о том, что выбор падет на их скромную персону. Верхом на Грозе, Леон ехал вдоль зрительских рядов и тут к сердцу его подкралась холодная, колючая тень. На местах, отведенных для знатных господ, сидела ослепительно красивая девушка, с огненно-рыжими, волнистыми волосами, светло карими глазами и веснушчатым лицом. Лицом, которое Леон прекрасно знал. Мягкие округлости ее юного тела едва удерживал корсет и платье ее любимого, зеленого цвета, с глухим воротом. Неопровержимая красота девушки без спора могла спорить с альвийской, вопрос только в том — как долго?

Когда мимо проезжал Леон, Семилия даже приподнялась, убежденная наверняка, что сейчас, вот прямо сейчас, этот галантный и красивый юноша, юноша которого она желала с самого детства, не просто объявит ее королевой турнира, не-е-т, что вы! Он сделает ей предложение руки сердца! Здесь, прилюдно, при всех — она была в этом уверена, как никогда. Это было слишком очевидно, чтобы подвергать и тени сомнения. Леон и Семилия дружили с детства и даже давали друг другу клятвы, что будут вместе навсегда и пусть им тогда было по двенадцать и десять — в этом возрасте многих девушек уже венчали. Семилия знала о предложении, которое сделал ее отец Гидеону и знала, что Леон специально выждал месяц, чтобы наконец сделать предложение в столь торжественной обстановке. Ну не выберет же Леон нищету для своей семьи, вместо достатка и давнишней подруги, верно? Взгляды Леона и Семилии столкнулись точно сталь с кремнем. Семилия улыбнулась полноватыми губами, нежно, очаровательно, готовая объявить свое согласие, отдать всю себя без остатка, таков был предел ее мечтаний. За время турнира она уже десятки раз обыграла эти события в своем воображении. Девушка от волнения сжала кулачки, напрягшись всем телом, точно кошка перед прыжком…

Тут ей показалось, что все турнирное поле провалилось под землю. Бездонная, черная бездна раскрыла пасть под зрительскими местами, ратным полем и все люди, лошади, точно игрушечные полетели туда, вместе с ней. Семилии так показалось, когда Леон лишь легким кивком поприветствовал ее, но проехал мимо. Ни объявления ее королевой турнира, ни предложения!? Девушка была в таком ступоре, что не смогла проследить взглядом за Леоном, так и смотря перед собой на то место, где Леон в ее воображении добрый десяток раз признался в любви. Вокруг Семилии возник пузырь вакуума, где по ощущениям девушки остановилось само время, равно как и ее дыхание. Этот горестный, мрачный мир, стремительно пустивший корни в ее душе, внезапно сдул ураган слов Леона, провозгласившего королевой турнира некую Элиссу из клана Глицинии. На смену удушающему вакууму, что лишил Семилию воздуха, пришло глухое, беспросветное отчаянье и боль, резкая, пронзительная все пронизывающая. Все ее тело было отравлено болью. На мгновенье Семилии показалось, что она умерла, но ее тело в силу неведомых ей причин еще не успело понять этого и еще доживало свои последние секунды исключительно по инерции. Это были последние мысли Семилии, после чего она лишилась чувств — среди дам на турнирах это было дело обычным, посему никто особо не всполошился.

Завистницам осталось лишь кусать губы и негодовать от того, что не их рыцари одержали победу. Определенно, кто-то сегодня останется без женской ласки, а кто-то лишится своей возлюбленной совсем. Некоторые дамы были оскорблены до глубины души тем, что титул королевы турнира присвоили какой-то «ушастой тростинке», разгуливающей с бессовестно обнаженными руками, плечами и о Боги милосердные, вы только представьте себе — распущенными волосами! Уж в чем в чем, а в этом дамы были солидарны — было бы не так обидно, если бы этот титул получила женщина из людей. Среди зрителей имелось достаточно знатных, родовитых дам из именитых и древних домов, знаменитых и не очень, но титул ушел… альвийке без роду и племени. Люди не считали должным разбираться в хитросплетениях жизни сильвийцев, считая их образ жизни едва ли не цыганским из-за объединения в кланы по десятку семей под символом какого-то там древа. Так считали многие, но к счастью — не все. Межрасовая неприязнь в Линденбурге носила самый минимальный из возможного, характер. Все-таки это первое по численности альвов, княжество в королевстве. Рано или поздно это должно было случиться, причем, некоторые видимо уже позабыли, что лет восемь назад, титул королевы турнира также достался альвийке.

После турнира начался весьма пышный пир, однако задерживаться на нем друзья не стали, хотя порядком и проголодались после пройденных состязаний. Надо отдать должное рыцарям и их выдержки перед теми лакомствами, что противостояли их голоду. Рыба, обваленная в муке и зажаренная до хруста, утки начиненные луком и грибами, ковриги черного хлеба с чесноком, фигурки из жженого сахара — все это, едва не сломило дух юных рыцарей. Леон с Готфридом лично попрощались с князем Эддриком и извинились за то, что столь рано покидают сей чудесный праздник. После, они покинули турнирное поле, отправившись втроем в сторону города.

— Отряд Шахматного Рыцаря превзошел все мои ожидания. Какие умелые рыцари! — восхищался Готфрид.

— Любопытно, отчего он никогда не снимает шлема и прячет имя за псевдонимом?

— У всех свои причуды, а может все это напускное и он хочет создать вокруг себя атмосферу таинственности.

— Должен заметить, у него это неплохо выходит.

— Элисса, поделитесь своими впечатлениями о турнире. Вы верно ранее не посещали подобных торжеств? — поинтересовался Готфрид.

Альвийка была вне себя от счастья — она любила Леона, а он ответил ей тем же. Впервые в жизни она посетила настоящий рыцарский турнир, пусть и не королевский, идущий несколько дней подряд, но с чего-то же нужно начинать, верно? И наконец, в общую, уже и без того переполненную копилку счастья прибавилось то, что именно она стала королевой турнира! Могла ли она вообразить себе такое? Нет! Элисса о таком даже и не мечтала!

— Не посещала и я все еще под впечатлением! Все то, о чем я доселе читала, воображая про себя, совершенно внезапно стало явью: красивые доспехи и украшения к ним, доблестные рыцари и столько веселых людей в одном месте. Я постоянно переживала за всех участников — слишком рьяно вы молотили друг друга. Мой дух вздрагивал от страха, глядя на это и вместе с тем, замирал завороженный.

— Не тревожьтесь Элисса, это пустяки! Мы же мальчишки, нам нужно иногда подраться, выпустить пар, размять мышцы. — отозвался Готфрид, тактично умолчав о том, как порой на турнирах случаются несчастные случаи с летальным исходом: то рыцари ломают шеи, падая с лошадей, то острые щепки от сломанных копий умудряются найти лазейку в латах или забрале. Не говоря уже про такую обыденную вещь, как переломы, без которых вообще ни один турнир не обходился. — Я рад, что вам понравилось и теперь вы, королева турнира.

Друзья попрощались недалеко от летней резиденции Бертрамов. Готфрид отправился спать, а Леон хоть и был вымотан турниром, чувствуя себя вываленным в грязи, отправился сопровождать Элиссу домой. Добравшись до дома сестер далеко за полночь Леон упал в кровать Элиссы без сил, уснув в ее объятиях. Элисса же долго не могла уснуть, переживая всю гамму полученных за сегодня впечатлений. Лежа в обнимку с Леоном, она вспоминала то время, когда пропал их отец. Она вспоминала, как по ночам сворачивалась калачиком и не вылезала из-под одеяла. Эларе пришлось взять на себя роль старшей и не показывая страха, который она конечно же испытывала, защищать сестру. Так обе девушки спали в одной кровати, прижавшись друг к другу и вздрагивая при каждом шорохе и скрипе. Без отца, вдвоем в доме посреди леса, пусть и на дереве, было крайне жутко. Элара всегда оставляла шпагу под кроватью и томагавк под подушкой, но к счастью, ничего страшного не происходило. Лишь единожды, какой-то грибник случайно забрел к их дому, подивился его красоте и справился о том, в каком направлении ему идти, чтобы выйти к своей деревне.

* * *

Наступил новый день, день на который у Леона были большие планы — самые большие и важные в его жизни. Едва ленивое солнце выбралось из-за горизонта, Леон спешно умчался, договорившись с Элиссой о встрече поздним вечером. Отчего-то юноша был крайне встревожен и рассеян, однако Элиссу заверил, что все хорошо. Вечером рыцарь вернулся к дому Элиссы, вместо привычного плаща, на нем был пончо, подаренный его любимой. Девушка весь день гадала, о чем же не хочет говорить ей Леон? Элисса даже начала волноваться, однако не ждала худого, она просто не могла думать о любимом дурно. Аромат таинственности продолжил усиливаться, когда Леон оставил Грозу и решил отправиться на прогулку верхом на Альбе. Про себя юноша отметил, что Альба дается ему столь же легко, как и Гроза, вот только Грозу пришлось объезжать и укрощать. Влюбленные растворились в сгущающихся сумерках, отправившись сквозь лес навстречу неизведанному, по крайней мере для Элиссы. Девушка находила вечерние и ночные прогулки по-своему прекрасными, хотя в это время суток, под кожу закрадывался вместе с холодом первобытный страх темноты. Близняшки порой приходили в безоблачную, лунную ночь на пляж, полюбоваться отражением лунного света в неугомонных волнах или же искупаться. «Интересно, когда спит океан?» — спросила тогда Элара и Элисса не знала, что ей ответить. Про себя же Элисса почему-то подумала, что «зимой», хотя сама не понимала почему и сочла этот ответ глупым, промолчав.

* * *

Леон спешился в яблоневой роще, попросив Элиссу подождать и не следовать за ним. Рыцарь наконец признался, что приготовил для нее сюрприз. Конечно же Элисса с радостью согласилась и прислонившись к одной из яблонь, ждала. Неторопливым шагом, как и вообще все время в лесном княжестве, шел конец июля. Близилось время, когда все эти дикие яблоки созреют и вновь будут стремиться к земле, как к чему-то недоступному, запретному. Они еще не знают, что не смогут вернуться назад, а на земле их не ждет ничего хорошего. Элисса начала мечтать о том, как они с Леоном придут сюда с корзинами и будут собирать их. Как увезут часть Эларе, а часть родителям Леона. Мысли о последних породили прилив волнения, ведь уже на днях Леон обещал девушке познакомить ее с его родителями. Элисса волновалась вдвойне. Любая бы девушка испытывала волнение на ее месте, а альвийка — вдвойне. Редко кто относился положительно к межрасовым связям, считая, что люди должны родниться с людьми, а альвы с альвами, не говоря уже про прочие расы. Особенно негативно к таким связям относились естественно альвы. В случае с Элиссой справедливым была народная поговорка — не было бы счастья, да несчастье помогло. Ведь из родных у нее была только сестра. Впрочем, будь сейчас ее родители с ней, ничего бы ровным счетом не изменилось, ведь их мат была с человеком и даже дала дочерям имена людей. Элара опасалась за сестру, но вместе с тем Элисса видела, как Элара доверяет Леону все больше и больше, смягчая свой строгий нрав. Элара все чаще улыбалась ему и не была хмурой в присутствии рыцаря. Еще немного и она станет… как Элисса? Отчего-то эта мысль ужаснула альвийку, и она прогнала ее прочь, не желая больше встречаться с ней. Леон отсутствовал достаточно долго. Элисса даже начала слегка волноваться, но все же не решилась идти к озеру, боясь испортить сюрприз. В яблоневом саду стояла тьма кромешная, а до изумрудного озера, куда ушел Леон, идти две сотни метров. К счастью для Элиссы, рядом с ней была Альба. Тут альвийку озарило, что Леон для этого ее и взял! Он не хотел оставлять девушку одну в этой роще ночью. От этой заботы потеплело на сердце. Элисса плотнее закуталась в серапе и попыталась разглядеть сквозь ветви яблонь мерцание звезд. Послышался хруст веток и всмотревшись во тьму, девушка увидела своего рыцаря.

— Извини, что так долго. Все готово, идем… только прошу закрой глаза.

Девушка взяла рыцаря за руку, и он повел ее к их общему, любимому месту — изумрудному озеру. Элисса гадала, что же там такое затеял Леон? В дубовой роще она не бывала и та стала для нее большим сюрпризом. Другое дело озеро, тут она бывала множество раз. По мере уменьшения количества деревьев, звук водопада становился все четче. Альба следовала по пятам, держась на некотором расстоянии. Теперь она защищала и Леона, серебряного всадника, приравненного в своем праве владеть единорогом, к альвам.

— Можешь открыть глаза, — наконец сказал Леон и Элисса чувствовала, как он волнуется.

Его волнения нельзя было скрыть ни за какой сталью лат, голос рыцаря был открыт и беззащитен перед девушкой. Открыв глаза, разум Элиссы очистился от мыслей, познав крайние границы таких земель как восторг и удивление. Костер на берегу лениво жевал своими желтовато-красными зубами ветки. Не так далеко от него, в землю были воткнуты два горящих факела, а озеро… изумрудное озеро, черное как оникс, было покрыто огнями, наверное, сотнями огней. Эти крохотные огоньки горели в плавающих цветах или же это были люминесцентные цветы? Элисса никогда не видела ничего подобного, и ошеломленная, пыталась понять, что происходит. По меньше мере, пара сотен лотосов расплылась по озеру и в каждом из них плясал огонек. Девушка сжала кулачки и поднесла их к губам, как если бы пыталась зажать ими рот, лишь бы не вскрикнуть. Даже на сосне посреди озера горели огни — на ветвях дерева обнаружился с десяток горящих масляных фонарей, а не так далеко от дерева, прямо на воде и вовсе был накрыт… стол? Оранжевые языки пламени костра отражались в глазах влюбленных, выплясывая там как бесноватые духи зазеркалья. Рыцарь преклонил колено перед девушкой, а за его спиной сотни огоньков кружили в озере, часть из них сбилась в группы возле сосны, посреди водной глади. Леон зачитал стихи:

Я хочу с тобой встречать вечер

И с тобой провожать рассвет

И дыханьем с тобой тушить свечи

И всем бедам с тобой сказать нет

Я тебя обниму зацелую

Свой оставив след на губах

Как искал тебя нимфу лесную

Оставаясь подчас в дураках

Об одном лишь теперь я мечтаю

Об одном лишь шепчу по ночам

Одного я только желаю

Знаешь ты и знаю я сам…[3]

— Я предлагаю тебе свою руку и сердце, Элисса из клана Глицинии. Согласна ли ты принять их?

— Согласна, — прошептала Элиссы и голос ее шелестел как трава.

— Ты понимаешь, что это значит расстаться с бессмертием? — вопрос был неловким вдвойне, ведь он касался детей и столь щепетильный темы как вечная молодость, но Леон не мог не спросить.

— Жизнь без тебя мне не нужна, мы проживем наши жизни вместе и вместе состаримся, — на одном дыхании ответила альвийка, как если бы заранее знала, о чем Леон хочет ее спросить.

Не сдержав чувств и не желая их сдерживать, Элисса заплакала, но то были слезы счастья. Девушка бросилась в объятия рыцаря, упав рядом с ним на колени и обнимая, такая маленькая и хрупкая. Тем временем, Готфрид вывел Гермеса из яблоневой рощи, оседлал коня и помчался, рассекая ночь своей белой от обнаженных во тьме зубов, улыбкой. Устал он порядком, но усталость пустяковая плата за помощь другу в таком деле. Его лучший друг, его почти что брат — собрался жениться! Леону непросто далось решиться на то, чтобы признаться в этом не то что Элиссе, но даже Готфриду. Ведь их задуманное приключение откладывалось на неопределенный срок, даже если не принимать во внимание угрозу, исходящую от Тенебриса. Однако, Готфрид не выразил ничего, кроме безудержной радости за своего друга и Леон был бесконечно благодарен ему за это и многое другое. Что и говорить, навряд ли бы удалось устроить задуманное на изумрудном озере без помощи Готфрида. Друзья приготовили все загодя: Леон использовал водяной фонарь, подаренный Элориэлем как образец и заказал сотни таких же в одной из мастерских Линденбурга. Готфрид раздобыл лодку, масляные фонари и плот со столовой утварью, которые еще днем друзья привезли к озеру, ну и само собой поддержал финансовую сторону затеи. На лодке друзья доставили фонари к сосне, а после развешали и зажгли. Накрыв стол на двоих, рыцари доставили его к сосне и привязали, дабы его не прибило к берегу. Ох и сошло же с них семь потов, пока они протащили его к озеру. Тащить его пришлось на боку, иначе деревья на пути друзей выстраивали запутанный лабиринт, бросающий вызов ширине плота. Вообще, вся задумка в целом поразила Готфрида, вызвав неподдельное восхищение фантазией и глубиной романтических чувств друга. Готфрид повидал не мало предложений руки и сердца, часть из которых происходила прямо в трактирах и то, что Готфрид увидел сегодня было достойно королевы. Готфрид задумался над тем, что бы придумал он, коли решил жениться? Как все обставил? Для начала, наверное бы беспробудно напился, ибо к его трезвой голове такие мысли даже и подкрадываться не смели. Готфрид попытался задуматься серьезно, но не смог. Не смог понять стремления к узам брака, равно как и не смог представить, как он организовал бы свое предложение руки и сердца. Мысли обо всем этом разогрели в нем желание увидится с Лисой. Пришпорив Гермеса, он поспешил, — сегодня ночью он не собирался ложиться в кровать один.

Влюбленные сели в лодку и отправились к сосне в центре озера. Элисса ахнула, увидев в нескольких метрах от дерева накрытый стол на двух персон. Тот располагался на небольшом плоту. По краю плота была выставлены точно часовые на стенах замка, свечи. Достигнув плота, Леон закрепил на нем лодку и взобравшись первым, протянул руку девушке. Оба села за стол, близь сосны, вокруг плавали лотосы со свечами. Лица влюбленных освещали три свечи в рожках канделябра, стоящего посреди стола. Леон откупорил бутыль с вином и наполнил два кубка.

— За нас! — произнес рыцарь, подняв свой кубок.

— За нас! — поддержала альвийка и подняла свой.

Происходящее едва ли походило на явь, в глазах Элиссы, но сейчас она не могла оторвать взгляд от Леона, как и он от нее. Рыцарь протянул к ней руку через стол и взял ручку альвийку в свою ладонь.

— Чуть не забыл! По Дашарской традиции, запуская эти фонари, необходимо загадать желание. Давай загадаем?

Альвийка кивнула, а про себя пожелала быть вместе с Леоном до конца своей жизни. Юноша произнес про себя те же самые слова, пожелав быть с Элиссой до конца своих дней. Насладившись столь романтическим моментом, пара встала из-за стола и остановилась на краю плота, держась за руки и глядя на водопад в тусклом, лунном свете. Затем, охваченные жаром любви, Леон и Элисса сбросили с себя путы одежды и погрузились в воды изумрудного озера. Будучи рядом с сосной, они встали на одну из ее ветвей, скрытую под водой и покрывали друг друга поцелуями в окружении лотосов с крохотными свечами. Цветы-фонари кружили вокруг них, а над головой светили фонари на ветвях сосны. Остывшая за вечер вода лишь усиливала пикантные ощущения, подчеркивая их. Однако, именно для этой цели на берегу и горел костер. Выбравшись из воды, Элисса легла рядом с костром, на живот, лицом к озеру. Леон лег рядом. Задорно болтая в воздухе ногами, девушка смотрела на огни, что сияли на озере и сосне.

— Спасибо, — произнесла Элисса.

— За что? — удивился Леон.

— За все это, за сказку, за счастье. Ты не просто мечтатель Леон, ты тот, кто ловит в небе грезы и укрощая их, оставляет на земле. Я грезила о любви, о рыцарском турнире — ты дал мне все это и даже больше. Знаешь, что? Я благодарна этому озеру, если бы не оно, как знать, встретились бы мы?

— Ты права, может в другом месте и в другое время нас свела судьба, а может и нет. Так или иначе, я предлагаю приходить сюда каждый год, в тот же день, что мы впервые встретились тут.

— Прекрасная идея! Я только за… и знаешь еще что? Я люблю тебя.

В ответ Леон притянул к себе альвийку и покрыл поцелуями. Элисса растянулась на мягком песке, перевернувшись на спину и водопад ее волос покрыл все вокруг. Леон был на ней и уже в ней и была во всем этом какая-то прекрасная, первобытная страсть. Приоткрывая глаза, альвийка видела звезды и лицо любимого. Позади едва слышно плескалась вода, шумел лес, а рядом ворчливо трещал костер, не иначе как завидуя паре.

Глава VII ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО

Следующий день обещал быть непростым. Леон вознамерился представить Элиссу родителям и объявить о помолвке. Перво-наперво о решении Леона и Элиссы пожениться узнала Элара. С утра девушка вальяжно восседала на качелях с подушками, держа тонкими пальцами чашечку с мятным чаем. Элара уже свыклась с тем, что Леон ночует у них дома, хотя про себя отметила, что свою пассию домой не приводила. Не то, чтобы ей это казалось развязным, подумав над этим, девушка поняла, что ее дом слишком сокровенное для нее место и сюда бы она привела только мужчину которого любила всем сердцем и была открыта для него… Элисса вышла на веранду, сильнее закутываясь в пончо от утренней прохлады. Леон стоял рядом, обнимая ее за плечи. Элисса отчего то вновь ощутила себя девочкой, которая отчитывается перед мамой и лишний раз напомнила себе, что они с Эларой близнецы.

— Леон сделал мне предложение руки и сердца! — радостно объявила Элисса.

Чашечка чая застыла у самых губ ее сестры, лицо которой познало доселе невиданное Элиссой выражение. В нем можно было увидеть и удивление, и радость и вместе с тем смущение, досаду, горечь? Элара поставила блюдце с чашечкой прямо на пол и соскочила с качелей.

— Ну так иди ко мне скорее, сестричка, я тебя обниму как следует! — выпалила Элара и улыбаясь, раскинула руки.

Элисса с радостью ринулась к сестре. Леон облегченно вздохнул. Один непростой рубеж пройден, остались еще родители и что-то подсказывало ему, что с ними будет все не так просто. По крайней мере, с отцом точно. Девушки обнялись как после длительной разлуки.

— Чем крепче обнимаешь, тем сильнее любишь, — повторила Элара шутливые слова матери, одни из немногих, что она хороша помнила. Элара обняла сестру что было сил.

— Наверное, мне нужно извиниться, перед вами обоими. Я рада, что ошибалась на твой счет, Леон. С радостью приношу свои извинения и желаю вам счастья, обоим.

В голосе Элары определенно проскальзывали помимо радости, нотки грусти, даже какой-то досады. Леон решил, что оно и понятно, Элара всю жизнь была неразлучна с сестрой и теперь пришел он и разлучает их. Разлучает ли? К своему стыду, Леон осознал, что даже не думал о том, как и где они будут жить. Чувства захлестнули его с головой и все, о чем он думал сейчас так это об их предстоящей свадьбе. Его родители уже скоро продадут летнюю резиденцию, а также дом в столице княжества, временно переехав к Готфриду. Выходит, что Леону даже некуда позвать свою невесту. Расклад просто отличный. Безусловно, Готфрид предложит остаться в его доме, но Леон не смел злоупотреблять гостеприимством друга, довольствуясь тем, что тот примет родителей Леона. Рыцарь мог бы на время остаться тут, в доме сестер, если они дадут согласие. Это мысль заставила Леона улыбнуться, он все детство мечтал о домике на дереве и вот, он вырос и жениться на девушке, живущей в таком домике. Элисса сказала ему, что он делает ее грезы реальностью и рыцарь корил себя за то, что не ответил очевидное — что это совершенно обоюдно. Вместе с тем, на сердце Леона тяжким камнем лег груз и того, что по сути у него ничего нет: ни дома, ни денег, лишь верная Гроза, обмундирование рыцаря, да любовь в сердце.

Позавтракав втроем на веранде, Леон впервые сам сбросил веревочную лестницу и вместе с Элиссой покинул домик, ставший ему за этот месяц родным. Отъезд влюбленных пришелся для Элары спасением — у нее не было больше сил все держать в себе. Словно стесняясь леса вокруг, девушка вошла в дом и войдя в свою комнату, упала на колени перед кроватью, уронив на нее лицо и руки. А затем разрыдалась так, как не рыдала после разрыва своей связи с рыцарем-ловеласом. Последний раз она так плакала, когда пропал отец. Когда она вдруг четко осознала, что он не вернется, что он исчез из ее жизни навсегда, как когда-то исчезла мать. Она плакала и плакала и плачь ее со временем затихал, пока не утонул в непрекращающемся шелесте листвы за окном. Тяжело описать то, что чувствовала Элара, ведь она сама с трудом могла понять свои чувства. Определенно, она была счастлива за сестру, ведь она ее любила, очень любила. Элара всегда оберегала и защищала Элиссу, как если бы приходилась ей старшей сестрой или вовсе матерью. Безусловно, она была рада, что Леон не оказался пускающим пыль в глаза ловеласам, а человеком чести и влюбленным совершенно искреннее. Элара не желала, чтобы Элисса прошла через то, что пришлось пережить ей. Однако, вместе со всем этим, ей было нестерпимо больно. Как если бы заноза боли впилась в саму ее душу, да так глубоко, что ее уже не подцепить и не вытащить и остается лишь терпеть, пока она не выйдет сама собой. Можно ли винить Элару за то, что Леон оставил след в ее сердце? След, полный трепетного тепла и нежности, след из-за которого в ее голове родились мысли, которых она сама испугалась. Мысли о том, что надо было ей ходить на это дурацкое озеро и тогда быть может Леон увидел ее прежде Элиссы. Элара не знала, полюбил бы ее Леон встреть он ее в тот день вместо Элиссы или нет. Она гнала от себя эту мысль прочь, хотя какая-то ее часть и желала этого. Элара утешала себя тем, что ни за что бы не хотела расстаться со своей вечной молодостью, а потому у нее ничего бы не вышло с Леоном, однако острота ее чувств была глуха к доводам разума и эти ножи резали ее сущность изнутри.

* * *

Леон пригласил отца в летнюю резиденцию, столь важное объявление юноша хотела сделать в доме, который сильно любил. Гидеон все еще был в городе, решая какие-то вопросы, но просьбу сына, конечно же удовлетворил и приехал в загородный дом.

— Давно вы знакомы? — поинтересовался отец, выказывая сдержанность чувств и не показывая ни радости, ни разочарования.

— Месяц.

— Больше чем мы с тобой, когда я сбежала от родителей, — улыбнулась мать Леона, напомнив Гидеону лихую юность.

Элеанор не удивилась, узнав о решении сына. В конце концов, по ее мнению, подошел тот возраст, когда это уже должно было произойти. Удивило ее то, что невесткой оказалась альвийка. Это вызвало глубокое уважение у матери Леона к Элиссе. Нужно понимать, как любая мать желает сыну самого лучшего и хочет, чтобы его любили. Сомневаться в любви той, кто готова отдать свое бессмертие, свою неувядающую красоту ради семьи с любимым, не приходилось. На взгляд Элеанор, это был настоящий женский подвиг, ничуть не слабее, а то и много сильнее тех подвигов, что мужчины совершают на поле боя. Так считала Элеанор и весьма многие разделяли ее точку зрения.

Родители Леона дали свое благословение паре. После знакомства с отцом и матерью жениха, Элисса изъявила желание пройтись по ярмарке, приуроченной к рыцарскому турниру и хотя последний уже закончился, ярмарка как обычно это бывало, затянется на пару недель. В Линденбург съехались купцы всех мастей и привезли с собой огромные повозки товаров. Элиссе как раз нужно было закупить материалов для своей работы. Это было правдой, но лишь отчасти, куда больше правды заключалось в том, что Элисса отправилась на ярмарку за самыми лучшими тканями для свадебного платья. В ее воображении уже родился его образ. Осталось определиться с тканями и нитками, способными выразить этот образ. Что же выбрать? Атлас, шелк, альвийский шелк, Дашарскую парчу, тафту, органзу, шифон, креп, бархат? Элисса буквально ощущала на кончиках пальцев каждую из этих тканей. В своем деле она была профессионалом и не только потому, что имела к нему врожденный талант, но еще и опыт. Девушка уже видела почти что вживую белоснежную ткань с прозрачным верхним слоем, сквозь который просвечивает блестящий нижний слой, расшитый кружевами из люрекса. Она представляла себе восхитительный бал цветов, контуры которых украсят ее платье. Элисса не собиралась скупать самые дорогие ткани и делать вычурный наряд, нет, это не для нее. Она собиралась создать самое нежное, самое чистое и утонченное платье из всех, что ей когда-либо доводилось делать. Лишь людям было свойственно скупать все самое дорогое, навешивать на себя и считать, что ты красив и лучше остальных. Состязание мнимых авторитетов, бой ведущийся на языке дорогих тканей, драгоценностей и иного рода дорогих побрякушек. Люди вообще редко одевались для себя, по наблюдениям Элиссы, куда больше для других. Альвы смеялись над этой чертой мортов, сравнивая их с сороками, тащащими в гнездо все блестящее. Элисса ни над кем не смеялась, она просто делала свое дело и показывала результат. Результатом ее работы в этот раз должно было стать платье достойное самой альвессы — так у альвов величали принцесс.

Элисса почти что порхала по улочкам города, по пути к ярмарочной площади. Все вокруг вдруг сделалось прекрасным и радующим глаз. Каждый вздох дарил радость и наслаждение от пребывания в этом прекрасном городе, в прекрасном мире. До чего же хорошо, просто жить! Даже летний зной не изнурял ее, но радовал остатками тепла перед грядущей осенью. Кругом сновали преимущественно морты и альвы всех мастей, реже встречались тэрране и шэбы, еще реже атабы. Представителей расы широи и вовсе не было видно, впрочем, немудрено — они категорически отрицали ассимиляцию и не селились среди прочих рас. Исключения безусловно были, на то они и исключения, но исчезающе редко. У местной, элитной таверны с кричащим названием «Барабан войны», в роли вышибалы на дверях стоял атаб со спиленным рогом. Скрестив руки на груди, он хмуро взглянул на девушку, но его лицо тут же расслабилось, точно он увидел в куче сорной травы нежный цветок. Элисса рядом с ним была маленькой девочкой. Кого-то в сторонке допрашивали стражники, мальчишки гогоча во весь голос и распугивая гусей с курами, носились по узким улочкам вокруг рынка. Из тэрранской кузни обдувало жаром и разносились, теряясь в многочисленных переулках, удары молота. Подмастерье тэрранца, мальчишка морт, вычищал чьи-то латы песком. Жизнь в городе после лесной глуши, как выразились бы шэбы — неслась в стремительном и шумном течении.

Иногда Элисса останавливалась посмотреть на величественные ветви сикомора, нависшие над городом подобно воздушным тоннелям. Каждый раз кто-то обязательно ворчал и просил ее посторониться, пронося на плечах то джутовые мешки с зерном или проезжая на телеге. Добравшись до ярмарки, Элисса собралась с мыслями: ей предстояло преодолеть непростое дело, очень непростое — торг. Дело было в том, что многие качественные ткани продавали исключительно аравитские купцы, пришедшие с далекой северной пустыни, именуемой как Золотая Земля или как ее называли аравиты, Кхаан-шари. Эти необычные жители из не менее необычного места, считали торг делом чести. Аравиты путешествовали на животных, напоминающих горбатую лошадь, а сами они их называли верблюдами. Народ этот отличался от прочего как внешностью, так и одеждой. Чуть выше среднего роста, крепкие и хорошо сложенные, с загорелой или смуглой кожей. Лица овальные, с бронзовым оттенком, лоб большой, высокий, брови черные и хорошо очерченные, глаза от яркого небесно-голубого до черного цвета. Аравиты носят долгополые рубахи с длинными рукавами и называют их аба, а также головные платки. Разница между одеждой мужчин и женщин часто состоит в отделке и способе ношения. Что касается торговли, то купить у аравита товар без торга, сродни оскорблению. Иные покупатели, непосвященные в эти премудрости, были ошеломлены, когда совершаю покупку и уплачивая всю сумму, получали в след ругань и проклятья. К счастью, последние были на аравитском, а потому звучали не так обидно. Торговаться Элисса не любила и не умела, ей все время казалось, что на нее кричат и обвиняют в чем-то, хотя это просто была манера общения аравитов, народа, который по сути своей был весьма дружелюбен и гостеприимен.

* * *

Леон остался наедине с отцом, в его кабинете, узнать новости о предприятии связанным с Тенебрисом и заодно выслушать то, что хочет сказать ему отец об Элиссе, если тому конечно есть что сказать. Увы, столь важная лазейка как господин Уильям, давший заказ Лисе, оборвалась. Готфрид рассказал, что Лиса ничем не смогла помочь, ведь она ничего не знала о заказчике и о том, как его найти. В конце концов, этикет подпольного мира на то и был рассчитан — никаких имен, только контракты и оплата за них. К тому же, заказчик был тэрранцем, пусть и наземником, уйти в родные, подземные города, ему ничего не стоило, а там он был вне досягаемости. А Леону так хотелось впечатлить отца, прийти и рассказать ему о том, что замыслили атабы и зачем.

— Женщина разбивает стальную защиту наших сердец и делает сначала беззащитными перед собой, а затем и перед врагом. Ты можешь стать хорошим мужем или хорошим воином, тех же, кто хотел преуспеть в обоих направления я знал и захожу иногда на кладбище, почтить их память. Любовь она, знаешь ли — налог взимает, с тех, кто в плен к ней попадает… — произнес Гидеон и было не понятно, к Леону он обращается или просто озвучивает какие-то свои мысли.

— Кем же стал ты? — спросил Леон из любопытства, но не желая поймать отца в ловушку, которую тот сам себе подготовил своей речью.

— А вот ты и скажи мне. Мое мнение тут ничего не значит. Я могу считать себя кем угодно, но со стороны, как говорится, виднее. — ответил Гидеон и в то же время парировал вопрос, загнав в ловушку сына.

— Я думаю, что в молодости ты был хорошим воином, а после стал хорошим мужем и именно поэтому нашим с Готфридом военным воспитанием занимался кай Гуго Войд. Иначе тебе бы не хватило строгости, отеческая любовь мешала бы тебе подвергнуть нас суровым испытаниям.

— Рад, что у меня сын с головой на плечах, — одобрительно отозвался Гидеон и задумался. — кай Гуго, вот это был человек. — с горечью сказал Гидеон. — Собери вместе честь, отвагу, ум, доблесть, ратное мастерство и ледяное спокойствие. Все это он, Гуго Войд, хоть он и младше меня, признаюсь, мне порой не хватает его совета. Что бы он посоветовал с этим Тенебрисом, будь он неладен. Знаешь, как про Гуго говорили? Другие рыцари готовы были поклясться честью, что Гуго родился без правой руки, но обрел ее взяв в нее меч.

— Слышал это и не раз. — согласился Леон. — Отец, что ты думаешь о моей нареченной, о Элиссе?

— Ну что я могу тебе тут сказать? Ты себе невесту выбираешь, а не мне. Лишь бы вам вместе было хорошо. Совет вам, да любовь. Хорошая девочка, хоть для меня все сильвийки на одно лицо, но Элисса мне нравится. Нужно быть слепым, чтобы не видеть, как она на тебя смотрит, а что еще нужно родителю? Будьте счастливы, Леон и еще… я буду ждать внуков. — Гидеон улыбнулся редкой, но искренней и теплой улыбкой, а затем вздохнул и добавил. — Вот и разумный ответ дому Эклер нашелся, а то я все думал о том, как лучше объяснить твой отказ.

— Спасибо, отец. Спасибо за понимание и твою поддержку.

— Где вы собираетесь жить и главный вопрос, на что?

— С первым, еще не решили, что до второго вопроса, то… я еще не решил. Я могу заработать эквиларом, но то жизнь в разъездах или же вступить в ряды княжеского гарнизона на постоянную службу, но тогда я буду лишен возможности попутешествовать. Верно, пожалуй мы скопим с Элиссой денег и отправимся повидать мир. Думаю, Готфрид не откажется от нашей компании.

— Если не желаешь присоединяться к княжескому гарнизону, могу замолвить за тебя словечко каю Норману. Тому самому, к которому посылал за помощью Готфрида. В его ордене Лигнаеров платят жалование и предоставляют землю рыцарям, принесшим присягу.

Эти слова отозвались ноющей болью в груди Леона. Охотничий удел находился на юго-востоке княжества. Именно там обосновался орден Лигнаеров, или как их называют в народе, — лесных стражей. Говорят, что далекое солнышко греет теплее, однако к Леону эта присказка не относилась. Да, чужбина манила его ароматом приключений, а дух авантюризма пронизывал и будоражил все фибры души юноши, все это так. Но как говорится: «В гостях хорошо, а дома лучше». Доселе Леон и не думал всерьез о том, чтобы покинуть родной край и жить где-то еще. Путешествовать — запросто, но не жить.

— Еще раз, спасибо, отец, я обдумаю твои слова, решу вместе с Элиссой.

На том разговор и был окончен. Этой ночью Элисса и Леон ночевали в резиденции Бертрамов. Дело было сделано: родители поставлены в известность, пара получила благословение. Элисса благополучно присмотрела все необходимое на ярмарке. В жизни влюбленных все складывалось как в сказке и обоим не верилось в свое счастье. Осталась непосредственно свадьба. Влюбленные решили провести ее в летней резиденции Бертрамов, а как же иначе? Дом сестер-близняшек был уединенным местом, не для широкой публики, а свадьба сына бывшего полководца Линденбурга, ныне военного советника, предполагала присутствие несколько больших лиц, чем круг семьи. Свадьбу решили провести в середине августа, то есть уже через пару недель. Леон и Готфрид в это время занимались патрулированием княжеского тракта. Торговля имела критически важную роль для княжества и нужно было, чтобы торговцы не опасались за свою жизнь, отправляясь в Линденбург. Покуда в лесах не извели всех разбойников, работа для странствующих рыцарей всегда оставалась, а значит и возможность подзаработать, охраняя обозы или же помогая в иных делах, местным. Всяким приходилось заниматься и не всегда за деньги. Иной раз дров нарубить и натаскать в сарай, или же скотину забить, в обмен на сытный ужин и крышу над головой. Элисса усердно работала как над сторонними заказами, так и собственными платьем. Ради него пришлось плотно взяться за изготовление игрушек и пошив костюмов, чтобы окупить ткань и сопутствующие материалы. С Леоном она продолжала видится регулярно, как у нее дома (естественно она прятала при этом платье, над которым трудилась), так и в особняке Готфрида, куда на неопределенный срок переехало семейство Бертрамов.

* * *

В один из этих августовских дней, влюбленные договорились встретиться дома у сестер, однако утром, Элисса с ужасом для себя вспомнила, что должна доставить заказ Архиппу, портному из Линденбурга. Заказ был крайне важным и дорогостоящим. Элисса попросила сестру передать извинения Леону и то, что она будет ждать его у него «дома» — подразумевалось поместье Бьюмонтов. Приехав в столицу лесного княжества, Элисса сдала заказ, получив по ее меркам, внушительную сумму денег. Раз уж она оказалась в городе, девушка решила занять свое время делом и посетила одну из своих постоянных клиенток — лир Гретхен Эрвье. Замужняя девушка из знатной семьи не только регулярно заказывала платья, доверяя их исключительно Элиссе, успевшей сделать себе какое-никакое имя, но и пользовалась другими ее услугами, а именно — плетением кос. Гретхен обожала сложные и вычурные, альвийские косы, всякий раз поражаясь тому, почему Элисса отдает предпочтение довольно таки простым прическам, хотя собственноручно может делать сложные. Элисса соглашалась с тем, что косы сложного плетения красивы и изящны, однако в повседневной жизни с ними не всегда удобно. По мере возможностей Элисса и сама любила заплетать себе мудреные косы: от ажурной навыворот с бантиками, до альвийских узлов и косичек уложенных в форме цветов. Уметь плести косы было лишь половиной дела, другая часть дела крылась в понимании потенциала волос. Пальцы Элиссы были особенно чувствительны, девушка даже с закрытыми глазами, на ощупь могла определить тип ткани и так же беря в руки волосы, отчетливо понимала, что они дадут с собой сделать, а что нет. Однако, сейчас речь немного о другом, а именно о том, что Гретхен сообщила Элиссе об еще одной знатной даме. Та пораженная красотой причесок Гретхен просила познакомить ее с альвийкой, дабы воспользоваться ее услугами. Имя сей дамы Семилия Эклер, графиня Эклер. Элисса дала согласие — астэры, особенно сейчас, в преддверии свадьбы лишними не были. Элисса не смела обременять Леона своими заботами, будучи способной заработать на все необходимое сама и самое главное — ей это нравилось. По сути, Элисса занималась любимым делом и получала за это деньги. Немедля, Гретхен послала слугу к Эклерам, договориться о встрече. К тому моменту, когда Элисса закончила работу с прической Гретхен, вернулся и слуга, в сопровождении явно запыхавшегося мужчины и маленького щенка. На вид гостю было сорок: седовласый с козлиной бородкой, пышными бакенбардами и какими-то невыразительными, незапоминающимися глазами. Он все причитал и возмущался неким Тишкой, полностью поглощенный разговорами о нем. Судя по изнуренному виду слуги Гретхен, его это непрекращающееся ворчание порядком утомило.

— Прошу меня простить, уважаемая госпожа, я совсем забылся. Мое имя Этьен, я служу дому Эклер дворецким и в частности леди Семилии как помощник.

— Рада, знакомству, хал Этьен, мое имя Элисса из клана Глицинии. Простите мое любопытство, а это что за прелесть с вами? — улыбнулась альвийка и присела, чтобы потрепать щенка, который тут же начал к ней ластиться.

— Ох, прелесть! Какие добрые слова, для столь плутовского создания! Леди Семилия попросила взять меня это воплощение хаоса с собой на прогулку, а Тишка возьми и вырвись с поводком. Руки у меня уже не те, вот помню в молодости ух какие сильные были! — дворецкий сжал сухие и дряблые руки в кулаки, от чего на коже проступили все вены.

— Так вот кто значит, кто такой Тишка, — поняла Элисса.

Щенок тявкнул, услышав свое имя из ее уст и улегся на спину, подставляя под ласки девушки белое пузо.

— Ох и прихватило же у меня сердце, когда он убежал. Вот помню в молодости ух какое сильное было, все нипочем! Если бы не хал Клерваль, слава его молодости. — убежал бы окаянный Тишка, чем непременно разбил хрупкое сердце моей леди.

— Давайте я возьму поводок, не утруждайте себя.

— Боюсь, мне придется вам отказать, лир Элисса, — с напускным и важным видом заметил Этьен и подняв указательный палец вверх, прибегая к словам с альвийского языка, продолжил. — Примум: Тишка вверен мне, и я не смею добровольно вверять его судьбу в чужие руки. Секундо: я не молод, но все еще силен, а этот плут в первый раз вырвался лишь потому, что застал меня врасплох. Трес:… - Этьен замолк и растеряно взглянул на щенка, тот в свою очередь, взглянул на дворецкого. — Запамятовал, что хотел сказать, зато помню, что в молодости я знал шесть языков, но больше всего любил общий язык. Вот сейчас на нем мало кто говорит и зря, есть вещи, которые можно выразить только на нем, например… например… — тут Этьен сдался и даже ничего не сказал, виновато разведя руками.

— Удачи вам, — попрощалась Гретхен, провожая Элиссу и в частности стараясь поскорее избавиться от этого словоохотливого дворецкого Семилии. Девушка никак не могла взять в толк, как у Семилии хватает терпения слушать все это: «А вот в молодости…».

Элисса покинула дом семейства Эрвье в компании не умолкающего ни на минуту дворецкого. Вместе, они отправились к особняку Эклер. В Этьене было слов все равно что прожитых часов жизни: он говорил без умолку, перескакивая с темы на тему и порой углубляясь в свое прошлое, обожая перечислять все по пунктам и используя слова из альвийского языка. То и дело бедолага провалился в ямы собственной памяти, а точнее, — пробелов в ней. Обрывая речь на полуслове и пытаясь выкарабкаться из туманного оврага едва различимых воспоминаний, Этьен вызывал к себе неподдельную жалость. Дряблость тел мортов, а вместе с ним и разума, под неумолимым напором времени, ужасала альвов и Элисса не была исключением. Если бы не ее любовь к Леону и желание строить с ним семью, она бы ни за что не решилась расстаться со своей вечной молодостью.

Дом Эклер оказался куда больше и богаче, нежели дом Эрвье. По сути он ничем не уступал и даже превосходил по интерьеру поместье на медвежьем хуторе. Все те же элементы роскоши — новомодный паркетный пол, драпировка у окон, скульптуры и массивная, Т-образная лестница в размашистом холле. Семилия встретила Элиссу лично, в своем любимом зеленом платье, ее рыжие волосы, как и на турнире, были покрыты сеткой — обязательное правило приличия, среди женщин человеческой расы. Юная аристократка источала красоту, элегантность и галантность. В ней не читалось никакого высокомерия, присущего большинству людей ее статуса. Этьену Семилия приказала приготовить для девушек чай. Усевшись в своей комнате, перед огромным зеркалом, Семилия сняла сетку и позволила своим роскошным, пламенным локонам струиться по плечам и спине. Волосы графини обжигали одним лишь видом. Элисса даже прикоснулась к ним с неспешной опаской. Семилия как могла объяснила, какую именно косу ей хочется и Элисса принялась за работу. Как это обычно бывает, чтобы скоротать время, девушки разговорились на самые разные темы.

Семилия советовала различные торговые лавки и делилась мнением о том, каких лучше избегать. Как бы между делом, она поздравила Элиссу с помолвкой и грядущей свадьбой, а также рассказала о том, что является подругой Леона с детства и что ее семья дружит с семьей Бертрамов, от того то она и в курсе о столь радостных событиях. На самом же деле, после турнира, Семилия приложила все усилия на то, чтобы узнать, кто же та девушка, что удостоилась чести стать королевой турнира. Слухи в городе разлетались быстро, тем более о сыне столь видной фигуры, как Гидеон Бертрам. Так графиня и узнала о том, что избранная королевой турнира девушка, стала еще и невестой Леона. Семилия взяла руки Элиссы в свои и глядя прямо в глаза, сказала как рада, что юноша которого она знает без малого десять лет, попал в столь хорошие, нежные и любящие руки. Элисса при этом оживилась, ей было очень интересно узнать что-то новое о Леоне. Уже час спустя, девушки весело смеялись, когда юная графиня рассказывала очередную смешную историю, произошедшую с Зотиком, Готфридом и Леоном. Для Элиссы стало открытием то, что некогда это был квартет неразлучных друзей, ныне живущих и смотрящих на жизнь порознь. По крайней мере это не коснулось дружбы Готфрида и Леона. О том, что Леон и Семилия собирались быть вместе, по крайней мере на то рассчитывали их родители, Семилия тактично умолчала. Шестнадцатилетняя аристократка была крайне добра к Элиссе и не уставала повторять, какая чудесная пара выйдет из Леона и Элиссы. Девушки прервали общение, когда послышался пискливый лай щенка, сопровождающий шаркающие шаги дворецкого. Этьен принес поднос с чаем и оставил его на столике. Элисса как раз закончила с прической Семилии, закрепив все косички, «ажурные цветы» — так назывались эти косы.

— Как ты относишься к чаю, Элисса? Знаю-знаю, странный вопрос для представителя культуры, подарившей миру этот восхитительный напиток. Однако, я не привыкла полагаться на стереотипы. Как давней подруге Леона, ты мне очень близка Элисса, и я бы хотела получше узнать тебя.

— Боюсь разочаровать, но я отлично вписываюсь в этот стереотип — как и большинство альвов, я люблю чай, особенно мятный.

— Это же просто чудесно! Я уже чувствую, что мы станем хорошими подругами. Попробуй этот чай, из Далланских трав, мне интересно знать твое мнение.

— Всенепременно, — вежливо согласилась Элисса и взяла чашечку.

Чай имел пряный привкус и был действительно очень вкусным, согревающим изнутри, заставляя вспомнить о жарких объятиях любимого. От этих мыслей, бледные щеки Элиссы порозовели.

— Чудесный вкус, но я никак не могу понять, что это за травы?

— Тут целый букет, некоторые растут повсюду в Линденбурге, но большая часть только в Даллане.

— Жаль.

— Согласна.

Покончив с чаем, девушки закончили ранее начатую беседу о детстве Леона. Элисса заметила, что уже скоро солнце начнет свое ежедневное шествие к горизонту. Поблагодарив Семилию за гостеприимство и получив плату, альвийка собралась домой. Семилия даже позаботилась о том, чтобы до поместья Готфрида ее сопроводил один из стражников служащих дому Эклер. Уже там, Элисса осталась дожидаться возлюбленного. Возвращаться сейчас домой ей было не с руки, пришлось бы ехать в темноте, а одной, пусть и верхом на единороге, это было страшно, рискованно и просто холодно. Элисса переживала из-за своей рассеянности, думала над тем рассердится ли на нее Леон? Чтобы как-то скрасить часы ожидания любимого, а заодно и приготовить для него сюрприз, Элисса сама занялась ужином, хотя для того у Готфрида был нанятая кухарка. Если ее любимый и приедет хмурый, то уж вкусный и сытный ужин точно сгладит его пасмурное настроение.

* * *

Утром этого же дня, когда Элара провожала взглядом сестру, совершенно дикая как Дашарская пума, мысль, набросилась на нее из кустистого подсознания, распугав, обыденные, привычные мысли. Элара ощутила, как в животе согнулся дугой комок ужаса от задуманного, но вместе с тем она ощутила и экстаз, исступление и безудержный восторг. Разум невольно уступил место чувствам и Элара исполнилась уверенности в том, что все получился. Перво-наперво, она отправила своего единорога гулять в лес, а сама решительно вошла в дом и направилась в комнату сестры. Ее колотила дрожь, хотя на улице стояла жара — ее тело словно выражало свой протест против действий хозяйки, непроизвольным вздрагиванием мышц. Несколько секунд Элара стояла и с восхищением смотрела на свадебное платье сестры. Уже законченное, только и ждущее, чтобы в него прыгнула стройная Элисса. Элара аккуратно взяла его и спрятала в шкаф, куда его всегда прятала Элисса, когда приходил Леон. Элисса так спешила, что совсем забыла убрать его, а может она не думала, что Леон будет заходить в ее комнату, раз ее нет дома. После этого Элара стянула с себя через голову свой зеленый сарафан и одела один из сарафанов сестры, ванильного оттенка. Сев перед зеркалом, Элара быстро и ловко расплела косу, заплетая ее в косу-водопад, с которой последние дни ходила ее сестра. Через каких-то полчаса зеркало отражало ни дать, ни взять — Элиссу. Элара сжала кулачки, унимая дрожь, внутренний жар сжигал ее изнутри так, что температура вокруг воспринималась по-осеннему прохладной. Элара вышла на веранду и села на качели, подобрав под себя ноги, откинувшись на спинку и успокаивая нервы, слегка покачиваясь и утопая в мягких подушках. Девушка сама не заметила, как задремала. Ее облачная как мечта дрема растворилась, когда послышался голос Леона, зовущий Элиссу. Юноша спешился с лошади и уже вел ее за уздечку к дому. Элара подошла к перилам веранды и подарила Леону улыбку, приветственно помахав рукой. Юноша ответил воздушным поцелуем, затем привязал Грозу в пристройке у глицинии, где всегда оставлял ее прежде. Пока Леон поднимался по веревочной лестнице, Элару так и подмывало отшутиться и укорить юношу тем, что он не отличает сестер. Однако голосу разума заткнула рот дикая, необузданная страсть и желание получить желаемое, прежде чем Леон навсегда будет для нее потерян.

Поднявшись на веранду, юноша обнял девушку, прижимая к себе, а затем поцеловал. Жгучий удар внутреннего протеста от происходящего пробрал все тело девушки до костей, да так, что она чуть не оттолкнула от себя Леона. Но это была последняя попытка разума сделать хоть что-то прежде чем он захлебнулся в океане чувств, утратив всякую надежду и волю к борьбе. Соскучившаяся по мужской ласке и испытывая необузданное влечение к Леону, Элара обхватила его голову пальцами, желая получить больше, чем намеревался дать рыцарь в быстром, приветливом поцелуе.

— Соскучилась, — объяснилась Элара, говоря своим обычным голосом, точно таким же как у Элиссы. При Леоне и Элиссе она намерено слегка меняла его, чтобы не путать юношу.

— Как и я! Не терпится вступить в тот день, когда разлука будет редким гостем в нашем доме, а то и вовсе забудет к нему дорогу.

— Жду этого больше всего на свете.

— Элара дома?

— Нет. Сегодня она на рыбалке, вернется… нескоро, — кокетливо ответила альвийка и улыбнулась.

— Твоя сестра отважная девушка.

— Вся в отца. Садись, Леон, отдохни с дороги, я принесу чай. — девушка жестом пригласила Леона сесть на один из плетеных стульев и тот воспользовался ее предложением.

Альвийка ушла в дом, а Леон остался наслаждался шелестом листвы, щебетанием птиц и ароматом глицинии. В тени ее цветов можно было найти хоть какое-то спасение от жары, а близость дома к морю, дарила возможность наслаждаться отголосками морского бриза, прохладными и бодрящими. Когда на веранду вышла Элисса, Леон подумал, что его хватил тепловой удар — на альвийке был легкий, летний белый пончо и ничего больше. Длинный, до колен пончо скрывал фигуру, но вместе с тем открывал обнаженные ноги и при удачном повороте, бедра.

— Хотела показаться тебе в нем вот так, пока не вернулась Элара, — поставив поднос на столик, сгорая от смущения, произнесла альвийка.

Леон и думать забыл про какой-то там чай. Поднявшись со стула, он нежно притянул девушку к себе, целуя ее в слегка обнаженное от сползающей ткани, плечо. Элара увлекла его за собой в дом, в комнату Элиссы, где обоюдные поцелуи уже не знали преград одежды и стеснения собственных желаний. Пончо полетело на пол, открывая дивный мир желанной красоты. Следом за пончо устремилась и одежда Леона, а влюбленные уже были на кровати. Прерывать все было уже поздно, да и не думала об этом Элара, она вообще была неспособна сейчас думать. Если по началу девушка хотела выжать из этого момента все, потому, что знала, что он первый и последний, то сейчас она вообще уже ни о чем не думала, вверив свое тело течению страсти. Испытывая на себе ничуть не мешающий вес Леона, будучи прижатой к кровати Элара чувствовала себя желанной и любимой тем, кого любила сама. Она не собиралась становиться препятствием на пути к счастью сестры, все, чего она хотела это получить эти бесценные минуты и сохранить их в своем сердце, — ни больше и ни меньше. Эти мгновения стоили всего, даже если бы пришлось сжечь весь мир, погибнуть или заплатить любую цену — оно стоило того, так Элара себя чувствовала в тот момент. Все происходящее воспринималось ей как противоестественное и неправильное, но черт возьми, вместе с тем, как безумно приятное и желанное.

«Неужели нас и правда не отличить?» — такая странная, не подходящая к происходящему мысль, внезапно посетила Элару.

Когда все было кончено и семя обманутого рыцаря осталось в лоне альвийки, Элара села и внезапно нервно, нездорово рассмеялась. Она смеялась и смеялась, будучи не в состоянии остановиться, с раскрасневшимися щеками точно пьяная. Леон пребывал в недоумении, не понимая, что так насмешило девушку. Та в свою очередь столь же внезапно перешла на плачь, закрыв лицо руками. Магия сладострастного порыва прошла, обнажив ужас произошедшего в реальности без грима страсти. Леон в ужасе застыл, не в силах сказать или сделать что-то, он понял, что только что произошло. Немыслимой, непробиваемой толщей гранита в воздухе повисла тишина.

— Элара? — голосом, похожим на шепот умирающего ребенка, произнес Леон, с трудом разжав вцепившиеся в тишину челюсти.

Альвийка сидела на кровати, закрывая лицо, она уже не плакала. Не убирая рук, она нервно кивнула.

— Что я наделал! — вскричал Леон и резко вскочил с кровати.

Альвийка вздрогнула, уверенная в том, что сейчас он ударит ее.

— Как прикажешь это понимать?! — вскричал Леон, но девушка так и сидела на кровати, закрывая лицо руками.

Ее нагота перестала радовать глаз, утратив свою притягательность под тяжестью имевших сейчас место, событий. Собственная нагота рыцаря и вовсе сейчас его не заботила, о ней он и думать забыл.

— ЭЛАРА! — выкрикнул Леон, требуя к себе внимания и его гневный голос испугал его самого.

Еще никогда в жизни он так ни на кого не кричал. Леон был подавлен, расстроен, зол, потрясен и пребывал в полнейшем замешательстве. В его голове, подобно стуку сердца, выбивало свой ритм одно и то же слово — ПОЧЕМУ!? Первое, что приходило ему в голову так это то, что Элара была против их союза с Элиссой и решила разрушить его вот таким вот образом. Девушка наконец убрала с лица ладони и посмотрела на Леона. Еще никогда он не видел ни у Элиссы, ни Элары столь подавленное, несчастное лицо и такие грустные глаза. Да, запретный плод был сладок, очень сладок и желаем, однако оставшееся после него послевкусие отравляло не хуже яда.

— Прости, — все, что смогла выдавить из себя девушка.

— Зачем?!

Элара потупила взгляд. Ее удивило то, что Леон не понимает. Ответ вертелся у нее на языке, но она вдруг осознала, что никогда не сможет дать его. Она натворила уже достаточно, так зачем отягчать еще душу Леона тем, что она влюблена в него? Его место рядом с Элиссой, а не с ней.

— Я хотела разыграть тебя, проверить отличишь ты меня от сестры или нет, затем ты меня поцеловал и… все произошло так быстро, я не смогла себя держать в руках.

— Что же я наделал, что же я наделал, о горе мне! — Испытывая легкое головокружение, Леон сел на край кровати, обхватив голову руками.

— Я во всем виновата, если хочешь винить и судить, то вини и суди меня, не себя. Пожалуйста…

— Замолчи! И выйди из комнаты! Она не твоя, — с холодной злостью произнес Леон.

Элара не ответила, а вместо этого вернулась в свою комнату и оделась уже в свой обычный, зеленый сарафан. Чтобы хоть как-то отвлечься от того кошмара, в который она втянула Леона, девушка переключилась на свою прическу и привела ее в обычный, отличный от Элиссы, вид. Затем она заглянула в комнату сестры. Леон оделся и теперь просто сидел на кровати, разглядывая в руках игрушечного ежика с тряпичными грибами на игольчатой спине — одна из игрушек, сделанных Элиссой.

— Что ты намерен делать?

— Расскажу Элиссе все как есть. Можешь врать ей о том, что я тебя склонял к этому. Я верю в то, что она поверит мне, потому, что я всегда был и буду честен с ней.

— Я не собираюсь врать ей, потому, что я не собираюсь вообще говорить что-либо и ты не скажешь, — с уже привычной, проводящей четкую грань между сестрами, категоричностью, решила сразу обоих Элара.

Между тем, степень уважения и восхищения Леоном после его ответа лишь возросли, хотя Элара и понимала, что это полная глупость, но эта феноменальная честность подкупала и грела ее сердце. Как бы дико это сейчас не казалось, но Элара была рада за сестру, за то, что ей достался такой мужчина. Другой бы с радостью согласился сокрыть произошедшее, а иной и того вовсе — предложил бы повторить и не раз.

— Я не собираюсь потакать такой безнравственности! — возмутился Леон и вскочил с кровати, глядя на девушку сверху вниз.

— Ты очень мило смотришься с этим ежиком в руках, — попыталась разрядить обстановку Элара, но у нее не вышло. — магии очарования, которой обладала Элисса, в ней явно сейчас не было.

Все эмоции Леона были написаны у него на лице. Даже Эларе сейчас удавалось куда лучше держать их в себе, хотя в груди у нее рвал и метал настоящий смерч. Рыцарь был похож на тень самого себя, силы оставили его так же стремительно как глория тело усопшего сильвийца.

— Идем на свежий воздух, поговорим обо всем.

Леон посмотрел на девушку, взглядом сказавшем больше чем тысячи слов. Взглядом, в котором Элара увидела тысячи копий, после чего он вышел на веранду. Обойдя дом, Леон остановился рядом с гамаком и положил руки на перила ограды. Рыцарь устремил свой взор к океану, чьи волны без устали нападали на берег. За пределами комнаты где произошел весь этот кошмар, хотя в процессе он кошмаром вовсе не казался, Леону и правда стало лучше. Примерно так, как становится лучше еще живому человеку, из тела которого вынули кинжал, оставив там еще сотню таких же. Элара тем временем быстро прибралась в комнате, приведя ее в прежний вид и вышла к Леону, встав рядом, так же положив руки на перила. Альвы прекрасно читали язык тела и умели быть равно как хорошими собеседниками, так и слушателями. Сейчас Эларе нужно было расположить к себе Леона во что бы то ни стало, не ради себя, нет, — ради Элиссы.

— Ты не расскажешь ей, — глядя на те же волны, что и Леон, произнесла Элисса.

— Что ты задумала, Элара!? Разве не в том был твой план?

— Да не было никакого плана, дурак ты этакий! — вспылила Элара. — Хотела пошутить, говорю же, вот только вышло все не так, как задумала. — Элара врала, ибо правду сказать она просто не могла, слова застревали костью в горле, не желая переходить из формы внутреннего диалога и чувств, в форму слов. — Я люблю Элиссу!

— Ну разумеется! Любишь настолько, что обманом завлекаешь в кровать ее жениха!? Я тоже хорош, ты права — дурак дураком, просто идиот! Нужно было быть осмотрительнее! Вас же можно отличить… наверное, если присматриваться, не нужно было мне так спешить…

— Расскажешь ей — разрушишь вашу чистую любовь. Элисса от тебя без ума, поверь мне, не разбивай ей сердце. Я смогу смириться с тем, что она покинет меня, не будет со мной разговаривать, — я это заслужила, но вот она не заслужила разбитого сердца.

— И что же ты предлагаешь мне, держать это в себе, жить с этим?

— Ты мужчина или нет? Нет, давай повесь на хрупкие плечи Элиссы этот груз потому, что одному тебе видите ли его тяжело нести! Вот только ты не один, мне тоже знаешь ли сейчас не весело. Я дура та еще, можешь меня так называть до конца своих дней, не обижусь, заслужила.

— Собралась компания: дура и дурак, — смягчившись, произнес Леон.

— Забыть это, мы не забудем, но не говорить об этом — можем. Это я и предлагаю, не вовлекать Элиссу.

«Молчит, — хороший знак. Раз не дает сразу категоричный отказ, значит думает, рассматривает мое предложение. Соглашайся, дурак! Не ломай жизнь девушке накануне свадьбы своей чопорной честностью. Повзрослей и усвой урок, — жизнь не черно-белая, иногда ложь лучше правды», — думала Элара, глядя уже не на волны, а на Леона.

— Как же мне теперь прикасаться к ней?

— Руками… — съязвила Элара. — Прости, послушай меня и услышь: ты не пошел по девкам у нее за спиной, ты лег в кровать с ее сестрой-близнецом.

— Это должно меня утешить?

— Я не знаю, что тебя должно утешить! Я перебираю все подряд! Все, что приходит мне в голову, лишь бы ты не сделал ситуацию хуже, чем она есть. Ты не виноват в произошедшем, ты это и сам прекрасно знаешь, хоть и винишь себя. Ты не был пьян, не поддался искушению со стороны. Я обманула тебя, имея один облик с сестрой. Если бы я не дала тебе это понять, ты бы даже и не догадался. Считай это дурным сном, считай, что я это Элисса, ты ведь даже не сможешь представить меня, думая об этом, ты представишь нас. Собирайся и поезжай в Линденбург, Элисса просила передать тебе свои извинения — ей пришлось срочно уехать в город, привезти заказы. Она будет ждать тебя дома, так она сказала. Езжай и забудь сегодняшний день, ради нее, если тебе дорого ее счастье.

— Не могу понять, ты за себя так переживаешь или за нее? Боишься потерять ее если я все расскажу?

— Да, боюсь, а как же иначе? Однако на молчание тебя подбиваю именно что из любви к сестре. У меня никого нет кроме нее, она для меня все. Честно, я не знаю, как она поведет себя, если все узнает: может простит, а может пошлет нас обоих в Затмение и будет права. Однако я знаю одно наверняка, — если ты не расскажешь, а я не расскажу и подавно, вы будете жить счастливо покуда сохраните свою любовь.

Снова затяжное молчание и этот непроницаемый взгляд, устремленный к океану. Где-то в небе издал гудящий звук пролетающий скат, а чайки в ответ, как-будто обругали его, своим криком.

— Холера! — выругался Леон и ударил по перилам, сжав челюсти. — Я никогда не лгу, понимаешь, Элара? Лгать любимой… немыслимо!

— Считай, что с сегодняшнего для началось твое взросление. Добро пожаловать в многогранный и неоднозначный мир.

— Легко тебе говорить.

Элара напряглась, как сжатая до предела пружина. Она вся извелась, уничтожая себя за содеянное и едва находила в себе силы, чтобы отвечать Леону, пытаться поддержать его. Больше всего ей сейчас хотелось закрыться в комнате и рыдать, или же оседлать своего единорога и рвануть к горизонту, забыться в охоте или даже кинуться в океан и плыть-плыть, как можно дальше от содеянного.

— Что если ты…

— Нет, я не забеременею. Корень диоскореи предотвратит это, безотказное средство.

— Это один сплошной кошмар…

— Согласна с тобой. Ненавидь меня, Леон сколько хочешь, но сестру мою люби и защищай от всех бед и тревог.

— Я не прощаю и не знаю, смогу ли простить тебя за это, да и себя тоже. Будь по-твоему, ты права, я перешагну через свои принципы и гордость, — счастье Элиссы важнее всего. Если для этого нужно запятнать себя такой ложью, я пойду на это. Проклятье… ради Элиссы я пойду хоть в Затмение.

— Это именно те слова, что я хотела бы слышать от жениха своей сестры. Спасибо тебе, ты принял верное решение, поверь мне.

— Время покажет, верное или нет, пусть это будет на нашей совести. Прощай.

Леон покинул уютный домик на дереве. Мог ли он впервые в жизни увидев его, подумать, что испытает такой ужас и отчаянье в его стенах? Теперь он даже не знал, сможет ли жить тут, если вдруг с Элиссой они решат пожить какое-то время в доме сестер. Прежде, Элара казалась ему куда более сдержанной, не подвластной порыву чувств. Что ж, сегодня он убедился в обратном. В силе чувств она судя по всему, не уступала Элиссе. Похоже, что сдерживаясь и копя все в себе, Элара уподобилась бочке, в которую только наливают воду, но не вычерпывают. Вот только если у Элиссы глубина и частота проявления чувств были равномерны, открыты и ожидаемы, поведение Элары, подобное извержению вулкана, стало для Леона не самым лучшим открытием.

* * *

В Линденбург Леон вернулся поздним вечером, хмурый как одна из тех туч, что последнее время гуляли по небу. Элисса переживала, опасаясь, что ее ожидания подтвердились и любимый сердится за нее. Рыцарь поспешил разуверить ее в этом, сославшись на сильную усталость и скверное настроение. Ночью, во время близости перед сном, он не мог отделаться от ощущения, что альвийка вот-вот рассмеется и скажет, что она на самом деле Элара. Скверный день — скверные мысли.

— Я люблю тебя, — положив голову на грудь Леона, произнесла Элисса.

— Элисса… я безумно люблю тебя, — отозвался Леон и крепче прижал к себе девушку.

События этого дня все еще рвали ему душу, однако признание в любви Элиссы, гасили эту боль. На следующий день пара решила прогуляться вокруг кривого озера, что неподалеку от столицы. Как раз подле этого места проходил недавний рыцарский турнир. Затею предложила Элисса, видя понурый вид любимого и не понимая, что же его гложет. Леон рассказал ей забавную историю, произошедшую на этом самом озере несколько лет назад, когда они с Готфридом стали причиной поимки целой разбойничий шайки. Элисса пошутила, что тяга к подглядыванию за купающимися девушками проявила себя еще тогда. Между тем, девушка внезапно удивила Леона своим предложением:

— Помнишь, ты говорил, что хочешь послушать как я пою?

— Думаю, я не смог бы забыть это, даже если бы мою голову использовали вместо наковальни. Очень хочу!

— Мне кажется, я готова, ты ведь не против?

— Как можно быть против слышать твой чарующий голос?

Элисса улыбнулась, спустилась ближе к озеру, провела по водяной глади тонкими пальцами, глядя на то, как мальки кинулись кто куда, улыбнулась и запела. Кожа Леона ощетинилась мурашками, став гусиной, так завораживало его это чудесное, проникновенное пение. Слов было немного, все на альвийском языке, распеваемые протяжно. Красивая и одновременно с легким налетом грусти, песня. Леон перевел сколько смог, вспомнив остальное из прочитанного. Песня была посвящена событиям давнишних времен, когда еще существовала альвийская империя и между народом первой расы не было разлада. То был золотой век, век величия и великолепия альвов, достигших полной гармонии и согласия как с природой, так и между собой. Однако ничто не вечно под солнцем и звездами, все имеет свой срок жизни и доминирующей, ведущей во всех аспектах цивилизации пришел конец. Не снаружи, но изнутри. Слов было немного, в основном содержание передавалось посредством метафор и эпитетов. В ней пелось о низвержении Ашадель ее родителя-Богами и отречении от изгнанницы части альвов, ставшими впоследствии «светом» — сильвийцами. О альвах сохранивших верность своей создательнице и нареченных «тьмой» — цинийцы. О великом изгнании тех, кто хотел сохранить нейтралитет, но в итоге оказался не у дел посреди бескрайних песков Кахада, — харенамцах. О распрях, конфликтах, гражданских войнах, расколе фракций, недопонимании и гордости, — всему тому, что привело к краху империи и появлению Триады, о трех народах единой расы, что разбрелись по всей Линее, утратив прежнее единство. Леон сделал вид, что ему что-то попало в глаз, — так тронула его песнь девушки. Внезапно, Элисса замолкла и ее прекрасный лик исказила нездоровая маска ужаса и вызвана она была явно не переживанием того, о чем она пела. Покачнувшись, девушка начала падать. Леон сорвался с места как выпущенная стрела и подоспел как раз вовремя, чтобы поймать ее.

— Элисса! Что с тобой, любимая!? Элисса!

Девушка его не слышала — сознание покинуло ее, как хрупкая бабочка, вспорхнувшая с цветка. Цепи ледяного ужаса сковали все нутро юноши, перехватив дыхание. Ничего на свете не пугало его больше как то, что с Элиссой что-то может случиться. Взяв ее на руки, Леон вернулся в Линденбург и сразу же послал за лучшими знахарями. Больше всего он сейчас хотел услышать, что причиной недуга его любимой, стала сегодняшняя жара и припекающее солнце. Что это тепловой удар, чрезмерная усталость или обморок от волнения перед свадьбой. Однако созванные им знахари терялись в догадках, отчасти потому, что были мастерами по целению людей, но не альвов. Увы, единственный альвийский знахарь, что был среди приглашенных тоже разводил руками. Он не обнаружил следов яда, болезней, проклятий, воздействия магии. Альвийка просто спала и ее невозможно было разбудить. Съедаемый самыми мрачными мыслями, вплоть до того, что это кара Богов, за совершенное им вчера, Леон сидел подле кровати с Элиссой и с надеждой ждал, когда она откроет глаза. Бездействие убивало его, Леон так хотел сделать что-то, чтобы помочь любимой, но что? Куда нужно мчаться за лекарством, с кем сразиться, с кем поговорить, чем пожертвовать? Леон созвал всех Линденбургских знахарей. Да, он знал, что этого мало, но это был первый и самый доступный сейчас шаг. Он уже раздумывал над тем, чтобы взять Элиссу и привезти в Сильверию, королевство сильвийцев. Кто как не они, лучше всего знают недуги способные их поразить и способы их лечения? В далеко идущих планах Леон так и собирался поступить, если все доступные сейчас средства не помогут.

Под вечер из своих разъездов вернулся Готфрид и узнал о том несчастье, что постигло Леона. Элисса все это время лежала в постели, не приходя в себя. Голова Леона раскалывалась от тягостных дум и напряжения, он перебирал все варианты действий, пытаясь сориентироваться. Мысли путались и давались ему сейчас с трудом. Прежде всего, он решил, что нужно оповестить Элару, как бы неприятна сейчас она ему ни была — Элисса ее сестра. Далее, он не знал отзовется ли на просьбу о помощи заурядного рыцаря столь занятая и без сомнения, значимая фигура как Элориэль. В столице имелся только один альвийский знахарь, которому было сто-двадцать лет, — совсем юнец по меркам альвов, и он не знал в чем дело. Возможно Элориэль знает, в конце концов, он альвийский шаман, путешественник и явно знает побольше многих. Леон вновь обратился за помощью к лучшему другу. Он не хотел оставлять Элиссу одну и просил друга поутру отправиться в Белый Клык и рассказать о произошедшем. К удивлению Леона, Готфрид начал собираться немедля, несмотря на то, что только приехал и за окном уже была ночь.

— Вопрос жизни самый важный из возможных, я отправляюсь сейчас же!

— Спасибо, Готфрид, спасибо тебе друг мой!

— Ты сделал бы то же самое для меня.

— Не думая ни минуты.

— Вот и я решил, что думать тут не над чем, — надо действовать.

— Выдержит ли Гермес? Ты только приехал.

— Я возьму другого коня, у нас есть объезженные скакуны.

Леон неподвижно сидел у кровати Элиссы, подобно обратившейся в камень горгулье или же не оживленной магами, это как посмотреть. За полночь случилось чудо, — девушка пришла в себя, вдохнув жизнь в Леона, засиявшему подобно восходящему солнцу. Вид у девушки был изнуренный, как если бы она не проспала весь день и вечер, а работала не покладая рук.

— Я так устала… не понимаю от чего, не помню, чтобы, когда я последний раз пела меня так выматывало.

— Ты чудесно пела, Элисса, — грустно улыбнувшись, признался Леон, нежно убирая локон с щеки девушки и проводя по ней тыльной стороной ладони. — Что-нибудь чувствуешь помимо усталости, может болит где?

Альвийка отрешенным взглядом обвела комнату, погруженную во мрак. Лишь на комоде подле кровати одиноко горела одна единственная свеча.

— Чувствую только сильную слабость, мне тяжело даже просто оторвать руку от кровати, я хотела взъерошить тебе волосы, — Элисса тепло улыбнулась, вяло выговаривая слова, точно изнеможенная долгим отсутствием сна или усталостью.

Леон взял руку девушки и положил себе на голову, ощутив едва заметное движение пальцев любимой.

— Сон…

— Сон? — переспросил Леон и взял обе ее руки в свои, поцеловал и так и держал перед лицом.

Элисса закрыла глаза, слегка поморщилась, как если бы пыталась вспомнить или вспоминаемое было неприятным, а может и то и другое.

— Очень странный сон… мне снилось огромное, жуткое дерево. Оно желало мне смерти, хотело погубить меня. Знаешь, я чувствовала это так же отчетливо, как чувствую твою любовь ко мне. Леон… — альвийка проникновенно посмотрела в глаза рыцарю взглядом, от которого невозможно ничего утаить и прошептала. — Мне страшно, я не хочу возвращаться в этот сон.

— Вот именно, дорогая моя, это был просто дурной сон, а сейчас я здесь, с тобой! Твой рыцарь и если придется, я буду сражаться даже со снами, коли они вздумают обидеть тебя. Ты в безопасности, ты дома. — говоря это, Леон нежно гладил девушку по голове.

— Это не все… я о сне. То дерево… оно обвило меня своими корнями и пыталось притянуть к себе. Очень страшное дерево, Леон, ты, наверное, думаешь о том какая я у тебя трусишка. Но на него и правда очень страшно смотреть… — альвийка так и не договорила, то ли снова уснув, то ли потеряв сознание.

* * *

Серая, безжизненная, каменистая местность с хмурым, пасмурным небом, пробитым раскуроченной воронкой, сродни морскому водовороту. Тут ничего не растет, в этой серой почве нет ни грамма плодородия, лишь твердые камни и песок. В окружении камней и песка, точно экспонат какой-то жуткой выставки, раскинуло сухие ветви черное древо. Это был гигантский вяз, настолько гигантский, что даже самые огромные человеческие замки и соборы, были рядом с ним игрушками в детской комнате. Вяз-гигас, прямиком из лесов Линденбурга, но если деревья лесного княжества дышали жизнью, то это древо однозначно источало увядание и смерть. Вяз был черен как смоль, весь иссохший и скрюченный. Водоворот в небе мрачно зиял прямо над ним, вращаясь и как будто желая засосать в себя весь мир под собой. Словно пленник, вяз был скован сотнями цепей. Его мертвые ветви и корни распростерлись на десятки километров во все стороны. На его ветвях лежали тысячи альвийских трупов сильвийцев: обнаженные, безжизненные, с перекошенными от ужаса лицами, глазами на выкат и раскрытыми в застывшем крике ртами, провалившимися в горло языками. Каждый из них был прикован к древу цепями, как если бы кто-то (дерево?) хотел, чтобы они не сбежали от древа и после смерти. Иные из них были наколоты прямо на суки от сломленных ветвей, кто-то был наколот на ветви точно туша зверя на вертел. Другие повешены на ветвях, вот только вместо веревок были цепи, а кто-то просто лежал на них, прикованный цепями и свесив окоченевшие руки и ноги. Что и говорить — зрелище крайне жуткое. Тут не то, что Элисса, тут любой бы дал стрекача, даже рыцарь.

В паре километров от древа, на холодном, сером песке распростерлась Элисса, такая же нагая, как и тысячи альвов на дереве. Ее ноги по колени опутывали жесткие корни дерева. Элисса кричала и плакала, беззащитная и вся открытая. В этой унылой, безжизненной и серой пустыне не было никого, кто мог бы услышать ее крик кроме нее самой и вяза, усеянного мертвыми сородичами девушки. Всего какое-то мгновенье назад она была вместе с Леоном, рассказывала про этот страшный сон и вот, она снова тут. На фоне общей, всеобъемлющей в своей унылой серости пейзажа, Элисса была похожа на случайно занесенную ветром снежинку, сияя своей молочно-белой кожей. Попытки вырваться из корней привели лишь к тому, что волосы Элиссы испачкались в песке и посерели, а нежная кожа оцарапалась о грубый песок. Девушка не сдавалась: она извиваясь скребла пальцами песок как беспомощное животное, пыталась вырваться из корней, даже приподнималась и пыталась расцарапать корни ногтями, но лишь ободрала их. Однако стоило ей попробовать так сделать раз, как ее овладела чудовищная слабость, точно корни были ядовиты. Элисса ощутила нестерпимое одиночество и холод, — в этом месте периодически задувал такой ледяной ветер, что кожа тут же немела. Элисса была жутко напугана своей беспомощностью и беззащитностью. Ей сейчас так сильно не хватало Леона, который бы мог ее спасти. Леона, который утешал ее, обещая сражаться даже со снами, если потребуется. Ах, как же она сейчас хотела, чтобы это стало возможным!

— Что тебе от меня нужно!? — прокричала девушка сквозь слезы и ураганный ветер, сквозь пелену кружащегося в вихре песка и пыли.

Вяз был далеко от нее и крик захлебнулся в порывистом ветре, но ей было все равно, Элисса о таких вещах сейчас не думала, эмоции взяли верх и диктовали свои условия. Тем не менее, девушка получила свой ответ, и он ее ужаснул:

— …Твоя жизнь… — произнес приглушенный, искаженный шепот ужасного древа прямо в ее голове.

* * *

Леон так и уснул рядом с кроватью Элиссы и был разбужен лишь рано утром матерью.

— Не мучай себя, сынок, ты не целитель. Только что вернулся Готфрид, уверена скоро прибудет и Элориэль. Они вылечат нашу девочку, у вас все будет хорошо. — успокаивала его мать.

Готфрид заглянул проведать Элиссу, сам он выглядел не лучше нее — сказывалось отсутствие сна и долгое время в седле.

— Как она?

— Приходила в себя ночью, рассказала что-то о кошмаре и снова уснула.

— Жива, — облегченно вздохнул Готфрид и Беатриче открыла глаза, которые при входе в комнату закрыла, очевидно ожидая худшего. — Прости, лев, я приехал один. Элориэля в Клыке не оказалось, он отъезде, вернется только через три дня. Я оставил ему послание, хотя думаю лучше через три дня заехать за ним лично. Сейчас я иду спать, покуда не свалился рядом с Элиссой. Если будут новости — буди.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил Леон друга и тот побрел в свою спальню.

Нож боли вспорол счастье, пустившее в душе Леона крепкие корни. Вскрытый им кокон счастья и любви к Элиссе, теперь стал пристанищем для острой, душевной боли и та лишь набирала силу, обратившись изуверски мучительной. Сначала инцидент с Эларой, а прямо на следующий же день — недуг Элиссы.

«Да что с этим миром нет так? Почему двое влюбленных просто не могут быть счастливы вместе? Почему все это происходит?», — вопрошал Леон вселенную, но вселенная молчала.

Лишь одни «почему», а ответа нет, кроме одного единственного, гласящего, что «такова жизнь» и он Леона не устраивал. Как бы Леону не хотелось, но ему пришлось оставить Элиссу, вверив присмотр за ней матери. Рыцарь отправился за Эларой. Она должна знать о том, что произошло с ее сестрой, помимо этого, она может что-то знать о том состоянии, в котором оказалась ее сестра. Леон вошел на конюшню, где для Альбы было выделено отдельное место, вдали от всех лошадей, нервничающих в присутствии единорога. Альба с едва скрываемым раздражением выносила такое обращение, не желая стоять в конюшне, очевидно считая это выше своего достоинства. Единорог постоянно издавал жуткие звуки, топтался и мотал головой, обнажая крупные зубы. Леону пришлось упрашивать Альбу самым натуральным образом, пока та не снизошла до серебряного всадника, согласием.

— Прости, девочка, сегодня я помчусь как ветер, не хочу тебя так истязать, — извинился Леон перед Грозой, погладив свою кобылу по голове.

Когда Леон вернулся к Альбе, та склонила к нему голову, издала скулящий, утробный звук. Рыцарь готов был поклясться, что видел, как слезятся ее глаза. Она знала, что с ее хозяйкой что-то не так и показала это только своему наезднику.

— Я клянусь тебе своей жизнью, Альба, что сделаю все возможное и невозможное тоже, чтобы спасти Элиссу, какой бы недуг ее не коснулся, — признался Леон единорогу и тот ткнулся в него носом, понимая, что это правда.

У конюха, ставшего свидетелем сего акта, сердце в пятки ушло. Уж он на своем веку повидал как свирепо единороги терзали рогом не альвов, смевших подойти к ним. Несмотря на то, что в общем-то никакого особо труда наездники, ставшие «серебряными всадниками» для этого не прилагали, конюх все равно испытал благоговейный трепет уважения к Леону, отсалютовавшему при выезде. Рыцарь в бело-синем пончо, верхом на единороге покинул столицу лесного княжества. Леон не шутил, когда говорил о том, что будет лететь как ветер. Единороги обладали феноменальной выносливость и скоростью. Эти прекрасные и одновременно свирепые животные были способны скакать со скоростью сопоставимой с верховыми породами лошадей, выводимыми для скачек. Хороший скакун, выведенный специально для скачек способен преодолевать семнадцать метров за секунду, однако держит он такой темп не более двух-трех километров. Единорог мог поддерживать такой темп до тридцати километров и лишь затем сбавлять скорость, впоследствии требуя отдыха. Как будто отыгрываясь за пару дней простоя в конюшне, без права на свободу, Альба летела вперед как птица. Ветер гудел в ушах, а пончо и волосы рыцаря трепыхались так, как если бы он стоял на палубе корабля во время шторма.

Когда Леон примчался к розовому дереву посреди зеленой лесной чащи, веревочная лестница, ведущая в дом на дереве, была наверху. Леон знал, что это не обязательно означает то, что Элара еще не спускалась. Покидая дом, сестры чередовались, чтобы каждый раз кто-то из них там оставался, однако это правило не всегда получалось блюсти. Иногда им обеим приходилось уйти и тогда альвийки спускались из дома не столь изящным способом, то есть просто по дереву, оставляя лестницу наверху. С щемящей болью в сердце Леон посмотрел на флоксы Элиссы, рассаженные вокруг — ее любимые цветы. Леон спешился и окликнул Элару. Луны, ее единорога нигде не было видно, а из дома на окрик никто не выходил. Мотаться туда-обратно было неразумно, путь до Линденбурга был не близкий. Выбора не было, оставалось ждать. Альба отправилась прогуливаться по знакомым ей окрестностям, наслаждаясь свободой, а Леон последовал ее примеру и вышел из леса в сторону моря. Пальцы ветра тут же взялись перебирать его волосы. День выдался пасмурный, соответствуя внутреннему состоянию рыцаря. Огромный луг синих колокольчиков, отделял пляж от деревьев на окраине леса, где и располагался дом сестер. Синее море цветов колыхал порывистый ветер и их движение было сродни движению морских волн.

«Опять что ли гроза будет?» — подумалось Леону, хотя сейчас это его и не волновало толком.

Тут рыцарь прищурился и заметил фигуру на берегу. Чью, отсюда было не разобрать и Леон решил отправиться к пляжу. В воздухе на потоках ветра зависали чайки: пытаясь лететь против сильного ветра они замирали на одном месте, точно застывшие во времени. Не зная особой тропы, Леону пришлось идти прямо сквозь океан цветов. Высокие заросли колокольчиков доходили ему по пояс, рыцарь шел в этой синеве как в воде. Вскоре он сумел различить очертания силуэта на берегу: длинноволосая девушка, блондинка.

«Точно Элара» — решил Леон и уверенней отправился к пляжу.

Преодолев цветочное поле, Леон выбрался на пляж. Его затрясло от волнения, ведь впереди, в каких-то двадцати метрах от него стояла девушка точь-в-точь похожая на Элиссу. Элара забралась на один из крупных камней, в пяти метрах от берега и неподвижно стояла, держа в руках удочку. Серые леггины были закатаны до колен, и девушка стояла на камне босиком, одетая в куртку из сыромятной кожи, выкрашенной в зеленый. Лишь ее коса прыгала и извивалась на ветру, явно не находя ничего интересного в том времяпровождении, что выбрала для себя ее хозяйка. В деревянном ведре позади девушки вздрагивал ее улов. Леон остановился прямо перед тем местом, куда доставал край волн, прежде чем вернуться обратно, в океан. Вода едва касалась его носков.

— Элара!

Девушка заметно вздрогнула и слегка обернулась.

— Приветствую. Не вижу удочки, ты купаться пришел?

— Я принес дурные вести.

Альвийка повернулась и враз стала хмурой.

— Ты рассказал…

— Лучше бы я рассказал и сейчас принес эти вести, чем те, что скажу. Вчера утром, во время прогулки, Элисса потеряла сознание и с тех пор приходила в себя лишь раз, ненадолго.

— Что!?

Альвийка бросила удочку на камень и рванула к берегу, задев ведро с уловом. То опрокинулось в воду, и вся рыба оказалась на воле, однако Элара даже не обернулась.

— Что ты сделал с моей сестрой?! Что с ней? — вспылила девушка, крича на него.

— Я люблю ее больше жизни, что я с ней по-твоему мог сделать?

Элара мгновенно остыла и опустила взгляд, о чем-то думая, явно сожалея о своей горячности. Леон с трудом смотрел ей в лицо, лицо Элиссы.

— Мы гуляли у озера, Элара пела и… — изнуренный горем, Леон плюхнулся прямо на неприветливые камни, из которых собственно и состоял весь пляж.

— Ты как, что с тобой? — забеспокоилась Элара и присела к рыцарю.

— Я так боюсь ее потерять, Элара, мне страшно. Что с ней? С ней бывало такое когда-нибудь?

— Никогда.

— И ты не знаешь в чем может быть дело?

— Прости, но нет. Слушай, я люблю Элиссу не меньше чем ты. Мы со всем разберемся, я уже потеряла мать, отца, отчима, — сестра все, что у меня есть.

— Я так надеялся, что хоть ты что-то знаешь.

— Что говорят знахари? Сильвийские знахари сейчас в столице есть?

— Есть, один. Разводит руками, у Элиссы нет никаких признаков известных ему хворей.

— Значит он дурак. Недуга без причины не бывает, это ясно и мне, а уж я не знахарь. Сколько лет этому сильвийцу?

— Не меньше сотни.

— И не знает?

— Нет. Через два-три дня к нам должен прибыть Элориэль, ему не менее двухсот, он шаман и путешественник, вся надежда только на него. Если и у него ничего не выйдет, нужно везти Элиссу в Сильверию.

— Согласна. Давай не унывай, а то, когда Элисса оправится, я расскажу ей как ты раскис.

Внутри Элары как будто исчезли все чувства, а образовавшаяся пустота заполнилась глухим страхом и ужасом мыслей о том, что она может потерять сестру. Ужас чересчур глубокий, чтобы заставить плакать. Глядя на то, как жизнерадостный, приветливый и щедрый на улыбку Леон был раздавлен горем, Элара как никогда ощутила в себе острую потребность быть сильной и стать для него опорой и поддержкой. По крайней, пока он не придет в себя, вот тогда можно позволить себе те слезы, которые она задолжала себе, боясь за сестру. Как-никак, а они близкие люди, в конце концов Леон жених ее сестры и… их знакомство коснулось весьма интимных моментов, а нельзя не признать, что это сближает. Элара воспринимала себя и Леона как команду, а в команде хотя бы один должен оставаться сильным, чтобы тащить второго на себе в случае его серьезного ранения. Элара сама не знала отчего так разыгралось ее воображение, оперируя подобными метафорами, очевидно сказывалось частое общество Леона. Девушка ощутила острую тоску по сестре.

— Не попробовать тебе сегодня моей ухи, Леон. Идем скорее домой, я найду Луну и отправимся в эту вашу каменную цивилизацию шума и разврата.

Элара зашла в море по колено и выловила пустое ведро, затем прихватила удочку и вместе с Леоном, отправилась домой. Через полчаса, маленькие жучки, копошащиеся в земле, почувствовали приближение Богов. Их шествию всегда предшествовала вибрация земли, переходящая в землетрясение, а затем и вовсе в песчаную бурю. Когда Боги проносились по земле, все те, кто дерзнул оказаться рядом, рисковали быть раздавленными столь могущественными существами. Разумная плата, за право взглянуть на исполинских повелителей мира. Каждый раз, проносясь мимо, Боги оставляли за собой песчаную бурю. Вот и сейчас, жуки начали разбегаться кто куда, прячась в щели и под камни, чувствуя первый знак — вибрацию. По тракту пронеслись два единорога, — белоснежная Альба и темно-серая Луна, оставив за собой облака пыли. Жучки выползли из своих убежищ, посмотреть, кто же из них решил заплатить жизнью за то, чтобы увидеть Богов.

* * *

Несмотря на свое скептическое и недружелюбное отношение к столице, в частности вызванное разбитым сердцем, Элара с восхищением взглянула на массивные каменные стены, увеличивающие и без того не малую высоту холма, на котором рос сикомор-гигас. В глубине души она соскучилась по этому месту, хотя и пыталась отрицать это, а может просто сработала магия смены обстановки. Элара сама не знала, да и важно ли это было? Вновь оказавшись на улицах города, девушка испытала дискомфорт, — ей казалось, что все на нее смотрят и ей негде спрятаться, кругом дома, но все чужие. Даже в переулках и то сновали люди, либо там стоял такой запах, что никакого желания скрыться там от множества взглядов, не возникало. Элара поразилась тому, что многие люди одеты неказисто и невзрачно. Девушка привыкла к красивым платьям и сарафанам, которые шила сестра. Даже ее крепкая охотничья куртка и леггины имели на себе атрибутику ее народа и хотя бы минимальные украшения. Тут то она поняла, что у этих бедолаг, одетых едва ли не в холщовые мешки с прорезью для рук и ног, никогда в жизни не хватило бы денег на одежду сродни той, что шила Элара. Другое дело альвы, даже бедняки выглядели достойно и ходили с такой миной, точно были ближайшими помощниками короля Ламберта. Чистоплотные и аккуратные по самой своей сути, альвы, не позволяли себе неряшливости. Любой альв лучше обреет на лысо голову, чем позволит себе разгуливать с немытыми волосами. Среди мортов же сальные, спутанные волосы были скорее нормой, нежели исключением. Справедливости ради, стоит отметить, что такими же грязными на взгляд альвов являлись вообще все расы, кроме, пожалуй, широи.

Возвращение в цивилизованный мир вернуло Эларе воспоминания и о том, что у мортов совершенно нет вкуса и одеваться красиво они могут лишь с чужой помощью. Все эти мысли промелькнули в ее голове за секунды, сами собой, Элара даже не обратила на них внимания, думая прежде всего о сестре. Внезапно, Леону пришлось остановить единорога, — улица впереди была перекрыта черными рыцарями. Эти красные нашивки на черных плащах невозможно забыть: стальная перчатка, сжимающая пальцами цепь в месте пересечения линий, цепь образовывала восьмерку, лежащую на боку. Там, где цепь сжимала железная перчатка, звенья рвались, символизирую разрушение символа бесконечности. При одном лишь взгляде на этот знак, Элара испытала первобытный страх, какой испытывает человек с больным зубом, когда его ведут к цирюльнику, кокетливо щелкающим мощными щипцами-пеликанами перед лицом. Вот только эти «цирюльники» в черном выдирали не зубы, а саму жизнь, жизнь из альвов. Ассоциация с цирюльником Эларе пришла из-за вывески на доме, что стоял на улице прямо за спинами черных рыцарей.

— Инквизиция… — безотчетно произнесла Элара, желая развернуть Луну и умчаться прочь, как можно дальше, обратно в лес, а может в другую страну или сразу к звездам, где никого нет и главное, нет этих черно-красных плащей.

Леон обернулся к Эларе, но та никак не продолжила свою речь. Судя по выражению лица Леона, он явно не питал к Инквизиции симпатии и немудрено, когда твоя невеста альвийка. Впрочем, для альвов не подобравшимся к своему миллениуму, Инквизиция угрозы не представляла, но неприязнь к тем, кто в итоге станет твоим палачом, никуда само собой не исчезала. Внушаемый страх, был спутником Инквизиции, как если бы шел в их рядах и распространялся не только на альвов, но и всех окружающих. Не последнее дело в этом играли доспехи солдат Инквизиции: всегда выкрашенная в матово-черный цвет кожа или латные панцири имитирующие грудную клетку, черепа-шлемы. Другие элементы брони или одежды были так же стилизованы под весьма распространенное среди людей представление облика смерти. Этим самым Инквизиция давала понять, что они суть наместник смерти в Линее. Даже лезвия мечей и те были выкрашены в черное. Один лишь вид рыцаря Инквизиции внушал беспощадную неприязнь и боязливость, что уж говорить об абсолютных правах данного ордена. Ни князь, ни король не мог им указывать или же остановить их, впрочем, Инквизиция и не лезла в их дела, если только эти дела не были связаны с миллениумом альвов. Толпа зевак не давала проехать вперед, а будучи верхом, Леон и Элара прекрасно видели происходящее за черным кордоном «рыцарей-скелетов».

«Неужели Нексус! Здесь, в Линденбурге?!» — первое, о чем подумал Леон, но тут же понял, что не обязательно он. Тут могли быть замешаны и Адверсы или их сторонники.

— Разойдитесь! Ради вашего же блага! — кричал толпе один из черных рыцарей.

— Мы хотим видеть, что вы делаете, это наш город, мы имеем право знать! — кричал кто-то из толпы и возгласы единых с ним в этом мнении одобрительно поддерживали его.

— У меня дома остался сын! Пустите меня, у меня там сын! — кричала некая женщина, порываясь пробить через кордон.

Инквизиция оцепила улицу и разогнала с нее всех, но в дома естественно никто не вламывался. Рыцари расчищали себе поле для работы, дабы никто не мешался под ногами и не пострадал в процессе. Всех находящихся в домах, Инквизиция призывала там и остаться, в противном случае их просто выводили за пределы оцепленного района.

— Уйдем отсюда. Незачем на все это смотреть. — произнес Леон, повернувшись к девушке.

— Постой… я хочу посмотреть, что же произойдет, — ответила Элара, любопытство которой практически граничило со страхом, но все же немного перевешивало чашу весов в свою сторону.

Взгляд на Инквизицию, их действия, Элара воспринимала как взгляд своему страху в лицо. Такие поступки впоследствии притупляют страх, делая его менее пугающим. Чем больше Элара узнает, тем лучше будет понимать, чего ждать от своего страха. За кордоном, перекрывшим улицу стоял отряд из десяти черных рыцарей. Среди них проглядывалась тонкая фигура в черном плаще с капюшоном, явно без доспехов и оружия. Леон гадал над тем, кто же это? На другом конце улицы стоял такой же кордон рыцарей-скелетов. Все желающие могли обойти эту улицу, но никто не уходил, зеваки стояли тут исключительно из интереса. В доме с вывеской цирюльника раздались крики, ругательства и судя по всему звуки потасовки — не иначе только что опрокинули накрытый стол, а затем врезали чем-то увесистым по щиту.

— Да мне насрать, кто вы! Хоть Инквизиция, хоть королевские канцлеры — это МОЙ дом и я не дам вам тут рыться! Ну, кто в морду просит, подходи давай! Ты?! Ты хочешь носом землю пропахать, ну подходи овца чернопузая!

Снова шум драки, опрокинутой мебели, топот сапог, звон мечей и крик боли. Крик, принадлежащий тому, кто ругался до этого. Затем все стихло.

«Убили…» — подумал Леон, гадая кто же жертва.

Насколько Леон знал, дом, где происходили события являлся цехом цирюльника. Владельцем был здоровенный такой мужик, по меркам шэбов конечно. Лихо управляется с бритвами и щипцами. Зубы дергал на раз, быстрее чем клиент успевал выкрикнуть: «Мама!». Помнится, к нему даже Готфрид ходил сбривать свою бороду, когда растительность на его лице начинала выходить за все разумные пределы. Послышались шаги, дверь распахнулась и на улицу, очевидно вытолкнули низкорослого, коренастого мужчину. Маленький дуб — такую ассоциацию вызывал цирюльник у Элары, сердце которой сжалось из сочувствия к этому шэбу. Мужчина баюкал кровоточащую культю, очевидно минуту назад у него еще была рука и она держала оружие. Догадка Элары подтвердилась, когда следом, из дома вышел черный рыцарь-скелет. Его черный клинок был смазан росчерком синей крови.

— Соседи мои! Горожане дорогие! Помогите же мне! Посмотрите, что творится на ваших глазах! — закричал шэб зычным голосом, вложив в него всю силу боли от потерянной руки.

— Не нужно ломать комедию, альтран.

— Какой я тебе альтран, баран! Ты на меня поклеп заводишь, приблуда! Руки лишил сука, по ложной наводке! Как же я теперь работать буду! Меня ж тут каждый знает!

— Ты за дураков нас держишь? — равнодушно поинтересовался скелет, лишивший шэба руки.

— Я за вас на держусь, — огрызнулся шэб, не утративший в своем наисквернейшем положении ни своеобразного достоинства, ни юмора, уже слегка пошатываясь от кровопотери.

— Узнаешь меня? — произнес женский голос, и тонкая фигура в черном плаще откинула капюшон, явив толпе лик молодой, красивой девушки.

Из конвоя черных рыцарей вышла рыжая девушка, человек, судя по ушам. Однако Леон уже все понял, когда услышал слово «альтран». Так называли мастеров столь умелых, что могли хирургическим путем обрезать альвийские уши, приводя их к человеческой форме. Альтраны само собой были Адверсами и помогали альвам менять облик, дабы те могли скрыть свою натуру. Мастерство альтранов заключалось в том, что они обрабатывали раны таким образом, что присущее всем альвам восстановление тканей (речь о том, что у альвов не оставалось шрамов) в обработанных ими местах — отсутствовало, что и позволяло менять форму ушей. С сильвийцами было просто, чик-чик ушки и готово. Другое дело цинийцы, поменять цвет кожи куда более сложный и долгий процесс. Леон с недоумением смотрел то на цирюльника, пораженный тем, что он оказался альтраном, то на результат его работы — рыжую девушку. Черт с ними волосами, покрасить в рыжий, тем более блондинку, дело пустяковое, но ее уши — они и правда были самой заурядной, присущей людям, формы. Превосходная работа. Признание девушки лишь доказало догадку Леона:

— Я волонтер Инквизиции и ты провел на мне операцию, — я сильвийка! — выкрикнула под конец девушка, обернувшись к толпе и та взорвалась галдежом.

Шэб рванул прямо к ней, в его рыбьих глазах читалась ярость. Без оружия, с одной здоровой рукой. Выражение лица и язык его мощного тела буквально кричали о том, что ему хватит одной оставшейся руки, чтобы свернуть лебединую шейку этой девчонки, вот только бы еще дотянуться! Надо отдать должное, сколь резким и проворным ни был рывок шэба, черные рыцари оказались ловчее и заслонили девушку железной стеной щитов. Надежды отомстить разбились о щиты вместе с лицом цирюльника, когда он упал на булыжную мостовую. Сил подняться у него уже не было — кровотечение сделало свое дело. Рыцарь, что вел сражение в доме цирюльника, подошел к шэбу и добил его точным ударом меча. Элара закрыла глаза, желая, чтобы эта картина исчезла если и не из памяти, то хотя бы с глаз долой. Никому ничего не говоря, черные рыцари начали расходиться. Несколько из них вошли в дом цирюльника, очевидно для обыска. Остальные же уходили, а кордон был снят. Рыцари Инквизиции не отчитывались ни перед кем, кроме совета своего ордена. Тело они не тронули, оставив эти нелицеприятные хлопоты городской страже.

— Объедем, — предложил Леон, сворачивая на другую улицу.

Элара молча последовала за ним, обернувшись напоследок и увидев, что пара участливых зевак уже заботливо проверяет карманы тэрранца. Ведь всякому мародеру известно: груз в виде ценных вещей, лишь отягчает ношу, а уж если тащить тело, то налегке. Ну как тут не помочь родной страже и не облегчить им работу, а то еще надорвутся бедолаги! Тут же в дело включилась городская стража, а мародеры ринулись в хлынувшую на открытую улицу толпу, желая затеряться там. Мимолетное чувство ностальгии по городу как рукой сняло. Больше всего на свете Элара сейчас захотела оказаться в их с сестрой уютном домике. Лечь в гамаке закинув руки за голову и смотреть на море.

* * *

Слухи о недуге Элиссы уже разлетелись среди всех слуг, от того они и пришли в крайнее удивление, когда в поместье Бьюмонтов вошел Леон, а следом за ним — «Элисса». Оба новоприбывших поспешили к настоящей Элиссе. Мать Леона сидела подле кровати, занятая шитьем. Грудь спящей девушки мерно поднималась и опускалась и Леон поблагодарил за это Богов, — всех разом, хотя никогда ранее к ним не обращался.

— Как она? — сходу спросил Леон.

— Без изменений.

— Не приходила в себя? Может говорила во сне, хотя бы шептала что-нибудь? — с надеждой спросил Леон, однако мать покачала головой, а затем взглянула на Элиссу и ахнула.

— О Боги! Девочки мои, вы как две капли воды, похожи. Как же вас матушка различала? Хотя, что я говорю, неужели родная мать не отличит своих детей.

Элара растерялась, не зная, что нужно отвечать на такое, но нашлась, вспомнив об элементарной вежливости.

— Рада знакомству, с вами, леди Бертрам, мое имя Элара из клана Глицинии, — к удивлению Леона, Элара сделала открытый жест, он его заслужил едва ли не месяц спустя после знакомства с Эларой. — На самом деле, наша мать, чтобы различать нас, одевала меня в зеленое, а Элиссу в синее. Может потому мне и полюбился этот цвет.

— Зовите меня Элеанор. Мне очень жаль, что подобное горе коснулось вашей сестры и моего сына.

— Благодарю вас, лир, мне тоже.

Элара хотела под землю провалиться, лишь бы не смотреть ни на мать Леона, ни на сестру. Сейчас, когда они обе были рядом, в одной комнате с ней и Леоном, девушка испытывала крайнюю степень стыда и неловкости. Хотя бы из-за произошедшего между ней и Леоном. Элара присела на кровать и наклонилась к сестре, прислушиваясь, точно желая убедиться, что та дышит.

— Элисса? — мягко позвала девушку Элара. — Сестричка, ты меня слышишь? Проснись, ты нужна нам. Тебя ждет свадьба, смотри не проспи ее, сонька ты моя. Элисса… — девушка взяла ее руки в свои и на нее стало больно смотреть. — Ты же не оставишь меня, сестричка? Леон ждет тебя, я жду тебя, столько детей ждет твоих игрушек, просыпайся пожалуйста. Я так скучаю по тебе.

Леон решил подойти и что-то сказать, но мать остановила его и жестом предложила им обоим выйти, оставив сестер.

— Пусть побудут наедине, — уже за пределами комнаты, добавила она.

Леон терзался каждую минуту, снедаемый мыслями о том, что сталось с его любимой и как помочь ей. Отправиться за помощью в Сильверию? К тому моменту как он до нее доберется, прибудет Элориэль и как знать, вдруг поможет? Леон должен быть рядом с Элиссой, но какой толк от его бездействия? Рыцарь метался, не зная куда направить бушующую в нем энергию. Ему хотелось прямо сейчас вскочить на Альбу и мчался в Сильверию, а затем вернуться оттуда уже с альвийскими знахарями. Леон отказывался верить в то, что сыскался недуг, который не раскроют несколько опытных целителей и мудрецов, объединив свои силы. Вскоре из комнаты Элиссы вышла Элара, судя по раскрасневшимся глазам, изрядно выплакавшая. Посовещавшись с Леоном, они решили ждать Элориэля и если его приезд ничего не решит, везти Элиссу в королевство сильвийцев. Там без труда можно было найти альвов, в том числе и знахарей, разменявший пятый, а то и шестой эон. Если и они не поймут, что с Элиссой — то обращаться за ответами остается только разве что к Богам, что уже выходило в разряд охоты за мифами и легендами. Следующим днем, ближе к вечеру Леона навестила необычная гостья — Семилия Эклер. Рыжие волосы девушки были заплетены в сложную косу, одну из тех, что умела заплетать Элисса.

— Здравствуй, Семилия. Прости, что не навестил тебя и не сообщил об отказе лично, у меня случилось горе и было совсем не до этого. Прими мои извинения за отказ, надеюсь на твое здравомыслие, хотя и не надеюсь на то, что ты простишь меня.

Зная характер Семилии, Леон был готов к тому, что сейчас начнется истерика и упреки и он даже почувствовал внутри себя растущее раздражение, тем не менее, скрытое за фасадом галантности. Вопреки его ожиданиям, Семилия повела себя иначе — девушка кинулась его обнимать, по-дружески, как сестра обнимает брата.

— Не думай об этом! Это сейчас не имеет значения! Я потрясена тем, что мне рассказал отец, вчера он встречался с Гидеоном и я узнала все новости, про твой отказ и про Элиссу. Не скрою, мне больно, но я дорожу даже дружбой с тобой. Подумать страшно, какое горе тебя постигло, Леон! Скажи, я могу чем-нибудь помочь? Когда Семилия подняла глаза и встретилась взглядом с юношей, тот увидел, что девушка в слезах.

— Честно говоря, я не знаю, кто сейчас мне может помочь. Наверное, тот, кто скажет, как поднять любимую на ноги.

— Я так надеялась, что мы с Элиссой станем хорошими подругами. Она была у меня два дня назад, заплетала косу, мы разговорились с ней о тебе. Знаешь, я надавлю на отца, и он пошлет за лучшими Астэрскими знахарями. У моей семьи много хороших знакомых в столице.

— Так вы с Элиссой знакомы?

— Да, мы познакомились два дня назад. Лир Гретхен Эрвье, моя давнишняя подруга порекомендовала твою невесту как знатока альвийских кос, и я пригласила Элиссу к себе, плод ее труда ты можешь видеть на моей голове.

— Ясно, — рассеяно ответил Леон.

— Поверь, как бы больно мне ни было, все же я спокойна, что именно этой девушке уготована роль стать твоей невестой. Нужно уметь проигрывать с достоинством и я признаю свое поражение.

— Спасибо тебе за добрые слова и поддержку, Семилия.

— Как Элисса?

— Все время спит и не приходит в себя.

— Все будет хорошо, Леон. Ни одна девушка не будет в опасности находясь под твоей опекой. Помни, мы друзья и ты всегда можешь на меня рассчитывать, — я помогу всем, чем смогу. Ты неважно выглядишь, когда последний раз ты спал? У тебя совершенно замученный и усталый вид, впрочем, что-то я несу глупости, в каком виде еще может быть человек, переживающий такое горе. Негоже будет проснуться Элиссе и увидеть своего любимого в таком потрепанном виде. — с материнской заботой и любовью в голосе произнесла Семилия.

— Не беспокойся, мне удается спать урывками. Я все бегаю к Элиссе, в надежде на то, что она открыла глаза.

— Ты хоть ел сегодня что-нибудь?

Леон отрицательно покачал головой.

— Хорошо, если не хочешь передохнуть, то хоть позволь мне приготовить тебе что-нибудь. Я так редко позволяю себе эту роскошь, — все слуги да слуги. — этими словами Семилия дала понять, что приветствием на пороге дело не ограничиться. Тем временем Готфрид сидел в гостиной, опустив локти на колени и обхватив голову. Глубоко задумавшись и смотря в пол, он повторял одно и то же, снова и снова, словно это должно было решить головоломку:

— Не магия-не оружие-не яд, не магия-не оружие-не яд, не магия-не оружие-не яд. Что же тогда? Что?

Готфрид хотел внести свою лепту и помочь другу. В знахарстве он смыслил не больше любого другого рыцаря, однако в сложившейся ситуации дело было неясным. Он не исключал, что знахарские знания тут могут быть и вовсе без надобности. Черный рыцарь считал, что ответ может быть сокрыт в событиях, предшествующих трагедии. Леон был вне себя от горя и не мог трезво мыслить. Пришло время Готфриду взять на себя роль мыслителя и ему это ох как пришлось не по нраву. Думать ему не нравилось, когда ему приходилось это делать, мир вокруг и вообще все, казалось настолько прогнившим и мерзким, что в юноше возникало острое желание напиться. Элара тоже была в гостиной и стоя к нему спиной, смотрела в окно на улицы города.

— А она что тут забыла? — почти шепотом поинтересовался Готфрид у Леона, кивнув головой в след Семилии.

— Приняла мой отказ и смирилась. Хочет сохранить дружбу и в знак сего, решила быть со мной в этот трудный час.

Не будь в Готфриде циничной нотки, опыта жизни на улицах и вообще опыта общения с самыми разными людьми и женщинами в частности, он бы, наверное, восхитился добротой Семилии. Вместо этого, совершенно внезапно что-то пришло ему на ум. Ни с того ни с сего, Готфрид встал и начал собираться.

— Пройдусь, подышу свежим воздухом, может чего и придумаю, — ответил он Леону и покинул поместье своего отца.

Черный рыцарь отправился в так называемый квартал нищих, который все приличные люди обходили стороной, если не из-за опаски за свою жизнь и кошелек, то хотя бы из-за запаха. Готфрид же вдохнул этот знакомый, родной запах ностальгии полной грудью. Он его не отторгал, это был запах его детства. Череда трагических событий в прошлом, привела к тому, что он вынужден был скитаться на улицах и побираться, а объедки стали самым желанным лакомством, он дрался за них с собаками и другими нищенками. Два года он прожил тут, в этом неблагополучном участке города и воспринимал его как свой дом. С тех времен у него осталось немало связей, большая часть которых не могла похвастаться родовитой династией или же высокими манерами. Отчасти хотя бы от того, что с детства Готфриду было веселее и естественнее гонять кур вместе с детьми ремесленников, нежели среди таких же как он, детей знатных домов. Ко всему прочему, Готфрид с юных лет смекнул, какую пользу можно извлечь из низов общества, где звон монет, сродни голосу мифических сирен, способен подчинять себе чужую волю и вынуждать выдать любые секреты и преступников, будь выдаваемые даже родней. Сейчас Готфрид пришел в литейный квартал и начал прогуливаться вокруг, словно кого-то ожидая. Спустя полчаса, к нему подошел грязный мальчишка, один из городских сорванцов, которые с легкостью помогут вам не надорваться тяжестью собственного кошелька.

— Давненько ты сюда не заходил, Ворон, от мамзельки какой скрываешься? Гы-гы!

— Гыгыкальник закрой и слушай внимательно, Оливер. Сегодня я не в настроении хохмить. Твоя ребятня настоящие глаза и уши этого города. Я хочу знать, что два дня назад делала сильвийка Элисса — куда ходила, с кем говорила, в общем все.

— А то я знаю, чо за Элисса такая! Она точно сильвийка? Имя какое-то не ушастое. Да и вообще, тут сильвиек в городе не счесть.

— Через пол часа приводи своих зыркачей к моему дому, я выйду с девушкой, Элисса ее сестра-близнец. Пусть парни посмотрят, должны узнать ее, Элисса часто бывала в Линденбурге по финансовым делам, а такие дела вы из виду не упускаете.

— На девок позырить эт мы всегда готовы, Ворон — заметано!

Если бы только Готфрид знал, что Семилия рассказала Леону, он бы сэкономил не мало времени и денег тоже, чтобы не выяснять зазря то, что он поручил Оливеру. Однако, даже если бы он это и знал, то все равно решил проверить. Элара хоть и удивилась странному предложению Готфрида, выйти вместе на улицу, конечно же согласилась, как только услышала, что все это ради ее сестры. К тому же, Готфрид был лучшим другом Леона, настолько, что тот мог вверить в его руки свою жизнь, а это чего-то, да и стоило.

— Может скажешь уже, что происходит? — поинтересовалась Элара.

— Скажу, видишь вон тех сорванцов? — Готфрид указал на мальчишек, часть из них была на другом конце улицы, пара прогуливалась неподалеку, еще двое сидели с протянутой рукой у дороги.

— Если их отмыть и одеть подобающим образом, выйдут вполне очаровательные дети.

— Это попрошайки и воришки.

— Хорошо, что у меня нет денег, ишь как уставились.

— Если они видели твою сестру два дня назад, я узнаю где она была и что делала.

— Обычно мужчины прямолинейны, но вижу, что ты не такой, идешь окольными путями. Мог бы у меня спросить.

— Ты знаешь? — Готфрид почувствовал себя круглым дураком, пропустившим очевидное.

— А ты как думал? Элисса моя сестра, в конце концов.

Элара поведала Готфриду о портном Архиппе, с которым Элисса сотрудничала уже несколько лет. Элара знала, что два дня назад ее сестра собиралась доставить заказы ему и возможно, посетить некую Гретхен. Фамилию Элара не запомнила. Поблагодарив девушку, Готфрид решил продолжить расследование, которое как показала практика, пока и яйца выеденного не стоило. Завидев приближение Готфрида, Оливер присвистнул и собрал зыркачкей вместе в одном из ближайших переулков.

— Видели девушку с точно такой же внешностью два дня назад? Элиссой зовут, она должна была посетить портного Архиппа.

— Я видал, — заметил один мальчишка и шмыгнул сопливым носом.

— И я! — подключился второй.

— Дядь, а сколько заплатишь, за сведения? — спросил третий.

— Зевальник закрой, пока я тебя не ухандокал! — рявкнул Оливер и отпустил подзатыльник мальцу. — Рассказывайте все, что знаете, живо!

Собрав воедино рассказ мальчишек Готфрид узнал почти все то же самое, что рассказала Элара: Элисса останавливалась подле лавки Архиппа, сгружая с единорога тюки с одеждой. После посещала Гретхен — Гретхен Эрвье, а после… в сопровождении дворецкого дома Эклер, посещала дом графа Мирано Эклер. Вот это было новым мазком кисти, на казалось бы, уже написанной картине. Внутреннее чутье, то самое, которое некоторые назовут интуицией, подсказывало Готфриду, что его не зря стали терзать подозрения, когда в его дом вошла Семилия. Готфрид щедро наградил Оливера тремя золотыми астэрами и тот улыбнулся, обнажая отсутствие двух передних зубов. Мальчишка безотчетно попробовал полученные монеты парой боковых зубов, — привычка, перешедшая в разряд инстинкта, а не акт недоверия.

— Еще столько же получишь, если твои зыркачи расскажут мне все, что видели и знают о семействах Эрвье и Эклер. Их рыцарях, слугах, гостях за предшествующий двум последним дням, срок.

Тут на Готфрида обрушился поток самых разных сведений, от самых несуразных и мало чего значащих, так и до вовсе сомнительных. У Готфрида голова пошла кругом, и он понял, что просто не запомнит все, что услышит. Лишь ступив в этот речевой поток, он уже и забыл с какого берега отплыл и попросту запамятовал, что ему говорили в самом начале. Он уже пожалел о том, что потребовал у мальчишек говорить все, не решая важно это или нет. Готфрид выслушал о том, чей слуга отлил в переулке, во сколько вывешивали сушиться белье прачки Эрвье, о том, как какой-то юноша забирается как стемнеет к ней в окно, о непоседливом щенке Тишке, постоянно порывающимся вырываться из дряблых рук Этьена… и прочее-прочее. Уже когда Готфрид отчаялся, как гром среди ясного неба, он услышал нечто важное — Этьен посещал ярмарку, лавочку странствующего харенамского алхимика из Дашара. Да, Готфрид знал вердикт знахарей, а еще он знал, что они ни хрена не знают, что с Элиссой, а посему верить их умозаключениям рыцарь не спешил. Юнцы тараторили без умолку, пораженные тремя золотыми, которые ранее получил их главарь. Каждый желал выслужиться перед Оливером, чтобы ужинать не картофельными очистками, а хотя бы парой цельных картофелин. Призвав к тишине, Готфрид замолчал, обдумывая услышанное.

— Так, а что за алхимик, где его лавка, покажите?

— Он тута проездом, на ярмарку остановился. Егойный караван упер уж вчера на закате.

— Мне нужно знать, чей именно это караван, потому, что я хочу узнать, что там Этьен делал с этим алхимиком. Делайте что хотите, но узнайте. — Готфрид дал Оливеру пять золотых астэров, что было на целых два больше обещанных. Жить на них всей этой ватаге воришек и попрошаек можно было припеваючи не менее трех месяцев, а при экономном подходе того и гляди, что все полгода.

Оливер изумленно глянул на Готфрида, на мгновенье утратив непоколебимое самообладание лидера уличных зыркачей. Так они себя сами прозвали от слова «зырить», что на их жаргоне означало быть внимательными и знать, что, где и когда можно украсть.

— Ты никогда не подводишь меня, Оливер и сегодня твои парни честно заработали свои деньги, а это достойно дополнительного вознаграждения, — пояснил Готфрид, всегда плативший по счетам и уважающий хороший труд.

Механизм интриги был частично раскрыт. Готфрид обдумывал дальнейший план действий. Следующей отправной точкой в нем был Этьен. Можно было пуститься в погоню за караваном, но это Готфрид всегда успеет сделать, как только зыркачи все узнают о нем. Сейчас нужно было брать зайца за уши, благо этот заяц был совсем рядом. Готфрид узнал, как часто Этьен выбирается из дома и куда ходит. Выяснилось, что старик часто выходит на прогулку с щенком Тишкой, а еще захаживает к сапожнику и вот совсем недавно, он оставил ему сапоги на ремонт, а забрать их должен завтра вечером. Несколько раз все обдумав, Готфрид дал указания Оливеру, после чего покинул литейный квартал, вернувшись к Леону. Белый рыцарь сидел подле кровати, глядя на прекрасную альвийку и ее тихий сон. Леон уже сам побледнел как Элисса.

— Как она? — тихо спросил Готфрид, как если бы боялся разбудить девушку.

— Снова приходила в себя, Готфрид! Всего пару часов назад.

— Отличные новости, мой друг! Может она идет на поправку? Как она себя чувствовала?

— Она была в ужасе, Готфрид! Я никогда не видел ее такой напуганной. Она просила спасти ее от какого-то черного дерева. Готфрид, я не знаю, как такое может быть, разве может один и тот же кошмар вот так вот повторяться раз за разом? От болезни ли у нее эти кошмары и болезнь ли — это вообще?

— Может это подсказка.

— Подсказка к чему?

— Я не знаю, ты у нас мыслитель начитанный. Не бери в голову слова знахарей, может это какая-то магия? Посуди сам, сильвийцы, деревья, — связь есть.

Леон задумался, пытаясь собрать мысли, раскиданные бушующими чувствами по самым дальним задворкам своего сознания.

— Родина сильвийцев — леса Сильверии. Сильвийцы живут в деревьях и у них есть Вита, древо жизни, призрачное дерево. Прекрасное, сияющее внутренним светом, голубое дерево, хотя многие альвы считают, что это не дерево, а застывший фонтан. Дерево или фонтан, ничего ужасного в нем нет, и оно точно не черное. Дай подумать… еще сильвийцы верят, что их сущность, Глория, покидая тело стремится в вечный сад, где она превращается в одно из деревьев, на кроне которого покоится наш мир, если я ничего не путаю. Если же Глория не находит путь в этот мистический сад, то обращается деревом в Линее. Больше я связи с деревьями и сильвийцами не упомню.

— Да уж, — ясно, что ничего не ясно. Держись мой друг, ты нужен ей. Послезавтра уже приедет Элориэль, может помагичит чего.

— Надеюсь, очень на это надеюсь.

— Как Элара держится?

— Плачет, пока никто не видит. Изо всех сил старается подбадривать меня, хотя ей самой сейчас нужна поддержка.

Готфрид положил свои руки на плечи друга и Леон обернулся к нему, посмотрев другу в глаза:

— Мы спасем ее, слышишь? Да, мы с тобой только мечом махать умеем, я по крайней мере, ты у нас еще умный и начитанный… но, вместе мы все с тобой сделаем, чтобы ее спасти.

— Благодарю тебя, Готфрид. Я только и делаю, что благодарю тебя. На самом деле я так жду, когда судьба даст мне шанс отплатить тебе за друга, о котором только можно мечтать.

— Пока не проси, нам сейчас хлопот хватает. Не все сразу, сначала Элиссу на ноги поднимем, идет?

— Идет, — Леон слегка улыбнулся, тронутый нескончаемой энергией оптимизма своего друга.

— Мне пора. Чем был занят расскажу позже, когда будет что рассказать.

Леон кивнул, хотя и не понимал, о чем именно говорит Готфрид. Раз Готфрид сказал ждать, значит надо ждать. Вечером следующего дня, случилось то, чего так ждали все, кому не безразлична Элисса — приехал Элориэль. Спустя пару минут в комнату с Элиссой вошел знакомый юноша, по плечам которого струилось серебро волос — Элориэль из клана красного Клена, магистр Белого Клыка и он же, сильвийский шаман. Альв приветствовал Леона и Элеанор по-сильвийски и взглянув на Элиссу, произнес:

— Сожалею, что навестил вас при столь скорбном событии. Я сделаю все, что в моих силах. Не будем терять времени.

Сняв походный плащ, альв подошел к кровати. Леон уступил место шаману. Элориэль прощупал пульс под браслетами, похоже, что замерил, судя по тому, как он долго держал пальцы на запястье девушки. Затем осмотрел зрачки и опросил Леона о событиях, предшествующих такому состоянию Элиссы. Леон рассказал все, что знал, включая и те эпизоды, когда Элисса приходила в себя.

— Элеанор, вы можете оставить нас наедине? — попросил шаман и галантность альва струилась в его голосе так же, как и его волосы струились по плечам и спине. Леон еще никогда не видел настолько спокойного, безмятежного и вежливого собеседника. Его самообладание навевало воспоминание о кае Гуго, наставнике Готфрида и Леона.

Когда мать Леона покинула комнату, Элориэль замолчал, пристально глядя на Леона и рыцарь понял, что его самые дурные опасения подтверждаются. У юноши закружилась голова и он присел на кровать к возлюбленной.

— Вы знаете, что с ней, я прав?

— Знаю, Леон и мне очень-очень жаль, что я должен это произнести, — альв вздохнул, взглянул на альвийку, затем на рыцаря и сделал то, что уже должен был. — Никакими словами не выразить то горе, что вы сейчас переживаете. Я буду краток, простите меня Леон, но Элиссу не спасти. Проститесь с ней и крепитесь.

— Не может быть! — вскрикнул Леон и подскочил, но ноги не удержали его, и он рухнул на пол, уткнувшись спиной в кровать. — Не может этого быть! — уже прошептал рыцарь, сидя на полу и глядя невидящим взором на Элориэля. — Что с ней, расскажите мне, Элориэль, прошу!

Режущие волны неконтролируемой паники подступили к самым носкам сапог рыцаря. Он чувствовал, что еще немного и будет кричать от боли прямо тут, при Элориэле. Леон ощущал себя так словно все его нутро было заполнено не внутренними органами, но гниющими помоями и их отравляющий смрад проник в каждую клеточку его тела, заставляя ту испытывать невыразимую боль от гниения заживо.

— Мой рассказ будет долгим, но если он дарует вам хоть толику утешения, то это самое меньшее, что я смогу сделать для вас, Леон.

— Я хочу знать все о том, от чего пострадала моя любимая… моя Элисса. Говорите сколько хотите, Элориэль, я хочу занять голову любыми думами кроме моего горя.

Элориэль выждал, когда Леон соберется с силами. Шаман дал ему время, чтобы мысль о том, что он должен проститься с Элиссой впиталась и закрепилась. Чем раньше это произойдет, тем лучше, давать ложную надежду было глупо. Как никто другой, Элориэль знал совершенно точно, что Элисса умрет.

— Расскажите мне.

— Источник трагедии, с которой тебе довелось столкнуться, уходит корнями в древнюю историю Линеи и альвов, историю появления Триады.

Леон опешил от такого начала, слишком масштабным и необъятным оно ему показалось.

— Девять эонов назад, в альвийской империи произошел раскол, приведший к появлению трех различных народов — сильвийцев, цинийцев и харенамцев. Началом размолвки стала изгнанная из вотчины Богов, Ашадель, создательница альвов. Желая отомстить родителям, Ашадель обратилась за помощью к своим детям, альвам. Сторонники низвергнутой Богини поддержали ее замысел и впоследствии стали теми, кого все ныне знают, как цинийцев. Противники столь воинственных настроений перешли на сторону старших Богов, навсегда отрекшись от своей Богини, этот народ ныне всем известен как сильвийцы. Третий народ остался в стороне, сохраняя нейтралитет, — харенамцы. Так единая империя альвов распалась и на ее месте возникла Триада, состоящая из трех разных народов единой расы. Ашадель дала поддержавшим ее альвам силу, изменившую ее последователей: они стали выше, сильнее и быстрее, а кожа их потемнела, являя собой символ противоположности бледной кожи тех, кто отрекся от Ашадель. Ты наверняка читал и видел изображения Виты, нашего Древа Жизни, некогда источника бессмертия всех альвов. Ашадель разорвала связь силы древа с альвами отвергшими ее, равно как и с альвами проявившими безучастие. Таким образом цинийцы остались бессмертными, а сильвийцы и харенамцы начали стареть и умирать как вы, люди. Это продолжалось недолго, ибо Боги выступили на защиту моего народа за наше противостояние Ашадель и вернули нам связь с Витой. Ашадель на тот момент была низвергнута второй раз, на этот раз в иной мир известный в мифах и легендах как Затмение. Оттуда Ашадель уже не имела власти над Витой, чтобы повторно разорвать нашу связь с ним. За нейтралитет там, где нужно было проявить твердость и выбрать сторону, харенамцев ждала печальная участь, — утратив связь с Витой и не получив ее от Богов обратно, они так и остались смертными. Не найдя себе места среди цинийцев и сильвийцев и не желая более быть втянутыми в какой-либо конфликт, они отправились в добровольное изгнание в пески Кахада, подальше от любых рас и народов. Стоит ли мне сейчас продолжать, Леон? У вас невыносимо усталый вид, юноша.

— Говорите, клянусь всеми Богами я хочу знать все.

— Хорошо, — альв мягко кивнул и сразу перешел к тому, что касалось недуга, сразившего Элиссу. — Даже за вуалью этого мира, Ашадель не сдалась и создала самое ужасное оружие из когда-либо виденных — Летум, Древо Смерти, оно же фонтан смерти или источник смерти. То самое черное древо, которое видит во сне Элисса. Сущность Летума была прямо противоположной Вите — оно забирало жизнь сильвийцев и одних лишь их. Древо Летум находилось в самом центре горных крепостей цинийцев, что послужило им лучшей защитой от осады. Оно высасывало жизнь из сильвийцев подобравшихся к окрестностям крепости, что сделало невозможным для нас его уничтожение, как и осаду ближайших замков. Любой приближающийся к Летуму, засыпал замертво и уже не просыпался, его жизнь забирало это пагубное древо. Заснувшие, иногда кричали во сне, описывая то, что их притягивает к себе черное древо. — Элориэль выдержал паузу, оценивая, как справляется Леон с тем, что только что узнал. Глаза юноши блестели от слез и Элориэль не мог винить его в этой слабости, потому, что не считал проявление чувств в подобной ситуации, слабостью.

— Вы говорите, что нужно подобраться к этому черному дереву, так как же так вышло, что моя Элисса попала под его воздействием здесь, в Линденбурге? Где это проклятое дерево сейчас и почему других сильвийцев оно не коснулось?

— Забегая вперед, отвечу — в Затмении, в Линее его нет.

— Тогда как? — почти взмолился Леон, откровенно не понимая, как сухие пальцы этого коварного дерева дотянулись из иного мира, мира из мифов и легенд, в этот и коснулись именно Элиссы.

— Разумеется я объясню, Леон. Вернемся туда, где я остановился, Летуму и горным замкам. Война сильвийцев и цинийцев не утихала. Хотя Летум и защищал территорию последних, как я уже отметил, древо было мечом, а не щитом. В борьбе с нами, цинийцы начали изготавливать наконечники стрел, используя кору Летума, отправлять лазутчиков в наши города дабы те отравляли этой же корой наши колодцы и урожай в полях. Подбрасывали толченую кору в корм животным, которых мы употребляли в пищу. Надо ли говорить о том, что тогда мы вели две войны — с цинийцами и с людьми, в попытке удержать земли империи. Нет сомнения, что сильвийцы были бы полностью истреблены, если бы не вынужденный союз с людьми. Древо смерти смертельно лишь для нас, для других рас оно не представляет угрозы. Мой народ был вынужден заключить мир, по условиям которого сильвийцы сдавали людям все земли империи, включая столицу, впоследствии переименованную людьми в Астэр. За это, люди обещали прекратить войну с сильвийцами и пойти штурмом на горные замки цинийцев, дабы уничтожить Летум. Сделка состоялась. Война с людьми была прекращена, а силы людей брошены на осаду цинийских замков. Все, казалось бы, предрешено — однако сжечь или разрубить древо на куски, людям не удалось. Летум был защищен не иначе как магией самой Ашадель и не поддавался ни мечу, ни огню. Тогда один из человеческих мудрецов, ученый, алхимик и маг, по имени Нидрах, призвал союзника из одних ему ведомых миров, существо немыслимой силы. Оно и разбило основные силы цинийцев. После чего Нидрах запечатал древо в ином мире, так оно навсегда сгинуло из нашего. Как ни прискорбно это признавать, но в Линее осталось несколько его ветвей и небольшие отслоения коры. Долгие годы они хранились в самых надежных сокровищницах нашего народа, однако со временем выяснилось, что их выкрали. Так они и затерялись во времени и вероятно были растащены по всему миру коллекционерами, алхимиками, учеными и магами. Иногда, очень и очень редко, эти останки Летума проявляли себя — сонная болезнь охватывала политически важных сильвийских фигур или мудрейших шаманов, живущих пять и более, эонов. Тогда становилось очевидно, что кто-то использует остатки проверенного оружия против нас. Радовало лишь то, что древа как такового больше нет и его губительная грязь будет смыта водами времени, дай лишь срок. Мне горестно и больно признавать это, но я могу с уверенностью сказать, что ваша возлюбленная угодила в сети Летума, мне искренне жаль. Теперь вы знаете все. — закончив свой рассказ, альв замолчал, с сочувствием глядя на Элиссу.

Во время рассказа альва, Леон поднялся и медленно расхаживал вдоль стены, однако теперь он прислонился спиной к стене и сполз на пол, разбитый вдребезги таким откровением.

— Должен же быть способ? — прошептал рыцарь.

— Если и есть, сильвийцы таковой не нашли, хотя поверьте искали как ничто другое. Поймите, ведь на глазах моих предков гибли их дети, их родители, братья и сестры, засыпая и более не просыпаясь. Я знаю все это и понимаю, потому, что мне рассказывал об этом Баррош, а он застал и пережил появление Летума воочию.

— Как Элисса могла столкнуться с останками этого древа? Как!? Почему она!? И где? — подняв глаза на альва, умоляюще спрашивал Леон.

— Простите, Леон, мне это неизвестно, хотя безусловно, узнать это крайне важно, дабы предупредить опасность. Другие сильвийцы могут оказаться в беде, если в том источнике, каким бы он ни был, есть еще останки проклятого древа.

Леон поднялся, всем весом опираясь на стену, чтобы не упасть, лишь одна она сейчас служила ему опорой. Набрав воздуха в грудь, он задал вопрос голосом, который и сам не узнал, приняв за чужой:

— Сколько у Элиссы времени?

— Когда Летум пребывал в Линее, он убивал погруженных в сон за неделю. Будучи выброшенным в Затмение, древо очевидно утратило интенсивность воздействия и срок увеличился…

— Да скажите же просто сколько!? — выпалил Леон и тут же почувствовал себя глупо. — Простите меня, Элориэль, простите. Я сейчас не в себе и лучше нам прекратить беседу, пока я не упал еще ниже в ваших глазах.

— Я понимаю вас, это вы простите мне мою словоохотливость и столь тяжелые вести. У Элиссы от одного месяца до трех. — такая неточность обусловлена внутренний силой альва, тем как он будет сопротивляться древу.

Едва держась на ногах и передвигая их так как отлитые из свинца, Леон рухнул на колени перед кроватью возлюбленной. Впервые за долгие годы, Леон зарыдал. Приподняв девушку и прижимая ее к себе, он обнимал ее и терся лбом о ее лицо. Элориэль тихонько встал и направился к двери.

— Постойте… — тихонько позвал Леон, когда рука альва уже коснулась ручки.

Элориэль задержался и со всем вниманием, обернулся к Леону, готовый помочь всем, чем сможет.

— Есть ли способ оттянуть неизбежное?

Элориэль удивился — а удивляться он любил. Вопрос был неожиданным и породил в шамане собственный интерес — зачем оттягивать неизбежное? Альв знал, как морты не желают расставаться с умирающими близкими и для него, как для представителя бессмертной расы, это всегда было непостижимым явлением. Дерзкое желание людей бросить вызов столь неизбежному фактору, как смерть. Сильвийцы относились к смерти близких куда спокойнее. Впрочем, разница в восприятии, была шаману ясна — сильвийцы не старели и не умирали от болезней, их смерть была внезапной и неожиданной. Морты же угасали как свечи, постепенно и этот длительный процесс все родные и близкие были вынуждены наблюдать. В случае с Элиссой было то же самое, что и с мортами, ведь не было ни одного случая, когда попавший под воздействие Летума, спасался. Ни одного. И все же, способ удержать жизнь на пороге смерти, забалтывая последнюю, был…

— Есть. Наши знахари, мудрецы и маги, ища способ исцеления, обнаружили, что листва самых обычных деревьев, растущих вокруг Виты, замедляет воздействие Летума. К тому же, она может поддерживать жизнь альва, что немаловажно, учитывая то, что заснувший не может принимать пищу и воду.

— Благодарю вас, Элориэль — за все.

Альвийский шаман покинул комнату, а Леон так и остался стоять на коленях, подле любимой до самой ночи. Элара хотела войти сразу же как вышел Элориэль, однако альв остановил ее жестом. Пользуясь случаем, Элориэль принял гостеприимное предложение остаться.

* * *

Солнце завершило свою прогулку по небосводу и пробиралось за горизонт. Один за другим, горожане Линденбурга закрывали окна ставнями и крепко запирали двери. На улицы города ночами редко кто выходил. Если не считать ночной стражи, мастеров, занятых уборкой сточных каналов, воров и убийц. За редким случаем, попадались пьяницы и гуляки, чествующие ночной образ жизни. Этьен не относился ни к одной из этих категорий. Мужчина спешил в поместье Эклер, забрав свою обувь у сапожника, едва успев заскочить туда до закрытия. Внезапно мимо юркнула невысокая тень, профессионально срезав кошель. Этьен не услышал этого, но почувствовал недостаток приятного веса на поясе, благо кошель был полон. Единственный раз, когда Этьен позволил себе такую позднюю прогулку и вот, посмотрите, — стал жертвой уличных грабителей! Точнее, одного грабителя, всего-то на всего какого-то мальчишки! Уж с кем с кем, а с мальчишкой Этьен сумел бы справиться самостоятельно.

— Ах ты паршивец! — Этьен тут же кинулся следом за вором, грозно размахивая парой сапог ему в след.

Воришка бежал не быстро, можно даже сказать лениво, не затем, чтобы экономить силы, а чтобы бедолага Этьен не потерял его из виду. Старый дворецкий начал задыхаться едва лишь разменял шаг на бег. Союзником воришки была не только юность, но и идеальное знание города: лабиринт всех переулков и необычных способов перемещение между ними. Таких, как например небольшая дыра в заборе или щель в стене заброшенного дома, разогнутые решетки ограды чьего-нибудь поместья. Этьен возликовал, когда обнаружил, что мальчишка где-то ошибся и свернул не в тот поворот, так как и забрел в тупик. Путей к отступлению не было, если только конечно он не умел карабкаться по стенам как паук.

— Вот и попался, крысенок! Сейчас я проучу тебя! — с предвосхищенным возбуждением, что даже брызнула слюна, выпалил Этьен, грозно тряся сапогами, как если это были не сапоги вовсе, а какой нибудь цеп.

Тут за спиной Этьена послышались шаги. Обернувшись, дворецкий увидел, что в переулок вошла высокая фигура в черном плаще, лицо было скрыто капюшоном. Так уж вышло, что Этьен уделял большое внимание обуви и уходу за ней. Для него обувь была первым, на что он обращал внимание у других. Не мудрено, что несмотря на сгущающиеся сумерки и плащ, Этьен разглядел богатые, обитые сталью, сапоги незнакомца. Этьен был готов поклясться, что знает сколько такие стоят и какой именно сапожник над ними трудился. Однако сейчас его заботило другое — такие не мог носить вор или иной уличный босяк.

— Небольшая рокировка и уже ты попался, Этьен, — произнес незнакомец, знакомым Этьену, страшным голосом и он уже пожалел, что это не грабитель.

Вор по крайней мере равнодушен к своей жертве, его интересуют деньги, но этот голос. В нем чувствовалась не то чтобы неприкрытая враждебность, — одна лишь интонация открыто говорила, что его владелец собирается похоронить Этьена заживо. Знавшие владельца этого голоса достаточно хорошо, могли рассказать, что сей человек скуп на угрозы, но скор на дела. Обычно он исполняет все, что говорит и если уж он начал вести разговор столь недружелюбным тоном, то жди беды.

Тем временем, воришка, самодовольно прошел мимо дворецкого прогулочным шагом, присвистывая и подкидывая кошелек. Уже дойдя до фигуры в черном, мальчишка обернулся и показал на прощанье своей жертве язык. В иной ситуации Этьен бы возмутился подобному отсутствию манер и непременно рассказал, что в его молодости молодое поколение себе такого не позволяло. Но текущая ситуация к подобному словоблудию не располагала, хотя бы потому, что тут не было слушателей, кроме одного единственного. Того, что двинулся на Этьена как скала. Старику так показалось, потому, что каждый шаг незнакомца отдавался сталью в его висках. Этьен не мог понять, виной тому такая слышимость в этом переулке или его собственный страх? К слову, о страхе — Этьена обуял такой ужас, что сейчас он не смог бы сопротивляться, даже если бы с другого конца на него неслось стадо диких лошадей. Дворецкий спасительно попятился назад, точнее попятилось его тело, а он лишь безвольным зрителем наблюдал за этим. Вскоре его спина встретилась с холодным камнем стены. Эта встреча была столь внезапной для напуганного Этьена, что тот выронил сапоги и пустил ветры. Последнее получилось особенно громко, и он с удивлением своему странному ходу мысли, отметил какая хорошая слышимость в этом переулке. В руке незнакомца блеснуло лезвие, рука взмыла ввысь и Этьен рефлекторно прикрывая лицо руками, открыл рот, но онемел от ужаса и не смог выдавить ни звука. Вместо него зашумела по штанинам теплая струя, щекотливой змейкой сползая по ногам, стремясь выбраться на свободу и посмотреть, как там ночной Линденбург. Оказывается, незнакомец вскинул руку лишь затем, чтобы откинуть капюшон. Из-под черной ткани капюшона вылетела бабочка? Нет, какая-то кукла, выглядящая совсем как живая… Эйдос — догадался Этьен. Прищуриваясь, дворецкий разглядел знакомое лицо и у него сразу отлегло на сердце. Вместе с тем, Этьен испытал неописуемый стыд и дискомфорт, причем тяжелый дискомфорт был не только у него в груди, но и штанах, о чем свидетельствовал запах.

— К-кай Готфрид! В-вы меня н-напугали! Как прикажете это п-понимать!? — хоть и заикаясь от страха, возмутился дворецкий, катая по задворкам своего сознания вопрос — зачем Готфриду кинжал?

— Я знаю, что ты заглядывал к приезжему алхимику на ярмарке — я знаю, что ты покупал! Пару дней назад дом Эклер посещала сильвийка Элисса, а на следующей день она упала без чувств и не приходит в себя. Не желаешь объясниться? Отвечай!

Готфрид играл по наитию, больше полагаясь на интуицию, нежели на реальные доказательства. Он был уверен, что знает, как выглядит картина произошедшего. Знал, как все было на самом деле в тот день, когда Элисса посетила дом Семилии. Однако у него не было доказательств, которые бы он мог привести, что уличить кого-либо. Рыцарь допускал вероятность ошибки, хоть и самую малую. В таком случае готов был снести позор и принести извинения за свои действия, как словесные, так и материальные. Однако сейчас, сейчас был решающий момент, когда нужно наступать, потому, иначе нельзя, потому что сейчас все решится, — либо он останется ни с чем. Расследование зашло в тупик. Единственной зацепкой оставался сам алхимик, лишь он мог рассказать, что именно продал Этьену, однако его караван уже был в нескольких днях пути отсюда. Готфрид не знал, что продал старику алхимик, но блеф сейчас был его единственным союзником.

— Я-я, н-ничего не знаю!

— Знаешь! ГОВОРИ! — Готфрид полоснул лезвием по поясу Этьена и тот взвизгнул, полагая, что вот и пришел конец.

Дворецкий даже ощутил, как вываливаются его кишки… стоп, это было чувство спадающих штанов и ремня? Готфрид срезал ремень и штаны под тяжестью «тяжелого груза» стремительно сползли с иссушенных старостью ног. Готфрид пожалел о своем решении, когда резкий запах мочи и дерьма ударил ему в нос. Отвернув голову в сторону и стараясь дышать ртом, Готфрид повторил свой вопрос:

— Я уже говорил с алхимиком. Ты меня за дурака держишь? Кто!? Кто это сделал!

Испуганная рассерженным Готфридом, Беатриче, спряталась за спиной рыцаря, из-за плеча слегка поглядывая на Этьена так, словно это он напал на рыцаря. Где-то сверху, на третьем этаже распахнулось окно. Оттуда высунулся мужчина, впотьмах пытаясь разглядеть происходящее.

— Эй, горлопаны траханные! Ежели тотчас хлебальники не захлопните, я не поленюсь, спущусь и ухандокаю вас к херам собачьим!

Голос принадлежал старому кузнецу, и Готфрид знал, что за тем не заржавеет сдержать свое слово, как ни как, Готфрид одно время был его подмастерьем. Этот кузнец и по совместительству коновал, как и обещал, мог ухандокать кого угодно. Готфрид зажал ладонью рот старика прежде чем оттуда подобно узнику, перед которым распахнули дверь темницы, выскочил голос. Рыцарь терпеливо ждал, прижав Этьена к стене и не давая издавать ему ни звука. Кузнец закрыл окно и скрылся в доме, видимо удовлетворенный наступившей тишиной.

— Кто это сделал? Говори, а коли вздумаешь кричать, я нарисую на твоем брюхе улыбку, да такую, что она за раз множество языков покажет. — процедил сквозь зубы черный рыцарь, приставив к волосатому животу дворецкого нож.

В голосе рыцаря грустно пронеслись его же собственные слова: «Abyssus abyssum invocat». Похоже, что у него и Черной Лисы и правда куда больше общего, чем он полагал. Готфрид не находил столь разбойничьи методы приемлемыми и достойными. Леон бы так никогда не поступил, но он не Леон. Готфрид не мало пожил на улицах и прекрасно знал, что многое, очень многое можно решить одним лишь разговором. Однако «многое» не означает «все» и вот как раз для таких вопросов, остающихся за чертой «многого» подобные методы работали и работали исправно. Безусловно, Готфрид раздумывал над тем, что можно было преследовать алхимика, расколоть его, но сколько это займет времени? Неделю? Элисса без сознания уже четыре дня, на счету каждая минута, кто знает сколько ей осталось? Когда на кону стоит жизнь и жизнь не абы кого, а невесты друга, Готфрид готов был запустить руки в нужник и рыться там, пока не найдет то, что упустил, в данном случае — правду. Если до этого Этьен бился как пойманная бабочка, то сейчас, обгадившись и лишившись штанов, понял, что помощи ждать неоткуда. Учитывая то, что его захватчик знал о преступлении, продолжать врать не было смысла.

— Я расскажу, — просипел Этьен.

— Говори, кратко и по делу.

— Моя госпожа, Семилия Эклер приказывает, я исполняю, — глотая воздух ртом, жалобно проскулил Этьен.

Готфрид почти что шумно вздохнул, почувствовав, как великий груз спадает с его плеч — он не запугал тут до смерти ни в чем не повинного старика. Дом Эклер причастен к тому, что случилось с Элиссой!

— Что Семилия тебе приказала?

— Госпоже нужно было средство… какой-нибудь редкий яд. Такой, чтобы его нельзя было опознать или на худой конец очень тяжело установить.

— Зачем? — Готфрид знал зачем, но он хотел, чтобы преступник сам во всем сознался, чтобы получить как можно больше фактов.

— Отравить эту белокурую девицу, что охмурила Бертрама младшего! Не помню, как эту сильвийку зовут: Экисса или Эмисса?

— Что это за яд? Как называется? Где взять противоядие?

— Это и не яд вовсе, а порошок из стертой коры какого-то ядовитого Дашарского дерева. Оно якобы только в харенамской пустыне встречается. По словам алхимика, ежели сильвиец отведает хоть часть от сего древа, то уснет навсегда. Тот харенамец молвил, что даже во всем Дашаре ныне лишь пара щепоток сыщется, цену набивал, не иначе!

— Что было дальше? Я знаю, что ты сопровождал Элиссу — вы заманили ее дом Эклер и отравили ее?

— Госпожа наняла ее, чтобы заплести косу. Затем они разговорились и Семилия велела подать чай, вот я его и подал.

— Где взять противоядие? Как оно называется? Сколько у Элиссы времени!? Отвечай, овца чумная! — Готфрид сам не заметил, как под давлением эмоций снова перешел на крик.

Беатриче пыталась намекнуть ему жестами быть тише, но сквозь пелену гнева перед глазами, Готфрид даже не замечал мельтешащую вокруг него девчушку.

— Я всего лишь дворецкий! Я ничего не смыслю в ядах! Харенамец сказал, что противоядия не существует, потому как это не яд. По его словам, порошок этот сгубит любого сильвийца за пару недель. Долго, но зато эффект необратим.

— У любого яда всегда есть противоядие — всегда. Говори где взять, не лги мне, зараза, не то я тебе так бока намну, что даже на том свете болеть будут! — взбесился Готфрид и ухватив за ворот, ударил дворецкого о стену.

— Я не знаю! Клянусь Лар Ваготом! Матушкой клянусь, не знаю! — взмолился Этьен, с дико вращающимися от ужаса глазами, а его плачь перешел в завывание.

— Кто готовил чай!? Кто подсыпал порошок!? Ты? Ты подавал чай!?

Этьен отупел от происходящего, с трудом вспомнив собственное имя и что вообще происходит. Старый дворецкий не понимал, зачем Готфриду это слышать, ведь он и так уже знает всю суть произошедшего.

— Я, но я же… — безучастным тоном смирившегося с собственной гибелью, ответил Этьен и это было последнее, что он сказал.

Кулак рыцаря настиг лицо старика прежде чем тот добрался до второго слова. Этьен решил, что звезды рухнули с небес на землю или же сам он взлетел в небеса и оказался среди звезд? Перед ним все плыло и сверкало и отчего то было очень холодно. Готфрид врезал, что есть силы Этьену промеж глаз, да так, что у него самого руку свело от боли.

— Вздернуть бы тебя, барсук вонючий! — выпалил, не оглядываясь Готфрид и спешно покинул переулок, особенно остро чувствуя ночную прохладу разгоряченной кожей.

Этьен поднял голову и сквозь черные очертания ветвей сикомора увидел, какое сегодня чистое небо и как хорошо видна вырисовывающаяся луна.

«А воздух-то какой свежий! Сейчас бы прогуляться!» — почему-то именно это пришло ему в голову, когда звезды перестали мерцать перед глазами и он понял, что сидит голой задницей на мостовой, со спущенными штанами. Рядом лежали его сапоги. Тут хлопнула дверь и в переулок вошла массивная, широкоплечая фигура с молотом в одной руке и факелом в другой.

— Ну, смутьяны, я по-хорошему предупреждал, чтоб вы упердывали отседова! Со мной егориться как против ветра ссать!

Каково же было удивление кузнеца, когда он зашел вглубь переулка и застал там богато одетого старика, сидящего без штанов прямо на камнях. Бледный как поганка, старик переводил взгляд со своих сапог на кузнеца и обратно. Здоровяк озадачился и даже почувствовал себя неловко, решив, что старик празднует труса и напустил в штаны из-за его угроз. Тем временем, Готфрид быстрым шагом пересекал улицу за улицей, ощущая свою грудь печью, куда Этьен накидал дров до отказа.

* * *

Семилия Эклер лишь пару минут назад покинула деревянную бадью с нагретой водой. Сейчас она стояла в спальной рубахе, перед зеркалом, любуясь собой и не понимая, как Леон смел ответить отказом ей? Ей, самой графине Эклер! Своей красотой Семилия не уступала, а формами и вовсе превосходила эту худощавую сильвийскую замухрышку. Не говоря уже об образовании и соответственно, интеллекте. Смотря в зеркало, как на неразрешенную головоломку, Семилия упивалась своей красотой: стройной фигурой, аристократическим лицом с чувственными, полными губами, хорошо ухоженными волосами. Семилия никак не могла взять в ток, как Леону могла понравится эта худосочная дикарка из леса? Да, шить она умеет и плести косы тоже, но это же работа руками, удел черни! Лицо Семилии перекосило от отвращения при одной лишь мысли о том, как ласка Леона достается Элиссе, а не ей. Той, кто знаком с ним с детства! От этих мыслей девушку внезапно отвлекло то, что к ее прекрасному отражению в зеркале добавилась фигура в черном плаще. Семилия так погрузилась в свои думы, что даже не заметила, как через незапертое окно в ее комнату проник лазутчик. Комната Семилии находилась на третьем этаже, а поместье неплохо охранялось, но видимо недостаточно, раз произошло то, что произошло.

Превозмогая цепенящий ужас и готовая вот-вот закричать, что есть сил, Семилия обернулась. Ей показалось, что на этот поворот ушла целая вечность, хотя прошло не более пары секунд. Знакомое лицо лазутчика расслабило девушку. Семилия сочла, что подобный дерзкий акт просто раскрыл давно скрываемые чувства Готфрида к ее персоне и теперь он, не в силах более терпеть, пришел к ней признаваться. Впрочем, эта мимолетная мысль была глупостью, капризной прихотью и только. Семилия слишком хорошо знала Готфрида, — какие еще чувства у того, кто прослыл как охочий до утоления голода плоти и только ее одной? Вот до чего дожил этот дамский волокита! Уже себе призрачную девицу сыскал, так возрос его аппетит до женских юбок — подумала Семилия, обратив внимание на Беатриче, вылетевшей из рукава Готфрида, точно тот был фокусником. Скорее всего, такой варварский визит обусловлен тем, что рыцарь беспросветно пьян.

— Как ты смеешь врываться в покои дамы без спроса? Я даже не одета! Какое у тебя ко мне дело? — капризно упрекнула Эклера старого знакомого, который хоть и был красив в ее понимании, но всегда отталкивал своей приземленностью и ветреностью в вопросах касающихся отношений с женщинами. Быть женщиной Готфрида, означало — быть одной из многих женщин Готфрида.

Кричать и звать на помощь стражу девушка не собиралась как минимум по двум причинам. Во-первых, хотя она и могла бросить в темницу Готфрида, это создало бы ненужный конфликт прежде всего между ней и Леоном, лучшим другом Готфрида, ведь те всегда стояли друг за друга горой. Во-вторых, Семилия с детства знала, как Леона, так и Готфрида, — сумасбродного хулигана, чьи пьяные выходки хоть и не были редкостью, однако никакой реальной угрозы не представляли. Скорее всего это одна из них. Готфрид в пару длинных шагов пересек комнату и резко выхватив кинжал, зажал рот девушке. Семилия вдруг поняла, что сегодня ночью разговоры будут не о делах сердечных и дело тут не в пьяном бреду, сердце ее дрогнуло. Девушка вдруг поняла — он все знает, но откуда!?

— Дело мое такого рода, что голос о нем должен достичь только твоего изощренного и многомилостивого слуха. Такого же изощренного, как твое коварство. Прошу, Семилия, мы же старые знакомые, не кричи, иначе я буду грубым. Мне нужны ответы на вопросы, я хочу просто поговорить. Чем быстрее ты ответишь, тем быстрее все закончится. Поняла?

Семилия быстро закивала, а в глазах уже блестели слезы. Она от чего-то уверилась, что этот грубый мужлан непременно ее убьет. Ощутив, как трясет Семилию, Готфрид ослабил хватку и указал на кровать. От этого знала Семилия пришла в смятение, подумав совершенно не о том, что имел в виду черный рыцарь.

— Садись.

Девушка подчинилась и Села на край кровати.

— Зачем ты отравила Элиссу?

Услышав этот вопрос, Семилия испытала своего рода облегчение. Вуаль неопределенности спала и теперь по крайней мере она знала наверняка, что происходит.

— Ты же лучший друг Леона и ты задаешь этот вопрос? Ужели ты забыл, как мы с Леоном души друг в друге не чаяли? Забыл с кем твой друг разделил свой первый поцелуй, забыл какая дама впервые оголилась перед ним? Леон обещал мне, что мы будем вместе навсегда, а теперь женится на этой… на этой лесной дикарке. Вздор! Я не приму отказа!

— Уймись Семилия, побойся Богов — сколько вам было? Леону двенадцать, если я правильно помню, если не меньше. Он тебя никогда не любил, ты была ему другом.

— Другом, который последние годы только и делал, что чах от невнимания того, кто обещал быть моим рыцарем, пока смерть не разлучит нас!

— Да ты бы еще обещания данные в три года, вспомнила. Что за вздор ты несешь, Семилия? Ты себя кем возомнила, капризной принцессой Астэриоса, которая получает все, что ей вздумается, стоит топнуть ножкой? Так знай, я видел Леона и Элиссу вместе и могу сказать, что еще никогда он не был таким счастливым. Если ты и правда думаешь о нем, а не о себе, ты должна была отпустить его, но вместо этого ты причинила ему величайшую боль. Ты пригожа собой, тут спору нет, богата и умна, но не это же главное. Мы не знаем, кто полюбится нам, любовь не выменивают на рынке.

— Может ли безродная нищенка составить достойную партию дворянину благородных кровей? Если Леон не думает о детях, то я думаю — кого он хочет себе в наследники, ушастых дикарей, которые будут скакать по деревьям?

— Не стоит приплетать сюда браки по расчету. Если бы ты хорошо знала Леона, ты бы понимала, что он всегда руководствовался чувствами.

— Я люблю Леона и всегда любила!

— Себя ты всегда любила и любишь, Семилия, а не Леона. Леоном ты хочешь обладать как ребенок хочет обладать леденцом, попавшимся на глаза. Твое непреодолимое искушение владеть им перешло все разумные границы, — ты решилась на убийство.

— Какое смелое обвинение, Готфрид, а есть ли доказательства?

— Не выводи меня из себя. Я спросил тебя, зачем ты отравила Элиссу, и ты ответила.

— Мало ли что я ляпнула, я напугана — в мою спальню проник посторонний мужчина, с ножом в руках. — с каждым ответом, Семилия чувствовала себя все уверенней.

Готфрид схватил девушку за ворот рубахи и наклонившись к ней, подтянул лицо той к своему:

— Элисса умирает, понимаешь ты это или нет!? — прокричал он ей в лицо.

— Да каждый день кто-то умирает и что с того? Я буду рядом с Леоном, как и всегда и будь уверен, утешу его в горе, когда ее не станет. Тогда Леон поймет, как я ему предана, как поддерживала его в трудную минуту и утешала. — девушка выплевывала слова как куски льда.

— Ты страшный человек, Семилия. Мостовая в Линденбурге мягче, чем твое сердце.

— Такие эпитеты тебе не идут Готфрид, нахватался от Леона и думаешь, что тебе это к лицу. Иди-ка лучше напейся и трахни какую-нибудь шлюшку, вот в этом ты мастак, это под стать тебе.

— Я не желаю больше говорить с тобой об этом деле. Поэтому сразу перейду к сути своего визита — как вылечить Элиссу?

— Никак, — с самодовольной усмешкой, ответила юная графиня.

Готфрид посмотрел на Семилию страшным взглядом. Девушка тут же поняла, что это взгляд человека, который способен на все и закусила губу, потупила глаза, решив, что вот сейчас ей лучше не артачится и не бесить буйного рыцаря. Готфрид подкинул в руке кинжал и поймал его.

— Убивать тебя нет смысла, орлу не гоже ловить мух. Но вот лишить тебя красоты я могу в два счета. Как думаешь, посмотрит на тебя Леон или другой мужчина, когда я поработаю над твоим личиком? Ты когда-нибудь думала над тем, как будешь выглядеть если тебе отрезать нос, а? — лицо Готфрида преобразилось, показывая новую, безжалостную пластику, он небрежно ронял слова, как ничего не значащий мусор.

Семилия поняла, что-таки вывела мужчину из себя. Таким диким она его еще никогда не видела: бешеный зверь, преисполненный первобытной агрессии. Левой рукой Готфрид резко схватил Семилию за горло и уронил спиной на кровать. Его рука стала подобна булавке, пригвоздившей бабочку к твердой поверхности. Девушка попыталась отбрыкиваться ногами, пиная Готфрида наотмашь. Холодным лезвием кинжала тот прикоснулся к щеке Семилии. Девушка мгновенно застыла, лишь ее грудь быстро поднималась и опускалась под аккомпанемент ее тяжелого дыхания. Семилия вдруг почувствовала себя безвольной марионеткой во власти страха.

— Прошу тебя, просто скажи, как вылечить Элиссу, и мы расстанемся на этом.

— Клянусь, я не знаю! Я специально искала то, от чего не было бы спасения. Мой служка, Этьен нашел на ярмарке торговцев из Дашарского каравана, тамошний алхимик предложил редкий порошок и взял за него целое состояние.

Блестящие росчерки слез скатились по щекам девушки. Семилия наконец в полной мере поняла в сколь роковой ситуации оказалась. С помощью своего кинжала Готфрид мог устроить ей такую жизнь, что она потом сама бы наложила на себя руки. Предложить Готфриду было нечего, а настроен он был более чем решительно уйти только с ответами.

— Я не знаю! Если кто и знает, так это алхимик! — взмолилась девушка и Готфрид понял, что она ничего не знает.

Он уже жалел, что ввязался во все это. Затея кинуться следом за алхимиком уже не казалась такой бесполезной. Готфрид хотел получить ответы быстро, но сказки не случилось, ответов не было. Теперь зацепок кроме алхимика не осталось. Нужно было выяснить маршрут Дашарского каравана и отправиться следом.

— Змея, — скорее с сожалением, чем злобой, произнес Готфрид и покинул спальню, так же, как и вошел — через окно.

* * *

Элисса сейчас была похожа на цинийку, — ее кожа приобрела грязно-серый оттенок из-за серой пыли и песка, покрывавшего девушку с головы до ног. Из-за холода она едва чувствовала свои конечности. Древо по-прежнему было далеко: в нескольких десятках, а может и сотнях километров от нее. Из-за пелены пыли, кружащей в воздухе сложно оценить расстояние. Элисса видела его огромный, черный силуэт вдали, который покорно ее ждет и никуда не спешит. Как самодовольно насмехающийся паук, Летум понимал, что если бабочка угодила в его паутину, то ей уже не вырваться — тысячи нашедших свою гибель до Элиссы, были тому доказательством. Элисса чувствовала, что древо тянет ее к себе, очень медленно, как если бы из последних сил, но все же неумолимо. По несколько сантиметров в день, но ему удавалось подтащить ее к себе. От крика Элисса сорвала голос, у нее уже не было слез плакать, однако она не сдавалась, пока в ее сердце пылала любовь к Леону.

* * *

Наутро Готфрид пришел к другу и уже хотел поведать обо всем, что разузнал за эти дни, однако не решился сказать, что способа спасти его любимую нет. Безусловно, Семилия должна была понести наказание на княжеском суде, но вот то, что Элиссу не спасти — эту правду Готфрид предпочел скрыть. Вера в то, что можно найти способ исцелить свою невесту, вот что сейчас поддерживало Леона. К своему изумлению Готфрид обнаружил, что Леон знает не просто столько же, но даже больше, чем разузнал Готфрид. Белый рыцарь пересказал слова Элориэля, и Готфрид дополнил ими то, что раздобыл сам. Тогда-то Готфрид решил, что утаивать что-то нет никакого смысла и рассказал обо всем, что разузнал сам. Теперь все встало на свои места в картине происходящего, как у Леона, так и у Готфрида. Боль выветрила в Леоне всякую способность сейчас хоть как-то выражать чувства. Он едва ли отреагировал на то, что причиной нынешнего состояния Элиссы является Семилия. Слугам Готфрид наказал гнать графиню взашей если она еще раз посмеет прийти, хотя конечно же это было маловероятно. Естественно, никаких обещанных знахарей из королевской столицы Семилия не запросила, в свете раскрытия ее преступления. Как будто этих проблем было мало, буквально из ниоткуда возникла еще одна — Элара шла к комнате, где спала Элисса, чтобы проведать сестру и случайно услышала разговор друзей. Ту его часть, где говорилось о том, что в произошедшем повинна Семилия…

— Это правда? — резко войдя в комнату, произнесла Элара.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышала ваш разговор, вот та рыжая подхалимка, твоя давнишняя пассия — это она повинна в… — Элара запнулась, подбирая слова, сбитая с толку от гнева, кровь прилила к щекам девушки, а губы сжались так плотно, что стали точно ножевой порез над подбородком.

— Это правда. Готфрид провел свое расследование и все разузнал, она сама призналась ему и есть свидет…

— И чем же этой холеной душке моя сестра насолила, на подол ее платья наступила? — вклинилась, не дослушав девушка, она сжала кулаки и подалась всем телом вперед, едва сдерживая слезы и ничуть не стесняясь Готфрида.

— Скорее на подол ее гордости.

— Проклятый город! Проклятая цивилизация! Зачем ты только привез ее сюда!? Если бы вы жили в нашем доме, ничего бы этого не произошло!

— Прости, Элара, но ты не права. Насколько я знаю, Элисса постоянно посещала Линденбург и была довольно-таки известным мастером своего дела. Жизнь в вашем доме не защитила бы ее от козней Семилии. — выступил на защиту друга Готфрид.

— Посмотрим, защитят ли Семилию городские стены от моей стрелы! — выпалила Элара и выскочила из комнаты.

— Элара! — окликнул ее Леон, однако девушка не отозвалась.

— Нужно остановить ее, пока она не наделала глупостей, — заметил Готфрид и Леон кивнул ему в ответ.

— Все это время я не знала, что подарить вам на свадьбу! Теперь знаю — скальп Семилии! — выкрикнула Элара, бегло поднимаясь по лестнице и направляясь в свою комнату.

Готфрид поежился, услышав столь дикое эхо прошлого. Известно, что древние альвы, еще во время имперской эпохи, скальпировали убитых ими мортов.

— Элара, пожалуйста, подожди! — в след девушке выкрикнул Леон, забегая на лестницу.

Оказавшись в своей комнате, девушка подхватила свою кожаную куртку, выкрашенную в зеленый цвет, открыла окно и выскочила. Войдя следом, Леон застал лишь пустую комнату и распахнутое окно. Пройдя по карнизу, Элара спрыгнула на навес конюшни под окнами, а уже оттуда выбралась на улицу.

— Готфрид, Элара сбежала через окно, лови ее на улице! — крикнул Леон, выходя в коридор.

— Понял! — отозвался черный рыцарь.

Однако Готфрид оказался бессилен, когда рядом с ним вихрем пронесся единорог. Рыцарь уже было кинулся к Гермесу, как его окликнул Леон:

— Не догонишь! Я за ней. — Леон оседлал Альбу и пустился следом за девушкой.

Что бы Элара ни решила, сейчас она явно намеревалась покинуть город, а ехать ей некуда, кроме как домой. Казалось бы, пусть едет, остынет, придет в себя, но нет, Леон решил, что как раз-таки сейчас оставлять ее одну нельзя. Он до конца не понимал, всерьез ли говорила Элара или выкрикнула угрозу от гнева. За месяц Леон успел узнать Элиссу, но не Элару. Учитывая ее решительный и местами непредсказуемый, дикий нрав, она вполне могла говорить правду. Леон несся по горячим следам, по еще не осевшим клубам пыли, однако догнать Луну конечно же не мог. Альба и Луна имели схожий запас выносливости и сил. Тут решало то, кто изначально оказался впереди.

«Жаждали с Леоном приключений, так они нас не дождались и сами свалились на голову: Тенебрис, отравление Элары, а теперь еще Элисса добавила хлопот — что и говорить, тут не заскучаешь» — подумал Готфрид, войдя в комнату к Элиссе.

Рыцарь сел на стул подле кровати и долго просто смотрел на девушку. На его взгляд она даже внешне была похожа на Леона, как если бы приходилась сестрой — тоже треугольная форма лица, бледность, желтые волосы. Воистину, родственные души.

— Элисса, давай по секрету скажи мне, кому дать по шее, чтобы ты очнулась? — шутливо произнес Готфрид, однако в сердцах, совершенно иррационально, Готфрид желал, чтобы так оно и произошло. — Я не боюсь запачкать руки ради друга. Беатриче, может хоть ты знаешь, как спасти ее?

Эйдос опустилась на кровать, рядом с девушкой и скорбно покачала головой.

— Все это бред какой-то! Так не должно было быть, с кем угодно, но не с Леоном. Вот скажи мне, Беатриче, почему всякие пропойцы, убогие и падшие люди так легко сходятся, плодятся и усердно убивают себя своим образом жизни, а мой друг заслуживающий лучшего, вынужден терять тепло и семейный уют? Он что просил короны Астэриоса или богатства несметные? Наш скромный Леон всего лишь хотел любить, чистой беззаветной любовью. Вот ты явно мудра, ибо лишь мудрец молчит, а рассыпается в словах незнающий. Ты, право, думаешь — такова жизнь, так бывает Готфрид, уймись, ведь так думает каждый, с кем случилась беда, мол «почему я»?

Беатриче с любопытством взглянула на своего спутника, как если бы понимала его. Безусловно, Готфрид знал, что что-то она понимает, как понимает кошка или собака, но все же Эйдос оставался Эйдосом — существом разумным лишь отчасти, хотя и считывающим мысли с эмоциями.

— Лар Вагот, если ты существуешь или когда-нибудь существовал, помоги Элиссе. Почему, я обращаюсь к тебе, а не Ашадель? Ну, наверное, потому, что ты создал людей, а всякий родитель любит своих детей. Неужели тебе все равно, что страдает один из лучших твоих детей? Зараза, да что я несу, а? Если так дальше пойдет, то к ворожеям за помощью пойдем. Мда, этот порок можно исправить добрым вином. И не смотри на меня так, ты не знаешь, как мне плохо. — ответил Готфрид, явно уличив в языке тела Беатриче упрек.

За Элиссой осталась присматривать Элеанор, а Готфрид отправился осуществлять задуманное — напиться так, чтобы забыть где он и кто он. Вот если бы только сейчас рядом была Лиса! Она умела утешать, но не словами — слова сейчас Готфриду были все равно, что мертвому припарка.

Для себя, Готфрид решил, что как придет в себя, выложить все, что узнал отцу Леона, дабы тот привлек Семилию к справедливому, княжескому суду, а пока… пока Готфрид отправился в «Червятник». Самый злачный трактир в нищем квартале, прозванный так отнюдь не потому, что некий брезгливый сноб высокомерно намекнул подобным словом на то, кто там собирается. Хотя такой смысл был бы весьма справедлив по отношению к сему заведению. Реальность как это зачастую и бывает, была куда прозаичней — владелец трактира имел подле своего заведения самый настоящий питомник для червей, которых отпускал за скромную плату рыбакам. Ко всему прочему в его трактире устоялась довольно таки дикая традиция — спорить на деньги, кто сможет выпить пинту эля с червями. Готфрид отправился именно в этом место затем, чтобы в приличных и посещаемых местах никто не видел его в состоянии, в которое он собирался войти. Трактирщик выглядящий как мужик с животом беременной женщины, способный если кого и родить, так это громкую отрыжку, поставил перед Готфридом кружку с пойлом. Настоящим пойлом Богов, если только Боги не побрезгуют столь злой штукой, похожей на самогон, приготовленный в бочке, в которой кто-то умер. Принимая это жидкое мужество, даже последний раболепный угодник превращался в злобное угробище, от того драки и крики в этом заведении были в порядке вещей. К слову, трактир этот назывался — «Вдали от жен», что вовсе не означало отсутствие женщин в данном заведении.

* * *

— Элара! — окликнул девушку Леон, спешиваясь.

Несмотря на возвращение в родной край, в этот раз Альба явно была недовольна тем, что ей пришлось оказаться вдали от своей хозяйки. Единорог нервничал, прихватывал Леона зубами за ткань на плече и тянул назад, как если бы хотел сказать — ты нужен Элиссе, возвращайся! Будь на месте Леона при таком жесте другой человек, быть ему заикой остаток дней. Луна гуляла за клумбами флоксов, значит ее наездница была где-то рядом. Веревочная лестница не была спущена, однако Леон знал, что это не показатель, Элара могла быть наверху и скорее всего там и была.

— Элара, я знаю, что ты дома, нам нужно поговорить, спусти лестницу, прошу тебя.

Леон уже начал прицениваться к разветвляющемуся стволу глицинии, прикидывая как по ней забраться в дом. На первый взгляд это казалось крайне сложным и опасным занятием. Ход его мысли прервал звук возни на веранде, а затем сброшенная лестница. Юноша поднялся и застал сидящую на полу Элару. Девушка прислонилась спиной к перилам подле крепления веревочной лестницы и угрюмо смотрела в пол. Леон сел так же, рядом.

— Я убью эту рыжую лисицу, — без прежних эмоций произнесла Элара, и эта решительность не выветренная долгой дорогой, расстроила Леона.

— И Элисса сразу придет в себя, так?

— Нет, не придет, но это будет справедливо: «Исполняй свой долг, не думая об исходе. Исполняй свой долг, принесет ли тебе это счастье или несчастье» — процитировала Элара слова Гилая, духовного вождя сильвийцев. — Мой долг не дать этот змее наслаждаться жизнью. Если из-за нее моя сестра не сможет жить и обрести положенное ей счастье, то его не получит и Семилия.

— «Внутри каждого разумного существа идет борьба злого волка с добрым. Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь», — ответил Леон цитатой того же Гилая.

— Ты должен понимать, что правда за мной.

— Правда — это то, во что люди верят.

— Почему ты ее защищаешь?! — разозлилась Элара и вскочив на ноги, посмотрела на Леона с едва скрытой враждебностью.

— Как бы оценила твои действия Элисса, а твой отец?

Элара влепила Леону пощечину, а вся ее враждебность внезапно сменилась видом запуганного зверька.

— Не говори о моем отце!

«Да я ничего и не сказал!» — возмутился Леон про себя, однако решил, что лучше и правда промолчать.

— Прости меня, прости, — тут же ответила Элара.

Леон поднялся и обнял девушку, как обнял бы свою мать, переживающую горе. Элару всю трясло, она вжалась в его объятия, уткнув лицо в его грудь как любят утыкаться мордой ласковые кошки в лицо своих хозяев. Леон ощутил, как Элара содрогается от плача, который она не может сдержать, но хочет скрыть от его глаз.

— Что нам делать, Леон? Как спасти Элиссу?

— Там, где один не нашел что-то, быть может найдет другой. Я понимаю, что сотни альвов искали решения и я уважаю пройденный ими путь, но что если до решения оставалась пара шагов, когда они оставили надежду? Что если всего лишь один шаг отделяет меня от разгадки? Не сделав его, все предыдущие будут напрасны. Я намерен это выяснить и буду искать способ спасти Элиссу самостоятельно.

— Даже не смей брать это на себя один! Пусть Элисса тебе невеста, но мне она сестра. Мы вместе будем искать решения, вопрос в том, с чего нам начать?

— Перероем все библиотеки Линденбурга, опросим всех торговцев, знахарей, целителей, алхимиков, магов и гадалок с ворожеями, если придется. Сначала в Линденбурге, затем в Сильверии, столице, прочих княжествах, да хоть во всей Линее. Пока у нас есть время, будем искать. Начнем завтра же.

Элара отстранилась от Леона и с влюбленным блеском в глазах посмотрела на этого юношу. Еще месяц назад она считала, что он тот еще стервец. Теперь же она по-доброму завидовала сестре и восхищаясь неуступчивостью Леона перед судьбой. Сейчас она понимала, ради чего Элисса согласилась расстаться с бессмертием. Ради такого возлюбленного, от вечной молодости отказалась бы и Элара. Безусловно, любой бы пытался спасти любимую, но лишь единицы бы пытались сделать это, узнав, что спасения — нет. Тут в разговор вклинился еще один собеседник, — в животе Леона заурчало. Юноша с самого утра так ничего и не ел, а волны времени вынесли плывущих на них в полдень.

— Согласна с ним, я тоже умираю с голода. Весь этот кошмар выматывает почище затяжной охоты. Подожди немного, я найду чем подкрепиться.

Элара зашла в дом. Леон прогулялся по веранде вокруг дома и тоже зашел внутрь. Рыцарь прошел в комнату Элиссы, ставшую ему такой родной и уютной. Оказавшись там, он обомлел, глядя на запретное, нежданно-негаданно найденное сокровище: необычайно легкое, воздушное, изумительно утонченное и прекрасное, белое платье. Белое с синим, — цвета Леона. Юноша попытался представить себе Элиссу в нем. Альвесса, королева леса — такие ассоциации пришли ему на ум, когда он представил себе Элиссу в этом воздушном замке красоты и нежности, воплотившимся в реальности, в виде платья.

— Оно должно было стать для тебя сюрпризом. Все пошло вкривь-вкось, даже это. — заметила Элара, заглянув в комнату сестры. — Впрочем, в том, что ты его увидел, виновата я одна, нужно было спрятать его первым делом.

— Клянусь честью, оно просто превосходно! Не знаю можно ли вообще создать что-то более красивое. — восхитился Леон.

— Я мечтала увидеть Элиссу в нем.

— Увидишь.

Элара на скорую руку приготовила сильвийское угощение: слоеные лепешки с ежевикой. Леон был готов съесть все, что угодно, но это лакомство пришлось ему по вкусу. Лепешки к тому же оказались весьма сытными. Помимо них, Элара нашла остатки ягодного пирога, приготовленного сестрой.

— Хочу прояснить кое-что, касательно Семилии — я хочу, чтобы ее судили по Линденбургским законам. Никакой мести и самосуда.

— Что ее ждет?

— Позор и изгнание.

— Мне этого мало, она ведь…

— Она что, Элара? Семилия отравила Элиссу, но Элисса жива или ты не веришь в то, что она встанет на ноги?

— Я хочу этого больше всего на свете, но хотеть и верить, не одно и то же.

— Если ты хочешь помочь мне спасти сестру, ты должна верить, мне все равно как.

Покончив с запоздалым завтраком, Леон и Элара отправились обратно в Линденбург. Вернувшись в поместье Бьюмонтов, Леон поспешил к любимой. Элисса все так же лежала на кровати, бесконечно прекрасная и безмятежная, точно образ на холсте. По наставлению Элориэля, мать Леона переворачивала девушку каждые несколько часов, а также матрас на котором спала Элисса, набила самым обычным сеном, дабы снизить риск появления пролежней. Еще Элориэль связался с одним из сильвийских торговцев, регулярно путешествующим между Сильверией и Линденбургом. Шаман вручил ему письмо, которое необходимо было доставить в Корень Мира — альвийское представительство Магистратуры Астэриоса. В своем письме Элориэль упоминал об инциденте с Летумом и просил с торговцем, доставившим письмо, отправить в Линденбург по указанному адресу листву ближайших к Вите, деревьев. Леон не высказал этой просьбы в слух, не желая обременять шамана, но для Элориэля это был пустяк. Альвийского шамана можно было емко описать тем, кто будучи уставшим в дороге, не поленился бы спешиться с лошади, чтобы перевернуть опрокинутую на спину, черепаху. К тому же, случай с Элиссой он считал проблемой всех сильвийцев, пусть даже последний подобный инцидент случился несколько эонов назад. Элориэль ощущал на своих плечах личную ответственность в этом деле, ответственность перед давним другом Гидеоном, ответственность перед своим народом и наконец перед самим собой. Однажды, в Белом Клыке его спросили, отчего магистр порой пребывает в столь опечаленном состоянии и он ответил, что ничем смог ничем помочь своему наставнику, Баррошу и гибель последнего произвела на него неизгладимое влияние. Оставить в беде нуждающегося, для Элориэля было неприемлемо и не важно к какой расе и народу этот нуждающийся принадлежит.

* * *

Леон аккуратно присел на кровать, погладил девушку по щеке, а затем наклонился и нежно, едва касаясь ее губ, поцеловал. К его удивлению, Элисса пришла в себя, очнулась, сбросила страшные путы мрачного Летума! Точно в сказке, невероятная сила любви двух любящих сердец победила и Элисса вернулась к нему! Леон проснулся и обнаружил себя сидящим на коленях у кровати, на которую он сложил голову. Реальность резкой пощечиной сбила счастливую улыбку с его лица, грубо поставив перед фактом — сказок не бывает. Все это был сон, Леон задремал и увидел то, о чем думал каждую минуту с той роковой минуты, как Элисса впервые потеряла сознание у кривого озера. Глядя на девушку, ему казалось, что она и правда вот-вот проснется под щебетанье птиц у окна. Горе горем, но Леон прекрасно понимал, что ни слезами, ни посиделками рядом с любимой, делу не поможешь. Судьбы можно вершить как словами, так и делами и в случае Леона приемлемы были только дела. Друзья рассказали о преступлении Семилии Гидеону. Готфрид упомянул и о допросе Этьена, равно как и признании самой Семилии, без ненужных подробностей. Не будь это делом сына, Гидеон бы даже не стал тревожить князя Эддрика в такое время, время, когда его голова была целиком занята проблемой Тенебриса и бюрократической волокитой.

Два неразлучных друга, а также Элара, приступили к поиску ответов, способных пролить свет на то, как спасти Элиссу. За несколько дней они обошли всех, кто хоть что-то, даже отдаленно смыслил в знахарском деле. Трио расширило круг поиска, расспрашивая летописцев и историков, всех кто мог хоть что-то знать или слышать о Летуме и его воздействии на сильвийцев. Вдохновленный волей к борьбе с тем, что победить невозможно, к ним присоединился Элориэль. Те, ко хоть что-то знал, сочувствовали Леону и рекомендовали проститься с любимой. Драгоценные дни шли, растянувшись в бесконечной пустыне времени до длинной цепи, имя которой недели. Найти не то чтобы решения, а вообще хоть каких-то новых сведений не удалось. Готфрид пошел по следу Дашарского каравана и сумел настичь его лишь в каньонах Лиранского княжества… опрокинутый на дорогу и полностью разграбленный. Однажды какой-то трактирный глупец сказал Готфриду, что мертвецы говорят только правду. Готфрид пожалел, что эта глупость остается глупостью, иначе он бы смог побеседовать с алхимиком. Сейчас же к беседе не располагали три стрелы в груди этого бедолаги. Превозмогая неприязнь, Готфрид обыскал труп. Увы, если у алхимика при себе и были знания, то они явно хранились в его голове. Разбойники навряд ли бы стали тащить какие-то записки и книги. Единственная весомая нить оборвалась по воле случая. Чертыхаясь, Готфрид проклинал того идиота, что решил вести караван через Лиранские каньоны, где разбойники не знали страха. Очевидно, караванщики были уверены в своих силах, в их руках были верные Дашарские сабли, а в головах мысли о прибыли и достатке. Теперь же в их головах не было даже глаз, — вороны зря времени не теряли. Готфриду ничего не оставалось как вернуться в Линденбург и поскорее, пока его самого тут не оставили стервятникам. Из положительных событий, стоит отметить возвращение из Сильверии альвийского торговца. Он привез дюжину холщовых мешков, до отказа набитых на вид так самыми обычными листьями. Оставалось надеется на то, что за прошедшее тысячелетие Вита не утратила силы своего воздействия и все так же наделяет окружающие деревья и их листву благоприятными свойствами.

— Эта листва не сможет вырвать Элиссу из ветвей Летума, но она будет бороться со своим антиподом. Это даст Элиссе время, как и нам, для поисков решения, если таковое есть. — объяснил Элориэль.

Элориэль рассказал, как и что сделать с листвой. Элара раздела сестру и устлала кровать живительными листьями, затем ими же присыпала Элиссу сверху. Теперь кровать спящей альвийки выглядела совсем сказочно: одернув полупрозрачный балдахин, можно было увидеть бледную, спящую альвийскую красавицу в листве. Ванильного оттенка волосы струились по кровати как чистые ручейки, сверкающие на солнце. Листа едва прикрывала наготу девушки. Ответ, привезенный торговцем из Корня соответствовал ожиданиям Элориэля. Маги договорились с торговцем и обязались высылать каждые две недели дюжину мешков с листвой, покуда не придет письмо с отказом от сей услуги. Помимо сильвийской солидарности и желания помочь сородичу, маги и мудрецы Корня, безусловно были заинтересованы в предприятии энтузиастов, решивших продолжить дела сильвийцев давно минувшей, дела имперской эпохи. В успех сего предприятия они само собой не верили, но в умах каждого из них нашлось крупица надежды на то, что свежий взгляд современников сможет разглядеть что-то, что просмотрели сильвийцы прошлого. В конце концов, в ту эру происходил настоящий кошмар и водоворот событий. Низвержение Ашадель, создательницы альвов ее собственными родителями — старшими Богами, раскол альвийской империи, начало затяжной гражданской войны и войны с людьми, формирование Триады и окончательный приход к власти мортов, то есть — людей. В общем искать самим, решение давно канувшего в забвение Летума, желающих не было, другое дело наблюдать за поисками.

* * *

Элисса лежала в полубессознательном состоянии в мире пыли, песка и ужаса. Сквозь ледяной ветер, она начала улавливать далекие звон цепей, то звенели цепи древа. Ее хватила жуть от этого звона, сдавила горло девушки болезненной хваткой. В ее воображении он рождал ужасные картины того, что мертвые альвы пытаются вырваться от древа, либо же само древо шевелится и даже идет к ней! За ней! На какой-то миг, Элиссе показалось, что она лишилась ног, как если бы ветви древа выпили из них всю жизнь или же они просто отмерли от холода и тугой хватки корней. С трудом приподнявшись на локтях, Элисса пыталась посмотреть, что стало с ее телом. Песчаная оболочка стала ее второй кожей и покрывала с головы до ног, заметая ее — ничего не было видно. Собравшись с силами и разозлившись, Элисса кое-как приподнялась и села. Девушка вновь попыталась оторвать, отогнуть или расцарапать корни древа ногтями. Увы, Элисса лишь разодрала пальцы в кровь, а древо явно почувствовав вмешательство, лишь сильнее стянуло ее ноги, так, что Элисса вскрикнула от боли. Впрочем, это был добрый знак, — раз боль есть, значит и ноги целы. Она уже не могла плакать, ей казалось, что она выплакала все слезы. Бессильно рухнулв в жесткую, колючую постель из холодного, серого песка, Элисса мысленно бросилась прочь от этого ужаса. К Леону, в дубовую чащу, а затем к изумрудному озеру, подмигивающему сотнями огоньков из бумажных цветов. Ей никогда в жизни не было так хорошо, как той ночью, когда Леон сделал ей предложение. Элисса не понимала, что с ней происходит. Если это кошмарный сон, (а то, что это был сон, она была уверена, ведь она уже дважды просыпалась) то почему он не заканчивался и отчего все так реально?

* * *

Из эфемерной формы настоящего, в фантомную форму прошлого переходила третья неделя поисков. Проведывая Элиссу, Леон обнаружил жутковатое зрелище — изумрудная как глаза Элиссы, мерцающая тусклым светом, листва Виты даже не завяла, нет, — она почернела и рассыпалась в прах. Леон был предупрежден Элориэлем, что так оно и будет и это нормально. Сей процесс показывал, что противостояние Виты и Летума идет, но Летум естественно побеждает. Однако благословленная Витой листва свое дело делает — замедляет процесс гибели девушки, замедляя вообще все процессы ее жизнедеятельности. Одно дело услышать, что это произойдет с листвой и совсем другое, смотреть на это воочию — нестерпимо страшно. Ревущая волна боли пробрала рыцаря, когда он поднял на руки Элиссу, пока Элара приводила в порядок постель, выкладывая новые листья. Дни шли один за другим, не зная усталости и не разбивая привалов. Поиски не сдвинулись с мертвой точки. Почти никто ничего не знал, а знающие могли предложить куда меньше сведений, чем располагали сами ищущее. От безысходности Леон уже был готов выслушивать байки и легенды от последних пропойц. Да что там! Он готов был идти в Экклесию и возносить молитвы всем возможным Богам. И он так и сделал, в итоге обнаружив себя в соборе Экклесии, преклонившим колено перед каменными изваяниями Лар Вагота и Эйнилеи, старших Богов. Безысходность ситуации заставляла хвататься за любые соломинки, а полумифические и сказочные средства воспринимались без былого скептицизма. Леон был готов поверить и преклонить колени хоть перед королем крыс из страшилок и баек, лишь бы тот помог ему. Рыцарь бил по всем фронтам, в надежде хоть на какой-то результат. Такое отчаянье разжижало разум, подталкивая к суевериям и готовности поверить во что угодно, лишь бы это что угодно дало шанс. Однако, как бы ни старалась четверка, решившая изменить судьбу, у них ничего не получалось. Элисса медленно угасала, а вместе с ней угасал и Леон. От его былого образа, пышущего грезами и романтикой, зачастую не лишенной пафосных эпитетов, не осталось и следа.

За прошедшие недели Леон, Готфрид, Элара и Элориэль, поколесили по всему лесному княжеству и даже дальше, однако безрезультатно. Элориэль перетряс пыль в книгах довольно внушительной библиотеки Белого Клыка и посетил Корень Мира и даже Магистратуру в столице королевства — все без толку. Выбора не оставалось, кроме как вести Элиссу в Корень Мира, что располагался в Сильверии. Впрочем, тамошние маги загодя ответили, что не знают, чем помочь и рекомендовали почем зря не подвергать девушку опасностям в дороге. Да и Леон в виду их ответа, не желал оставлять Элиссу среди чужих для него, лиц. Вверить заботу о своей любимой в свое отсутствие он мог только матери или же сестре Элиссы, со своим лучшим другом, которые и без того активно принимали участие в поисках. В довершении безысходности этой ситуации, прибавилось еще и то, что Семилия вышла сухой из воды. Ее отец, используя свое влияние, сумел устроить переговоры между весомой казной дома Эклер и порядком опустевшей казной княжества. Иначе говоря, в преддверии какой-никакой, но предполагаемой войны с ужасами Тенебриса и Атабами, глава семейства Экклер, граф Мирано Экклер сделал князю Эддрику предложение от которого невозможно отказаться. Готфрид рвал и метал, проклиная князя и все лесное княжество целиком, желая ему провалиться прямиком в Тенебрис и сгинуть в тех ужасах, что таил в себе подземный город. Однако, как обычно это с ним и бывало, когда туман ярости развеялся, Готфрид умерил пыл, понимая, что помимо продажного князя, потерявшего похоже вместе с потенцией и честь, в Линденбурге живут тысячи ни в чем не повинных людей, включая него самого. Леон воспринял новость о Семилии практически с полным безразличием, он не искал мести, он искал способ вернуть любимую. От брошенной в темницу или запертой под домашний арест Семилией, рыцарю не было никакого прока.

* * *

Пришел сентябрь или лучше сказать, — пролился на леса первым осенним дождем, заняв свой трон, устланный рыже-золотой листвой. Сентябрь принес с собой свой неповторимый аромат осени. Смесь запаха опавших листьев на сырой земле, скошенной травы и уставшего солнца, меланхолии и воспоминаний о лете. Тяжелые, серые тучи замостили безудержный поток света, угрюмо развалившись над княжеством. Этим вечером, столицу лесного княжества поливал дождь, меланхолично и лениво, как если бы оказывал одолжение, которому и сам не рад. Через месяц Линденбург обернется в золотой, осенний плащ и жители княжества будут праздновать Златницу. Еще через два месяца день рождения Леона. День, который как он себе уже представлял, он проведет со своей супругой — Элиссой Бертрам. Четверка спасителей Элиссы собралась в поместье Бьюмонт, чтобы поделиться узнанным, восстановить силы и снова отправиться каждый своей дорогой. Дождь выбивал свой вялый ритм на барабанах крыш в столице Линденбурга. Леон сидел в комнате Элиссы, как он обычно это делал, на коленях, склонив голову на кровать. Закончился изнурительный месяц поясков и Леон раздумывал об итогах потраченного времени. В дверь тихонько постучали.

— Войдите, — отозвался рыцарь, с трудом найдя в себе силы для ответа.

В комнату вошел Готфрид. Леон был каким-то безжалостно угрюмым и заросшим. Готфрид видел его таким впервые, юноша сейчас даже выглядел постаревшим лет на десять. Заядлый гуляка осторожно подошел к другу, с тревогой глядя на искаженные страданием, черты лица.

— Лев?

— Друг мой, Ворон, клянусь жизнью, я хочу, чтобы ты никогда не познал истину, познанную мной — ничто так не ранит, как осколки собственного счастья.

— Время еще есть, мы не прекратим поиски. Будем биться до конца и не сдадимся. — положив руку на плечо друга, заметил Готфрид.

— Это я во всем виноват.

— В чем?

— В том, что Элисса сейчас в таком состоянии, не откажи я Эклерам, ничего этого бы ни случилось.

— Не смей так говорить! Виновники произошедшего Семилия и Этьен и только они одни. С тем же успехом, ты можешь считать, что виноват лишь в том, что появился на свет, ведь не будь тебя, этого бы ни случилось, но это же абсурд, верно? Не глупи, мой друг.

— Знаешь, на меня вдруг снизошло озарение, — произнес Леон внезапно чужим, потусторонним голосом. — Я больше не знаю, поступаем ли мы правильно.

— Как тебя понимать? Поступаем ли правильно спасая твою невесту?

— Когда Элисса просыпалась… — Леон прервался и блекло улыбнулся. — Ах эти прекрасные мгновения! Когда я думал — ну вот, свершилось счастье, любимая пришла в себя… но нет, надежду мне лишь дали подержать, а после вырывали из рук. Сдавленная ужасом, Элисса говорила, что пребывает в ужасном мире черного древа и страдает там, что ей страшно и одиноко. Теперь ты понимаешь, Готфрид? Она не спит, как мы все тут наивно полагаем! Не спит! Она сейчас там и ей больно, а мы эти страдания продлеваем и продлеваем. День за днем, и я мучаюсь от одной лишь мысли, что пытаясь продлить ее жизнь, зная при этом, что способа спасти Элиссу нет, мы лишь мучаем ее. Может пора найти в себе мужество и признать, что наша затея провалилась с таким треском, что, наверное, и среди звезд слышно было.

— Мы найдем способ, Леон! За этот месяц мы выжали как тряпку Линденбург, а это лишь одно княжество Астэриоса. Нужно разузнать все в других, будем искать и найдем. Более того, у меня появилась одна идея. Хотя последний опыт показывает, что мои идеи не очень хороши, но все же. Сильвийцы искали способ исцелиться везде, но искали ли они его у своих врагов — цинийцев? Ведь те владели этим древом! Я подключил к нашим поискам пятого искателя… точнее, искательницу.

— Лиса? — сразу догадался Леон. — Какой ее интерес в этом, она же разбойница?

— Я вот подумал, что если отправлюсь в утесы Гран Дарена, постучусь в двери, нацепив на лицо свою самую обворожительную улыбку и попрошу рассказать о секретах древа смерти, то в лучшем случае, мне вежливо откажут… даже если бы я был цинийцем. Воровать можно не только драгоценности, но и секреты.

— Постой… ты хочешь сказать, что подбил Черную Лису ограбить один из замков Гран Дарена?

— Архив.

— Я до сих пор не пойму, в чем мотив Лисы? Зачем ей это?

— Ну-ну, Леон! Прошу тебя, не думай о ней так плохо. Такое дело это неплохой способ держать себя в форме, ну и моя просьба само собой, за которую я буду должен. Да и знаешь ли, некоторые секреты стоят куда больше денег.

— Прости, я вынужден отказаться мой друг. Во-первых, я не имею ни малейшего права подвергать добровольному риску жизнь этой девушки, пусть и разбойницы. Во-вторых… наверное с этого и стоило начать, — Элориэль имеет доступ с архивам цинийцев. Да что там, в Белом Клыке живет и работает один их цинийских мудрецов и летописцев. К ним наш хороший друг обращался в первую очередь. Увы, цинийцы наших дней знают не больше сильвийцев.

— Что бы я не придумал, ты всегда на шаг впереди, я чувствую себя глупо, — улыбнувшись, с досадой произнес Готфрид.

— Да нет, это моя вина, прости, что не рассказал тебе об этом. Мы только собрались для обмена всем тем, что разузнали в разъездах. У меня все валится не только из рук, но как видишь и из головы.

— В любом случае, Лиса теперь с нами. Видишь ли, какое дело… ей нужно срочно залечь на дно, а мы сейчас мечемся по уделам соседних княжеств и это то, что ей нужно — пропасть на время с глаз, дать ситуации утрястись. Ты не против?

— Разумеется, нет. От помощи я не откажусь, да и как могу не принимать твою возлюбленную.

— Возлюбленная это ты лихо завернул, скорее спутница, с которой нас роднит страсть.

— Натворила дел?

— Она у меня такая, да.

Леон подошел к окну, скрестив руки на груди и долго смотрел на серую улицу и дождь, сказав, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Любимая, что же мне сделать, чтобы спасти тебя? С кем сразиться? Что принести? — взгляд рыцаря опустился и остановился на столе с книгами.

Мать Леона, дабы занять время, покуда сидела с Элиссой, читала книги. Иногда, в минуты сентиментальной слабости, она даже разговаривала с альвийкой: рассказывала ей что-то про сына, про то как ждала его, когда была беременной и каким веселым и жизнерадостным он рос. Помимо прочего, Элеанор даже прочитала Элиссе самую любимую сказку сына и сейчас взгляд Леона встретил эту знакомую, возвращающую в детство, обложку. Сказка о славном рыцаре Андре де Монбаре, сразившимся с могучим драконом дабы завладеть Фиалом Грез и спасти умирающего сына. Подверженный ностальгии по уютным вечерам и теплой кровати, когда Леон чувствовал себя за одеялом точно за непреодолимой стеной замка, отделяющей его от бабаек, затаившихся во тьме, он взял сказку в руки. С теплотой в сердце Леон начал листать страницы, пока его взгляд не заплутал, безостановочно блуждая между определенных строк, точно пойманное в западню, животное. Леон с трудом оторвал взгляд от книги и смотрел в пустоту, как если бы грезил. Из глубин памяти, сами собой вспыли строки: «…Фиал Грез, сосуд, обладающий великой силой, сосуд из которого по приданию пили сами Боги. Испивший из фиала, мог исцелиться от любой хвори. Кое-кто поговаривал, что побывавшая в нем вода, способна даже воскрешать мертвых…».

* * *

Совершенно внезапно, в памяти Леона возник образ Витторио и его слова, которые он произнес, когда Леон прощался с ним: «Никогда не сдавайтесь, уступая мечту реальности, мечта беззащитна перед ней! Я вижу в вас воплощение решительности — не теряйте это качество».

— Интересно, а хранит ли дракон Фиал до сих пор?

— Что? Какой дракон, о чем ты друг мой?

— В книге, которую в детстве мне читала матушка, рассказано о чудотворном сосуде, испивший из него, исцеляется от любой, даже самой безнадежной болезни.

— Но это же… вымысел, я верно понял? Что-то я даже не помню такой сказки… ты ведь это сейчас не всерьез?

— Понимаю твои мысли. Ты справедливо полагаешь, что я потерял рассудок от горя, коли уже полагаюсь на сказку. Матушка рассказывала, что эта сказка написана по мотивам северной легенды о Фиале, что покоится в месте известном как Золотая Земля.

— Это же, если я не ошибаюсь, край света… Какая-то странная пустыня где-то на севере?

— Мистическое место и одно из чудес Линеи — жаркая пустыня в Византе, королевстве севера, где как шутят люди, климат можно описать словами — грязь подсохла и грязь подмерзла, или же теплый дождь и холодный дождь, хотя речь идет о лете. — Леон задумался. — Золотая Земля… Кхаан-шари. — с внезапным энтузиазмом, сказал громко и уверенно рыцарь, а взгляд его вдруг обрел былую силу и жизнь. Случайно появившаяся, столь конкретная цель, пусть и столь же безумная, проясняла голову и успокаивала нервы.

— Ты серьезно? Ты хочешь отправиться в эту пустыню, за Фиалом? — изумился Готфрид, понимая, что это край света и что затея искать некий предмет из сказки, в самом лучше случае, просто сумасбродна.

Друзья никогда не выбирались за пределы своего лесного княжества, не то что королевства, а сейчас речь шла о Византе — суровом и холодном королевстве севера.

— Пойми, если сможешь, — у меня ничего не осталось кроме этой легенды! Мы потратили месяц и не сдвинулись ни на шаг. Что если этот Фиал Грез существует? Что если в этой легенде есть хоть крупица правды? Тогда я в нем нуждаюсь! — возбужденно объяснил Леон, почти задыхаясь, эта идея захватила его всецело. — Я понимаю, что это сущее безумство и путешествие в никуда, где картой нам будешь лишь легенда, описанная в сказке.

— А как же Тенебрис?

— В Затмение Тенебрис! Если Элисса погибнет, я не знаю смогу ли вообще сражаться. Сейчас мы у себя дома, но тут мы ничего не решаем, Готфрид, у нас связаны руки. Наши поиски в Линденбурге окончены и так или иначе нам придется его покинуть. Разница в том, что вместо княжеств Астэриоса, я собираюсь отправиться в Визант.

— Я понял тебя. Нужно начать хоть с чего-то, например, узнать кто автор сказки. Может обратившись к самой легенде, мы узнаем больше? Все-таки сказки пишутся для детей.

Леон поискал имя автора:

— Сен-Жермен, — у Леона прошел мороз по коже, при прочтении этого имени, имени автора сказки, давшей Леону цель. — Имя не местное и не альвийское, походит на… да кого я обманываю! Мне оно ни о чем не говорит. — ответил Леон. — Пожалуйста, не нужно искать оправданий, если не хочешь ввязываться в это путешествие, я все пойму и в моем сердце не будет обиды, мой друг.

— Да ты право шутишь? Безумное путешествие на край света, ради спасения невесты лучшего друга? Я пошел собирать вещи!

Впервые за этот месяц, Леон улыбался, улыбался тепло и искреннее. Юноша собирался отправится на край света за мифической вещью из сказки. Можно ли было придумать более безумный план, он не знал, но другого у него не было. В это же время, когда Леон решился на столь отчаянный поступок, одна из служанок приметила во дворе поместья незнакомого мужчину. Высокий, коренастый и широкоплечий блондин, одетый с великолепной изысканной простотой, если бы не одно «но» — пошивом одежды занимались явно не в Линденбурге и вообще навряд ли в этой эпохе, если вообще в этом мире. Белые брюки клеш в вертикальную полоску, красный, расстегнутый фрак, обнажающий черный жилет с золотыми пуговицами. Голову венчал черный цилиндр, левый глаз смотрел на мир через монокль с золотой цепочкой. Руки в белых перчатках мужчина сложил на трость перед собой. Он куда-то смотрел, и служанка была готова поклясться всеми Богами, что прямо в окна комнаты Элиссы.

— Началось, — произнес голубоглазый мужчина и потеребил изящный, желтый ус кончиками пальцев руки облаченный в белую перчатку. После он растворился в воздухе, оставив после себя лишь нечто, похожее на исчезающие лепестки роз.

Конец первой книги

ГЛОССАРИЙ

Адверсус — в переводе альвийского языка означает «против», тайное движение, противостоящее Инквизиции и отстаивающее право альвов на жизнь, не прерываемую по достижению тысячи лет. Члены Адверсус называют себя Адверсами.

Альвы — первая раса, созданная Богиней Ашадель. Альвы основали империю и правили всей Линеей, до поражения в войне людям. Впоследствии разделилась на сильвийцев, цинийцев и харенамцев, образовав Триаду. Альвы никогда не стареют и являются бессмертной расой (исключение составляют харенамцы, которые ныне такие же смертные, как и люди). Достигая своего тысячного дня рождения, каждый альв (если он сильвиец или циниец, то есть бессмертный) становится Нексусом, существом с богоподобными силами.

Альвесс и альвесса — титулы у альвов, аналогичные человеческому принц и принцесса. В отличии от титулов человеческой расы, где принцессой называли не только дочерей короля, но и любых жен принца, у альвов альвессой может быть только кровная дочь короля.

Альтран — адверсы-мастера, способные менять внешность альвов, делая их похожими на людей и устраняя главные физические признаки данной расы: длинные, остроконечные уши или цвет кожи, если речь о цинийцах.

Астэриос — средиземное королевство людей, в его состав входят основные земли бывшей альвийской империи. Королевство поделено на пять княжеств: Видан, Лиран, Даллан, Линденбург и Астэр. Астэриос населен представителями всех возможных рас и народов, однако численное превосходство принадлежит людям. Правит этими землями великий князь, он же король, — Ламберт из рода Ласкарисов.

Астэр — столица средиземного королевства людей, она же в давнишние времена была сердцем империи альвов. Большая часть архитектурного стиля осталась нетронутой, по этой причине город является своеобразным памятником и самым наглядным примером былого величия альвийской империи. Астэр является самым крупным княжеством в королевстве и занимает на карте центральную его часть.

Аравиты — народ из северного королевства Визант, однако не представляющий из себя типичных северян. Живут исключительно в пустыне, известной как Золотая Земля или Кхаан-шари. Аравиты отличаются от прочих народов как внешностью, так и одеждой. Чуть выше среднего роста, крепкие и хорошо сложенные, с загорелой или смуглой кожей. Лица овальные, с бронзовым оттенком, лоб большой, высокий, брови черные и хорошо очерченные, глаза от яркого небесно-голубого до черного цвета. Аравиты носят долгополые рубахи с длинными рукавами и называют их аба, а также головные платки. Разница между одеждой мужчин и женщин часто состоит в отделке и способе ношения.

Астэры — валюта Астэриоса, существует в виде монет из драгоценных металлов разной ценности (бронза, серебро, золото).

Атабы — вторая раса, созданная Монолитами, выделяется своим первобытным, диким образом жизни, агрессией и физической мощью, а также тем, что подчистую истребила другую, не менее воинственную расу, омадов. Отличительные черты расы: багровая кожа, рог на лбу, кровь золотого цвета и два сердца. Единственная раса, использующая пиктографическую письменность.

Атар-Табат — или «второе небо», в представлении атабов, нечто сродни звездному небу, где каждая звезда это атаб погибший как положено (без страха смерти, глядя убийце в глаза). Погибший таким образом познает все тайны мироздания и возносится в небо ослепительным светом, сияя там и общаясь с себе подобными звездами.

Богоизбранные — так называют представителей рас, созданных Богами.

Безбожники — такое ругательство отпускают в адрес одной из трех рас, созданных Монолитами, а не Богами.

Белый Клык — полый, двадцатиметровый клык, занесенный на планету метеоритом. Примечателен удивительной терморегуляцией: в жару внутри него прохлада, в холод, тепло. Облюбован магами и учеными, поселившимися в нем как в башне и основавшими Линденбургское отделение Магистратуры.

Бесконечный океан — такое название носит океан, омывающий западные берега Линеи. Бесконечным его прозвали потому, что мореплаватели, отправившиеся на запад, так и не нашли других континентов.

Вагус — в переводе с атабского (и альвийского тоже), означает «скиталец», слово навсегда закрепляемое за теми атабами, что покинули Табат, сбежав или же прошедших отряд изгнания.

Валоры — общее название валюты у тэрран, включает в себя как монеты, отлитые в форме шестеренок, так и векселя чести.

Вексель чести — пластины, отлитые из драгоценных металлов, используются в торговле как среди тэрран, так и с внешним миром.

Визант — северное королевство Линеи, за глаза нареченное как «темное» из-за редкого солнца, пасмурной, дождливой погоды, язычества и темной магии, за счет последней Визант выиграл войну с Астэриосом.

Видан — одно из пяти княжеств Астэриоса, окружено со всех сторон другими княжествами: Далланом с запада, Лираном с юга и востока, Линденбургом с северо-запада. На четвертом месте по размеру территории. Считается родиной практически всех вин и славится своими виноградными плантациями, а также обширными пахотными полями. В Видане проживает и трудится самое большое количество крестьян Астэриоса. Можно смело сказать, что Видан образцовое княжество тихой, размеренной, сельской жизни.

Вита — с альвийского вита переводится как «жизнь». Вита также известна как Древо Жизни, нематериальный феномен, имеющий форму древа или фонтана (споры об этом все еще ведутся), считается источником бессмертия альвов, сильвийцев и цинийцев, связь харенамцев с древом была разорвана Богиней Ашадель.

Возрождение Линденбурга — события во время которых Нексус Баррош опробовал только что приобретенную силу на полностью выжженных землях Линденбурга. Мертвая растительность ожила и стремительно заполонила пострадавшие от пожарищ земли, куда основательнее нежели прежде. Большая часть растений, от травы до деревьев, вырастала гигантских размеров, также появились новые виды животных.

Гаспарион — величайшее творение человеческой расы, невероятно высокая статуя-башня. Ее строительство шло почти что пятьсот лет и началось королем Амадео из рода Ласкарисов, но окончательно так и не было закончено. Статуя имела форму человека, тянущего обе руки к небу, ладонями вверх и задумывалась королем Амадео, начавшим ее строительство, как «лестница» в обитель Богов. Когда Гаспарион был почти что достроен, а Амадео взошел на его ладони, разразился жуткий шторм и несколько молний ударили в статую. Амадео сдуло штормовым ветром, а от полученных во время шторма повреждений, у Гаспариона отвалилась правая рука. Наследники Амадео восприняли произошедшее как гнев Богов и строительство, переходящее из поколения в поколение, было прекращено.

Глория — с альвийского глория переводится как «бабочка». Глория сродное с понятием людей о душе, представление альвов о своей нематериальной сущности. Альвы верят, что Глория имеет облик бабочки и после смерти тела, ищет вечный сад.

Глубинный — так у шэбов называют ученых, познающих тайны мироздания. Согласно мировосприятию шэбов, помимо привычных глубин океана, есть океан незримый, неосязаемый, в бездне которого хранятся все тайны мира и именно глубинные, способны погружаться туда, дабы извлечь сокровища знаний.

Големул — искусственно-созданная тэрранами раса. Коренастые крепышами низкого роста, как шебы или человеческие карлики, не выше метра. Внешним обликом и строением тела похожи на людей. Выступают своего рода прислугой для тэрран, сродни горгульям магов и выполняют простую, но тяжелую работу.

Гран Дарен — город альвов-цинийцев, представляющий из себя цепь замков на вершинах Византских фьордов.

Гигасы — с альвийского гигас переводится как «великан». Гигасами являются огромные деревья, несколько километров высотой и толщиной ствола в десятки метров. Растут только в Линденбурге и являются результатом воздействия магии Нексуса Барроша на земли княжества.

Дашар — южное королевство, основанное альвами-харенамцами в пустыне Кахад. Дашар приметен крайне отличной от средиземного королевства культурой, матриархатом, а также народом с узким разрезом глазной щели и народом с черной кожей. Основное население составляют харенамцы, прочие народности в меньшинстве.

Даллан — одно из пяти княжеств Астэриоса, славится своими просторными степями и коневодами. Тут выращивают и объезжают лучших лошадей во всем средиземном королевстве. На карте средиземного королевства, Даллан расположен на юго-западе и упирается с западной и южной стороны в Бесконечный Океан. Это самое маленькое по размеру княжество.

Древницы — представители мета-расы, исключительно женского пола. О них мало что известно, кроме того, что они обитают в дубовой пуще на востоке Линденбурга и носят деревянные доспехи. Из-за видимого отсутствия мужчин, а также слухах о периодических пропажах девочек в ближайших деревнях, многие считают, что древницы поддерживают свою численность похищая детей.

Двухдневная война — конфликт, перешедший в вооруженное противостояние рыцарей Линденбургского князя Эддрика Линдера против Древниц, обитателей дубовой пущи. Князь считал, что Древницы удерживают его дочь и хотел вернуть ее, попутно захватив и рощу с уникальными дубами. В ходе двухдневной войны Эддрик встретил столь ожесточенное сопротивление, что решил сменить тактику и уладить дело переговорами. К тому же, следопыты разузнали, что дочь князя была рядом с дубовой пущей, но отправилась дальше, на пепелище.

Завры — самые крупные животные в мире Линеи, массивные рептилии, преимущественно травоядные, хищники встречаются исчезающе редко. Ареал обитания — средиземное и южное королевство, преимущественно на теплых территориях. В некоторых регионах на завров охотятся, в других приручают и используют в качестве тягловых животных.

Затмение — согласно мифам и легендам, а также не самым добрым сказкам, темный и ужасный мир, куда была низвергнута Богиня Ашадель. По приданиям, в Затмении собраны все самые жуткие и свирепые существа, каких только можно вообразить. Считается, что когда в Линее наступает затмение, миры сливаются, а потому, когда это происходит, все бросают работу и прячутся по домам.

Звездная пыль — распространенный в средиземном королевстве наркотик, запрещен законом. Обладает обезболивающим эффектом, а также вводит употребляющего в эйфорию. Постепенно вызывает привыкание. Звездной пылью назван из-за своеобразного эффекта при употреблении, — весь мир начинает сверкать, точно покрыт сверкающей пылью, «звездами». В простонародье также известен как «звездуха».

Зверобоги — высшие сущности в верованиях Атабов, коих всего четыре: Буревестник, Зверобой, Ястреб и Скрытень. Каждое племя поклоняется определенному Зверобогу, бывает и нескольким. Нет никаких доказательств существования этих сущностей, поэтому всеми прочими расами Зверобоги считаются дикарским вымыслом.

Зеленые горы — горная цепь на западной границе Линденбургского княжества, практически целиком перекрывает границу с Сильверией, слегка расщепляясь у юго-западных границ княжества и позволяя путешествовать между землями сильвийцев и людей по горному тракту.

Златница — осенний праздник, который отмечают в Линденбурге в октябре, длится неделю. Люди одевают подобно плащам листья деревьев-гигасов и жгут опалую листву, уход за которой важен в этом княжестве как нигде, из-за ее обилия и размеров. В эту неделю жители прощаются с летом, участвуют в конкурсах и соревнованиях, дабы прогнать осеннюю меланхолию.

Золотая земля она же Кхаан-шари — северная пустыня, расположена в холодном королевстве Визант. Является одним из чудес Линеи по двум причинам. Первая — жаркий климат на всей территории пустыни, несмотря на ее расположение в самой холодной части Линеи. Вторая — пространственные причуды: площадь пустыни снаружи и внутри различна, снаружи она в десятки раз меньше, нежели внутри. Родина аравитов, обособленно живущего народа, с отличной культурой и верой от всей прочей Линеи.

Змеиная долина — северо-западная территория Лиранского княжества, представляет собой массивную сеть каньонов. Через них проложены торговые пути в Видан, Линденбург, Сильверию и Дашар, что делает эту область излюбленным местом для разбойников. Также долина примечательна тем, что только здесь находится ареал обитания Равеншрайков и мохнатых змеев. Первых отлавливают и приручают Лиранские наездники, вторые привлекают охотников за пушниной, во время гона.

Зыркачи — так именует себя группа Линденбургских воришек и попрошаек, возглавляемая своим лидером Оливером. Готфрид Бьюмонт неоднократно прибегал к помощи Зыркачей и помогал им сам.

Инквизиция — также известная как Инквизиция Конгломерата, орден сформированный всеми расами, в его создании принимали участие даже Безбожники. Лишь единожды за всю историю Линеи все расы объединились с одной общей целью и создали Инквизицию, орден ведущий учет всех живущих альвов и умерщвляющих тех альвов, чей возраст приближается к тысячи лет. Это необходимо для того, чтобы не дать альву стать Нексусом, богоподобным существом, остановить которое может опять же, только Инквизиция.

Иглач, он же игольник — амфибия с северо-восточных болот Линденбурга, имеет подобное человеку по строению тело, покрытое слизью и иглами, а также рыло с костяным наростом, похожим на тот, что есть у рыбы-меча. Иглач способен выстреливать иглы из своего тела, чтобы находящийся в них яд парализовал жертву на некоторое время. Днем спит в глубинах болот, а ночью выбирается на охоту.

Камерот — дальние родственники кротов, за той разницей, что камероты плотоядны и агрессивны, а также имеют куда более крупное и мощное тело.

Кахад — южная и большая часть континента Линеи, жаркая пустыня с нескончаемым океаном дюн. Именно тут располагается королевство Дашар, вторая родина альвов-харенамцев. Кахад славится крайне суровыми условиями в виду бескрайних песков и видимого отсутствия воды. Именно поэтому при дележке земель альвийской империи, люди не стали требовать от харенамцев их земли, и само собой еще потому, что харенамцы не участвовали в войне против людей.

Кресент — с альвийского кресент переводится как «полумесяц», так называют полукровок, рожденных от представителей разных рас.

Корвус — с альвийского корвус переводится как «ворон», имя данное Готфридом Бьюмонтом своему мечу. Гарда меча выполнена в форме ворона, крылья которого защищали руку, а лезвие выходит из раскрытого клюва птицы.

Корень Мира — Сильверийское отделение Магистратуры. Является тем, что осталось от попытки сильвийцев посадить на своей земле и вырастить дерево-гигас. Дерево выросло много меньшего размера, чем средний гигас и погибло, сгнив изнутри. Остался лишь прочный каркас из коры. В виду его размеров и строения, сильвийцы на манер Белого Клыка, обустроили полый ствол как башню, где продолжили исследовать природу гигасов.

Летум — с альвийского летум переводится как «смерть или погибель». Летум это Древо Смерти, созданное Богиней Ашадель, чтобы уничтожить отвернувшихся от нее альвов, ныне именуемых сильвийцами. Во время войны альвийской империи против людей, Летум был выброшен из мира Линеи в иной мир, называемый Затмением. Даже крохотный кусочек его коры попав в организм или кровь сильвийца, погружает его в сон и затем постепенно убивает. Противоядия или иного средства спасения, найдено не было.

Лигнаеры — духовно-рыцарский орден лесных стражей, или лесных рыцарей, если угодно. Располагается в охотничьем уделе, что на юго-востоке Линденбурга. Во главе ордена стоит кай Норман, по прозвищу Дуболом. У ордена есть определенная степень покровительства короля, а потому он имеет право не соглашаться и не подчиняться указам князя. В цели ордена входит защита юго-восточных границ княжества. Данный орден ведет торговлю с Древницами и располагает самым большим количеством доспехов из гигас-дуба.

Линея — мир (континент), в котором происходят события книги.

Линденбург — одно из пяти княжеств Астэриоса, на втором месте после Астэра, по своему размеру, но не численности населения. Знаменито своими деревьями-гигасами, как впрочем и необычайно крупными животными и растениями. На карте королевства занимает северо-западную его часть, защищая столицу Астэр с запада и севера. Двести лет назад княжество практически полностью выгорело, из-за падения метеорита. Однако альв Баррош, ставший Нексусом, сумел вернуть жизнь в эти земли сторицей, превратив мертвое княжество в густой лес, где большая часть растений имела непомерно огромные размеры. Основной промысел в княжестве связан с древесиной, а самыми распространенными профессиями являются лесорубы и плотники.

Лиран — одно из пяти княжеств Астэриоса, входит в тройку самых крупных по территории (другие два это Астэр и Линденбург). По размерам Лиран уступает Линденбургу, однако по количеству жителей превышает втрое. На карте королевства занимает южную и юго-восточную часть Астэриоса, таким образом защищая Астэр с юга и востока. Является портовым городом, а также находится на границе с королевством Дашар, с кем и ведет тесную торговлю. Лиран и Линденбург неоднократно враждовали в прошлом, где в роли агрессора выступал Лиран. После столицы, Лиран является самым богатым княжеством из всех, а торговля в нем возведена в ранг искусства. Если Астэр это место где деньги копятся, то Лиран это место где они все время в движении.

Луковки — маленькая деревня почти что в самом сердце Линденбурга и самая ближайшая к столице княжества. Свое имя Луковки получила из-за того, что ее основатели в основном выращивали и любили лук. Деревня столь мала, что в ней нет даже постоялого двора, хотя учитывая ее близость к столице, это не столь важно.

Лунный блеск — меч Гидеона Бертрама, относится к категории известной как «небесные», поскольку выкован с использованием стали упавшего метеорита. В темноте блестит, что крайне невыгодно, однако взамен это оружие дает надежность: меч обладает феноменальной прочностью и практически не теряет остроты.

Магистратура — крупнейший университет королевства Астэриос, расположен в столице Астэр. Под крышей университета собрались ученые и маги всех мастей. Их цель накопление и сохранение знаний, а также открытие тайн всего сущего. Именно тут начинающий ученый или маг может получить лучшее образование и найти применение своим талантам. В каждом княжестве королевства Магистратура имеет свою «башню», что позволяет оказывать различного рода поддержку регионам, а заодно проводить исследования местной флоры и фауны. После поражения в войне против Византа, использовавшего темную магию, Астэриос снял запреты на запретные виды магии, дав одобрение на постижение любых магических тайн, сколь темными или аморальными они бы ни были.

Магия — таинственная сила, природа которой не разгадана и по сей день. Передается по наследству и имеет различную степень глубины, где поверхностные слои позволяют подчинять и использовать стихии, а более глубокие, воздействовать на сознание человека и даже менять его разум и тело.

Мета-расы — строго говоря, это разумные и около-разумные существа, созданные не Богами или Монолитами. Причины их происхождения либо искусственны, как в случае с горгульями, либо неизвестны вообще, как например у древниц.

Мираж — пустыня на юго-западе Астэриоса, являющаяся по сути бывшим дном выкипевшего моря, известного как круглое море. Появилась в следствии финальной битвы между Нексусом Баррошем и Инквизицией. Бой произошел посреди моря и в результате оного погиб как Баррош, так и глава ордена Инквизиции. Исследовать в полной мере открывшееся дно не удалось никому, — все зашедшие вглубь пустыни не возвращались. Мираж по сей день остается слепым пятном на картах Линеи.

Морты — в переводе с альвийского «умирающие или угасающие», так альвы назвали четвертую и последнюю на данный момент расу, сотворенную Богами, в частности верховным Богом Лар Ваготом. Сами же морты называют себя «люди» и ныне это самая многочисленная и сильная раса на Линее. Правит по сути всем севером и средней частью континента.

Монолиты — о Монолитах известно не так много, как хотелось бы современным летописцам. Известно, что они вступили в конфликт с Богами, доведя дело до войны. В свое время на каждую расу, созданную Богами Монолиты собирались создать свою собственную и даже больше. Они успели создать лишь три расы прежде чем вражда с Богами привела этих существ к краху, стершему упоминания о них из истории мира. Поговаривают, что далеко на востоке остались руины, некогда являющиеся городами Монолитов. Так это или нет, неизвестно.

Орбис — в одном из самых распространенных (и самых романтизированных) среди простого люда, учений о происхождении мира, это слово является именем верблюда, бредущего сквозь бесконечную пустыню космоса, а Линея расположена на одном из его горбов.

Мутант — понятие, введенное Магистратурой, им называют все формы жизни подверженные влиянию магии Нексуса.

Наземники — этим словом тэрране и шэбы называют тех, кто покинул родную обитель (подземелья или океан, соответственно) и стал жить на поверхности, как все прочие расы.

Нексусы — с альвийского это слово переводится как «связь или сцепка», так Инквизиция называет альвов, которым исполнилась тысяча лет. Слово произошло от понятия «связь с божественным». Альв достигший своего миллениума обретает силы сопоставимые с божественными, а посему становится обладателем колоссальной власти, позволяющей менять ход истории и перекраивать мир по своему усмотрению.

Небесные — оружие или доспехи, в ковке которых использовались металлы из осколков метеорита, упавшего в Линденбург двести лет назад. Подобным вещам характерен особый блеск, видимый в темноте, а также неимоверная прочность.

Общий язык, он же язык альвийской империи — крайне распространенный язык, на котором в свое время разговаривали едва ли не все жители Линеи, от того его и прозвали «общим». Почти все термины и названия в Линее, даны на нем. После падения альвийской империи, распространение языка пошло на убыль, однако он все еще популярен.

Омад — название второй расы, созданной Богами, сыном двух старших Богов, Ахатаром. Могучая и воинственная раса, по-звериному жестокая и первобытная в своих устоях. Была подчистую уничтожена еще более свирепыми Атабами. Об омадах в наши дни напоминают лишь кресенты с зеленым оттенком кожи, доставшимся им в наследство от истребленной расы.

Отступники — так сильвийцы называли цинийцев, за поддержку низвергнутой Богини Ашадель, несмотря на то, что ее изгнали главенствующие, старшие Боги.

Охотничий удел — область на востоке Линденбурга, где обосновалась община потомственных охотников. Там же располагается орден Лигнаеров, лесных рыцарей.

Пирамидалл — вид тэрранских гробниц, имеет форму пирамиды обращенной конусом в землю, а основанием вверх, ближе к поверхности. Пирамида поделена на ярусы, где на самых низших и маленьких хоронили прислугу, а на более высших, свиту и членов семьи. Верхний, самый большой ярус отводился для архитектора.

Пепелище — холмистые, северные окраины Линденбурга, до которых не добралась магия Нексуса Барроша. Эти земли так и остались выжженными и мертвыми. Со временем эти холмы облюбовали плотоядные грибы и массивные насекомые, очевидно подвергшиеся воздействию магии Нексуса на окраинах пепелища. Достоверно неизвестно кто или что распылило там дурманящее вещество, однако ясно одно — люди под его воздействием бредят и видят то, чего нет.

Поднебесное — «поднебесное королевство», так назывались воздушные города широи, где в эпоху Монолитов, жила раса широи, низвергнутая после на землю.

Равеншрайк — животные, размером с лошадь, обладающие вороньей головой и крыльями, но телом пантеры. Обитают в змеиной долине Лиранского княжества, являются символом и гордостью Лирана, изображены на его гербе.

Равийцы — сильвийцы, отвергающие учение Гилая и поддерживающие имперское прошлое расы, считая альвов высшей и достойнейший расой Линеи. Хотят свергнуть людей и вернуть себе свои земли, запрещают меж расовые браки и дружбу.

Розалинда — имя данное Леоном Бертрамом, своему мечу, в честь предка по материнской линии, Розалинды Люпьер. Гарда меча была выполнена в виде раскрытого бутона розы и клинок как будто рождается из распущенного цветка.

Серебряный всадник — особый статус, в который альв может возвести представителя другой расы, даруя тем самым возможность стать наездником на своем единороге. Единорог воспринимал серебряного всадника как единое целое с хозяином, покуда тот был жив.

Сильверия — слово образовано от альвийского «сильва», что в переводе означает «лес». В Сильверии самые красивые и необычные леса Линее, поэтому сильвийцы назвали свое королевство в честь этих лесов, отдавая дань уважения природе. Сильверия располагается на западе Линеи и является родиной сильвийцев, а вместе с тем и вассальным королевством по отношению к Астериосу. С запада и севера Сильверию омывает Бесконечный Океан, восточной границей она соприкасается с Линденбургом, от которого ее земли отделяют Зеленые Горы, а южной границей идет рука об руку с княжеством Даллан. В Сильверии множество густых, радужных (из-за деревьев с необычайно красивой и яркой листвой непривычных цветов) лесов, рощ и озер. Также она известна как родина единорогов.

Сильвийцы — как и Сильверия, слово сильвийцы образовано от альвийского «сильва», что в переводе означает «лес». Дословно можно перевести как лесной народ. Сильвийцы это альвы, поддержавшие Богов и отрекшиеся от своей создательницы, Богини Ашадель. Бессмертные, вечно молодые, преимущественно светловолосые и бледные, с остроконечными ушами горизонтального наклона. Принявшие учения Гилая, ныне сильвийцы почитают природу и ее творения.

Соловьи — одна из самых крупных деревень в самом центре Линденбурга. Полное название «Соловьиная трель». Расположена на юге от Луковок, имеет постоялый двор, две таверны и рынок.

Староверы — почти то же самое, что наземники, только наоборот и куда более радикально. Так называют шэбов или тэрран, живущих в родной стихии и категорически отказывающихся покидать ее, даже из любопытства. К наземникам относятся негативно.

Сырохлюп — ящерицы, обитающие рядом с озерами и реками, предпочитают рыть норы в сырой земле, иногда прятаться в речной тине и атаковать оттуда небольших животных, пришедших утолить жажду. На взрослых людей нападают редко, зато ребенка утащить и загрызть вполне способны.

Табат — племена атабов, называются Табат, что подразумевает сразу несколько вещей. Входящие в Табат атабы живут согласно старым традициям и вере. Все члены Табата считаются единой семьей, нет пар и чьих-то мужей или жен, любой мужчина, муж любой женщины племени и имеет право иметь от нее детей, также и с женщинами. Покинуть Табат возможно только пройдя процедуру изгнания, во время которой рог изгоняемого атаба спиливался, а сам он нарекался вагусом. Вернуться изгнанному в Табат невозможно, ни в свой, ни в чужой.

Тенебрис — с альвийского Тенебрис переводится как «тьма», это не настоящее название города, а то, которым тэрране его назвали уже после гибели города. Тенебрис один из самых крупных городов тэрран, по размерам превышает столицу любой другой расы. Расположен под княжеством Линденбург, считается мертвым уже двести лет, все подземные ходы, ведущие в город намерено обрушены. Жители города мутировали двести лет назад из-за магии Нексуса Барроша, проникшей в город сквозь почву, с поверхности. С тех пор все контакты с городом прекращены, как и попытки спасти кого-то, потому, что первые из них показали, что спасать некого.

Триада — дипломатический союз трех народов альвов, когда-то являвшийся единой расой и империей. Несмотря на обоюдные обиды, давнюю вражду и неурядицы, три народа все-таки решили возобновить диалог и обмен знаниями, назвав этот союз Триадой. На заседаниях Триады присутствуют только послы трех альвийских народов.

Тэрране они же Механисты — название третьей расы, созданной Богами, дочерью двух старших Богов, Маразедан. Люди зачастую называют тэрран механистами. Тэрране крепко слаженные, крупные, с кожей фиолетового цвета, живущие в подземных городах и отлично разбирающиеся в механике, изобретатели пороха. Столица тэрран Тэрра, она же Подгорье.

Тэрра она же Подгорье — с альвийского Тэрра переводится как «земля», сами тэрране чаще упоминают название города как Подгорье. «Закрытая» (то есть не имеющая прямых выходов на поверхность) столица тэрран построена из железа и камня, очевидцы из иных рас коим удалось увидеть ее своими глазами, утверждают, что создать нечто подобное на поверхности не сможет никто.

Харенамцы — слово образовано от альвийского «харена», что в переводе означает «песок». Дословно можно перевести как песчаный народ. Харенамцы это альвы, выбравшие в конфликте Богов нейтралитет, не встав на сторону как своей создательницы Ашадель, так и старших Богов, ее родителей. Лишившись, как и сильвийцы, бессмертия из-за разрыва связи с Древом Жизни, эти альвы так и остались смертными. После конфликта, ушли в бескрайние дюны Кахада, где основали королевство Дашар, а заодно назвали себя харенамцами. В юности харенамцы похожи на сильвийцев, за той лишь разницей, что кончики их остроконечных ушей обвисают и больше похожи на кривой кинжал, нежели острие копья, как у сильвийцев. С возрастом их сходство с альвами уходит, делая их больше похожими на людей. Продолжительность жизни харенамцев немногим больше чем у людей.

Цинийцы — слово образовано от альвийского «цинис», что в переводе означает «пепел». Дословно можно перевести, как пепельный народ. Альвы оставшиеся преданными до конца Богине, что создала их расу. Чтобы сразить тех, кто не поддержал свою «мать», Ашадель дала силу альвам ее поддержавшим, эта сила изменила их облик: кожа приобрела пепельный оттенок, а волосы стали черными или белыми, навсегда утратив золотые оттенки. Верные Ашадель альвы назвали себя пепельными, по двум причинам. Во-первых, из-за цвета кожи, а во-вторых, чтобы подчеркнуть, что альвийская империя сгорела и от нее остался лишь пепел, в виде тех, кто не забыл свою Богиню, создавшую альвов.

Унгулаи — ездовые животные, которых разводят атабы, похожи на крупных лошадей с бараньей головой. Как и бараны, унгулаи носят свои рога не для красоты и применяют их по прямому назначению, бодаясь друг с другом за самку или же используют в бою.

Фиал Грез — мистический артефакт, согласно легендам, этот сосуд наделяет чудотворными свойствами помещенную в него жидкость, способную исцелять любые хвори. В сказках и легендах, говорится, что он спрятан далеко на севере, в пустыне на территории Византа, именуемой Золотой Землей.

Фидей Гилай — понятие образовано от альвийского «фидей», что переводится как вера и имени альва, несущего свое учение, Гилая. Так называли не альвов, следующих учению Гилая, принявших это учение и живущих в соответствии с его правилами. Фидей Гилайцы перебирались жить в Сильверию и отрекались от своих семей и Богов, следуя слову Гилая.

Феррумы — существа, созданные при помощи магии железа, подвластной исключительно тэрранам. Отличаются слабым разумом, агрессией и зачастую, своенравным поведением, от чего используются в основном для охраны пирамидаллов, усыпальниц тэрранских архитекторов.

Шабас — спящий вулкан на востоке Линее, расположен на границе двух королевств, северного Византа и средиземного Астэриоса.

Широи — первая раса, созданная Монолитами, в противовес альвам. Согласно летописям, их народ когда-то жил среди облаков, в королевстве Поднебесное, имел крылья и умел летать. Однако за поддержку Монолитов, они были наказаны Богами и лишены возможности летать, после чего широи стали вести отшельнический образ жизни на острове, что расположен на юго-западе от Линеи. Широи не стремятся влиться в поток жизни Линеи, их редко увидишь на континенте. На их острове подобная картина с представителями иных рас, — практически все обитатели острова, широи.

Шрам — полоса всевозможных разрушений и аномалий, тянущаяся от Линденбургского кратера на юго-запад, через весь континент. По сути это следы противостояние последнего Нексуса Барроша и солдат Инквизиции, его преследовавших до круглого моря, где и состоялась решающая схватка.

Шэбы — третья и последняя раса, созданная Монолитами. Существа не выше метра ростом, с чешуйчатой кожей, вытянутой мордой и рыбьими глазами. Не имели волос на теле и голове, что отчасти компенсировалось необычными, похожими на кораллы, костяными гребнями, растущими на черепе. Создавались Монолитами в противовес тэрранам, как раса на них похожая, но превосходящая. Родная стихия шэбов, подводный мир, хотя они могут прекрасно дышать и на поверхности. Прекрасно разбираются в морской флоре и растениях в целом, лучшие алхимики и знахари.

Эквилар — так называли свободных, странствующих рыцарей, не принадлежащих к какому-то конкретному ордену. Такие рыцари путешествовали по трактам, деревням и городам, выполняя самую различную работу и помогая местным жителям, за кров и еду, иногда за иные вознаграждения. От наемников эквиларов отличает кодекс чести и желание в первую очередь помогать попавшим в беду, даже если никакого награды за это не будет.

Экклесия — здание, как правило собор, посвященный Богам Линеи. Только столица королевства могла позволить себе строить отдельные соборы каждому Божеству в отдельности. В княжеских провинциях обходились Экклесией. На альвийском языке слово «Экклесия» означало сход народа в одном месте, народа оставившего за порогом распри и предрассудки. В Экклесии были секции, посвященные всем Богам, кроме Ашадель. Статуи, изображающие Ашадель сохранились только в Гран Дарене, городе цинийцев, блюдущих преданность своей «матери».

Эон — единица измерения времени, равная ста годам, десять эонов составляют миллениум.

Эйдос — с древне-альвийского переводится как «вид, облик, образ». В простонародье «морские духи» из-за их типичного облика, полупрозрачных медуз, плавающих в воздухе. Нематериальные существа, природа которых не ясна Магистратуре до сих пор. Преимущественно эйдосы имели вид морских медуз, но зачастую меняли свой облик на самые причудливые образы, некоторые из которых они брали непосредственно из мыслей и желаний ближайших разумных существ. Некоторые эйдосы имели привычку привязываться к разумным существам и сопровождать их без всякой цели. Порой их можно было встретить в компании представителя любой расы, — эйдос просто следовал за выбранным им хозяином. Впрочем, их можно было прогнать, речь они не понимали, но определенно понимали эмоции и читали мысли. Какую роль в экосистеме играют эти существа никому неизвестно, хотя и велось не мало споров на эту тему. Очередное чудо и загадка Линеи, такая же непостижимая, как и размеры Византской пустыни.

Примечания

1

Стихи за авторством Жака Гревена, французского драматурга

2

Стихи за авторством Embrace Of Branches

3

Стихи Павла Торшина

Content

Роман Витальевич Алёшин
Летопись Линеи. Чему быть, того не миновать

Пролог

Глава I ЛЕСНЫЕ РЫЦАРИ

Глава II МЕДВЕЖИЙ ХУТОР

Глава III КОНЕЦ ГРЕЗАМ

Глава IV РАСХИТИТЕЛЬНИЦА ГРОБНИЦ

Глава V СВЕТ И ТЬМА

Глава VI РЫЦАРЬ И ДЕВУШКА

Глава VII ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО

ГЛОССАРИЙ

Примечания