Дина Рубина

Бабий ветер

Саше Ходорковской

…Девочка-память бредет по городу, наступает вечер, льется дождь, и платочек ее хоть выжми, девочка-память стоит у витрин и глядит на белье столетья, и безумно свистит этот вечный мотив посредине жизни.

Иосиф Бродский. «Наступает весна»

1

…Да не тушуйся ты, радость моя, мне на твои вопросы отвечать не трудно, тем боле, письменно… Такой вариант интервью позволяет отвлечься на разные мелкие удовольствия. Кофе себе сварю, запалю цигарку, припомню смешное, грустное или совсем уже дикое за день, присяду к компу и опять пощелкаю – облезлая птичка щегол…

Я чуть не каждое письмо к тебе пишу из ночи в ночь, не отсылая (такая вот нежданная забава для почтенной леди). После работы обычно устаю как собака, и сил нет ни писать, ни говорить – ты и сама знаешь: бывают минуты, когда от себя тошно. А то вдруг расправлюсь, распишусь страниц на пять, как сегодня, и развезет меня, и заполощет… Может, потому, что опять во сне летала на шарике, и ветер усилился, и скорость приличная была, километров двадцать, а горизонт – метров триста пятьдесят. И курс почему-то – на Кинешму.

Ты когда-нибудь видела, как ставят шар?

Во всем мире аэростаты запускают на заре, либо уже на заходящем солнце, ибо температура вокруг взлетающего шара должна быть низкой, земля – холодной, а погода безветренной, без «термиков» – восходящих термальных потоков.

Представь огромное поле в предрассветной тьме: волглая тишь, роса стоит густым покрывалом на траве, на одежде, на волосах… Люди вытягивают из грузовиков спеленутые купола, как рыбаки – тяжелые мокрые сети, и отрывистые их голоса плывут темными рыбами в дремном озере слоистого тумана… А травами пахнет так, что можно сойти с ума, словно земля всеми силами пытается тебя удержать. Утробная сырость матушки-земли продирает до костей, а в самой глубине ликующей крови уже кипит это неуемное: прочь! из обжитого, насквозь твоего мира – прочь, в обжигающий холод высоты.

Эх, ладно…

Итак, распеленывают купол – шар в сборе весит килограмм триста, – расстилают на траве оболочку подержанного рекламного аэростата какой-нибудь «Пепси-колы», цепляют ее к корзине (она лежит на боку), и в отверстое горло шара из вентилятора пошел начальный холодный воздух – потом его нагревают горелками.

И вот уже огромное полотно ходит, как живое, по нему прокатывают волны упругой дрожи: то ли удав тигра проглотил, то ли проснувшийся кашалот ворочается. Гигантская мятая башка силится подняться, валится на бок, вновь привстает, как бы ошарашенно, с бодуна оглядываясь вокруг. Мал-помалу шар начинает набирать объем: медленно пухнет, обрастает щеками, хорошеет…

Пилот сидит в корзине и струей горячего воздуха из горелок выращивает тряпку в живой упругий купол. Не знаю, кому как, но мне в этом всегда чудилось нечто ископаемое, мезозойское, что ли… мощно эротическое.

А с другого края, с макушки шара выходит фал управления – специальная веревка такая, метров двадцать длиной, за нее держатся несколько человек, не давая кашалоту всплескивать хвостом по земле. И по мере того, как шар нагревается и встает, фал постепенно отпускают, пилот переваливает корзину в вертикальное положение, а люди придерживают ее, чтобы шар не улетел раньше времени.

Проходят пять, семь минут, аэростат нагревается, подъемная сила растет, люди по команде пилота отпускают руки, и гигантский шар – маленькая планета, наполненная тугой горячей жизнью, – отрывается от земли!

Теперь закрой глаза и попытайся представить, как вибрируют и упруго поют-гудят тросы, как за плетеную корзину цепляется сизая рванина облаков, а ветер обжигает и шкурит лицо; как тихо плывет, освещенный изнутри ночной подсветкой, гигантский китайский фонарик метров эдак в двадцать высотой; как взбегают под брюхом, взлизывая его, бледные саламандры огня, и незабываемый – странный, ритмичный, глуховатый, похожий на далекий паровозный гудок рев выпускаемого из горелки газа сопровождает медленный полет в ледяном воздушном океане; торжественно прекрасный полет озаренного шара, летящего со скоростью ветра…

…Почему б тебе не написать повесть о воздухоплавателях, о волшебных фиестах нашей далекой юности, о бесшабашном мужестве очарованных людей? Настоящую романтическую повесть, где и любовь будет настоящая, крепкая, старой закваски любовь. И название повести дать: «Монгольфьеры» – да у тебя весь тираж раскупят за два дня.

Далась тебе эта косметология! Не представляю, кого могут заинтересовать подробности моей окаянной профессии, со всеми ее диковатыми процедурами и пикантными, мягко говоря, картинками. Иногда на вопрос собеседника о моей специальности я – если хохмить охота – отвечаю: «Не подумайте плохого, работаю в органах».

Кстати, а как ты станешь выкручиваться, называя на страницах своей повести тот самый орган, над которым я ежедневно зависаю, надев очки и предоставляя популярный сервис под названием «бразильское бикини»? Будешь ханжески «запикивать» точками? Напрасно! Почему б и не назвать исконным народным именем нашу старую добрую… черт, даже и в частном письме как-то рука не поднимается нащелкать чеканно-звонкое слово, знакомое каждому пятикласснику. Крепко же вбили в нас трепет перед не вырубишь топором! (Пушкин – тот называл, не брезговал, хотя и писал самым что ни на есть гусиным пером, это уж точно.)

Ну, да воля ваша, барыня-писатель, расскажу все в подробностях, выложу, как на духу, ничего не утаю.

Итак, моя профессия… «Куда ж нам плыть?»

С чего начать? Описать для затравки, как однажды пришлось делать «бразильское бикини» одному толстому мужику? Написала «толстому», а грамотный айпад тут же поправил – «Толстому». Нет, Толстого ваксать (айпад выдал «ваксить», меня умиляет его педантичность!) – упаришься. И поверь, бабы куда интереснее и разнообразнее. С мужиком не поговоришь, не обсудишь новостей косметологии, не поделишься средствами борьбы с молочницей – короче, скукотища, никакого интима. Ему тоже не позавидуешь: препоручать свое добро чужим рукам. И все приказы отдаю я: «Поднять! опустить! так держать!» Да и зрелище – средненькое, уровень немого кино.

Ну ладно, я не об этом. Сижу себе, пошучиваю, дым из ноздрей пускаю – трепанная жизнью пожилая драконица. Может, не прошел у меня еще тот позавчерашний шок? Дай расскажу…

Явилась ко мне на «бразильское бикини» мексиканка, беременная двойней. Ей, понимаешь ли, за два часа до родов понадобилось начисто убрать ее черную метелку. Взгромоздилась на кушетку, живот до потолка – не могла даже охватить его руками, чтобы мне помочь. И только я наложила слой теплого вакса, приложила ткань, дернула… как вздрогнули, сотряслись и завопили дети в ее тугом барабане. Стали топать, бить изнутри кулачками, выпирать головки и колотить ногами по брюху. Вот-вот вышибут дно и выйдут вон.

Я отшатнулась и с ужасом уставилась на это гневное головоногое восстание, я просто онемела. И тут из клиентки моей хлынули воды прямо на кушетку. Закричала она; видимо, закричала я… Перед праздником салон был полон народу – публика решила, что я добиваю краснокожих.

Ну, позвонили 911, и амбуланс приехал минут через пять, которые для меня тянулись дольше века. Вообрази эту пародию на родильное отделение: кушетка, соответствующая поза клиентки и я, акушер-косметолог в резиновых перчатках.

Сейчас-то я уже и зубоскалить могу, а тогда все так стремительно и страшно понеслось: я держала ее ноги, кто-то держал голову. Мне повезло, я увидела очевидное и все же невероятное: клянусь, мне казалось, что там, в отполированной моим ваксом щели, ворочается темечко!

Ну, приехали, значит, одновременно и амбуланс, и полиция, клиентку-пациентку спросили, когда ее срок рожать. Она простонала: «Вчера, сегодня, завтра…»

Врач только руками развел. Политкорректность американская не позволила выразить, что он думает об этой идиотке. Наконец, увезли ее, впору было и меня свезти в какую-нибудь палату, ибо полиция, как положено, подвергла меня небольшому допросу: не был ли слишком горячим вакс, не спровоцировала ли я роды своими непрофессиональными действиями. Обычная рутина… я же оцепенела от ужаса: шутка ли, обвинение в халатности, и где – в Америке, зачарованной державе судебных исков! Понятно, работать в тот день я уже не могла – руки трясутся, подбородок дрожит, глаза на мокром месте. Коллеги меня чем-то напоили, успокоили и отвезли домой. Больше ничего не помню: проспала часов двенадцать. Это три моих обычных нормы.

А недавно тоже интересный случай был. Пришла на ту же процедуру молодая негритянка. Ничего, что я их по старинке зову, как Марк Твен и Агата Кристи? Никогда не могла постичь главного жупела Великой Политкорректности: страна Нигерия есть, а негров, хоть обыщись, нигде нет; при том, что китаянку я вполне могу назвать китаянкой – той по фигу, ибо смотрит в корень.

Короче, явилась такая вот черная пантера, зубы сияют, глазки стреляют… Поставила ее в привычную позицию, вид сзади, смотрю – мама родная! – да у нее вся задница искусана! Вся в шрамах, даже следы зубов различимы. О чем при виде этакого пейзажа думает нормальный человек? Конечно, о собаке. Осторожно интересуюсь – какой, мол, породы любимая собачка? А она мне с кокетливой гордостью: это муж. В определенные моменты страсти, на завершающем, так сказать, этапе неистовой любви должен непременно вгрызться! Бывало, что накладывали швы и скобки… Обернулась, увидела мое лицо и торопливо добавила: все, мол, о’кей, она и сама не может достичь апогея, пока от ее задницы не отхватят приличный кусок.

Представь-ка этот кадр: ее позу, мой белый халат… Одно хорошо: меня еще могут удивлять люди.

Люди?!.

* * *

…Это ж уму непостижимо – от чего зависит мое настроение! От снов, поверишь ли…

Снится мне покойная теть-Таня, мамина сестра, на своем рабочем месте в углу парикмахерской. Что-то там она переставляет, вытирает тряпочкой пыль с полки и рассказывает мне, уже взрослой, какие-то мелкие сплетни. А я рядом стою: двадцатилетняя кобыла, красавица каурая, в своей безумной кожанке «с разговорами» – с заклепками да молниями; в Киеве таких только две были, у меня и у племянника министра тяжелой промышленности Сереги Боярина, с которым мы тогда уже вовсю прыгали с парашютом. Стою, значит, переминаюсь на длинных своих ногах, краса и гордость университета, и попутно вымазываю ресницы «харчковой» тушью «Ленинград» – помнишь эти незабвенные картонные коробочки, куда надо было смачно харкнуть, а потом повозить-помусолить щеточкой, набирая натуральную сажу, чтобы ресницы были «как у Пьехи»?

Проснулась в слезах, старая кошелка, и первым делом вспомнила необъятную теть-Танину грудь, высокую, щедрую, матриархальную! Вот это была грудь, сейчас такие только надувают! Это была Грудь-Императрица, на нее хотелось пришпилить все на свете ордена, от монгольского Полярной Звезды до Ордена Подвязки, и, уверяю тебя, еще б осталось место для какой-нибудь миленькой золоченой брошки.

Правда, и хлопот с этим хозяйством было немало: бюстгальтеры приходилось шить или доставать импортные. Доставала их для тетки мама, у нее был блат в центральном универмаге; доставала и продавала Тане на пять рублей дешевле, чем они стоили. Это была ее существенная помощь сестре. Папа говорил: «Твой процветающий гешефт…» и маму называл «мамахен-спекуляхен».

«Таня бедная, – тихо возражала мама, – а такая грудь требует вложений».

Она утверждала, что успех у мужчин Таня имеет не из-за груди, а из-за стихов. Та знала чертову пропасть стихов типа любовь не вздохи на скамейке, а Эдуарда Асадова вообще шпарила наизусть целым сборником – само собой, он был ее любимый поэт. Ни о каких таких Мандельштаме или Цветаевой, которых я ей подсовывала, и слышать не хотела: «Та у них ни хрена не понятно!» Асадов был понятен и пронзителен, как и Щипачев.

Господи, где Таня, где я, где Щипачев с Асадовым… Черт бы побрал эти сны! – вот, с утра в башке ностальгическая пьеха подвывает…

* * *

…Зашла утром в ванную, открыла один из ящиков – чего там только нет! Бигуди: ежики, липучки, поролоновые папильотки, огромные колеса и тонкие негнущиеся трубочки. Другой открыла – там плойка, фен, еще с десяток разных штуковин, которые все равно остаются без применения. Да у меня еще самая скромная коллекция.

И вспомнила я наше бедное детство. Бедность – это главное воспоминание. Что было у парикмахера на столике под зеркалом? Ножницы. Расческа. Щипцы для завивки. Ну, одеколон, ну, пудра… Возможно, бриолин, если удавалось достать. Вот, пожалуй, и все. Ножниц нам, детям, касаться было запрещено – их ведь делали на заказ. Каждую неделю являлся Яшка-наточник и приводил ножницы «у божески вид». Ставил свою шарманку во дворе и принимался зудеть и напевать: его гнусавый голос и визг точилки сливались в одну дикую степную песнь кочевника. Смотреть на этот процесс было моим любимым занятием, так что мне поручали отнести-принести.

Ножниц мастера никому не доверяли, зато все маникюрные принадлежности – щипчики-пилочки-пинцеты – теть-Таня аккуратно заворачивала в газету, затем отдельно в какую-то тряпицу заворачивала деньги, и я, прижав к груди заветные кулечки, отправлялась к Яшке. И что ж это за праздник был распрекрасный, не хуже новогодней елки: Яшка мерно наяривал педаль, а из-под руки его, из недр точильного нудежа и визготни прыскали пучки голубовато-малиновых искр! Я даже таскала из дому вполне еще годные ножи, чтобы лишний раз полюбоваться на фонтан синих брызг. И Яшка, надо отдать ему должное, хотя и видел, что ножи еще прилично режут, запускал машину и делал для меня совершенно бесплатно пару точильных заходов.

Мне было лет семь, мама была еще жива, Союз – нерушим, Украина – зависима, а русский язык – главный разговорный. Балакали, конечно, и на суржике, но до того, чтоб на парикмахерской было написано «Перукарня», надо было еще дожить.

Да, наша парикмахерская…

Одно из двух самых любимых мест моего детства: зоопарк и парикмахерская. Но в зоопарке ты на все смотришь со стороны, а в парикмахерской я смотрела, вдыхала, осязала и слушала, крутясь в самой сердцевине бурлящей жизни. Эти парикмахерские конца шестидесятых – это театр, кино и цирк в одном пульверизаторе. Кстати, в жизни не встретила ни одного парикмахера, который смог бы выговорить слово «пульверизатор».

Все-таки потрясающий возрастной фокус: открою глаза – все расплывается и мельтешит в какой-то пыльной мережке. Закрою глаза – все ясно, выпукло и четко, хоть и полвека прошло. К окулисту, что ли, записаться…

В то время парикмахерские занимали первые этажи зданий. Наша помещалась в старом шестиэтажном, довоенном еще, а может, и дореволюционном доме с мощными стенами, лепниной по фасаду и стертой мраморной лестницей в вечно обоссанном подъезде. Сантехнические нормы были известны: горячей воды нет, холодная до третьего этажа или ночью, так что ванну наполняли водой с утра, чтоб на целый день было чем смыть говно и ополоснуть лицо-руки. Но в нашей парикмахерской на первом этаже холодная вода была всегда, а горячую грели в подсобке или на кухне.

В нашей парикмахерской я ошивалась с тех пор, как себя помнила, – ведь там работала теть-Таня, мамина сестра. Она была виртуозом в деле дамской красоты. Страшно сказать, сколько лет прошло, а я так ясно помню портьеру из темно-синей, тяжелой драпировочной ткани: ее отодвигали обеими руками и путались в ней, как в театральном занавесе.

Итак, тяжелая портьера отодвигалась, и уборщица Дора – она считала себя правой рукой всех мастеров и обижалась, когда ее называли уборщицей, – выносила кувшин с горячей водой и объявляла:

– Кипяток готов, кому на головку?

Была она медлительна и величава, понуканий не терпела; ее можно было учтиво попросить, но если голос твой выдавал малейший намек на нетерпение или, не приведи бог, неудовольствие, она невозмутимо отзывалась:

– За ваши деньги я вам хоть уши отрежу!

Кроме Доры, мне в нашей парикмахерской нравилось все. Особенно запах, вернее, многослойная и текучая ядреная смесь запахов. Въедливые ароматы одеколонов «Шипр» и «Тройной» смешивались с легкой вонью паленых плойками волос, хны, басмы и разных пергидролей. Головы клиентам мыли детским мылом – оно почти не пахло, – а ополаскивали водой с уксусом. Но самым сильно-и-дивно благоухавшим был уголок теть-Тани. На ее столе и вокруг на полках размещался целый арсенал бутылочек, баночек, пузырьков, из которых, если отвинтить крышку, вылетали едкие облачка наповал бьющих, вышибающих слезу запахов лака и ацетона. Мама просто руки мне отрывала, чтоб я не хватала все это: «Дурочка, угоришь!»

Но когда наступало время обеда, всю химию перешибали запахи еды: котлет и картошки, лука, рыбы и холодного, тушеной капусты и куриного супчика. Ибо никто не уходил на обед домой! Все приносили кастрюльки, баночки, кулечки, и в подсобке за кухней грелось, резалось, мазалось и угощалось. Мы всегда приносили для теть-Тани что-нибудь вкусное. Мне, конечно, доставалось больше всех, каждый пытался впихнуть свое, так что мама отбивалась и повторяла: «У ребенка будет заворот кишок!» Может, оттуда у меня страсть к стряпне? – жаль, не для кого пластаться. Так, иногда пирог вишневый испеку, чтобы квалификацию не потерять; приношу его на работу, девочек побаловать. Вмиг разлетается: для них это праздник почище Дня благодарения. Но если захочешь увесистый трехтомник священных рецептов моей семьи, готовься к бурной переписке: на твою голову рухнет кулинарная Ниагара.

Прекрасно помню руки теть-Тани: неухоженные, с обстриженными под корень ногтями, с въевшейся в кожу черной краской по имени «урзол». Урзол – единственный в то время натуральный краситель, от которого ресницы и брови прихватывали цвет почти на месяц. Пятна от урзола никакая стирка не брала, и на коже он держался долго, поэтому руки теть-Тани восстановлению не подлежали. А покраска бровей и ресниц была в те времена процедурой куда популярнее, чем маникюр.

Мне это напоминало некую амбулаторную операцию: пациентку усаживали в кресло, она зажмуривалась, кожа вокруг глаз обильно смазывалась вазелином, под нижние ресницы подкладывались микроскопические клочки ваты, на верхние густо намазывалась краска, которая тут же затекала под ваточку, попадая в глаза и причиняя немыслимые страдания. Дама начинала дергаться и стонать. Теть-Таня лишь посматривала на часы: должно было пройти десять минут. И только визг пытаемой жертвы заставлял ее торжественно произносить долгожданное: «Смываю!»

Она волокла клиентку под кран, властно наклоняла ее толстую дельфинью спину над раковиной, и несчастные глаза новоявленной персидской княжны бесконечно долго промывались и промывались проточной водой…

Наконец разлеплялись и одурело смотрели на мир – красные глаза затравленного кролика. Зато реснички были черными как смоль, черными, как у сказочной пери, и вот за этой несравненной красотой дамы нашего города и нашей страны мученически восходили на свою перманентную голгофу…

Теть-Таня все делала легко и красиво. Никогда и нигде я не встречала столь артистичного исполнения рабочих обязанностей. Никогда не видела, чтобы так бережно вынимали из воды каждый палец, так аккуратно промокали марлечкой, так виртуозно, вогнутыми ножничками, одной тонкой полоской срезали кожицу вокруг ногтя. И ни капли крови, ни одного неверного движения, никакой неприятности клиентке! Затем кисточка опускалась в пузырек нежно-розового или кроваво-красного лака, и легкими быстрыми махами – это было маленькое чудо! – от лунки к овальному закруглению ноготь превращался в нежный лепесток. И долго китайским веером обмахивались все десять ногтей до полного высыхания…

Ох, и расписалась я сегодня! Второй час ночи, завтра с утра – нормальная пахота… Но жаль прерываться, уж больно пишется сегодня легко, пишется сегодня как по маслу… по тому маслицу, в котором плавали в кастрюльке мамины фирменные котлеты по-киевски. Так что ловлю попутный ветер.

Пара слов о национальном составе советских парикмахерских. Я встречала там и армян, и греков, и татар, не говоря уже о представителях титульных народов. Но в основном, конечно, это были евреи. Не помнишь ли, кого из королей автомобильной промышленности (вроде бы Форда?) спросили, какого, по его мнению, цвета должен быть идеальный автомобиль? Тот ответил: «Любого, при условии, что он черный».

Так вот, в нашей парикмахерской все, включая уборщицу Дору, были евреями. Парикмахеры, маникюрши, кассиры, экспедиторы, точильщики и… ну и клиенты.

Да, им нравилась «атмосфэра», эта теплая домашняя толкотня среди своих, эта малая родина.

Папа каждую неделю ходил бриться-стричься к Осику, разговаривали только на идиш, потом шли пить пиво…

Вообще-то, в рабочей среде города Киева нести в парикмахерскую свою щетину считалось чем-то буржуйски расточительным, едва ли не развратным. Считалось, что простой человек сам может нагреть воду, намылить собственную личность, пройтись по ней опасной бритвой и смыть пену в общей кухне под краном. Папе прощали, у него не было правой руки. А если б не было левой, то не знаю… Никто из наших соседей по рабочей коммуналке не переступал порога парикмахерской, так что мама порой стыдливо прятала руки, чтобы на кухне не заметили свежего ярко-красного лака на ногтях. Хотя маникюр ей не стоил ни копейки: теть-Таня проходилась кисточкой по ее ногтям между делом, в свободную минуту. Я тоже подставляла растопыренные пятерни, и вот уж мои пунцовые ноготки были предметом зависти всех подружек во дворе…

* * *

…Перечитала свое вчерашнее, пылко воспоминательное парикмахерское письмо, строго себя обругала: отвечать исключительно по делу, исключительно на твои вопросы – ты ведь не обязана в поисках нужной детали проворачивать мусорные горы чужих биографий…

После чего закурила, хлебнула кофейку и…

Слушай, можно я, опять же, не по теме, расскажу о любимой коммуналке? Не о своей родной, а о той, где жила в шестиметровой комнате-пенале наша теть-Таня… Вижу, вижу твое скептическое лицо: на черта тебе очередная советская коммуналка, тысячу раз описанная всеми писателями. Набившие оскомину персонажи, надоевшая всем война за место в утренней очереди в уборную… И все же, пожалуйста, можно я отвлекусь от парикмахерской и расскажу о подлинном счастье моего детства? А ты уж разберешься, куда все это выбрасывать; а может, и выдернешь пинцетом тот-другой случай, жест или физиономию и присобачишь к детству какой-нибудь своей героини.

Милая моя, ты недоуменно усмехаешься, и ты права: все мы выросли в коммуналках и всё про них знаем. Все мои родственники, одноклассники, подружки и воздыхатели когда-то непременно жили в коммуналках. Это была жизнь на виду у всех. Ни интернета, ни фейсбука – мы ходили друг к другу в гости. Так что перевидала я этих змеюшников видимо-невидимо. В каждой коммуналке шла своя гражданская война. В одну следовало пробираться ползком, чтобы не разворошить осиное гнездо соседей; в другой не звали к телефону, который висел в коридоре; в третьей дрались до первой крови в очереди в уборную.

Наша коммуналка исключением не была. Помнишь сословную классификацию советских времен: из рабочих, из крестьян, из вшивой интеллигенции? Но было еще одно могучее советское сословие: жлобье. Вот оно в основном и заселяло девять комнат моей родной коммуналки. Да я уже всех соседей и не припомню. Но, к примеру, тромбонист Шакальный (он играл в оркестре хора Григория Веревки) унавозил мое раннее детство протяжными медными глиссандо, приглушенными сурдиной. А его коронная фраза: «Чтобы дуть, надо кушать!» – до сих пор нет-нет да вырывается у меня самой…

Пузатый и тонконогий, со странно застылой ухмылкой на медно-купоросном лице опытного духовика, он страшно много ел – видимо, это уже стало болезнью. Уносил из кухни к себе дымящуюся кастрюлю – белесый пар стелился за ним по коридору, как в преисподней, – и там жадно чавкал, всвистывая макаронины в самую глубину утробы. Двери за собой не прикрывал, не успевал в осатанелом рывке к жратве. Проходишь мимо – из комнаты Шакального тяжелое урчание упыря, чавканье и свист. После чего выходил на кухню и варил следующую пачку макарон: «Чтобы дуть, надо кушать!»

Была еще Катюха Заветная (дивная, созвучная духу времени фамилия!), бедовая кудрявая бабенка, довольно миловидная, левый глаз только стеклянно-пристальный, вечный такой постовой. Мама рассказывала, как в конце сороковых ее мужа Колю – небольшой был чин в органах – ночью пришли забирать. И Катюха, в трофейной розовой комбинации, залихватски празднично голосила, волочась за Колей по коридору. А на другую ночь соседи, увидев на вешалке все тот же форменный китель, ввалились Катюху поздравлять: Коля же вернулся, Колю, видать, отпустили в рамках советской законности! Но обнаружили там чужого мужика в трусах – как раз того, кто Колю и забирал. А Катюха, в той же розовой комбинации, вопила на весь коридор, широко разбросав полные руки: «Я люблю, шоб китель в прихожей!»

Когда по утрам на кухне умывалась многодетная, бестолковая и очень бедная семья Нечипоренок, Катюха, в моем детстве уже пожилая грузная хабалка, неизменно припечатывала: «Мы на диты напердиты!» – это был ее манифест.

К одному лишь соседу Катюха испытывала подлинное уважение и симпатию, и понятно – почему: Иван Матвеич Медведенко служил вахтером на заводе шампанских вин, что на Куренёвке. Выпускали там «Советское шампанское», мускатное шампанское, игристые и тихие вина.

Иван Матвеич и сам был весьма игристым старичком: морщинистая гузка бессмысленного рта в постоянной ухмылке, и оттуда все шуточки-прибаутки… Спиртное выносил на себе в тяжеленьких резиновых грелках, подвесив их на впалом животе. Бывало, что угощал и Катюху, и тогда они за полночь сидели у нее в комнате, постепенно распеваясь, расширяясь, распространяясь крепнущими голосами на всю квартиру. Катюха тоже была фольклорным человеком. «Эх, раньше ссали – галька разлеталась! – вскрикивала она, подставляя стакан под струю игристого из грелки. – А теперь даже снег не тает…»

Между прочим, время от времени Иван Матвеич сам водил по производству группы интересующихся. Однажды на такую экскурсию попала и я – наш седьмой «б» вывезли на «открытый урок». Затея директора: знакомить учеников, будущих членов общества, с разными прекрасными профессиями, например, профессией винодела. Меня среди группы подростков Иван Матвеич не опознал: к концу дня был уже игристый, шутил и подхихикивал, ладошками перед лицом шевелил и постоянно грозил нам пальцем. Но в целом, надо полагать, экскурсия получилась познавательной, помню же я ее спустя столько лет.

– Возьмем, к примеру, эту бочку, – говорил Иван Матвеич, стоя у подножия циклопического сооружения. – Она, скажем, вмещает четыре тысячи восемьсот семьдесят пять литров вина. Каждый из вас должен за свою жизнь ее выпить! Как там классик завещал насчет посадить дерево – родить сына – построить дом? Слушайте сюда, малыши. Дерево может не прижиться, дом – эт вряд ли, разве что в экскаваторщики пойдешь, сына родить – не факт, что получится, бывает, кто и помогает в этом деле. А вот это… – его ладонь любовно скользила по скату гигантского сосуда, – это человеку по силам, и осуществить это должен лично он сам, чтобы, так сказать, гордо зазвучать!.. – (Хихиканье и быстрое облизывание куриной гузки рта.) – Раз в десять лет ее чистят. Вот в это отверстие влезает Марьванна. Причем, Марьванна должна весить не более семи – шучу! – кэгэ. Она, короче, должна пролезть в эту горловину и не застрять в ней своим мягким местом… Ну, влеза-ает… чистит бочку скребком изнутри… На ее симпатичной морде – респиратор, и если он свалится – хана красотке, получи летальный исход! А потому за ляжку Марьванны привязана веревка, и каждые полчаса за эту веревку дергают коллеги, оставшиеся на свежем воздухе, проверить – жива ли она, Марьванна, боевой наш товарищ…

И все же, все же… Даже и в нашей несчастной коммуналке сохранялась видимость человеческих отношений, благодаря папе и его геройской инвалидности. Папа, с его грубоватым юмором, зычным, всегда уместным народным словцом и соломоновыми решениями, подставлял грудь, плечо и голову, когда две соседки шли друг на друга со сковородками.

Да и за что было драться, если прикинуть? В уборную очереди не скапливалось, ибо находилась она во дворе – дощатая, беленая, целых три очка: сиди себе, читай газету, если от хлорки глаза не заслезятся, с соседом беседуй… Только не зимой, конечно. Зимой все ходили на ведро. Надеюсь, для тебя это не фигура речи? Иногда утром собиралась очередь к крану на кухне, но и та быстро рассасывалась, особо-то размываться у нас любителей не было… Так что воздух в квартире всегда был густым-матерым, хоть топор вешай, и все им бодро и дружно дышали – вот этим всенародным воздухом.

Нет. Говоря о счастье своего детства, я имею в виду совсем другую коммуналку. Чертог ума, деликатности, юмора и красоты…

* * *

Каждую неделю мы с мамой ходили на Тарасовскую. Так это произносилось: «Идем на Тарасовскую!» Это означало: будет весело, будет вкусно, и вообще – будет здорово.

На Тарасовской в большом дореволюционном доме с лифтом жила теть-Таня – на пятом этаже. И если вспомнить, что лифт всякий раз бастовал и не фурычил, и мы с мамой карабкались на пятый дореволюционный (считай, сегодняшний девятый) этаж, можно просто сказать: теть-Таня жила высоко, вдохновенно высоко; почти на Парнасе. Недаром она знала столько советских стихов и песен.

Для меня праздник начинался уже во дворе, где ароматы котлет, супов, свежеиспеченных коржиков перешибали все остальные запахи, ибо окна кухонь выходили во двор, а парадные комнаты, бывшие залы, комнатушки и закуты обращены были на Владимирскую.

Лифт же был страшным и волшебным; он так трясся, дребезжал, скрипел и повизгивал, что мама хватала меня за руку и шепотом говорила какие-то еврейские слова – я считала их заклинанием.

Выходили в темноте (лампочка была непозволительной, да и «ненужной», говорила теть-Таня, роскошью, ведь на нижней площадке маленькое оконце истекало струйкой пыльного света), вслепую двигались вправо, нащупывали третью сверху кнопку и жали – три раза.

– Иду-у-у! – кричала теть-Таня из кухни и шла долго, минуты две – кухня была далеко. И пока шла – в ритме строк Эдуарда Асадова, – тягуче докрикивала нам, чтобы слышали из-за двери:

Если я попаду в беду!

Если буду почти в бреду!

Все равно я приду. Ты слышишь?

Добреду, доползу… дойду!

Я не могла дождаться, когда теть-Таня доползет в своем поэтическом бреду, когда наконец откроется дверь; стояла, приплясывая от нетерпения. И бросалась бегом по коридору – мимо сундуков, стиральных ребристых досок, тазов, корыт и велосипедов – скорее здороваться со всеми! В первую очередь, с Юриком-Шуриком: мы сталкивались где-то на середине коридора и сразу хватались за руки: шесть рук, предвкушающих «безумные идиотства!». Близнецы – они были моими ровесниками, – круглоголовые, смуглые кудрявые мальчики, похожие на портрет писателя Дюма, сделанный под копирку. Хотя Дюма был мулатом, а Юрик-Шурик носили не мулатскую фамилию Губерман.

Эта коммуналка была необычной, малонаселенной: первая же дверь из прихожей направо вела к Васильчиковым. Мария Леонардовна Васильчикова, из дворян, жила в одной комнате с дочкой Лизой и зятем Валей. Все они были красавцами. Лиза похожа на актрису Аллу Ларионову, а Валя – на Сергея Столярова в роли Садко. Когда добрый молодец Валя выходил в майке на кухню, еврейская интеллигенция подтягивалась и переставала картавить. Валя знал себе цену и позволял на себя смотреть.

После кельи Васильчиковых шла бывшая зала – там обитали Губерманы, целая компания веселых сумасбродов. Помимо Юрика-Шурика в семье были еще две дочери, девушки-погодки Нина и Милочка – хохотушки, журналистки и поэтессы, всем в квартире раздавшие прозвища. Так, их отец, архитектор Даниил Маркович Губерман, высокий волоокий брюнет, отзывался на кличку «Овод», мать семейства, известный гинеколог Неля Израилевна, послушно откликалась на «Гуль-Гуль», близнецов сестры именовали «Тяни-Толкай»… ну, и всем соседям в свое время отвесили по кличке, порой совершенно необъяснимой.

Населенная Губерманами огромная комната была когда-то не просто залой, а залой танцевальной – метров сорок; ее разгородили ширмами и шкафами на скромные и более-менее индивидуальные отсеки для детей и родителей, и в каждом можно было нескучно провести время. По этому семейному городку я путешествовала весь день, как по трюму корабля Вест-Индской компании, рассматривая множество диковинных и очаровательных штуковин. Если сейчас время от времени я пускаюсь разыскивать старинные чашечки на «гараж-сейлах», в этом виновата старая танцевальная зала Губерманов. Помню там мраморный бюст Вольтера с выпученными, как в базедовой болезни, глазами; серебристый гобелен с бокастыми и задастыми купальщицами; две эмалевые мелко-чешуйчатые, русалочьи китайские вазы и целые стада фарфоровых пастушек и кавалеров в жеманных позах… Всем предводительствовал высокородный сервант. Он стоял особняком – пузатый и крутогрудый, как китайский мандарин, увитый резными плодами и листьями, с рядами хрустальных фужеров, рюмок и ваз на полках и с чем-то еще, неразличимым, смутным, но наверняка прекрасным: Неля Израилевна была хорошим гинекологом, и ее сервант красноречиво об этом свидетельствовал.

За Губерманами следовала комната теть-Тани – длинный, нелепый и неудобный пенал с единственным во всей квартире балконом. Это был наш любимый наблюдательный пункт. Вообще-то, балкон считался аварийным, и детям выходить на него строжайше запрещалось. Мы дожидались, пока взрослые в танцевальной зале размякнут и втянутся в политику, а дальше уже можно было не бояться: они разогревались, вскипали с каждой минутой, покрикивали, фыркали, хохотали (анекдоты!), иногда вопили…

А мы осваивали балкон, откуда разворачивался широкий познавательный обзор в любое время года. Под нами простирался проходной двор с Тарасовской на Владимирскую, через который ручейком шел народ. В поле видимости попадал пищевой институт имени Микояна, где учились будущие директора и шеф-повара ресторанов, кафе и столовых – по большей части, женского пола. К институту примыкало общежитие, и его окна отлично просматривались, если тихонько стибрить трофейный бинокль Овода. Вооружившись биноклем, Юрик-Шурик высматривали в девичьих окнах такие подробности крупным планом, какие не мог подарить им в то время ни отечественный, ни зарубежный – доступный в прокате – кинематограф.

В праздничные дни, когда киевляне валом валили на Крещатик приобщиться к салюту, все мы по очереди (балкон аварийный!) выходили к сверкающим, бухающим, пыхающим, прыскающим – таким близким! – залпам, взмывавшим с Владимирской горки и с Центрального стадиона. Салют – это ж была главная тусовка того времени!

У теть-Тани кругом-бегом сияла стерильная чистота.

Все отдать, чтоб побороть недуг!

Цель – свята. Но святость этой мысли

Требует предельно чистых рук

И в прямом, и в переносном смысле!

Даже перила балкона лишены были малейшей пылинки в прямом смысле, так что ступать надо было на цыпочках и не дай бог не капнуть, не наследить, не оставить жирных пятен. Теть-Тане дети кликухи не дали – видимо, ее побаивались. Зато Бусе Абрамовне, чья комната по коридору следовала сразу за теть-Таниной, была пожалована кличка «Бусинка», и она на нее охотно и добродушно отзывалась, не забывая, впрочем, добавить: лечишь-лечишь этих засранцев с пеленок, а они тебя держат за попугая. Буся Абрамовна не была попугаем, она была лучшим педиатром Киева: миниатюрная женщина с большими роговыми очками на крошечном носике – в ней и самой было что-то щемяще детское.

В метре от Бусинкиной двери находилась вместительная, всегда чистая ванная комната, с белейшей эмалевой ванной, до краев наполненной водой: до пятого этажа вода доходила только ночью, а мыться и смывать в уборной (тут была уборная – настоящая, с восхитительным старорежимным унитазом, – по сей день моя задница помнит ностальгическую гладкость деревянного полированного сиденья!) требовалось и днем и ночью.

Затем шла комната, где жила суровая женщина Фрида Аркадьевна, редактор чего-то партийного – о ней не помню ничего, кроме вечной огромной чалмы из полотенца, а из-под чалмы торчал восковой клювастый нос: она страдала мигренями, тихонько постанывала, а на кухонном ее столе всегда возвышалась стопка «гранок – не бегайте, разлетятся!!!». За комнатой болезной Фриды – огромная кухня с антресолями, где лежали елочные игрушки, свернутые матрасы на случай приезжих гостей и какие-то таинственные коробки, которые никто никогда не открывал.

А вот из кухни узкая дверь в углу вела в комнатушку для прислуги, куда влезла железная кровать, коврик и тумбочка. Там-то и жили – внимание! – бабушка с внучкой. Бабушку звали Изольда Витольдовна Миллер, была она немецкой коммунисткой, когда-то в двадцатые годы сменившей фатерлянд на новое справедливое для всех трудящихся отечество. А внучку – и вновь внимание! – звали Лида, Лидка, Лидуся… Да-да, наша с тобой общая подруга, в те времена голенастая, очкастая, дико-черно-кудрявая непослушная девочка с чернющими бровями, из-за которых близнецы дали ей кличку… и опять правильно! – «Бровеносец».

Она доводила бабку тем, что вообще не ела. Никогда и ничего. Во всяком случае, я не видела, чтобы в детстве Лидка хоть раз что-то жевала. Из их закутка вечно рвались вопли на немецком – Изольда Миллер знала, конечно, русский язык, но в минуты волнений переходила на родной. И когда входила в раж, печатным шагом маршировала в кухню. Там над столами висели: медные и алюминиевые половники и кастрюльки, репродукция картины Саврасова «Грачи прилетели», расписные блюда, деревянные полочки с приправами и прочее бытовое барахло. Стена над столиком Изольды была совершенно белой, просто беленной известкой, и я всегда думала, да и сейчас считаю, что безбоженная коммунистка Изольда Миллер оставила ее себе вместо иконостаса. Не то чтобы молилась на нее, но в минуты потрясения основ обращалась в это горючее никуда, заменявшее ей икону или, не знаю уж, стену плача, что ли… Словом, бросалась к своей тюремной стене и, потрясая сжатыми кулаками, яростно восклицала: «Ich bin von Еisen!!!» («Я из железа!!!») с трагическим видом Медеи перед убийством детей.

А Лидка, свободная, тощая и огневая, вырывалась на волю – к нам, поиграть.

Тайна исчезновения ее родителей мучила нас все детство. Впоследствии оказалось, что тайны никакой нет: ее родители, веселые молодые велосипедисты, отправившись на воскресную прогулку за город, попали в одночасье под грузовик, потерявший управление. Зачем странной Изольде скрывать это от Лидки, которой в момент гибели родителей исполнилось два года, было неясно: но каждый раз, когда Лида – уже подростком – пыталась завести разговор о родителях, бабка вышагивала на кухню и, потрясая сжатыми кулаками перед своей стеной плача, грозно выкрикивала:

– Их бин фон айзен!!!

Я думаю, ты уже догадалась, что Изольде дана была кличка «Железяка»?

…Это была единственная из известных мне коммуналок, где никто не проклинал соседа в спину, не завидовал, не стучал кулаками в дверь уборной с криком: «Ты выйдешь, сука, хоть обосрись!!!»

Все пережили катастрофу – и личную, и народную. У Марии Леонардовны Васильчиковой погиб муж, и ее уплотнили до пятнадцати метров на троих. У Губерманов вся родня ушла по приказу в Бабий Яр. «Бусинка» была фронтовым врачом, муж погиб под Новороссийском, мать и сестры лежали все по той же прописке – в Бабьем Яру. Суровая женщина, редактор Фрида Аркадьевна, всю войну прошла фронтовым корреспондентом, а детский дом с двумя ее девочками-подростками был разбомблен при посадке на поезд, увозивший детей в эвакуацию в Самарканд.

Изольда же по кличке «Железяка»… О, Изольда, наоборот, накануне войны как раз вышла из лагеря, но сразу была схвачена и отправлена уже в другой лагерь как немецкая шпионка, хотя изначально у себя в Германии когда-то была еврейкой, то есть вряд ли бы выгадала от подобной коммерции.

И только теть-Таня считалась самой удачливой: ее муж Михаил вернулся с войны раненым, но живым. А умер позднее от прободения язвы – мирной счастливой смертью, любой позавидует!

Так что же, что мне так нравилось на Тарасовской? Может, в те годы еще неосознанно, я была благодарна дому, где мне подарили жизнь? Ведь мама, забеременев мною, явилась к Неле Израилевне проситься на аборт. Время, говорила, тяжелое, неустроенное – стоит ли плодить босяков…

– Стоит, – сказала Неля Израилевна. – Босяку хорошо в любое время, ему много не нужно. – И чуть не силком стащила маму с кресла. Когда я прибегала к ним в «танцевальную залу», Неля Израилевна хватала меня, тискала и кричала маме: «Ну, какую я тебе девочку спасла?!»

А «Бусинка» всех нас лечила, даже когда мы вырастали. И еврейский вопрос никогда на Тарасовской не стоял: так уж случилось, национальный пасьянс так сложился – почти все жильцы квартиры оказались евреями, оберегать следовало русских.

Собрания темпераментных жильцов проходили на кухне. Председательствовал, само собой, «Овод», Даниил Маркович Губерман, и все шумели, возражали, перебивали друг друга, предлагали и настаивали, выдвигали встречные вопросы и замечания… Дремал и похрапывал один лишь Валя, добрый молодец Садко. И когда председатель ставил на голосование «вопрос-ребром» и произносил свое окончательное: «Все согласны?» – Валя просыпался и отвечал: «Йо!» – ибо между собой все говорили на идиш, якобы для немецкого удобства Изольды. Способный же Валя все быстро схватывал. «Русский родной, – говорил он, – а идиш стал двоюродным».

Мне до сих пор иногда снится Тарасовская, каламбуры и розыгрыши Нины и Милочки, беготня младших, снисходительный смех «Овода», отчаянное «Ich bin von eisen!!!» Изольды. Я там много чего набралась, успевая лишь головой вертеть, впитывая словечки, жесты, манеру шутить…

В начале семидесятых дом поставили на капитальный ремонт и всем жильцам дали отдельные квартиры. Добрый молодец Садко и его красавица жена взяли в детдоме девочку и толково ее воспитали себе на радость. «Бусинка» получила однокомнатную в самом центре города, очень тосковала по соседям, продолжала лечить детей, дарила, раздаривала свой дом и скоро умерла.

Изольда тоже умерла, лет пять перед тем сражаясь с мучительным раком легких, до последнего устраивая дела внучки и переживая, что та слишком уж худощава, – видать, она и вправду была из железа. А Лидка уехала поступать в Москву, закончила там историко-архивный, неудачно вышла замуж, разошлась, опять попыталась переломить судьбу, и вновь неудачно… В начале девяностых эмигрировала в Штаты с одной только целью: спасти меня. И, похоже, это ей удалось (их бин фон айзен!), и до сих пор выходит неплохо, как ты сама наблюдала.

Губерманы за свою танцевальную залу получили аж две отдельных двухкомнатных квартиры в Чоколовке (тогда это были выселки, а сейчас вполне приличный район), и молодежь зажила собственной кипучей жизнью.

Нина и Милочка, хохотушки, поэтессы (у дверей всегда толпились женихи, и все – артисты-шахматисты-журналисты), быстро повыскакивали замуж. Одна выбрала-таки шахматиста, мастера спорта, посвятила ему жизнь – варила кашки для его больного желудка. Он бросил ее на двадцать пятом году совместной жизни, одинокую; драгоценный, он оказался стерильным. Другая – та наоборот, перебрала пяток мужей самых разных профессий, конфессий и наций, родила от каждого по птенцу и в конце концов вышла замуж за пожилого британца, владельца сети химчисток в Ливерпуле, который платил и платит за образование всех ее детей.

А насмешники-братики, кудрявые мулаты Юрик-Шурик по кличке «Тяни-Толкай», тоже разбежались: один в Израиль, другой, к сожалению, на небеса…

* * *

…Да, мой дорогой товарищ писатель, я поняла: ты просишь еще о парикмахерской. Это запросто: надо только сосредоточиться и вызвать в воображении те распрекрасные времена. Итак…

Из разговоров мастеров на профессиональные темы помню только: где взять, ничего нет, сделай сам. Привозились откуда-то бутыли, канистры, и все принимались что-то смешивать, разводить, переливать и взбалтывать – лить из говна пули.

Бог мой, я ж все помню, все! Могу мысленно пробежаться по прейскуранту и объявить те далекие цены, такие трогательные сегодня, даже поэтичные. Могу подробно описать этапы всех процедур.

Самой противной была химическая завивка. Но мастера ликовали: работа на весь день.

В химической завивке мне не нравились тухлый едкий запах и внешний вид клиента после процедуры: все становились похожими на одного и того же облезлого пуделя. Но самой страшной была термическая завивка.

Парикмахерша Роза произносила два магических слова: «Дора, агрегат!» И Дора вносила агрегат – небольшой чемоданчик, обитый черным дерматином. Жертву сажали на стул, волосы накручивали на маленькие металлические трубочки, которые втискивались в большие металлические цилиндры. От каждого цилиндра шли проводки к толстому проводу. Все это вставлялось в розетку и… елочка, зажгись! Раза два при мне «елочка» не зажигалась, из нее валил черный дым, и жертва, окутанная, как Саваоф, зловонным облаком, визгливо проклинала «это говнючее заведение!».

С тех пор я никогда не пользуюсь электробигудями, плойками, раскаленными щипцами: помню с детства и боюсь.

Возможно, первые бигуди и появились в Древней Греции, но до нашей парикмахерской они добрались гораздо позже. Не могу припомнить, чтобы у кого-то были нормальные бигуди; «химию» крутили на папильотки, и те лежали в плетеной корзинке. Процесс соблюдения санитарных норм как-то выпал из моей памяти, так что не скажу, стерилизовались ли они. Зато опыт их изготовления был у меня лет с четырех. Ни мне, ни маме, ни всей моей родне пользоваться папильотками не пришлось – нам, мама говорила, вьющиеся волосы подарил «наш готеню», – а вот соседки, все как одна, по утрам выходили на кухню, как федотовский «Свежий кавалер». И я часто помогала им нарезать жесткую оберточную бумагу на квадратики и сворачивать в тугие трубочки. Мне и в нашей парикмахерской доверяли эту важную работу, чтобы не слонялась без дела и не совала нос куда не следует.

Нет, конечно, самым безопасным, самым интересным и красивым был маникюр. К маникюрному столику приставлялась маленькая табуретка, которую почему-то все называли «слоником», – синяя, крепкая, с дыркой-сердечком посередке; я взбиралась на нее и смотрела, как мама опускает руки в мыльную воду и теть-Таня священнодействует… Крепенькая девчонка в сарафане и коричневых сандалиях с дырочками, я смотрела на красные, бордовые, лиловые, оранжевые и перламутровые пузырьки лака… Лет двадцать спустя, наблюдая из корзины шара алые, золотые и перламутровые ноготки перьевых облаков на горизонте, я вспоминала о долгих минутах и часах, когда, стоя на «слонике», глядела на цветистую роскошь будущей моей свободы и думала: как же медленно идет жизнь…

К сожалению, у папы было другое мнение о маникюре. Он его высказывал, листая мой школьный дневник: «Если так пойдет и дальше, станешь теть-Таней». И, предваряя мамино возмущение, ловко уходил от скандала: «Таню люблю, но ее узкую мысль – нет». И тут его слабый русский попадал в точку. Теть-Таня была милой, доброй, смешливой и услужливой; к тому же, мастером своего дела была. А я в свои небольшие годы не могла отличить широкую мысль от узкой. Мне нравилось все, о чем она шепотом рассказывала маме: о мужчине, с которым познакомилась на курорте, о его жене, с которой он хочет развестись, и о чем-то совсем секретном, что сообщала маме на ухо, и обе они заливались нежной таинственной зарей, и обе при этом хорошели…

Теть-Таня знала всё про всех, и мы с мамой узнавали от нее – с кем живут, что едят и что носят, с кем спят, от чего лечатся, с кем ругаются все мастера, кассиры, экспедиторы, уборщица Дора и даже клиенты. Этот мирок мне нравился, я мотала на ус его бытовые, криминальные и романтические тайны, рецепты интернациональных кухонь, советы по борьбе с перхотью. Обычная парикмахерская жизнь, и теть-Таня была не одинока: все говорили об одном и том же: беззлобно, подробно, интимно, бесстыдно, и все-таки сопереживая. Так было в конце 60-х, в конце 70-х, в конце 80-х. А потом…

Потом я полетела-полетела и улетела…

Но уверена, что в киевских парикмахерских и по сей день ничего не изменилось.

2

…Если твоя героиня будет маникюршей или косметологом, пусть живет и работает здесь, в Соединенных Штатах Америки. Именно в Нью-Йорке. Знаешь почему? Здесь богаче, пестрее и диковинней панорама физиономий и судеб. В эту кипящую кастрюлю только руку запусти – что угодно выудишь: от царевны-лягушки до зубастого крокодила. К тому же, здесь у тебя, у автора, больше возможностей сменить декорации: твоя героиня, если она не дура, в нужный момент спрячет подальше свой лайсенс косметолога (слово «лицензия» у нас, русскоязычных, не употребляется) и вытащит из лифчика старенький скромный лайсенс маникюрши… И отлично сможет подрабатывать в дедском садике. Не удивляйся, это не описка. Я имею в виду наваристую халтуру в «деДском садике», дневном клубе для стариков. И это – отдельная поэма, со своим сюжетом, своими героями, своими драмами и уморительными скетчами – оставим на потом. Причем учти: дома для престарелых, где тоже заработок – дай боже, существенно отличаются от «садика». Подробности – в свое время. Короче: вперед, забрасывай героиню рискованным десантом в наши края, ибо «там» и «здесь» – это разные миры, разные производственные отношения, разная мораль. А я готова подрядиться доморощенным Вергилием, дабы таскать ее по всем кругам здешнего рая. Твое дело – наводящие вопросы.

Вот интересно: сейчас странно думать, что я видела тебя лишь однажды. Сколько там мы просидели за ужином у Лидки – часа три, не больше? Я слегка робела: все ж писатель, человек известный, можно сказать, избалованный вниманием публики. Как ты оживилась, узнав, что я косметолог: «…Ура, а электронку свою не дадите? Я тут одну повестушку задумала…» И позже, когда прощались в дверях: «…И давай сразу на «ты», чего там, мы же ровесницы».

А спустя месяца три – письмо: «Не уверена, что вспомнишь меня, Галина…» Господи, да я все эти месяцы каждый вечер, как прибегу с работы, сразу к компу – что там в почте? Помнила, какое от тебя шло тепло, чуть ли не родственное – от чужого, в сущности, человека. Это сейчас уже – будто знакомы тысячу лет, и трудно удержаться, чтобы не вывалить на тебя всю свою жизнь.

Недавно Лидка на мои восторги по поводу нашей с тобой переписки отозвалась: не обольщайся, мол, человек на работе. Тебе, мол, нужен материал для повести, вот ты и настроена на мощный «прием», на волну отзывчивости и внимания: профессионал, ничего не скажешь. Да я все понимаю и не жду, что моя персона тебя приворожит настолько, что до скончания века ты будешь письма мне строчить. Видела, видела, как играет твой зрачок на удачную фразу или там деталь; заметила, как, восхитившись каким-то словцом в разговоре, ты тут же на салфетке его нацарапала. Все понимаю, но эти недели и месяцы нашего – поверх континентов и личных биографий – разговора… они очень, очень мне дороги, так и знай.

Интересный эффект такого дистанционного знакомства: при устном общении я бы сказала, что ты замечательно слушаешь. А вот в нашем электронном случае – как бы это точнее назвать? В такой переписке тоже ведь свой ритм возникает, как паузы в разговоре или вовремя поданная фраза, или в самую точку вопрос, который хочется обдумать… Все эти недели нашей виртуальной беседы я на какой-то одной с тобой, очень короткой волне. Едва мелькнет в голове: что ж она помалкивает? – глядишь, минута-другая – и вот оно, твое письмо!

Ну, так я о разнице в декорациях.

Вспомни парикмахерские салоны в Союзе конца семидесятых. Что за хабалки в них работали! Ни подступиться к ним, ни уважать их невозможно.

Я ведь уже здесь получала образование. Сначала закончила школу «по классу скрипки» – извини, маникюра-педикюра. Потом высшую школу – косметологии. Зарабатывать начинала в таких вот «дедских садиках» для стариков. Одноклассникам и дальней родне в Киеве стеснялась писать, что здесь, в Америке, «стране осуществленной мечты и широчайших возможностей», я всего только маникюрша. Стыдно, понимаешь, было… В те годы, когда мы росли, детей учили на фортепьянах. Вспомни, из скольких окон доносился, спотыкаясь, икая и отрыгивая, тот самый полонезогинского! Считалось, что музыка обеспечит девочке достойный кусок хлеба. Я и сама отбацала в музыкальной школе семь своих каторжных лет. Насчет куска хлеба здесь все иначе. К банкиру своему относятся, конечно, теплее, чем к маникюрше, но банкир запросто пригласит свою маникюршу и на ланч, и на торжественный прием. Куда только меня мои толстосумы-клиенты не приглашали! Устала таскаться…

Кстати, важная поправка к твоему последнему письму: слово «косметичка» в русско-американском сообществе означает конкретно сумочку с разным парфюмерным барахлом: помадой, тушью, пудрой и духами. Специалиста же, работающего в области косметологии, величают уважительно: косметолог или бьютишен. Еще одно высокопарное название моей двусмысленной профессии: эстетишен. Есть даже специальные школы по подготовке только эстетишенс, для работы исключительно с Его Величеством Фейсом. Все, что можно сделать с лицом человека – покрасить ресницы и брови, убрать тетке усы и бороду, словом, почистить, отполировать и облагородить шкурку, данную тебе нерадивой мамкой-природой, – считается искусством косметологической эстетики. (Но не массаж; на массаж тоже надо иметь специальный лайсенс.)

Так вот, за годы внедрения во все углы, закоулки, подвалы, чердаки, а также и темные норы своей профессии я насобирала кучу разных лайсенсов, законно отдающих в мои хищные лапы любого клиента; ибо из обезьяны, явившейся на порог моего кабинета, я способна, как всемогущий бог, за несколько сеансов сотворить человека, минуя длинную лестницу эволюции.

Главное, работая в этом бизнесе, ты поневоле становишься психологом. Порой достаточно беглого взгляда на человека, чтобы многое о нем понять и рассказать. Я даже научилась определять национальную принадлежность клиента по виду и типу кожи. Сразу вижу ирландцев, немцев, англичан, поляков, ну, а про мексиканцев, пакистанцев, китайцев или там индийцев вообще не говорю. Взгляну на кожу клиента и могу описать образ его жизни и качество потребляемой им пищи, а по походке, осанке, по тому, как несет свой костяк, могу рассказать о характере и даже об интеллекте человека… Иногда думаю, из меня хорошая гадалка получилась бы; заняться, что ли, этим на старости лет…

Извини, что так бестолково тебе «помогаю»: сбиваюсь с темы, заскакиваю не в те конюшни, выплескиваюсь из берегов, не сразу отвечаю на вопросы… Хотя понимаю, что любая работа, а твоя тем более, требует последовательности, и если уж ты задала вопрос, значит, работаешь как раз над соответствующим отрывком или там главой – как ты это называешь? И разные побочные соображения-отступления, размазня и брызги моих мыслей и моей персональной биографии могут тебя только сбивать с толку и раздражать. Но тут уж ничего не поделаешь, такая я анархистка во всем, что касается собственной жизни… Санёк мой, бывало, говорил: «Опять тебя “Бабий ветер” полощет!» Он родом был с Сахалина, в ветрах понимал…

Кстати, а ты сама-то знаешь, что это за штука такая – «Бабий ветер»? Во многих регионах мира (да-да, прости и потерпи, я уже оседлала любимую воздушную тему) ветра имеют свои имена, соответственно характеру и привычкам. Над озером Селигер, например, летает «Женатый» ветер, на Дону – северный «Мужичий», в Архангельском Поморье временами задувает западный ветер «Плакун». Есть сибирский «Хиус» – зимний северяк. Есть байкальский «Баргузин», который «пошевеливай вал»; есть «Кимлач» – сильный ветер в бассейне Днестра, «Кимбур» – восточный ветер где-то на побережье Черного моря. Есть полный штиль на Азове с именем героини романа Дюма: «Бунация»… Есть западный ветер «Понент»… Есть восточный порывистый ветер «Левант», есть «Гарбий» – низовка, что гонит волну; холодная северная «Трамонтана»…

Не знаю я всего, но того, что знаю, хватило бы сейчас страницы на три одних лишь перечислений: «Я список кораблей прочел до середины…» Так что остановлюсь. Приплыли.

Словом, «Бабий ветер» – это сухой приятный ветерок на Камчатке; на нем бабы сушат белье. В конце весны и летом побережье там практически всегда окутано плотным морским туманом. Волгло, вязко, сыро так, что трудно дышать, – ну, и белье, сама понимаешь, не сохнет. Осенью и ранней весной задувают штормовые ветра. Простынку-то они высушат быстро, но заодно и унесут с собой. А веселый такой, слегка морозный ветерок редко случается, в месяц – считаные дни. Вот хозяйки и ждут его, как манны небесной, и чуть задул, перестирывают все белье в доме, развешивая во дворах, на крышах и балконах… Вся округа плывет под парусами простыней и пододеяльников, скатертей, портьер, покрывал, платков и шалей… И шары запускать можно под этот благостный нежный ветер, ласковый, трудолюбивый… истинно – бабий…

До сих пор не могу поверить, что с этим вот «Бабьим ветром» в башке когда-то (уже страшно вспомнить, сколько лет назад) я сумела перемахнуть океан и приземлиться в Бруклине…

* * *

Ну, вот и приехала к твоему вопросу. Почему – Бруклин, привычный и обрыдлый читателям книжек про русскую и нерусскую Америку?

Отвечаю.

Если исключить Бруклин из городской черты Нью-Йорка, он стал бы четвертым по населенности городом США. Вполне себе такая небольшая страна с очень кудрявым, кипучим и разно-всяким населением; со своими давным-давно заведенными порядками, своими бандитами и полицейскими, нищими и богачами, своими бизнесами, школами, библиотеками, музеями и концертными залами; своим роскошным Ботаническим садом и величественным кладбищем Грин-Вуд; со знаменитым деревянным променадом вдоль океана; своими ресторанами, магазинами, молельными и похоронными домами, прачечными-химчистками, косметическими и массажными салонами…

Так уж получилось, что приземлилась я в Бруклине; на Манхэттен денег не было, в Квинсе обитала в основном горская и бухарская, чужеватая мне публика. А ехать в другие боро (borough – отметь себе словцо, придуманное в английском языке специально для обозначения составной части Большого Нью-Йорка: Манхэттен, Квинс, Бруклин, Стэтен-Айленд и Бронкс – пять нью-йоркских боро; упомянешь вскользь, проявишь компетенцию) – так вот, тащиться куда-то дальше просто не имело смысла.

А началась моя Америка издалека и не сразу, все с той же воздушной темы, но – с парашютов. Где-то в конце восьмидесятых мы с Саньком исколесили страну по разным соревнованиям и тренировкам, и география аэродромов разворачивалась, как баян, – подмосковная Коломна, Лисий Нос под Питером, Сосновый Бор… О воздушных шарах тогда еще не помышляли, ведь у нас были парашюты – в смысле, Парашюты с большой буквы: в то время мы уже прыгали на ПО-17 (совершенно невообразимое, но надежное создание отечественного производства) – ПО-17, славный товарищ, крыло! – он не просто спускает тебя, безвольного, на ниточках, а летит! И процессом управляешь ты, а не ветер с его непредсказуемым норовом. С ПО-17 ты можешь «приходить» в точку размером не больше гимнастического мата. Ты можешь улететь и вернуться, прогуливаясь по небесам. И приземляется он плавно, как самолет, а не втыкает тебя в землю по колено.

К тому времени мы создали команду-четверку и прыгали уже не сольно, а в группе, собирая разнообразные фигуры в свободном падении. Черт побери мое косноязычие! Если б я могла на словах передать тебе это ощущение: разбежка, тело вытянуто в струну, и лишь кончиками пальцев ты контролируешь направление полета. Вдруг формация (группа парашютистов) рассыпается, как фейерверк, на крошечные звездочки в небе; и каждый стремится подальше «убежать» от центра, чтобы в свободном небе безопасно раскрыться…

Но возвращаюсь к шарам. На одном соревновании мы познакомились и подружились с Гитой, симпатичной такой девчонкой из Вильнюса. Приехала она с мужем Вальдисом, а тот был из первых крутых пилотов воздушных шаров в СССР, официальным пилотом «Пепси-колы». Участвовал в чемпионатах, знаком был чуть не со всем светом – знал многих, в том числе и киевлян. Вот был человек! Кряжистый, длиннорукий, с круглой стриженой головой, очень сильный физически. Излучал столько заразительной энергии – этому тайфуну невозможно было противиться. А в Киеве хоть и были уже «шаровики», но разрозненные группы энтузиастов-любителей, почти не знакомых друг с другом. И вот Вальдис приезжает в Москву на соревнования, строит нас, как первоклашек, и объявляет, что на будущий год привозит группу американцев с десятью воздушными шарами, – те, мол, фанаты воздухоплавания, за свой счет мотаются по миру, поднимаются на шарах и устраивают воздушные праздники – «фиесты».

Я как услышала это слово, так меня и пригвоздило. Вспомни нашу юность: Хемингуэй как непременный вымпел высшей интеллектуальной лиги. «Фиеста», «Прощай, оружие!»… Тогда еще я не учуяла, что для нас с Саньком это знакомство будет означать: «Прощай, парашют!» То есть не сразу и не так буквально, но… Короче, Вальдис предложил нам принять баллонистов из США в своем городе. Я и пикнуть не успела, как Санёк выдал свое категорическое «да!». Тоже был характер: на обдумывание любых решений – ноль целых три сотых секунды.

Вот с этого все началось – встречи, полеты, новые лица, шары, в которые мы оба влюбились сразу и навсегда, потрясающие бесстрашные люди (можешь ты хоть на минуту вообразить: ни парашюта у тебя за спиной, никакой страховки, и несет тебя в плетеном лукошке бог весть куда). А как побочный прибыток, с удивительной скоростью налипал на уши обиходный английский, так что когда в самом начале девяностых Стив Келли, президент клуба канадских шаровиков, пригласил нас поработать пилотами и инструкторами на международном фестивале воздушных шаров в Сен-Жан-сюр-Ришелье, в Квебеке, мы с Саньком быстро собрали манатки, полетели-полетели… и улетели.

С тех самых пор желтизна и ало-пунцовая, ржавая листва кленовой Канады, эти августовские цвета восходящей осени, над которыми медленной сказкой поднимаются в небо десятки радужных аэростатов, так и остались цветами моего последнего счастья.

А думать об этом, и перемалывать, и перетряхивать, и молча выть – что было бы, если б мы тогда отказались… думать об этом я перестала только недавно. Столько лет прошло – вот, даже и писать об этом могу.

* * *

…Стоп! Опять меня понесло в другую сторону. Вот человек! Ты задала конкретный вопрос – о Бруклине, о начале, о впечатлениях, о… как это ты назвала? – о «культурном шоке». Не знаю, не знаю… Во всяком случае, поверь, этот шок к культуре не имеет никакого отношения. Хотя, конечно, «босяку хорошо в любое время, ему много не нужно».

Так вот, Бруклин и «начало». Началом это было условным: может, когда-нибудь потом расскажу, в каком потрепанном и нетоварном виде вынес меня прибой на американский континент. Когда-нибудь потом… Слишком многое в моем прошлом надо перебрать и стопочкой сложить.

Сначала, будто в обмороке, сняла комнату в квартире у одной молодой женщины. Просто зашла в ближайшую от метро лавку, какой-нибудь еды купить, увидела на стеклянных дверях чешую объявлений «сдам-сниму», «требуется», «куплю-продам» и выудила из них комнату в квартире – тут, неподалеку. Сразу же позвонила из автомата – с пакетом в руке, с рюкзаком за плечами. Мне отозвался нормальный женский голос, да еще по-русски… И я, после многих месяцев скитаний по канадской глубинке, почувствовала себя приплывшей к берегу – незнакомому, но дружественному. Сейчас думаю, что именно русская речь, давно мною не слышанная, и сыграла со мной коварную шутку. Хотя при чем тут коварство? Не убили же меня, не ограбили. Все путем, а я не ханжа: каждый спасается в этом мире, как может.

Оказалась эта Лора миловидной и деловитой ухоженной телкой лет тридцати пяти, и квартира такая же ухоженная, разве что перебор розово-малиновых тонов и всюду развешаны и наброшены романтические занавеси и шали. Передо мной Лора канала под home attendant, помощницу по хозяйству у стариков. Дело обычное, многие наши бабы начинали с этого свою эмиграцию. И если б я сразу догадалась заглянуть в ее глаза, отзывчивые, как могильная плита, или обратила внимание на странные сапоги-ботфорты, которые она и в жару не снимала… Но первые месяцы в Нью-Йорке я жила как в тумане, пахала, где придется, на разных подвернувшихся работенках, и потому не сразу врубилась, чем в действительности она зарабатывает на жизнь. А какое мне дело, ты спросишь? Она не докладывалась, клиентов домой не таскала. Но однажды, прикупив на распродаже в русском меховом магазине соболью шубку, покрутилась в ней по натопленной гостиной, с потным блестящим лбом и кропленным капельками носом. И аккуратно повесив обновку в шкаф, погладила шелковистый мех, украдкой скользнув рукой к промежности – таким благодарным интимным жестом: «Спасибо, кормилица!» – пробормотала…

Ну, а вскоре я закончила курсы маникюра-педикюра, поступила на полную ставку в «настоящий американский» салон красоты, нашла отдельную квартиру и свалила от Лоры. В последние месяцы совместной жизни ловила себя на том, что в ванну не ложусь, душ принимаю, стараясь не прислоняться к стенкам, а сиденье унитаза протираю гигиеническими салфетками. Значит, все же ханжа…

* * *

…Погоди-ка. Надо бы описать тебе мой первый «настоящий американский» салон. Уморительное было заведение. Как любила повторять незабвенная теть-Таня, «сочное место». Героиня твоя, небось, тоже не сразу взорлит в поднебесье профессии, надо бы ее в начале пути повозить маленько мордой об асфальтовые будни эмиграции.

Так вот, первый мой хозяин, Эдди, великодушно принял меня на работу сразу после окончания курсов. Взял на должность «шампунь-леди», то есть на мытье волос – салон был, скорее, парикмахерской, а практики-то у меня в то время – кот наплакал. Был этот Эдди югослав, но женат на еврейке и сам горячо обратился: носил кипу, на волосатой груди сиял массивный золотой магендавид, на Хануку Эдди выставлял в окне серебряную ханукию, возжигал субботние свечи – всяко-разно подчеркивал свою новую веру. Жена его, кстати, к тому времени была очень больна, совсем обезножела, и Эдди преданно за ней ухаживал. Был он мастером по прическам, довольно умелым, хотя и без особой фантазии. Жовиальный пончик такой – хохмач, балагур, заводной заяц: седовато-каштановый кок надо лбом, усы щеточкой – очень нравился пожилым леди и так приятно улыбался из-под щеточки усов, красуясь единственной золотой фиксой, от которой улыбка вспыхивала в унисон с магендавидом.

По выходным пел в ночном ресторане – у него был приятный баритон. Не Шаляпин и не Карузо, но песенки исполнял задушевные и популярные. Во время работы, бывало, вдруг воспоет призывно-страстно, и тогда его пение подхватывала Анжела, второй дамский мастер. Вот у Анжелы-то как раз был очень красивый грудной голос, что-то между альтом и меццо-сопрано. И, знаешь, зажигательные дуэты они закатывали, так что клиентки замирали под их руками. Анжеле было под пятьдесят – интересная жгучая женщина, французская армянка… Казалось странным, что она не замужем. А когда по телефону принималась говорить по-французски, тут я и вовсе плавилась от восторга. Все свободное время Анжела проводила на концертах, в ресторанах, в кинотеатрах, в галереях – словом, в тех местах, где надо иметь деньги. Те самые доллары, которых в то время у меня не было совсем. Так что, если изредка Анжела приглашала меня куда-нибудь на концерт, я вежливо отказывалась.

Зато с Эдди таскалась по всему Нью-Йорку! Он-то как раз и открыл мне мир тех самых стариковских садиков.

Впервые довелось сопровождать его куда-то в клуб для пожилых на Брайтоне. «Это будет массированный десант!» – предупредил Эдди, и я восприняла его шутку буквально: готовилась если не к десанту, то к какому-то серьезному испытанию. Когда мы приехали, старики уже сидели полукругом, ждали начала концерта – кто на коляске, кто с палочкой, кто и сам притащился, молодцом-огурцом… Эдди взлетел на сцену, включил караоке и, прижимая обе ладони к магендавиду, запел «Аидише маме»… Затем в ход пошли «Тум-балалайке», какие-то латиноамериканские напевы, «Подмосковные вечера» (почти без акцента), а под конец он исполнил парочку украинских народных песен. Все это перемежал своими байками, и старики смеялись, подхватывали мелодии, хлопали и дружно скандировали, когда Эдди заставлял их повторять какие-то фразы.

Потом все старушки перешли в мои руки, и это был-таки массированный десант: я делала макияж всем желающим. Ко мне выстроилась очередь. Вот это был праздник! Я выщипывала и удлиняла щеточкой порушенные брови, подкрашивала редкие белесые реснички, оттеняла морщинистые щечки… Они похорошели, повеселели… выхватывали друг у друга зеркальце, чтобы полюбоваться на себя еще и еще… И провожали нас с такой любовью, с таким восторгом! Один старик, лет за восемьдесят, ущипнул меня за задницу и шепнул: «Почему бы тебе не заглянуть ко мне однажды?» Ты догадываешься, с какой нежностью я ему улыбнулась? Я вспомнила папу и его единственную руку вечно при деле, когда в обозримом пространстве возникала хоть одна женская задница.

А недели через две мне позвонила руководительница этого клуба и предложила подработку: бьюти-дейз это называлось. И дважды в неделю я с огромным энтузиазмом выщипывала старухам брови, снимала усы, наводила красоту на ветхие щечки… И все мы были счастливы, тем более что мне прилично платили!

Да, а с самим салоном произошла романтичная история: Эдди его прогулял, просвистел или, как еще говорят здесь, «профакал». Преданный жене религиозный иудей, он познакомился в ресторане с замужней женщиной моложе его лет на двадцать и рехнулся на этой серой мышке… На мой вкус, лучше бы он выбрал Анжелу. Мышка являлась к Эдди на работу чуть не каждый день, он запирался с ней в подсобке, и там что-то падало, колотилось и завывало, словно бедный наш Эдди сражался с легионом безумных полтергейстов.

Раза два я звала его к телефону, деликатно стучала в хлипкую дверь, и минут через пять дверь распахивалась: взъерошенный потный Эдди стоял на пороге, судорожно заправляя рубашку в штаны, кипа валялась на полу, а магендавид был на спине, уже не отзываясь золотой фиксе святым сиянием.

Эта нежданная поздняя любовь и погубила нашего Эдди: он отвлекался, витал в облаках, то и дело пропадал в подсобке, захлебываясь там в мощном натиске страсти… Клиентки сначала преданно терпели, потом стали роптать и, наконец, одна за другой покинули тонущий корабль. А через полгода Эдди объявил себя банкротом.

Красавица Анжела вскоре вышла замуж за приятного пожилого армянина, с которым познакомилась на марше против турецкого геноцида армян, – это был ее первый брак, и она выглядела такой счастливой и такой, к моему удивлению, молодой…

Ну, а я нашла работу в другом, уже действительно настоящем и очень профессиональном косметическом салоне, с которого началась моя настоящая американская жизнь.

* * *

…Моя нынешняя квартира, уже третья за эти двадцать пять лет, вполне меня устраивает. Здесь это называют «ван-бедрум»: просторная гостиная с двумя большими окнами; приличная – метров аж пятнадцать – спальня; кухня вот крошечная, просто тазик для белья, даже вспоминается табуретка «слоник» из парикмахерского детства, зато роскошная двенадцатиметровая прихожая, вместившая и гардероб, и холодильник, и кушетку – на случай приблудившихся гостей. Мне даже удалось втиснуть туда книжный шкаф – «юзаный», но «с характером, с раньшего времени»: с дверцами, застекленными таинственным зеленоватым стеклом в частых свинцовых переплетах. Шкаф этот собиралась выкинуть соседка пани Мозалевска, я же, как увидела эти переплеты и бронзовые ручки-гирьки, вцепилась в него и не пустила, так что грузчики порадовались: не пришлось стаскивать его вниз, подвинули только в несколько рывков по лестничной клетке.

Дому нашему почти сто лет. Шестиэтажный, из красного кирпича, огромный-квадратный, жилой-пожилой, последний дом перед океаном. От основного Брайтона отделен проспектом Оушен-парквей, одной из крупных магистралей Бруклина, и упирается в такой симпатичный старый парчок, за которым – полоса бесконечного горизонта: то синего, то серого, то искристого, то маслянисто-черного. Это океан. Это – то, что я вижу из своих окон. А конкретно, вижу я старинную вышку и знаменитый «бордвок»: деревянную набережную с заносами песка и старыми кружевными фонарями, с зелеными металлическими бочками для мусора, с уходящими в воду нагромождениями черных камней волнореза… Совсем неподалеку – легендарный Кони-Айленд, приморский парк с аттракционами – помнишь веселую песенку сестер Бэрри: «Кони-Айленд, Кони-Айленд…»? Парк недавно восстановили, аттракционы отремонтировали и запустили, колесо обозрения, как гигантская мельница, перемалывает в воздухе зыбкую музыку, и она кружит и тает, и вновь кружит, приперченная криками чаек…

Могла ли я представить, что когда-нибудь все это – гремучий сабвей с его железными ступенями, «Гамбринус», «Визави» и ресторан «Татьяна», веселые аттракционы, карусель и колесо обозрения – будут просто окрестностями моего жилья, просто моим районом?.. И знаешь, мне здесь уютно и хорошо; отдерну утром штору, открою окно – «Бабий ветер», дурацкая привычка к счастью…

Здесь практически не осталось коренных американцев, которые много лет жили себе и жили в окрестных домах за мизерные деньги. Они просто тихо вымерли. Их сменили русские евреи, а тех сегодня тихо вытесняют узбеки. Лифты во всех домах относительно новые, лет по двадцать. Но выглядят устало и пахнут русской едой: щами, гречневой кашей, мясом и жареной картошкой.

Главное, отсюда три остановки автобусом до Кони-Айленд-авеню, где, собственно, и обретается…

…А ведь неплохо описать ее, нашу знаменитую Кони-Айленд-авеню, которую не особо знакомые с английским советские эмигранты, безбожно коверкая, называли «Сони-Исланд-авеню», на свой лад прочитывая английское название.

Она описана в сотне разных романов, и русских, и нерусских, так что будь с ней поаккуратней, не киксани. Эта длинная, широкая и, в общем-то, унылая кишка совсем не походит на манхэттенские авеню с небоскребами. Однажды я наблюдала тут ссору пожилой русской пары. Стояли на углу, у обоих в лицах какое-то остервенелое отчаяние. Чуть не до драки у них дошло. И мужик вдруг плюнул, перебежал на противоположный тротуар и быстро пошел прочь, а жена вслед ему: «Ничего, ничего! Не улица Горького, я тебе и туда скажу!» Я подумала, что она безнадежно права: улица Горького, ныне Тверская, по сравнению с этой колбасой – просто невероятной стати и красоты проспект.

По вывескам заведений, здесь расположенных, можно писать историю советской эмиграции в США. Именно на Кони-Айленд-авеню сосредоточены до сих пор «русские» бизнесы: рестораны, магазины, ателье и салоны, синагоги, школы, кар-сервисы, гаражи, брачные агентства и похоронные дома. Всю географию СССР в прямом и переносном смысле ты помянешь именно на Кони-Айленд-авеню: «Распутин» и «Чинар», «Чайка» и «Саяны», «Беловежская пуща», «Каспий» и «Арарат». Все это кипит каждое по-своему, колготится, кричит на русском, а теперь уже немного и на иврите, фарси, армянском, турецком – кварталы вдоль бесконечного этого караванного пути облюбовали не только русские. Есть и свои китайские кварталы, и хасидские, и узбекские… Авеню очень длинная, понимаешь, ее хватало и хватает на всех. Упирается она в Брайтон-Бич, так что все рядом и все удобно.

Кстати, там же расположен – между русской химчисткой и ливанской шварменной – наш массажный салон, место моей работы…

* * *

…Ага, прикатили.

Ты спрашивала, как начинается мой рабочий день.

Я прихожу первой (у меня свой ключ, я лицо доверенное), открываю дверь, отключаю сигнализацию, выношу на улицу большой металлический щит с нашей рекламой для прохожих, привязываю его на всякий случай, чтобы ветром не унесло. Затем включаю радио, уже настроенное на волну «Фил гуд мьюзик»: легкая музыка 70–80-х, очень помогает утро пережить. (Эти сладкие Синатра, Дин Мартин, Дин Рид, опять же, – помнишь? «Элизабет, Элизабет!») Ну-с, облачаюсь в халат и минут пятнадцать привычно вожусь под какую-нибудь песню в своем кабинете, маниакально протирая антибактериальными салфетками ручку, карандаш, калькулятор – все, к чему мои руки прикоснутся за день. Не осуждай меня за это. За годы работы с людьми, с их телами и лицами, с их страстями и интригами, подавленными мыслями и тайными желаниями, написанными у них на лбах, я стала брезгливой, как персонаж психбольницы по кличке Бактерия…

И знаешь, что я тебе скажу? Все они переносчики бактерий, самых разных. Только там, в вышине, отряхнувшись от всех своих фобий, можно лететь с широко открытыми глазами, глотая разреженный воздух широко открытым ртом…

…И только обеззаразив и обезопасив вокруг себя пространство земное, снимаю все мессэджи с телефона, перезваниваю клиентам, назначаю очереди. Между делом принимаю звонки, продаю продукцию, если кто из покупателей зашел. А еще возжигаю идиотские свечки и разные специальные благовония, запах которых не выношу, – я с юности промыта таким небесным озоном, что вся эта благоуханная чушь только раздражает обоняние. Но все же салон-то наш индийский (моя начальница Наргис родом из Индии), так что специфика, стиль, «восточный колорит» и тому подобная дребедень якобы должны отличать нас от прочих местных заведений. (Нашей corporation принадлежат двадцать пять салонов, разбросанных по Америке и Канаде. Они носят разные имена, но подчиняются головному офису в Торонто. Далековато, но очень кстати: если задрыге-клиенту приходит в голову жаловаться, он должен писать или звонить далекому начальству.)

В рекламках нашего салона, которые мы раздаем всем желающим и нежелающим, есть обтекаемая фраза насчет тибетских технологий продления молодости. Это – мой личный вклад в процветающий бизнес… тряхнула журналистской стариной. Но, по крайней мере, мой слух и слух наших клиентов не мучают индийские песни – в этом мне удалось Наргис убедить…

А ведь все мое детство в Киеве прошло под мелодии индийских песен! Мы жили напротив клуба Молкомбината номер два. Летними вечерами из раскрытых окон зала пенились-текли витиеватые мелодии, неслись страстные диалоги… Это сейчас понятно, что фильмы дублировали наши актеры, а тогда мы с Лидкой, вечной подружкой, просто влюблялись в голоса Лолиты Торрес, Одри Хепберн, Элизабет Тейлор (про мужиков писать не стану – расплачусь). Так вот, чуть не каждую неделю по просьбам трудящихся у нас крутили «Бродягу», и то самое «бродяга-я-а-а-а», что мурлыкала вся страна, и еще парочка подобных, слащаво мяукающих мелодий, отравили мне все индийское на всю жизнь. (Помнишь известный анекдот про индийский порнофильм, где по сюжету происходит все, как и в других подобных лентах, только с песнями и танцами?)

Впрочем, это не касалось индийских имен, которым мое детское воображение придавало полусказочное, полуджунглевое обаяние. Ибо в нашем зоопарке, куда мой помешанный на зверье папа водил меня каждое воскресенье, жили два слоненка, подаренные Джавахарлалом Неру. Звали их Рави и Шаши, вот только не помню, кто из них был девочкой. Кажется, Шаши.

Начальница моя Наргис – пожилая красивая женщина с индийским сафьяновым лицом, с тяжелым подбородком и оливковыми глазами в коричневатых белках; с вечно высоким давлением, но всегда со свежим маникюром на изумительного изящества суховатых пальцах. Она заявляется после двенадцати. Если нет клиента, мы варим кофе, перекусываем и болтаем – ни о чем: бизнес, сплетни, новости ее огромного индийского семейства… Есть еще ее племянница Васанта, о ней чуть позже. (Кстати, индийские семьи здесь, в наших краях, довольно редки, у моей Наргис есть трогательная история о том, как она перебралась сюда из Чикаго, но об этом не сейчас, я помню: ты просила конкретно о рабочем месте.)

Где-то в это время уже начинает идти клиент. Я стараюсь слишком рано людей не буковать, если только нет срочной необходимости. У меня личный кабинет, где я произвожу разного рода процедуры или – запомни и используй это слово – сервисы: массаж, брови, депиляция…

…ах да, в последнем письме ты просила подробно описать обстановку и инструменты. Приступим.

Центр мироздания любого салона – стол массажный. Он складной, собирается в специальный футляр и легко перевозится – многие массажисты подрабатывают на дому у клиента. Кроме стола есть комод или полки с полотенцами и халатами, тумбочка, заставленная пузырьками и тюбиками с массажным маслом, кремом, пилингом; есть, скорее всего, морские камни – их нагреваешь в микровейке и выкладываешь на чьей-нибудь покорной спине, наваливая немалый груз. Многим это нравится – может, в прошлой жизни они были римскими рабами или китайскими кули? Наконец, есть горячие полотенца, чтобы клиент, не дай бог, не простудил задницу.

Косметический кабинет более разнообразен. Там есть куча всякой всячины: кровать с подогревом, на которой при помощи пульта можно творить с тушкой клиента чудеса кулинарии – поднимать и опускать голову и ноги, вертеть клиента на вертеле… Само собой, есть и раковина с водой, и подогреватель полотенец, ну и святая святых – полка с Ее Величеством Продукцией: кремы, клинзеры, тоники, серум, пилинги, ваточки, марлечки, иголочки, ножнички, спонжики и еще пятнадцать разновидностей хрена моржового в очаровательной упаковке.

Продукция стоит отдельно призывными рядами, на видном месте, выпятив наклейки, как гвардейцы – ордена; ее надо впендюривать размякшему после сеанса клиенту, и чем больше, чем дороже и бессмысленней, тем лучше.

В зависимости от уровня салона, в косметическом кабинете может быть различная современная техника: лазер, микродермоабразивная (мой вольный перевод) машина и обязательный стимер (пар), не говоря уж о лампе с увеличительным стеклом. Самый страшный и привязчивый сон в моей жизни – бескрайняя равнина щеки, унылая прерия из расширенных сальных пор пожилой дряблой кожи…

Ты спрашивала о самой эффективной процедуре для фейса? Гильотина. Но это – последняя процедура. А до нее надо смыть весь мейкап, то есть обобрать с лица губки, щечки, реснички, смыть их очищающим молочком – клинзером. Помыть лицо и выложить на него горячее полотенце, как преддверие блаженства. Горячее влажное полотенце – это экспозиция в спектакле: без нее ни черта не разберешь и не прочувствуешь в действии пьесы. После чего следует пилинг – отдраивание физиономии любыми средствами, лучшее из которых – миндальный или абрикосовый «песочек». Это похоже на то, как в селах на берегу реки бабы чистят песком кастрюли и котелки, очень действенно. Смываем песочек и – массаж под дулом паровой машины. Клиент это любит, я тоже: похлопываю, поглаживаю, пощипываю, нежу и лелею: клиент в раю. На этом этапе он уже твой с потрохами. Он предан твоим рукам до последней жилочки, готов жениться или оставить наследство. Затем выключаю паровую машину и выволакиваю грешника из рая: начинаю чистку лица. Какое-то время он или она укоризненно постанывает под моими беспощадными руками, но в конце экзекуции получает поощрение: вновь горячее полотенце на физиономию и главное, маску. Это апогей процедуры – нирвана, растворение во облацех… Но – хорошего понемножку, и я снимаю маску, вбиваю-втираю финальный крем; и вновь похлопываю, поглаживаю, нежу и лелею… Поднимаю размякшего клиента и на спину – горячее полотенце. Почему – на спину? Да разогреть его перед оплатой, растопить его жестокосердое нутро. Это – занавес. А теперь выходим на поклоны, принимаем аплодисменты и очень приветствуем типы.

Что еще? Да: на отдельном столике или тумбочке у меня стоит вакс для удаления волос. Я понимаю: в твоем воображении сразу возникает черная и вонючая сапожная вакса времен нашего детства и какой-нибудь айсор Федька, двумя щетками наяривавший джаз над остроносой туфлей местного стиляги…

Нет, здешнему ваксу (клейкой массе, похожей на желтую смолу) можно пропеть осанну, сложить о нем поэму – только неохота, так что я кратко: есть разного вида вакс для разных типов кожи. Он продается в металлических круглых контейнерах и подогревается в специальных подогревателях. Температура регулируется, бывают одиночные и парные подогреватели (у меня парный). На этом заветном столике присутствуют также масло, пудра, тканая лента, ножницы, пинцет, перекись водорода, крем и деревянные палочки. Хорошо, если столик на колесах и можно придвинуть его поближе к месту священнодействия: вакс может капнуть на пол или, не дай бог, на одежду клиента. С ваксом вообще непросто: работа тонкая, можно сказать, творческая, вдохновенная… чуть ли не вышивание крестиком. Неумеха может обжечь клиента или дернуть так, что потом две недели на коже будут тлеть синяки, а это чревато, не к ночи будь помянуты, судебными исками. В некоторых салонах для процедуры отведена особая комната, что правильно: негоже в раю косметического кабинета грязь разводить…

Но сама-то я люблю, чтобы все у меня было под рукой.

Если кто-то натаскан на вакс, то есть умеет быстро и безболезненно удалять волосы – это, как говорила теть-Таня, «хороший кусок хлеба с маслом». Тут важна молниеносность рывка, правильное натяжение кожи и угол, под каким ты делаешь этот рывок.

Лично я – виртуоз удаления волос с разных частей нашего бренного тела.

Да-с, так и знай, ко мне клиент за месяц записывается. Ко мне дозваниваются через знакомых, ко мне организуют протекцию, в мои руки плывут усы и брови, волосатые груди и мохнатые ноги. И горит надо всем негасимым жаром «звезда любви приветная», мохнатая мать наша… прости и поищи какой-нибудь эвфемизм: в конце концов, у каждого своя рифма на слово «звезда». Только одно скажу: столько лобков, сколько видела я за последние лет пять, не видал ни один матерый порнофотограф, ни записной сексуальный маньяк, ни гинеколог, ни уролог, ни мойщик трупов в городском морге.

Кстати… В одном из твоих писем проскользнуло что-то вроде: кому, мол, интересны наши увядшие прелести… Не скажи! Они еще интересны, в первую очередь – нам. И ухаживать за ними следует не менее усердно и трепетно, чем за бывалыми нашими физиономиями, дабы достичь, как говорит хозяйка моя Наргис, «гармонии тела и духа». Ты сидишь за своим письменным столом, создаешь духовные ценности и ничего не ведаешь о ценностях иных. А я вижу каждый день женщин, перешагнувших рубеж сексуальной активности. Они не сдаются! Да, наша любимая грядка, как и голова, становится седой и лысой. Но лучше сохраняет память. И фантазии. Не сбрасывай со счетов наш самый дорогой орган! Я даже подумываю организовать анонимное общество «Старость и Звезда». Записывайся. Будешь второй.

И жаль, если шокирую тебя своим честно заработанным цинизмом. Когда мой папа пересыпал разговор словцом-другим из своей фронтовой молодости, он добавлял: «Пардон, из песни словечка не выкинешь».

Так о ваксе. Недавно я в отпуске была, и одна моя постоянная клиентка вынуждена была обратиться к другому косметологу. Та случайно капнула ей на свитер ваксом – так, чепуха, тут же специальным средством и оттерла; тысяча извинений, бесплатная, разумеется, химчистка, бесплатный сеанс и скидка на следующие сервисы.

Но дракон остался неумолим: клиентка строчила жалобы в дирекцию нашей corporation, рассказывала о своей беде каждому встречному, а когда я вернулась, бросилась мне на грудь, будто я только что выловила ее ребенка из бушующего океана. И она отнюдь не исключение. Здесь клиент не просто всегда прав, за него идет борьба: клиента обольщают, ублажают, лелеют, выслушивают его идиотские рассуждения о политике, морали и кинематографе; ему поддакивают, помнят про молочные зубы его детей и внучат, интересуются простатой старых мудаков-мужей; навстречу клиенту – всегда! – обращена улыбка… Короче, мы, удалые работники пара и вакса, куда бо́льшие актеры, нежели все звезды Голливуда вместе взятые…

* * *

…Ха! Перечитала последнее свое письмо и вдруг вспомнила кое-что про вакс. Просто обязана отвлечься и рассказать. Ты не пожалеешь: очаровательный эпизод в библейских декорациях Средиземноморья. Авось пригодится.

О, Израиль! Вечный отпустинародмой, Святая земля, исток и корень, вольный мах чаячьих крыл, крики счастливых детей и разнузданные вопли хитрожопых торговцев… Обетованный клочок нашей мечты о человеческом достоинстве, заповеданная гордость сотен гонимых поколений… О, Израиль, Израиль! – вот где на клиента срали победоносно, причем в любой сфере обслуживания.

Это был мой первый приезд, знаешь, тот самый зов крови, поиск корней, припарка на душу; мы с вечной моей межконтинентальной подругой Лидкой остановились в отеле в Нетании. Шикарный отель, шикарная набережная, шикарное море, одуряющий зной.

Ну, и Лидка, любительница классической музыки, в первый же день купила в кассе на набережной билеты на концерт израильского филармонического оркестра: симфония Брамса и концерт Шостаковича, и какое-то там знаменитое сопрано с баритоном в одном флаконе… Все – под управлением самого Зубина Меты. Словом, ликующий аккорд на фоне средиземного заката.

Мы сходили на пляж, пообедали, прогулялись вдоль ларьков и киосков. Все очень мило, вокруг – подсознательно знакомые физиономии, расхаживать можно в чем мать родила, плюс абсолютно домашнее ощущение, будто все встречные женщины – это теть-Таня. До концерта еще оставалось навалом времени, и густобровая моя Лидка, наш «Бровеносец», вдруг решила наведаться в косметический салон, который приметила в лобби нашего отеля.

– Отваксаю брови, пожалуй, – сказала она.

– А я посмотрю, как здесь это делают, – подхватила я.

Салон у них был маленький: закуток с дарами Мертвого моря на стеклянных полках (цены убойные, победно-патриотические), а за стойкой – полуголая приемщица, кассир и продавец вышеупомянутого товара в одном лице. Дива из наших: громко говорила по телефону по-русски (небогатое меню из пяти восклицаний, густо пересыпанное словечком «бесэдэр»). Краем глаза она послеживала за мной, дабы я чего не сперла из их даров. В глубине за ее спиной в тусклом свете виднелся коридорчик, куда выходили три двери: массажный кабинет, косметический кабинет и офис.

Лидка зашла в косметический кабинет ваксать брови, я осталась ждать ее в холле. Сидела в пластиковом кресле, листая какой-то местный русский журнальчик: то ли «Анна», то ли «Лиза», то ли «Таня». Нет, Таню я бы запомнила. Прошло минут пять… и вдруг в блаженной нирване грянул леденящий Лидкин визг.

Мы с приемщицей, отталкивая друг друга, ринулись в кабинет, распахнули дверь и тоже заорали: на кушетке лежала моя Лидка, лицо ее, голова и даже подушка были покрыты красно-коричневой жидкостью… Оказалось, девочка-косметолог решила поднести вакс поближе к лицу, вынула контейнер из обогревателя… ну, и не удержала. Весь вакс – к счастью, не очень горячий – вылился на голову несчастной моей подруги… Но все это выяснилось чуть позже, а пока у девочки-косметолога отнялись язык, руки и мозги, и она, не сводя растерянных глаз с вопящей Лиды, все твердила одно и то же: «Так вы не дадите мне чаевых!»

Лидка вопила и не могла остановиться; визжала, как резаная свинья, а ведь это человек ангельского терпения и героического стоицизма – да ты ее знаешь! Волосы у нее слиплись, и, как я прикинула, отмывать их предстояло недели полторы. Ни о каком концерте, разумеется, речи уже не шло.

Пока пострадавшую оттирали и отпаривали, я пошла к директору этой халабуды – жаловаться и требовать компенсации. В Америке, понимаешь ли, это непререкаемый закон, и мне интересно было, как он работает в здешних райских кущах. Директор салона, она же его владелица, тоже оказалась из наших. Смотрела на меня спокойно-изучающе, с курортной такой ленцой. Да, она слышала этот непотребный визг клиентки – удивительно, как люди не умеют себя вести! Поднять задницу со своего кресла – нет, не сочла нужным. Я ей про Америку, про их безрукого косметолога, про то, что в Америке, если б такое произошло, мастера судили бы, лишили лайсенса, а клиент до конца своих дней обслуживался бесплатно. Потому что в Америке…

Она продолжала невозмутимо созерцать мою пылкую жестикуляцию. Потом тихо так говорит:

– Задолбали вы меня своей Америкой. Ладно, так не дадите чаевых.

Я захохотала… и напрасно: за сервис пришлось заплатить, нас бы просто не выпустили. И извинений никаких, и никакой долбаной компенсации, еле ноги унесли. Правда, Лидке выдали шапочку для душа, чтоб волосы прикрыла.

И затем в номере еще часа два мы ее оттирали, намыливали и опять смывали, и это библейское чудо пророка Моисея, что она не облысела! Я взглянула на нее после процедуры: мать честная! Одну бровь успели сделать в ниточку, а вторая так и осталась лохматой, как у актера Этуша в роли Карабаса.

Однако это не стало поводом к возвращению в их салон. Доделали в Америке…

* * *

…Черт возьми! Перечисляя процедуры и инструменты, попутно засоряя эфир своими дурацкими «историями за жизнь», я про главное забыла: про бикини. А ведь это может стать гвоздем твоей повести. Непростительная оплошность! Давай, высекай на скрижалях.

Для процедуры «бикини» необходимы: теплый вакс, хлопчатобумажная ткань, нарезанная узкими лентами, деревянные плоские палочки (спачулы), детская присыпка или тальк, масло и крем-алоэ или гель. Кушетка должна быть плоской. Каждый мастер проделывает это по-своему, я тоже.

Итак: Бразильское Бикини (каждое слово произносится с большой буквы): не оставляем ни волоска, ни колоска, ни спереди, ни сзади. Французское бикини: оставляем две тонкие вертикальные полоски. Обычное бикини: внутренняя часть бедер, пах, линия трусов или купальника. Рутинная процедура для бабушек, отставных гувернанток и старых дев перед отпуском; вид приличный и скромный, позволяет культурно явиться на любой пляж и в любой бассейн.

А вот тебе и бескомпромиссное описание техники: ставлю объект на четыре кости, одной рукой он (она) оттягивает ягодицу, помогая мне, пока я сзади убираю урожай. (Ты не представляешь, какой волосатой может оказаться заурядная человеческая жопа, на которую в штанах ты бы и внимания не обратила!) Затем укладываю клиента на спину, ноги поджать и врозь – поза лягушки. Маленькими полосками снизу вверх убираем все волосы, смазываем кожу маслом, удаляя оставшийся вакс, затем – пудра и крем. Последние вросшие волосы вытягиваем острым пинцетом.

Если придется тебе упомянуть о расценках и затратах времени на каждую процедуру, то вот они: обычное бикини – 5–10 минут, 40 долларов. Французское бикини – 15 минут, 50 долларов. Бразильское бикини – 30 минут возни и сомнительного удовольствия лицезреть потаенные впадинки и выступы бренного пупырчатого тела, зато – 60 долларов, а за эти деньги я готова смотреть на что угодно, в упор, не мигая! («Их бин фон айзен!», я из железа, как вопила когда-то Лидкина бабушка Изольда Миллер, потрясая кулаками перед своей неподкупной белой стеной.)

В заключение добавлю, что в китайско-корейских салонах цены гораздо ниже…

3

…Все подбираюсь рассказать тебе о Мэри и не знаю, с какого конца подступиться. Странное дело: мне почему-то не хочется, чтобы эта история тебя повеселила, хотя она и смешная до упаду. Все в ней смешно, в этой истории, смешно до чертиков…

В общем, когда в прошлом году я перешла работать в этот новый салон недалеко от дома, меня предупредили, что здесь время от времени появляется странный такой мужик, который называет себя Мэри. Я только плечами пожала: мало ли кого заносит на наши лужайки вечной молодости и гендерной вариативности.

И однажды он появился.

Я сидела одна на фронт-деске – стойке, за которой мы отвечаем на телефонные звонки и назначаем очереди, – жевала сэндвич с яйцом-тунцом и листала журнальчик: время обеденное, никого нет.

Вошел, стеснительно пробрался к стойке и говорит:

– Hi, my name is Mary…

Я подняла голову и чуть язык вместе с откушенным тунцом не проглотила. Так, думаю, спокойно, парень, все нормально, ты – Мэри, я – Джон. Натянула профессиональную улыбочку, как здесь полагается, и спрашиваю свое традиционное и привычное, как мыло в туалете, могу-ли-я-чем-помочь, про себя уже понимая, что помочь ему не сможет даже опытный психиатр.

На первый взгляд – мужик как мужик, вроде и представительный, лет этак сорока: высокий, волнистые темные волосы с небольшой проседью, то, что называется «перец с солью», очки в массивной оправе, серые глаза чуть навыкате и крупный нос – красноватый, как бывает, когда парняга закладывает за воротник или, скажем, в разгар длительного насморка. Короче, нечто вроде укрупненного Вуди Аллена: такой мудаковатый симпатяга в сильно потрепанных джинсах. Но вот огромные, самоварного золота клипсы в ушах, и – поверх мужского свитера – бусы в три ряда, примерно той же стоимости, доллара два…

Вот такой незаурядный чувак предстал передо мной.

Явился он, оказывается, на «фэйшл», и я сразу успокоилась: мне один черт, чью морду мять, я профессионал, человек кирзовый, без сантиментов. Велела снять все побрякушки, уложила его на кушетку, начала процедуру…

Скажу тебе откровенно: вообще-то, нам не к лицу осуждать или там перебирать клиентов, мы в своем отточенном мастерстве должны быть покладисты и бесстрастны. Но эта, блин, офелия, с самого начала вызвала у меня какое-то… брезгливое отторжение. Понимаешь, я живу здесь почти четверть века, а это срок почище лагерного; необратимые процессы в мозгу, конечно, происходят, ибо бытие, как ни крути, наше сознание еще как обминает. Но все же насчет разных гендерных затей и прочих карнавальных забавок у нас, у советских, крепкая закваска и собственная железобетонная камасутра. Мы – люди, просмоленные комсомолом, и жить посреди гостеприимной чужбины с ее декларативной свободой морали предпочитаем, так сказать, старым казачьим способом.

К тому же, я терпеть не могу, когда во время процедуры мужики издают томные стоны. Лежи и молчи, козел, или храпи, черт с тобой, но не изображай здесь неземное блаженство, когда я на твоей морде прыщи давлю.

А этот придурок еще и выглядел совершенно запущенным: из тех, знаешь, что совсем не следят за собой. У него были крупные беспокойные руки, которыми он инстинктивно шарил в районе груди – как женщина, случайно застигнутая в момент, когда она лифчик натягивает. И время от времени он так панически вздрагивал, будто очнулся в подземке, и первая мысль: ах, станцию пропустил! «Боже, где я, кто это со мной?!»

И говорил, не умолкая, раздражая меня идиотскими вопросами: женственно ли он выглядит? Мне хотелось, как говорила покойная теть-Таня, «напхать ему по самые помидоры», прямо сказать: какая ты, к черту, женщина, ты – хрен моржовый! ты в зеркало на себя давно смотрел?

Но – клиент, ваше святейшество! – я культурненько так, можно сказать, виртуозно уходила от ответа, старалась перевести разговор в другую плоскость – чем, мол, занимаешься, Мэри, где работаешь? Хотя понимала, конечно: нигде он не работает, кому и на что он такой сдался. Но он вдохновенно принялся заливать мне о каких-то своих рецензиях в ревью – по театральной, кажется, или киношной, вроде бы, теме, и продекламировал два своих стихотворения, таких же диких, как его клипсы. Я вежливо и уважительно поддакивала, раза три произнесла прохладное: «О?!» Интересно, думаю, а кто ему денежки на подобные сервисы выдает – мамочка? И как она себя чувствует при виде этих бус на крепкой мужской вые?

…А он, этот самый Мэри, разулыбался, разболтался… так что дважды я велела ему помолчать. Тогда, вытаращив глаза, он прижимал к губам указательный палец. Спросил, как меня зовут, и сказал:

– Я буду называть тебя Гали́н… тебе так нравится?

Господи, да называй ты, как хочешь, главное, заплати за сервис и чаевые добавь…

После процедуры пылко благодарил, прижимая к груди лапищи, сцепленные молитвенно, топтался вокруг меня и заискивающе улыбался. Видно было, не хотел уходить. Нашел родственную душу. Мялся, мялся и вдруг попросил накрасить его.

Я даже растерялась:

– Накрасить? В смысле… сделать макияж?

– Да-да! – воскликнул он. – Пожалуйста, настоящий макияж для настоящей леди. Пли-и-из, Галин, май дарлинг…

Ну, что ты будешь делать… Я увела его в уголок за занавеской, чтобы не пугать клиентов, усадила в кресло и минут двадцать разрисовывала, как бабу. Стоило посмотреть на это лицо, благоговейно запрокинутое под моими руками. На лицо, превращенное в нелепую маску. Рехнуться можно! Слышала бы ты этот разговор:

– И помаду… поярче, погорячее, а?

– Нет, это слишком вульгарно, Мэри.

– Ну, пожалуйста! Галин, май дарлинг…

– Господи, ты что, на карнавал собрался? Ты же такой утонченный… женщина…

И потом крутился минут пять перед зеркалом, украдкой репетировал разные выражения лица: то улыбался, то хмурил подведенные брови, то загадочно поводил своим длинным припудренным носом… Умора, да и только, я чуть не разревелась от жалости.

И когда вышел и проходил мимо огромного окна нашего салона, остановился и еще с минуту подглядывал за мной, будто проверяя мою реакцию на весь этот цирк. Да нет, не то, не так, все гораздо сложнее: лицо его напоминало партитуру какой-то сложной современной музыки – и гротескной, и трагической, и в чем-то издевательской… и молящей.

А я – ни гу-гу: стояла с нейтральным лицом у стойки. Листала журнальчик…

* * *

…Я так и думала, что ты заинтересуешься. Уж больно тема забористая, обоюдоострая…

Отвечая на твой вопрос, хочу кое-что уточнить. Не трансвестит, а транссексуал. Трансвеститы – это такой клубный планктон, где они в перьях-блестках-париках, а порой и в чем мать родила, пьют, танцуют, марихуанку пользуют – короче, расслабляются. И туда не только гомо-, но и гетеросексуалы наведываются: вот так скрутило мозги, что нравится мужику переодеваться в женщину, красить губы, ногти, парики трижды за вечер менять… Вечный такой Хэллоуин для испорченных детей. Ибо весело там, легко и свободно, по ту сторону морали, этой иссохшей подыхающей твари, что душит нас всю сознательную жизнь. Ты себе вообразить не можешь, какие неожиданные провалы в бессознательное сулит такая внезапная свобода.

Кроме того, есть и профессионалы.

К нам однажды явился клиент на сервис – неприметный такой, рыжеватый, с лысинкой, ирландского типа мужичок. Записался к Наргис сделать брови, просил «потоньше, поизящнее». Та сделала, конечно, как просил, у нас не принято в душу лезть – зачем да почему, но он сам вдруг достал телефон и принялся ей что-то в нем демонстрировать. Наргис ахнула, закачала головой, тут и другие девочки налетели. Восхищаются, языками цокают. Я спросила – чему это они так радуются. Он развернулся и показал мне фото какой-то очень красивой женщины с великолепным стильным макияжем.

– О, – заметила я, – какая эффектная дама! Это ваша жена?

А он мне, с таким лукавым удовольствием:

– Нет, это я.

Ну, я чуть не присела. На фотографии красовалась роскошная фурия. А тут он – неприметный мужчинка с лысиной, три рубля ведро…

Выяснилось, что работает он в ночном клубе имперсонатором – кажется, так это называется. Зарабатывает этим на жизнь, на семью – у него ведь четверо детей, и прекрасных детей (последовала презентация фотографий каждого мальца); надо дать им образование и достойную жизнь. Достойную жизнь, понимаешь?

Да: он триумфально проходил кастинг в знаменитых ночных клубах Лас-Вегаса, Сан-Франциско и Голливуда, всегда выбирая лучшее место работы, лучшие, самые престижные клубы. Так что он прекрасно зарабатывает, и ему не стыдно будет в старости смотреть в глаза своим детям.

* * *

Я была в таком клубе однажды, «Lips» он назывался, то есть «Губы». Лидка затащила на свой день рождения: пойдем, говорит, поглазеем, это ж прямо цирк. А у тебя такая профессия, говорит, тебе надо знать, что к чему. Ну, я и пошла. Нас было человек пять, все девочки за сорок, польстившиеся на «программу с перчиком». И в зале в основном сидели девочки разных возрастов, ибо «актрисами» в этом заведении были темнокожие мужики, переодетые в баб. Не слишком удачный, мягко говоря, получился вечерок, ибо, пробираясь в полутьме к столику, Лидка зацепилась своей ножищей за чей-то стул и растянулась во весь рост, после чего весь вечер два суетливых пацана-официанта приносили и прикладывали к ее ноге лед… Но зал был настроен на праздник и весь стонал и сотрясался от эмоций.

Там, понимаешь, вся фишка была в том, что это вечер именинниц, за каждым столом люди праздновали. А мы так вообще сидели в первом ряду столов, в эпицентре, можно сказать, небывалого веселья. Представь себе такой вот грандиозный китч: зеркала в золоченых помпезных рамах, красные ковры и занавеси, красные лампы на столах. И представь «актрис»: все огромные, толстомясые, с невероятными, развешанными под шеей сиськами, с какими-то пугающе накачанными или подставными окороками, так что их заведение стоило бы назвать не «Губы», а «Задницы». И макияж устрашающий: все лицо забетонировано пудрой-румянами, накладные ресницы, как опахала из тыщи-одной ночи, дикие перьевые веера и султаны на головах… А наряды какие-то… афро-цыганские: цепи, бижутерия, как золотая конская сбруя, кольца-браслеты из магазина «Все по доллару»…

Из белых были только два мужика предпенсионного возраста, тоже переодетые бабами. Все репризы, песенки, шутки только об одном: как хорошо нам здесь, на этом маленьком острове свободы…

Я сидела прямо под сценой и видела все стрелки на их колготках. Репризы были построены просто: работали по двое, как клоуны в цирке, идиотский примитивный диалог, забористые площадные шуточки. За столами умирали от хохота. Затем каждая «актриса» исполняла соло: какую-нибудь песню под фонограмму знаменитых певцов. Они открывали рот и трясли всем, что в изобилии имелось на теле, потом спускались в зал и ходили от стола к столу, собирая доллары в огромные бюстгальтеры. Мы тоже набросали полную тарелку долларов. Главное – от людей не отличаться, повторяла Лидка; ее нога лежала на соседнем стуле, обложенная льдом. Всех именинниц вытаскивали на сцену, и там «актрисы» поздравляли их все теми же шуточками ниже пояса, а именинница должна была рассказать о себе: кто она, чем занимается, с кем пришла. И все эти бабы, от девятнадцати до семидесяти, выкладывали о себе правду-матку и вытаскивали на сцену своих возлюбленных, таких же баб. Зал реагировал яростно, восторженно, упоенно… За нашим столиком культурно молчали. Именинницу Лидку мы выставить не могли, ее нога возлежала во льду, как дорогой осетр на прилавке рыбного отдела, да и ориентация у нее, у бедолаги, была уныло традиционная, нечем хвастать.

Она доброжелательно хлопала и все время повторяла: «Ну что, это интересно…»

А я сидела и понимала, что на этом острове свободы только мы одни и несвободны. Напротив меня сидела Ольга, массажистка из моего салона; видимо, мысленно не раз себя похвалила: она догадалась отбрехаться от своего Мишки тем, что мы идем на «девичник». А и то сказать: чем не «девичник»…

Сидела я и только одного боялась: что «с них отвалится и на меня свалится», как говорила в моем детстве теть-Таня, панически суеверная, как и полагается настоящей женщине. Продержались мы там часа полтора, пока вконец не скисли. Да и жрачка была отвратительная: вчерашние куры, какие-то вафли с кленовым сиропом…

* * *

…Другое дело – транссексуалы. Это – демоны, несчастные создания, которые не могут осознать себя до конца и несут по жизни свой тяжкий крест, вернее, два креста: женский и мужской. Недавно я делала фейс такому существу; щетина на подбородке немного чувствовалась, но он (или уже она?) не брилась, принимала гормоны, значит, волосы постепенно станут тоньше, мягче и в конце концов перестанут расти. Плечи и руки были несколько рельефнее, чем обычно у женщин, но грудь выглядела вполне естественно, как у нас… Силиконовая, разумеется.

Моя прежняя хозяйка (никогда ее не забуду – Май ее звали, что в переводе с вьетнамского означает, кажется, «Золотой цветок») родом была из Дельты Меконга. Ее вывезли оттуда ребенком, семья бежала от напалма. Май выросла и много лет прожила во Франции, и взгляды на любовь, на пол, на общество усвоила вполне французские, так что все сексуальные меньшинства, все подбитые диковинные птицы были ею обласканы и взяты под крыло. Я тогда особо не присматривалась, счастливая, что меня взяли на работу в «настоящий американский салон»; сидела себе за столиком, полировала, как на конвейере, ногти на самых разных руках-ногах самых разных оттенков кожи. Так старалась, что на лица клиентов и глаз не поднимала. Мне, бывало, ночами ноги снились, босые ноги целыми шеренгами, взводами и батальонами. Лес босых ног – голенастых и кряжистых, корявых и стройных, черных, как эбеновое дерево, и шоколадных, бледных и желтых; беломраморно-древнегреческих, медных-блистающих, старых-венозных, как виноградная лоза… Словом, десятки ног, которые за смену я должна оприходовать.

Но однажды ближе к вечеру у меня вдруг образовался просвет – так бывает летом, – мы с Май сидели у нее в кабинете, пили чай с моим фирменным пирогом. И я – разговор так повернулся, что-то она сказала, я ответила, зацепились языками – короче, стала я выспрашивать у нее про транссексуалов.

– Ты видела в холле очередь на процедуры? – спросила она. – Один из них – транссексуал, угадай, кто.

И я поднялась и пошла угадывать. Это были постоянные наши клиенты, я их не раз видела, но никогда бы не подумала, что кто-то из них «перелицованный». В холле ожидали своих мастеров пять человек. Мужика я отбросила сразу, остались четыре молодые женщины: одна воздушная блондинка, две – мамочки с озабоченными семейными лицами и четвертая – мужиковатая брюнетка с явным хирургическим прошлым на лице, груди и, возможно, в той главной части тела, которая должна претерпеть самые коренные изменения. Словом, я выбрала брюнетку.

Май рассмеялась и выложила карты – точнее, включила компьютер: в те годы жизнь стремительно перемещалась в электронную ипостась.

Салон у нас был медицинский, серьезный: уколы, удаление волос, бородавки, пигментные пятна и прочая проблемная нечисть, так что по закону полагалось делать фотографии «до» и «после». Не удивляйся, сегодня «история болезни» пациента вообще находится в айфоне у косметолога. Май начала «листать людей» в своей базе данных, пока не дошла до воздушной блондинки.

Я сидела и смотрела на монитор. Это было одно из самых сильных потрясений моей американской жизни. Эволюция, сбывшаяся сказка («и грянул оземь Иван-царевич и обернулся… Марьей-Искусницей»). За пять лет мужик был полностью преображен и перелопачен: лицо, тело, кожный покров. Лицо ему сотворила Май… и препараты, конечно. Легкая татуировка на бровях, глазах, губах… Ни единого волоска на теле – правда, парнишка был белобрысым. Я не медик, не знаю принцип работы этих гормональных препаратов, но – смотришь и глазам не веришь! А под занавес, взяв с меня «честное слово о неразглашении», Май показала главный документ…

Каким он был мужчиной, тот пацан, – не знаю, фотографии «до» не было; я увидела гладкое место и затем ряд последовательных преображений: в течение двух лет парень прошел кучу пластических операций. Наконец, на последней фотографии красовалось нечто похожее на девчоночий пипс: небольшая овальная возвышенность и кнопка посередине – клитор (мой айпад немедленно выдает: «Клинтон»). Самые интимные эти фотографии оказались в компьютере у Май потому, что лазером она убирала волосы вокруг бывшего пениса. Это тоже надо документировать.

– В результате, – сказала Май, – из пены морской вышла такая вот Мэрилин Монро. Помнишь, как в том фильме, «Некоторые любят погорячее»? «Но я – мужчина!..» – «У каждого свои недостатки!» Хотя для этого нужны деньги, время и страстное желание все претерпеть, – подытожила она.

– И он… она счастлива после всех этих мучений? – поинтересовалась я.

– Не поверишь, – вздохнула Май. – Дважды пыталась покончить с собой. Резала вены: несчастная любовь. Я лазером убирала шрамы на руках. – И она принялась листать фотографии «после»…

А я сидела и думала о другом человечке, о его-ее трагической тайне.

Лет десять назад у нас в салоне работала на фронт-деске милая китаянка Лили. То есть звали ее, конечно, Ли-плюс-еще-десять-слогов, но мы сократили для простоты, и это коротенькое ласковое имя очень ей шло. По воскресеньям у нас не слишком людно, и мы с ней трепались, пили кофе с моим печеньем. Много смеялись: была в ней такая симпатичная легкость.

Обычно все наши девочки в свободное время просили друг друга что-нибудь сделать – ноги, бикини, брови-усики. Профессиональная этика: своим отказывать не принято. Лили никогда ни о чем не просила, как бы и не нуждаясь ни в чем: грациозная, тоненькая, руки красивые… ну, очень женственная она была, наша Лили. Только на лице многовато пудры. Однажды, ожидая клиента, я стояла рядом с ней на фронт-деске; был солнечный день, и когда она повернулась в профиль к окну, я вдруг заметила у нее довольно явственный кадык. Протянула руку, легонько дотронулась: «У тебя кадык, как у мальчика». «А я и есть мальчик», – отозвалась она, доверчиво улыбаясь.

Видимо, на моем лице отразилось некоторое замешательство, или слишком резко я руку отдернула, но Лили не обиделась; усмехнулась и стала рассказывать свою жизнь.

Она родилась мальчиком, но с детства – и физически, и психологически – ощущала себя девочкой: играла в куклы, сторонилась мальчишек. А росла Лили не в Норвегии или Швеции; у китайцев многие годы детьми считались только мальчики, девочек сплошь и рядом выносили и оставляли на обочине дороги. Сначала в семье над ней смеялись, потом издевались. Когда подросла, стали наказывать…

Когда родители поняли, насколько это серьезно, ее просто выгнали из дома, в чем стояла. Денег не было; говорит, голодала, «делала все» – и я не могу представить, что именно, даже подключив всю свою фантазию. Накопила деньги только на грудь и сделала ее уже в Штатах, куда перебралась лет десять назад – в то время эмигрировать было легче. Не знаю, принимала ли гормоны, лекарства ведь тоже стоят немало, лицо, видимо, брила, потому и такой слой пудры. Но природа действительно создала ее очень женственной, поэтому больших усилий внешнее превращение не стоило. Конечно, она мечтала довести все до конца: то есть убрать пенис и полностью воплотиться в женщину. Но понимала, что таких денег ей не собрать. А вот сексуальная ее жизнь была весьма наполненной. Успех у мужчин ошеломительный, причем не только среди гомосексуалов, в основном среди нормальных мужиков, которых привлекала именно такая вот двойная клубничка. Я, конечно, проявила жгучее техническое любопытство: как да что? Она рассмеялась: «Я ж не до конца женщина» – и вильнула своей очаровательной попкой.

Проработала она у нас чуть больше года, платили ей немного, денег на осуществление мечты наскрести не удавалось. Тогда она уехала в Сан-Франциско – там великая китайская стена.

С полгода еще Лили мне звонила, очень скучала по моим пирогам. Не уточняла, чем занимается. «На жизнь хватает». «А на “это”?» – спрашивала я, и она грустно смеялась. Она так не любила свое мужское начало, что даже называть ненавистную часть тела отказывалась. Говорила: «это».

Сейчас вот вспомнила: однажды на работе устроили парти, мы с Лили опрокинули по рюмашке и вышли покурить. Я рассказывала ей какие-то истории из своей юности, о чем могла говорить без слез, что-то про тепловые аэростаты, про парашюты… Она ахала, улыбалась, закидывала голову, отчего становился заметным мальчиковый кадычок… И вдруг подалась ко мне, обняла и говорит: «Какая ты счастливая!» Я замешкалась, подыскивая ответ, но она меня опередила: «А я – только в одежде. Когда же раздеваюсь и смотрю на себя в зеркало… страшно делается: кто я?»

Не знаю, что с ней сейчас, с Лили, где она, кто она. Надеюсь только, что жива…

* * *

…Завтра у нас День Любви. Именно так, с большой буквы. Потому и тороплюсь тебе ответить, ибо с головой уйду в ее источник. Это время у нас на работе всегда – страда горячая: руки устанут драть, глаза – видеть. За неделю с полсотни клиенток набежит, сексуальный маньяк отдыхает. Все порносайты, кипящие в интернете, для меня – как «Спокойной ночи, малыши!».

Знаешь, как отмечают американцы этот интимный праздник? Они парами приходят в такие салоны, как наш, и, переодетые в махровые халаты, держась за руки и глядя друг на друга влажными глазами, переходят от процедуры к процедуре, допуская нас к своим драгоценным телам.

Одно такое тело весом в 200 кг побывало сегодня на моей кушетке. Черный бугай, весь в наколках и буграх, сбросил халат и предстал передо мной в чем мать родила, ожидая дальнейших указаний.

И вот тут спрошу я тебя: почему он должен разнагишаться передо мной, если у него всего-навсего чистка лица? И сама тебе отвечу: по двум причинам. Во-первых, многие в этой стране трусов не носят. Почему – не спрашивай, не знаю. Женщины являются на бикини, снимают джинсы, под джинсами – ни черта, вернее, натуральное хозяйство. Многие мужики тоже на трусы не накопили, а может, время экономят. Во-вторых, являются они не только на чистку лица, а на несколько процедур сразу – здесь очень принято дарить любимой особе подарочный сертификат на целый каскад удовольствий. И уж тогда клиента разоблачают догола, выдают халат-тапочки и пускают в плавание по кабинетам. Вот он и явился ко мне после массажа.

Обычно я велю им лечь на спину и укрыться простыней, выхожу и жду за дверью, пока они не устроятся. А этот, простодушный, дожидаться не стал и радостно разоблачился. В Америке это считается не только некорректным, но и оскорбительным, и теоретически я могла бы обратиться к юристу нашей корпорации… Но неохота связываться, и к тому же, у нас какой главный лозунг? «Клиент всегда прав!»

А клиент, дорогая моя, это такой разнообразный фрукт и овощ, что душа садовника застывает в изумлении.

Припомни наше сексуальное образование лет этак тридцать назад, в основном почерпнутое из мифов и легенд, поведанных нам старшими подругами. Те сказительницы, разумеется, все преувеличивали, и потому расположение, размеры и даже применение мы знали приблизительно, и все, что могли найти под одеялом, изучали мануально, а если случалось визуально, то, ей-богу, в юношеской буре и натиске еле успевали разглядеть.

А тут счастье улыбнулось в зрелом возрасте и на законных основаниях: я могу разглядывать абсолютно все вооруженным глазом – у меня сильная лампа-лупа, любой объект увеличивает раз в пять, при этом безжалостно его освещая. Все мои «объекты интимной сферы», в большинстве своем, принадлежат клиентам женского пола, но раза два мне, можно сказать, повезло.

* * *

Это было лет семь назад, еще в старом любимом салоне у Май; мужиков-клиентов у меня было много, но все они не выходили из рамок общеприличного: массаж лица, депиляция спины, бровей; бывало, грудь-подмышки приходилось этим гусям ощипывать… Был, помнится, полупустой будничный день, народу мало, мы с моей подружкой Ольгой курили на заднем дворике. И тут в наших карманах одновременно зазвенели пейджеры. Клиент! Прибежали на «фронт» – стоит длинный, тощий, волосатый, немолодой. И рукой мне машет. Значит, мой. Вспомнила: делала ему когда-то массаж лица. Беру листок, там написано: «бразильское бикини». Ольга мне шепчет: «Описка. Это спина». Я и сама подумала, что описка. У нас еще не было случая, чтобы мужику ставили такой диагноз: бразильское бикини. Прошли в мой кабинет, я повернулась к нему спиной, стою, инструменты раскладываю. Поворачиваюсь – он лежит абсолютно голый, задницей кверху. Ну, задница – это наше все, эта часть тела мне хорошо знакома… Между прочим, в Америке голый мужчина, нырнувший в твою кровать без приглашения, может выйти из нее в наручниках.

– А где вы трусы забыли? – спрашиваю грозно. – У вас же только депиляция спины.

– Не волнуйтесь, – говорит, – я адвокат, все понимаю. Все работы ниже спины оплачу по прейскуранту.

Ну, я умолкла: кто ж у нас не отдает честь при слове «прейскурант»! Отваксала ему спину, пошла ниже по указанному адресу, отполировала ему, чего уж там, и тощую задницу. Он лежит. Я отвернулась, чтобы он мог встать и одеться. Поворачиваюсь… Адвокат мой в странной позе: задницей в потолок, а под ней висят пустые морщинистые авоськи, безжизненные, тухлые, седые. И он так рукой приглашает меня продолжать мои труды.

А я бразильское бикини мужику не делала никогда. Мужика голого помню только в общем виде. Без подробностей. Направление волос на мошонке не помню совсем. Правда, у меня есть лампа с увеличительным стеклом, но… Короче, мошонку, в случае чего, пришлось бы штурмом брать. Там же кожа нежнее, чем под глазами, никак не ухватишь.

– Нет уж, – говорю, – я должна позвонить мужу и спросить, могу ли я мацать чужие яйца.

Адвокат не стал спорить, покорно сменил позу. Санёк на том свете, должно быть, хохотал, как безумный! Я просто слышала этот смех… Вышла из комнаты и написала на листочке оплаты: «Спина и половина бразильского бикини». И не стала возвращаться в кабинет, вышла перекурить это дело во дворик.

Но адвокат оказался настоящим мужиком, заплатил и за яйца – то есть за полное бразильское бикини. Правда, больше не приходил. Но факт: я оказалась первой и единственной в истории нашего салона, кто официально и законно остался наедине с голым адвокатом.

…Вот и получается, что наша работа – рисковая, все равно как эквилибристика на канате или все те же прыжки с парашютом. Массажист чуть дольше на груди клиента руки задержал, чуть не там нажал – пожалте, жалоба на сексуальное домогательство. Уму непостижимо, до чего довели западное общество эти сраные феминистки. У нас, к примеру, во многих салонах постепенно уволили всех мужиков-массажистов, хотя специалисты они классные. Но кому из начальства нужна головная боль и вечные судебные тяжбы с идиотами! На меня тоже как-то подали смешную жалобу: дотронулась до соска. Я ведь делаю массаж и шеи, и плеч; клиентка до пояса голая, может, я случайно и дотянулась до соска, тут особо и стараться не надо: у каждой второй – силиконовые арбузы, попробуй не наткнись…

Но бывают картины, от которых леденеет нутро.

…Однажды на заре, так сказать, карьеры явились ко мне на маникюр две молодые женщины. Одна села за столик, и я сразу занялась ее руками, даже взглянуть на нее не успела. Сидела она полубоком ко мне, болтала с подругой. Я принялась за дело, на клиентку не смотрю, радуюсь, что она занята болтовней, мне это только на руку – можно не отвлекаться на «культурную программу» и все быстро закончить.

В какой-то момент она повернулась ко мне, что-то произнесла. Я подняла голову и… «тошнэнько мене так у хорле стало», как говорила теть-Таня, когда ради шика переходила на суржик, как герои Толстого переходят на французский. Одним словом, свет померк у меня в кабинете. Я обомлела, просто не могла поверить собственным глазам! Лицо у девушки было простоватым, не запоминающимся: такая себе мордашка продавщицы из мини-маркета… Если б не борода, как у старого монгола: редкая, блондинисто-седоватая, самая что ни на есть козлиная. Ни дать ни взять, невеста сатаны сидела передо мной, хоть по ярмаркам ее за деньги показывай! Сколько живу на свете, ничего подобного не видала.

Ну и – черт меня дернул за язык! – с внезапной оторопи ляпнула, что могу не только ноги-руки, но и лицо обработать ваксом: минутная процедура… кожа будет, как у младенца… Она взглянула на меня так, что моя жалкая бормотня застряла у меня в глотке, я забыла все слова и по-английски, и по-русски и немедленно засунула свое мнение в задницу.

А она развернулась к подруге и возобновила прерванную беседу с невозмутимым видом хоф-дамы высочайшего двора. Я сидела, опустив голову, полировала ее ногти и думала: какие же вы все страшные люди! Вы делаете вид, что ничего не происходит, что эта кошмарная волосня на женском лице никого не волнует. Разве что комплименты не отпускаете! На работе, в компании, или где бы там она ни появилась, люди обречены лицезреть ее сатанинскую физиономию. А ведь это уродство можно убрать за одну минуту! Неужели за всю ее жизнь ни один родственник, или подруга, или учитель в школе, или психолог, в конце концов, не решились сказать ей правду?

И пока я про это думала, стараясь, чтобы руки мои были тверды, она беспечно щебетала со своей приятельницей, а та продолжала на нее смотреть, улыбаться, кивать, и поднимать брови, и качать головой, и делать вид, что ничего странного не видит, что так оно и должно быть: козлиная борода на девичьем розовощеком личике…

Знаешь, ночами я довольно много думаю обо всем этом… ну, вообще, о нашем человечьем муравейнике. И у меня подозрение, что этот, там, Великий и Ужасный Гудвин, Создатель миров, в последнее время поскучнел, как избалованный ребенок, и сам уже не знает, чем бы таким новеньким себя занять. Вот придумал последнюю игрушку, эру электроники: миражи, глумящиеся демоны… И – каюк живому человеку: его, как макаронину, втянула в себя утроба мировой Сети, ибо ей, чтобы дуть, надо кушать.

А может, Он, Великий и Ужасный, такого и не хотел или хотел чего-то другого? Может, просто не заладилось у Него с программным обеспечением, системный сбой какой-то случился, и все вдруг неуправляемо ускорилось и страшно усложнилось, и столпилось, сплелось, замелькало, запуталось, заорало-запричитало: информационный взрыв, огненная лава проснувшегося вулкана…

А человек оказался к этому не готов ни физически, ни душевно, ни, тем более, психически. Вселенский гул сорвавшейся стихии обрушился на человека, и тот перестал сопротивляться нашествию на свою душу, перестал собирать остатки мужества и уже не надеется выстоять: дай, думает, оторвусь сейчас по полной, просто доживу эту картинку, досмотрю эту виртуальную жизнь. Она такая забавная, хотя, конечно, и ужасная, и так быстро дергается и мелькает… И вся эта объемная, многомерная, как бы настоящая, как бы реальная, как бы лично тобой проживаемая жизнь – чарующий наркоз до конца света, до последнего вздоха, последнего исподнего беззащитной души.

(Кто это назвал нашу землю «юдолью слез»? Не святой ли Павел? Или святой Матфей, который до того, как стать святым, поработал в Налоговом управлении – то есть знал толк в налоге на жизнь и в налоге на бессмертную душу? И если верно, что «мир – совершенная рифма», то, может, современные поэты потому и ударились в верлибр, что мир сотрясся, покачнулся и завертелся юзом?)

И лишь остатняя любовь мужчины и женщины все еще барахтается, тщетно пытаясь выплыть и выстоять в этом загаженном и, в сущности, пропащем мире…

* * *

…Извини, что отвлеклась. Ты же спросила про Мэри. Понимаю, что тебя могло заинтересовать в этом парне: тут старичок Фрейд загорает на крыше психоанализом кверху… Так вот, после того как в первый день знакомства я его разрисовала, Мэри стал у нас появляться.

Не регулярно, время от времени. То целый месяц его не видно, а то каждые три дня нос его этаким парусом возникает на моем горизонте.

Иногда звонил и звал меня к телефону, чтобы обсудить какой-то фильм – российский или про Россию. Это во время работы! В общем, делал вид, что мы подружки. Я же предпочитала держать наши отношения на уровне «мастер – клиент», чтобы он не вообразил какую-то особую доверительность. Понимаешь, как личность он меня совершенно не интересовал, я же, в конце концов, не психоаналитик, мне плевать, что за тараканы у клиента в башке или, там, в штанах бегают. Как мужик он вызывал одну лишь брезгливость, а клоунады в своей жизни я и так насмотрелась достаточно.

Но он, видимо, считал иначе.

В конце концов – смешно! – я даже как-то стала привыкать к нему. Иногда он специально записывался последним, и после работы я его раскрашивала, как бабу, а однажды – такой вот, измазюканный, как шлюха, вышедшая в тираж, – он увязался за мной до станции сабвея – якобы интересный разговор закончить. Представь мой брезгливый ужас… Хорошо, что в Нью-Йорке этого добра навалом, тут не знаю уж, как надо одеться и накраситься, чтобы прохожие на тебе задержали взгляд. Кстати, говорил он в тот раз о Тарковском, и довольно интересно, не банально так рассуждал. Не банально для американца – обычно они мало что смыслят в России.

Тут черт меня дернул обронить, что в Союзе я закончила факультет журналистики и какое-то время работала в газете. Он просто взвился от восторга: видишь ли, он чувствовал, знал, что мы – родственные души! Теперь все свои рецензии будет сверять по мне…

А я шла и думала: ну что, в твоей жизни появился очередной калека? Вот чего ты добилась своей безмозглой мягкотелостью…

4

…Вообще-то, главным калекой в моем детстве был папа. С ним-то все ясно: Второй Украинский фронт, неудачный прыжок с парашютом, полевой госпиталь, анестезии ни хрена… Я столько раз слышала историю потери главной руки и столько раз пересказывала ее во дворе и в школе, что она уже укоренилась во мне таким сказочным запевом – пойди туда, не знаю куда, и принеси одной рукой то, что и двумя не всегда удержишь.

У папы рука была чертовски ловкой, удерживал он в ней много чего, частенько я видела, как, хорошо поддав, он той рукой подщипывал за задницы сразу двух женщин – тех, что подворачивались. Причем ни одна, что интересно, никогда по физиономии ему не съездила.

А помнишь, сколько послевоенных «самоваров» разъезжали на тележках по переулкам нашего детства? По переулкам, баням, вокзалам, поездам… Не счесть их, как листьев осенних, говаривала теть-Таня про что угодно: про мужиков, про помидоры на рынке, про мух, про болезни, про долги… про стихи поэта Асадова. Потом великая наша страна свезла всех калек своей великой войны на Валаам, чтоб глаза не мозолили…

Шарикоподшипник – вот был двигатель «самовара». Я бы в каждом городе нашей родины установила братский памятник – огромный шарикоподшипник на гранитном постаменте.

У нас во дворе был такой «самовар»: Федя-Нервный. Он всюду с собственной пивной кружкой разъезжал, она у него была самым ценным имуществом. Подкатывал к киоску или бочке и протягивал – чтоб никакого беспокойства, – и мужики ему туда плескали на пару глотков. Пиджак потрепанный, на лацкане медаль «За взятие Праги». Всего имущества – пивная кружка. Он, когда трезвый бывал – нечасто, само собой, – подъезжал к Любаше, соседке нашей из восьмой квартиры. Та работала нянечкой в детском садике и в хорошем настроении пускала Федю по нужде в ихнюю детскую уборную. Помнишь ряд низеньких унитазов? Это было вершиной ее сострадания. А Феде куда сподручней там было управляться. «Даже и не говори… Праздник!» – восклицал Федя, выкатываясь из уборной…

А еще персонаж был: старикан Сидор Матвеич, весь в орденах, как иконостас. Сам не воевал, но они с женой семерых сыновей на войну проводили, и ни один не вернулся. Ни один из семерых, вдумайся в это число! Вот их орденами он и бренчал. Тоже, считаю, калека, а кто ж еще…

Был дружок у меня во дворе, дядя Коля Располовиненный. Он сидел в конторе при жилуправлении и, вот не помню, то ли бухгалтером был, то ли еще что-то такое, конторско-интеллектуальное – в смысле, не метлой шуровал, не гаечным ключом, работа была на облегчении. У дяди Коли не хватало пол-лица. Снесло, говорил, когда на крышах в войну дежурил, чего-то там гасил. Одна бровь, один глаз и нос штопаный-перештопаный, а все остальное – застывшая розовая каша. На него все, кроме меня, боялись смотреть. Соседка Наташка, беременная, прежде чем выйти во двор, гоняла меня вниз глянуть, нет ли там Располовиненного. И прошмыгивала по двору, как крыса. Дура, боялась, что ребеночек таким же родится. А я просто захаживала к дяде Коле в контору, и мы пили чай. Он ловко так рафинад колол на мелкие-мелкие кусочки леденцовые. И протягивал на красивой своей сильной теплой ладони – клюй, Галчонок!

Теть-Таня, когда я с улицы притаскивала к нам поиграть Кирюшу-дауна или его почти глухую сестричку, говорила, что у меня, видать, душа просит надорваться. Ты что, кричала, тебе нормальных детей во дворе не хватает?! Или сама хочешь сдуреть? Смотри, кричала, от них отвалится, да на тебя свалится!

Ну, про калечных животин и птиц даже и не упомню, скольких подобрала и выкормила.

А самой веселой, самой отчаянной калекой была в моей жизни Ирка Дронова. Работала в «Вечерней Одессе», куда я попала на практику после третьего курса. Была она старше меня лет на 15. Странно подумать – сколько ей сейчас, да и жива ли.

А в те годы она была вполне себе хорошенькая: мордочка лисья, волосы рыжевато-русые мелким бесом вьются. Глаза почти черные, без зрачков, совершенно круглые и блестящие. Вертела башкой во все стороны: все примечала, всех сканировала. При этом была очень добрая в плане помочь и очень злая на язык. Меня подобрала, когда я явилась в редакцию. Сказала: пошли ко мне жить, салага, в общежитии голодно, а я тебе водочки налью, душу подогреть. Мужика пригласим для тебя злоядрючего… Взглянула на мое лицо и расхохоталась: «Не боись, это шутка-нанайка!»

Была у нее такая присказка: «шутка-нанайка».

Почему и как одноножкой стала – не припомню, она не распространялась, а я с детства не люблю в душу лезть, у меня у самой детство было раскудрявое.

В редакцию ходила с протезом, который обнаруживался только в сидячем положении: правой ноги не было выше колена, а протез не сгибался. Так и торчал из-под рабочего стола шлагбаум в джинсе и в аккуратном таком мальчиковом ботиночке осеннего сезона. Ну а дома она шастала с костылем и в халатике, культю свою не прятала. Когда стояла у плиты, опиралась голой культей на перекладину костыля и шустро крошила капусту и все, что надо, в суп или в борщ.

Она в разговоре слегка подрыкивала: Ирра Дрронова. Муж – Сиррожа, дочка – Варря.

Приходящего друга не помню, как звали, но тоже нечто рокочущее, как волна. Муж Сиррожа плавал – кажется, был старпом, уходил в море на месяцы. Тогда друг к ней переселялся. Муж, думаю, все знал. Но он не только был помешан на Тёпе (так дочку звал), но и Ирку сильно любил, это было видно. И видно было, что он хороший и надежный человек.

Не знаю, была ли Ирка счастлива, но – Господи, прости! – второй ноги ей явно недоставало. Она часто выпивала, а выпимши, становилась очень веселой и громкой. Тогда вокруг по любому поводу порхали ее шутки-нанайки, и сильным, слегка надтреснутым, с картавинкой, голосом она запевала какую-нибудь известную песню, вполне невинную во первых строках:

Ты сегодня мне прринес

Не букет из алых рроз…

…далее по каноническому тексту, а вот припев был свой, не заемный:

Заберремся в камыши,

На…бемся от души,

На х…я нам эти лан-ды-ши!

В разгар застолья надолго отлучалась в туалет, и тогда Тёпа безмятежно замечала: «Мама делает блюшеньки…» Затем наступал следующий круг веселья, после чего либо муж, либо друг уносили ее в койку – и кто ее осудит?

Ее просто сжигала бешеная энергия. Муж Сиррожа денег получал достаточно, ну, и купил ей «Жигули», потому что к одежде Ирка была равнодушна. На этом «жигуленке» с ручником она гоняла как смертник-каскадер, второй раз кататься с ней без амортизаторов я отказалась.

Работала она в промышленном отделе и была, по-моему, толковым журналистом. Антисоветчица, естественно. Но серьезных разговоров не любила. Может, со мной такие разговоры не заводила, потому что считала маленькой: видела, как я цепенею от смены мужиков в доме и немедленно уволакиваю четырехлетнюю Тёпу в ее комнату – играть там в дочки-матери.

Впрочем, я и сейчас не умею делать нужного лица в нужной ситуации.

Почему вдруг Ирку вспомнила? Бог ее знает. Так, шутка-нанайка.

И раз уж я все равно заваливаю тебя барахлом своих воспоминаний, вот тебе еще картинка относительно калек всевозможных-прекрасных. Был у меня и страшный случай. Ты права, я люблю наделять все эти нелепости высокими смыслами – натура такая, отцова закваска, ну и воздушная биография.

Я, когда обосновалась в Бруклине, купила абонемент в бассейн недалеко от дома. Был он такой, попроще, для старичья, для бедных. Привозили туда субсидированные группы, как раз вот из стариковых садиков.

А я любила заскочить до работы, поплавать, полежать на воде, раскинув руки, подумать о том о сем, мысленно с Саньком покалякать. Или просто вздремнуть. Теть-Таня говорила: тебя хлебом не корми, дай только застыть, ворон пересчитывать. Что там у тебя в башке мозги делают – плавают?

Ага, у меня в воде мысли плавали, особенно утром, после какого-нибудь тревожного сна. Я пускала их по воде, как хлебы… и это так успокаивало. И вот прихожу однажды, натягиваю купальник, спускаюсь по ступенькам в воду и лежу на спине, мечтаю: немного похоже на свободное парение с парашютом… А вокруг тишь, рань, плеск, далекое шарканье… Я даже задремала, поверишь? Мысли потекли о жизни, о наших ребятах покалеченных, об инвалидах, что как ангелы некомплектные сопровождают меня по всей моей жизни…

И так ясно вижу: лечу с парашютом, как давным-давно не летала, а вокруг меня облачка, да такой причудливой формы. И вдруг понимаю: не облачка, нет, то ангелы снуют, и каждый без руки или без ноги, а один даже без головы! И вот об этом бедолаге я волнуюсь больше всего: как же достучаться до него, самого-самого разнесчастного? Никогда отсутствие руки или ноги не мешало мне влюбиться в человека, общаться с ним, забыв про его увечье. Но в данном случае: как же в глаза ему заглянуть, если головы нет?

И башкой верчу во все стороны – у кого бы спросить? Смотрю: вау! рядом со мной Господь летит во всем нашем прикиде, как полагается: комбинезон белый облегающий, шлем такой арбузный и парашют новейшей модели, очень классный… И он в облике киноактера Джеймса Стюарта, знаешь, с этой его ироничной, чуть застенчивой улыбкой – такой симпатяга! Летит он и вроде как извиняется, что маленько напортачил с тем конкретным безголовым… И, оправдываясь, говорит мне в пронзительной плескучей тишине, чтоб не особо я огорчалась: мол, ангелы в его иерархии стоят ниже человека, потому как у них нет своей воли. Они – посланцы, вот и все. Типа почтовых голубей. Просто посыльные. И тут же во сне я вспоминаю, как теть-Таня каждый месяц принимала почтальона с пенсией. «Так зайдите же, – говорила, – сэрцэ мое, снимите свой баск, присядьте на минуту, хлебните компоту…»

И тогда я говорю ему, Джеймсу Стюарту, в смысле, Господу Богу: да я все понимаю, Господи! Но – голова… это же так важно: улыбка, голос, взгляд! Как же мне с ним по душам-то поговорить? И спохватываюсь от мгновенного стыда: ведь и с человеком может всяко случиться: он может быть и глухонемым, и слепым… Лихорадочно думаю: тогда, конечно, тоже можно к нему пробиться – берешь его за руку и на ладони рисуешь буквы… Надо посоветоваться с Оливией, соображаю прямо во сне (это наша с Лидкой подруга, к которой мы на Кейп-Код приезжаем), она ж как раз специалист по работе вот с такими детьми, слепоглухонемыми.

С такими вот ангелами.

Так я летела на спине, сквозь дрему слыша какой-то ровный говор, шарканье, хохоток… Потом наступила тишина, и я проснулась. Переворачиваюсь в воде, еще смурная после странного сна, плыву к лесенке, поднимаюсь – и чуть не валюсь с бортика назад, в воду. Обморочная дурнота подкатывает к сердцу: возле каждого кресла или топчана лежит или стоит прислоненная рука или нога.

В первые мгновения у меня мелькнуло, что сон мой все длится, просто перешел на следующую стадию, мол, ага, вот уже кто-то там из ответственных инстанций на небесах прислал недостающую комплектацию для стаи моих ангелов… Потом поняла: нет, не сплю, и тогда решила, что спятила наконец от всей своей распрекрасной жизни.

В этот момент открылась дверь мужской душевой, и оттуда потянулись инвалидные коляски. В каждой сидел парень – молодой еще, крепкий, великолепные грудные мышцы, могучие плечи, да и лица все такие симпатичные… Один поворачивается к другому: «…Ну я ей и выдал: Кэти, говорю, какая дура станет прятать свое главное достоинство? Другие еще приплатят за такие сиськи!»

И все стало на свои места: это инвалидов армии привезли из их клуба на процедуры, понимаешь? Поплавать, массаж, то, се… Имеют полное право, и здесь с этим полный порядок…

* * *

Ну, полагаю, ты про меня уже много чего поняла: если в какой-то период жизни поблизости не оказывалось очередного калеки, мне словно чего-то и не хватало. Я приостанавливалась, осматривалась, мысленно обшаривала пространство: что там делается с людьми вокруг меня, все ли целы…

5

…Вообще-то, я и сама в юности имела все возможности сломать себе шею. И всякое бывало, уверяю тебя. Когда теть-Таня просекла, куда я исчезаю по выходным, она организовала дома добротный, жирный-наваристый скандал.

– Яков! – кричала она отцу. – Шо ты смотришь спокойно, как она камнем падает с неба?! Ты уже летал, ты уже имеешь жизнь одной рукой! Тебе мало было потерять незабвенную Розу, тебе неймется ухаживать за двумя могилами?!

Да, мама: незабвенная Роза…

У нее и на памятнике выбито: «Незабвенная Роза…» – отец настоял, ему никогда не были чужды перлы высокого стиля, а мне только тринадцать исполнилось, и го́лоса в деле редактуры эпитафий я еще не имела, да и не до того мне было. Зато сейчас, время от времени думая о них или посылая «полезному человечку» деньги на уход за их могилами, я в полной мере наслаждаюсь памятью, вернее, духом моей нелепой, забавной и трагической – одним словом, незабвенной семьи.

Смешно, что буквально до последнего времени я скрывала от всех телесную многогрудость моего детства. Сейчас все вспоминаю куда спокойнее: да, вот такой домашний декамерон сопровождал мое взросление; да, и такое случалось в буднях советских строек…

Ну, произнесу уже, не боясь тебя шокировать: дело в том, что мой отец Яков Ефимович Резвин на очередном вираже непростой своей и тоже воздушной жизни оказался двоеженцем.

Нет, это я как-то походя, легкомысленно, с издевкой; опять же, внутренне съежась. А давай расправим крылья, ведь ничего ужасного не происходило: просто мое детство протекало в обстановке высокого библейского мифа – одного из самых прекрасных библейских мифов о Рахили и Лии – или, если хочешь, в ситуации мини-гарема какого-нибудь забубенного бея. Ибо мой отец Яков Резвин (очередной праотец наш Яаков) был женат на сестрах, причем одновременно: незабвенная Роза и теть-Таня были как бы двуедины в образе жены.

Сейчас я спрашиваю себя: не многовато ли женщин для однорукого инвалида? И сама себе отвечаю: ничего, управлялся, умудрялся оглаживать обе задницы практически в одну и ту же минуту…

Тут самое время заметить, что это были совсем не похожие задницы. Возможно, потому, что отцы у мамы и у Тани были разными.

Мама, незабвенная Роза, была маленькая очаровательная блондинка, скорее русая, скорее пепельная, с пепельно же серыми глазами. Для того чтобы разглядеть в ней эту однотонную тихую красоту, следовало некоторое время понаблюдать, как она двигается: осторожно, опасливо, как деликатная кошечка в чужом дворе. Как будто с самого рождения ее забросили в этот мир, в этот двор, не объяснив толком его законов. Она ни в чем не была уверена, ни на что не отваживалась, не сводила глаз со своего громогласного Якова, сверяя все свои действия по движению его насмешливой брови.

Теть-Таня же была черноглазой, чернобровой, румяной красавицей типа Екатерины Первой. О ее выдающейся груди я уже упоминала. Но кроме этих природных щедрот в ней еще клокотало негасимое эротическое пламя, в котором библейский отец мой Яков и сгорел до срока.

Извини, отвлекусь на минутку на своего… как бы точнее выразиться… сводного предка: на Таниного отца, а маминого отчима. Обе называли его «папашей», и, по всему судя, мама любила его не меньше, чем Таня, родная его дочь. Следовательно, и я отношусь с большой симпатией к его памяти. А был он, не поверишь, ямщиком, со всей вытекающей из этого занятия свирепостью.

Не удивляйся. Дело происходило где-то в Забайкальском крае, куда семья бабушки Любы еще в девятнадцатом веке была выслана из Польши – после польского восстания. Бабушка, женщина работящая, умная, строгих устоев, в тридцать лет осталась вдовой с пятью детьми на руках (мама младшая) и тянула их одна, из последних, что называется, жил. Давид же Будкин – тот наоборот: нрав имел каторжный и разгульный. У него вся семья была такая – головорезы. В памяти родни остался случай, когда два брата Будкина «делили» бурятку топорами, после чего один ходил под уголовной статьей, а второго еле вытащили с того света.

Так вот, зарабатывал Давид «ямщиной» – доставкой продуктов и товаров на золотые прииски. Вообрази обстановочку: зима, сорокаградусный мороз, и по занесенной снегом тайге, отбиваясь от волчьих стай, движется обоз. От зимовья к зимовью обоз должен пройти более пятисот километров. Заниматься этим могли только отчаянные отпетые люди. А дед еще любил красиво и широко пожить; парень был видный, кудрявый-румяный, пользовался неизменным успехом у женской половины Забайкальского края, и популярности добавляла ему гармонь, по которой он уважительно и очень душевно прохаживался.

Так что после очередного возвращения с прииска все выливалось в неудержимый гульбан; деньги Давид спускал широкой рукою, под ослепительно заливистой дугой своей гармони.

И вот, однажды ранним утром растапливая печь, увидела Люба в окошко, как от калитки к дому идет Давид: белая папаха набекрень, овчинный полушубок нараспашку, плисовые штаны заправлены в хромовые сапоги, и на плече – постоянная спутница, гармонь. Вид у него был умиротворенный – видать, знатную накануне гулянку отбацали.

Вошел в дом и с порога:

– Люба, выходи, однако, за меня!

Она распрямилась, смерила его серьезными серыми глазами:

– Господь с тобой, Додя. Я женщина солидная, вдова с пятью детьми. А ты гуляешь, пьешь, в карты играешь. Могу ли я за тебя пойти?

С тем жених и был отправлен восвояси.

Проходит месяц, и опять он на пороге:

– Люба, сердце! Подумал я тут, однако. Пить брошу, девок брошу, карты выкину к дьяволу. Иди за меня! Я тебе детей помогу поднять, сколько тебе самой колотиться? Одно только: гармонь мне оставь…

Так и стала эта гармонь свидетельницей их долгой счастливой жизни и рождения еще одной дочки – Тани, которая унаследовала от отца широкий костяк, румяные щеки и веселый нрав.

…Когда отец мой Яков сошелся со свояченицей? Почему кроткая мама, не сводя глаз с очевидного, продолжала относиться к сестре с преданной сестринской любовью? Каким образом так слаженно плыл этот троякий семейный кораблик по волнам жизни и почему никто из них троих не произносил ни слова, когда утром обе жены кормили падишаха завтраком, а он то мимолетно оглаживал полное теть-Танино плечо, то нежно прикасался к Розочкиной ручке, намазывающей для него масло на булку?..

Сейчас затрудняюсь ответить.

Думаю, все началось после переезда в отдельную квартиру.

* * *

Я уже писала, что в середине семидесятых у нас стали расселять коммуналки. Самыми престижными новостройками были в то время Русановка и Березняки, ближнее Левобережье. Вся советская знать, писатели, киношники, работники советской торговли, накопив или украв первый взнос, приобретали квартиры в «киевской Венеции» – в Русановке. Этот район искусственно намывали, создали остров, прорыли каналы… Жить на Русановке по тем временам было круто: рядом Днепр, одна остановка на метро до пляжа Гидропарк, из окон – вид на старый Киев. А напротив, южнее, построили чуть менее, но тоже престижный район Березняки. От Березняков через мост им. Патона до центра Киева минут десять. И Русановка, и Березняки застроены девяти-шестнадцатиэтажными домами – тогда они казались гигантами. А дальше, еще левобережней, тянулась совсем не престижная трудовая Дарница со своими старыми пятиэтажками – их строили пленные немцы, не очень красиво, зато основательно. В промышленной Дарнице было много химических предприятий, и когда летом оттуда задувал ветер, все закрывали окна, говорили: «Дарница дымит». А еще левобережней, вокруг Быковнянского леса, построили новый жилой массив. Он так и называется – Лесной. Вот туда в 75-м году мы и въехали, на пятый этаж девятиэтажного дома.

Квартира казалась роскошной, огро-о-омной – аж 28 кв. м! – две раздельные комнаты (благодаря благословенной папиной инвалидности), да еще кухня целых 7 метров, да ванная и туалет раздельные, да балкончик, с которого виден лес. А бордовый линолеум – если б ты знала, как мне нравилось это дерьмо! А лифт и мусоропровод! От мусоропровода разбегался тараканий марафон по всем квартирам… И все равно – счастье, счастье, счастье!!! Главное: горячая вода!!! Вспомни: никакой оргазм не сравнится с моментом погружения в горячую мыльную пену.

Наша улица носила имя Милютенко, великого украинского актера, заодно и великого антисемита по душевной склонности. Может, для равновесия, к ней примыкала улица имени еврейского писателя Шолом-Алейхема. И – так удачно расселили наш старый дом: как раз на Шолом-Алейхема получил квартиру папин приятель Сема Ткач. Подвыпив, папа всегда говорил ему: «Завидую тебе только в одном пункте: название улицы».

…И вот посреди этого счастья у мамы нашли опухоль и ампутировали правую грудь.

Теть-Таня переехала к нам «выхаживать бедную сестренку», возможно, подсознательно пытаясь возместить щедрыми своими грудями некую семейную потерю. Выхаживая маму после первой операции, они с отцом менялись: один ночевал в комнате больной, другой в это время отдыхал в столовой, где вообще-то и я спала до маминой болезни. Но меня переселили в кухню на раскладушку, чтоб не крутилась под ногами. В конце концов, однажды ночью, шлепая босиком в туалет, я наткнулась на этих двоих. Они бурно отдыхали на довольно узком диване: в темноте колыхались голубовато-белые паруса теть-Таниных грудей, под которыми бился и захлебывался однорукий матрос, идущий ко дну…

Впрочем, на фига тебе все эти мои семейные шутки-нанайки! Я не об этом. Я о парашютах, под которыми прошла моя юность…

* * *

…Впервые с парашютом я сиганула на нашем старом аэродроме «Чайка», что при школе ДОСААФ. Это на подъезде к Житомирской трассе. Добирались туда маршрутками, потом еще шли через лес. Там два аэродрома было, две стартовые площадки – «Бузовая» и «Чайка».

Прыгали с таких старых самолетов, что мне и посейчас страшно. Давно это было, но в память врезалось чеканно.

В то время, в конце семидесятых, ознакомительный прыжок совершали с парашютом Д-1–5у, уложенным в варианте «стягивание чехла с основного купола вытяжным фалом». Сравнительно простой надежный парашют, раскрывается довольно быстро и мягко. На этих куполах прыгают до сих пор даже в армии и в различном спецназе.

А я уже не могла дождаться Великого дня. Подготовка и тренировки на земле занимали в те годы львиную долю времени: нужно было учиться укладывать в тяжелый тюк бесконечные тряпки, сто раз подниматься на вышку… Короче, первый настоящий прыжок маячил в мечтах этаким глотком свободы и от «бывалых» инструкторов, и от всей ангарной нудятины.

И вот он настал, этот день.

Не первой свежести громила-инструктор по кличке Малый, порыгивая вчерашними излишествами, давал нам строгие указания: как отделяться из самолета, как выдернуть «рыжую» – вытяжной такой шнурок ярко-оранжевого цвета, – когда основной купол штатно открылся; как оценить направление движения, как приземляться, наконец…

В деталях инструктаж его не помню, мы и так знали всё наизусть, а изъяснялся он с армейской прямотой, с наигранной такой беспечностью и, как ему казалось, с юмором: явно глумился над компанией перворазников-салаг. Но мне тогда все было по барабану, у меня дыхание перехватывало от предвкушения – сейчас прыгну! Вот наконец-то сейчас я и прыгну!

И выпрыгнуть, едва мы забрались в этот старый трясучий саркофаг, захотелось немедленно. Трудно представить пофигизм человека, который каждый день поднимал эту рухлядь в небо. Спустя несколько лет я случайно услышала от кого-то бывалого, что драндулеты, поднимающие в воздух парашютистов, сначала налетывают свой срок пассажирскими перевозчиками, потом как грузовой транспорт, и лишь затем их сдают в утиль «этим чиканутым». Тогда, за минуты до первого прыжка, я не знала всех подробностей, но – тяжелый мешок за спиной и на груди, где запаска; дурацкий давящий шлем на голове – и неожиданный стыдный животный страх: организм сопротивляется переходу в противоестественное состояние… И все же, помню, считала минуты до выброски, лишь бы поскорее покинуть эту летающую гробину.

И никакой тебе намечтанной киношной тишины пустого голубого неба: гул моторов и скрежет металла, вонь керосина и изнурительная тряска на жестких алюминиевых скамьях вдоль стен…

Наконец, пилот крикнул «На выход!» и зажглась красная лампочка над дверным проемом. Один за другим, под вопль выпускающего «Пошел!!!» и под крепкий хлопок по ранцу ребята вылетали навстречу ревущей бездне и проваливались вниз. Мой желудок делал кульбиты вместе с ними, от ужаса подташнивало…

Отделение – свое – отлично помню: «Пошел!!!» – и тычок в спину, и ошеломительный рывок в неизвестность, и потеря чувства реальности происходящего. Земля так далеко, что масштаб теряется: высоты никакой нет, просто прыгаешь в голубую пустоту. А через мгновение рвануло меня вкось, и подо мной раскинулись карты: далекие, холодные и твердые на вид участки коричневой земли и зеленых лесов. Тебя наклоняет вперед, и вот уже нет никакого страха, он остался в самолете.

Вдруг – хлопок! – меня вздернуло, ремни резко сдавили под грудью, я охнула – это принудительно открылся парашют, – вдохнула наконец и, закинув голову, принялась панически разглядывать раскинувшееся надо мной грязно-белое небо: господи, да правильно ли я делаю?! – стараясь определить, все ли соответствует описанию инструктора. Дернула «рыжую», отключая страхующий прибор, – и наконец-то услышала тишину, ту самую, пронизанную тонким ветром-свистком. Огляделась, увидела внизу ледяной прут реки, сверкающий под солнцем, буро-зеленые заплатки полей, пронзительную желтизну подсолнухов, и над всей этой немыслимой красотой – свои жалкие висящие ножки…

Мне почудилось, что весь мир сходится к стропам парашюта и к моим рукам… Это был такой сладкий страх, смешанный с возбуждением, от которого дух захватывает и улыбка до ушей, от которого все сжимается внутри и вырывается через частое тяжелое дыхание.

Наверное, я тогда еще и кричала что-то, уже не помню. Надо было что-то еще определять и оценивать – лечу ли я против ветра или по ветру, – но я была ни к чему не пригодна, просто отдалась этому куполу, ветру, миру, сходящемуся к моим рукам, – и ждала земли.

Грохнулась в поле, как мешок с удобрением, слегка прибило меня, конечно, но ничего, поднялась – сначала на карачки, потом и на ноги. С трудом, через силу подобрала разбросанные тряпки моего купола…

Собирал нас по полю полуразвалившийся грузовичок, похожий на тот самолет, из которого несколько минут назад я выпрыгнула. Вот, пожалуй, и все.

«И это – все?» – думала я по дороге домой и ощущала только дрожащее опустелое нутро. Все оказалось и гораздо прозаичнее, и страннее, и пронзительней моих ожиданий неба…

* * *

…Ты потерпишь еще мое небо? Мое небо, в котором я спасалась от многого в жизни…

Понимаю, что тебе важны совсем другие детали по совсем другой теме, но успокаиваю себя, что ты вольна пропустить мои излияния и попросту вымести их из почты.

Да, так я начала прыгать. Так уж вышло: с родными в то время я была далека и не знала, какие еще ходынки себе придумать, чтобы не появляться дома. Что-то случилось со мной после маминой смерти; не пожелала принять замену, пусть и любимую тетку, не могла простить, дурында стоеросовая, жизни не могла простить, обычной человеческой жизни, которая споткнулась о мою больную маму и после похорон побежала дальше. Вместо мамы осталась пустота, и казалось, даже папина единственная рука бессознательно шарит в воздухе, пытаясь нащупать привычные и милые душе и телу очертания родной фигуры…

Так что в студенческие каникулы и в те выходные, что выдавались летом между прыжковыми днями, я и еще несколько таких же начинающих щенков оставались на аэродроме под присмотром руководства. Вот тогда-то между делом я и научилась водить наш полувоенный грузовичок, который в будние летные дни возил нам парашюты, – все ж какая-никакая польза.

На пятнадцатом прыжке сама себе казалась бывалым парашютистом.

А на двадцатом могла распрощаться с жизнью…

Прыжок этот буду помнить до последнего своего часа.

Понимаешь, схватила парашют, который уложил кто-то из молодых наших спортсменов. Делать это категорически запрещалось, полагалось укладывать свой парашют лично, но мы все этим грешили: хотелось за день сделать побольше прыжков, а утро яркое, солнце наяривает, радость жизни, как мотор в брюхе, – аж подскакиваешь. Да еще я в первый взлет попала, во как повезло! Уверенно и бодро прошла стартовый осмотр, забралась со всеми в самолет, спокойно подошла к дверному проему и по команде выпускающего «Пошел!!!» ринулась вниз…

Дальше все было очень быстро и очень медленно, как в кино или во сне. Отделение, вытяжное кольцо, уже привычный вздергивающий рывок при выбрасывании купола из ранца и – стоп машина: дальше купол почему-то не выходит, не наполняется воздухом, а всей этой своей длинной косой-колбасой с переплетенными стропами начинает вальсировать вместе со мной в хаотическом воздушном кружении. Опыта у меня – кот наплакал, чувства опасности – еще того меньше, а тут время летит вместе со мной, скорость растет, беспорядочное кружение, как в центрифуге, закручивает бедную голову, в которой беспомощно бьется одна-единственная мысль про особые случаи из «Инструктажа»: важно совершить отцепку до того, как на высоте 300 метров на запасном парашюте автоматически сработает страхующий прибор… И, неумолимо приближаясь к этой отметке высоты под действием тяжести тела, я медлю, медлю… медлю…

К тому моменту, когда решила отцепляться, мне уже было трудно дотянуться до подушки отцепки. Центробежная сила сделала руки пудовыми, и только ужас, только острый животный страх заставил меня дотянуться до груди и уже на критической высоте дернуть кольцо запаски. И – открылся, тряханув меня, запасной купол! Шелковые стропы обожгли ладони, кожа содрана, ногти обломаны, руки в крови, но я уже в безопасности и – живая, живая! – плавно двигаюсь вниз к земле…

По идее, меня должны были выгнать из парашютного звена. Выгоняли и за менее серьезные провинности. Так навсегда исчезали из поля зрения те, кто самовольничал, выпендривался, не вписывался в коллектив… короче, нарушал аэродромный режим. Меня точно должны были отчислить.

«Разбор полетов» проходил глубоким вечером за закрытыми дверьми, так что мне оставалось одно: забраться на свой панцирный ярус в нашем девчоночьем шиферном домике и попытаться уснуть. К слову сказать, выключилась я мгновенно, хотя перевязанные руки болели, а душу выедала грызучая тоска – но отключилась мгновенно, и снилось мне все то же безжалостное и благословенное небо, и звенящая тишина, и ветер, забивающий рот…

…А потом над ухом гаркнули: «Подъем!» – и весь наш домик вмиг ожил, радостно засуетился, девчонки выпорхнули на улицу: умываться, чистить зубы, проверять парашюты…

Все поглядывали на меня сочувственно, но помалкивали, в душу не лезли. А я понимала: жизнь кончилась, не успев начаться. Вот уеду сейчас на попутке в Киев, и никогда-никогда не увижу больше этих людей, и не почувствую больше сладкого страха высоты и тех считаных, но незабываемых минут блаженного обладания миром, сходящимся к твоим ногам…

Повернулась к стене, вжалась лицом в подушку…

Вдруг зычный сорванный голос:

– Резвина! Тебе особое приглашение требуется?

Это был голос инструктора Сан-Петровича. Он стоял в дверях и строго так на меня смотрел. Даже чуток презрительно.

– Может, тебе сюда самолет подогнать?

О-о-о!!! Еще никогда я так быстро не взлетала со своего панцирного насеста, никогда так шустро не обливалась, обжигаясь ледяной водой, никогда не мчалась так, задыхаясь, к летному полю, на ходу срывая бинты с ладоней; никогда еще не проверяла так тщательно – сама и только сама! – лично мною уложенный парашют…

Потом кое-кто шепотком «конфиденциально» мне поведал, что это он, Сан-Петрович, на совете за меня заступился, а я еще толком и не знала его. Он для меня был просто одним из инструкторов, я тогда и лица его не очень различала. У него, знаешь, внешность была скромная, и рост не то чтоб очень представительный. А я-то деваха рослая, и вообще, заметная была, блондинка натуральная – в маму. А летом еще выгоришь под солнцем, и на голове – пшеничный сноп кудрей, так что вокруг физиономии – золотое сияние. Ну, и этот ореол парашютно-воздушный – он всегда парней привлекал. Поклонников вокруг меня всегда – ты что! – выбирай не хочу…

Я, конечно, была ему страшно благодарна! Подошла после прыжков, бубню что-то типа: «Спасибо вам, Сан-Петрович… если б не вы, Сан-Петрович…»

А он, передразнивая:

– Сан-Петрович, Сан-Петрович!.. Да просто Санёк. Я, может, всего-то лет на пять тебя старше!

И вдруг улыбнулся – да так ярко, так чудесно! Бывает, знаешь, на мрачноватом от природы лице вспыхнет такая вот внезапная улыбка, как раскрывшийся в небе парашют, и ты уже не в силах отойти на шаг от этого человека, и тебе уже по фигу – какой там у него рост или, скажем, ай кью. Я в ту минуту просто оторопела.

– Вот это да, – говорю. – Куда ж ты такую улыбку до сих пор прятал! Это ж обалденный козырь!

Он покраснел, как тринадцатилетний пацан, буркнул:

– Какой еще козырь…

– Да вот, улыбочку предъявил и срубил за раз всех на свете баб!

Ну, тут вижу: мой суровый инструктор аж с лица спал. Глянул мне прямо в глаза, скулы обветренные покраснели, желваки пляшут:

– Каких, к примеру, баб?

– К примеру, меня, – говорю.

Ну, вот.

И больше из того дня я мало что помню – один только безумный бег, как будто мы могли не успеть друг к другу. Он был очень прямой человек, мой Санёк, понимаешь? Беззащитно прямой. Никогда ничего не просчитывал, не берегся, в отношениях с людьми – никакой стратегии, только прямая речь и обнаженное сердце. Там же, не сходя с места, сказал: «Подыхаю, люблю тебя, люблю – давно!» Вот и все.

Помню только, как не заводился его старый «москвичок» и как стояли мы на шоссе, сцепившись руками, так и голосовали, вскидывая обе руки с переплетенными пальцами. И наконец – не помню кто – нас подбросил до города, и мы еще куда-то ехали-ехали на Бессарабку, отпирали ключом дверь коммуналки, где отсутствовал, дай ему бог здоровья, приятель, с которым Санёк снимал комнату напополам…

А вот что отлично помню – так это руки его, моего любимого; его благодарные горячие руки, в которых я взлетала и опускалась, и парила… парила… парила – уже навсегда…

6

…Прости, что не писала. Бывает: накатывает на меня хандра, так что даже звоню на работу и отпрашиваюсь на день. И тогда просто валяюсь, курю, просматриваю старые фотографии… Даю себе крохотный вздох. Ничего, думаю, и не из такого выползала. И точно, выползала же: «Их бин фон айзен».

Ну, так я о Мэри. Ты уже поняла, что для меня он стал таким вот очередным калекой?

Однажды затеял идиотский разговор, доказывая мне, что он не гей, и с полчаса морозил всякую хрень на эту тему. Тогда я не выдержала и огрызнулась: если ты не гей, почему хочешь быть женщиной? Значит, тебя привлекают мужчины? Он замолчал, как споткнулся, и некоторое время сумрачно сидел, повесив нос над стойкой бара, машинально проворачивая серебряное колечко на безымянном пальце своей волосатой лапы. Не нашелся, что ответить, и это понятно: он ни черта не понимал – ни в себе, ни в жизни.

К тому времени мы часто уходили с ним вместе из салона, закрывали его (Мэри топтался рядом, терпеливо пережидая, пока я включу сигнализацию) и по пути к метро заглядывали недалеко тут, в одно местечко, «пропустить по рюмахе», как любил говорить мой папа. Я брала водки с клюквенным соком и непременно со льдом – здесь кладут его кубиками вдоволь, он тает, вода снижает крепость. Легко пьется и шибает не так сильно, как чистая водка, и пить можно долго, пока лед не растает.

А Мэри коктейль брал – популярный нью-йоркский «Лонг-Айленд». Ты знаешь, что это пойло придумали в Америке во времена сухого закона? По виду чай, подается в высоких стаканах, да еще с лимоном. Типа: сижу, чай пью… Полицейские отваливали. Если не пила, попробуй: он крепкий. С пары бокалов можно захмелеть будь здоров, и Мэри хмелел…

Мы садились за стойку, сбоку, поближе к кухне, и минут сорок болтали, потягивая каждый свое. На нейтральные темы он говорил охотно, быстро и временами даже убедительно: проглотил чертову пропасть книг и держал их в голове в полном беспорядке. Понимаешь, манера говорить, перебивая самого себя, странная пунктирная жестикуляция, которой он сам пугался и сбивался, что-то рассказывая, – все это было таким сумбурным, нервным, жалким: сидишь рядом, слушаешь все это, слушаешь… и только вздохнешь – ни черта не разобрать. А он жадно так смотрит тебе в лицо, куда-то в подбородок, и ждет реакции на весь этот бред.

Его прадед Самуил в начале прошлого века приехал из России, вернее, из Украины, из славного Бердичева. Семейная легенда сохранила кое-какие антраша этого явно криминального типа: был он картежником, прохвостом и, видимо, незаурядным сердцеедом. Когда проигрывал крупную сумму, нанимал все экипажи Бердичева – все тринадцать фаэтонов – и до утра разъезжал по городу. В головном экипаже ехал его цилиндр, во втором – сюртук, в третьем – брюки и трость… в четвертом – дорогие кальсоны со штрипками… А в последнем, развалясь на кожаных подушках, ехал сам голый прадед Самуил, распутник и карточный шулер… И всю ночь под терпеливой луной Бердичева разъезжал сей дивный кортеж. Представила картинку? Дарю. Услышав этот апокриф впервые, я пришла в дикий восторг: человек не лишен был метафорической жилки.

В ответ на историю о безумствах Самуила я рассказала папину байку: у папы был свой героический Бердичев, свой любимый город может спать спокойно. И когда рассказывала, представляла отца, с этим его указательным пальцем в потолок; все свои поучительные истории папа излагал с указующим перстом – наверное, перенял жест у меламеда в хедере. Так вот, отец утверждал, что Петлюра обходил Бердичев стороной, ибо соваться в город было опасно: на узкие его улицы выходили еврейские мясники и руками ломали шеи… лошадям! После чего уже разбирались со всадниками.

Мэри слушал, не сводя с меня глаз.

Он мечтал когда-нибудь туда поехать «посмотреть». «Чего тебе там смотреть!» – отмахивалась я. Отговаривала, конечно; представляла его на улицах современного Бердичева в боевой раскраске. Живым бы он оттуда точно не вернулся.

Короче, сидели-болтали…

Там, между прочим, у меня бармен был знакомый, Чак, в смысле Женя; в Союзе – бывший боксер, он здесь начинал вышибалой, потом за стойку переместился. Очень мне симпатизировал (было дело, пришлось уважительно и даже сердечно отказать в свидании) и очень неодобрительно посматривал на Мэри. Однажды, когда тот скрылся за дверьми мужского туалета, сказал мне:

– Не такого провожатого хотелось бы видеть рядом с вами, блондинка! Это что за тип?

– Да так, – говорю, – пацанчик из социальной службы. Когда он со мной, могу ходунки не брать.

Женя-Чак усмехнулся, головой покачал:

– Все юморишь, Галина… А я гляжу на тебя, такую дивную бабу, такая от тебя сила прет… И слушаю бубнеж этого слизняка, и не врубаюсь: на какую тему он те хрен ввинчивает?

– Не ввинчивает, – поправляю, – а отвинчивает.

Смешно: уже тогда мне казалось, что я должна как-то защитить этого моего безобидного обалдуя.

Я и не заметила, как постепенно рассказала ему чуть не всю свою жизнь. Я, когда выпью, совсем не прочь поболтать о себе: моя биография, в сущности, проста до оторопи, скрывать мне нечего: обычная баба, воспитанная своим звероватым веком. А Мэри, при всей издерганности, был, ты знаешь, замечательным слушателем: перебивая самого себя каждую минуту, собеседника он просто боготворил, молча выжидая, когда ему будет позволено вставить слово. И еще: глаза его, такие просяще-покорные за стеклами очков, просто вытягивали душу, словно бы умоляя: не останавливайся, говори, говори…

Так мы и общались. Домой я никогда его не приглашала, никогда не лезла в душу, даже не пыталась навести его на прямой разговор о его инвалидности.

* * *

Понимаешь, мне приходилось часто сталкиваться с геями; среди них изрядная часть парикмахеров, косметологов, массажистов-визажистов. С каждым у меня складывались свои отношения. Иногда вполне дружеские, иногда корректно-вежливые, с двумя-тремя – сдержанно-враждебные. Да нет, нормально я к ним отношусь: живи ты, с кем хочешь. Правда, раздражает их желание разбираться со своими проблемами на юру на колокольне, в обозрении всего земного шара. Вот эти шествия пафосные, флаги на балконах. Так и тянет спросить: ну, и что, ребята, вы хотите этим заявить? Ну, и к чему вам все эти литавры и барабаны в потаенных чащобах человечьих тел?

Ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, что у них одна и та же манера себя держать: походка, жесты, интонации и даже тембр голоса. Всегда подмывает спросить – в какую шарм-скул все они ходили, какой гей-колледж заканчивали. Главное, подражая женщинам, они всегда перебарщивают: в жизни женщины так не ходят и так не разговаривают; у меня всегда возникает ощущение, что все они, вне зависимости от национальности, образования, привычек и натуры – особи какого-то третьего пола.

Кое-кто из них, если заходил душевный разговор, рассказывал мне о своих сердечных переживаниях или щемящие истории детства, юности (всегда все очень ярко, на взрыде, на лезвии самоубийства: ведь и правда, раньше им жилось несладко). Среди них встречаются такие образины, страшно глянуть… а смотришь, у этого квазимодо симпатичный и заботливый партнер – любая баба сдохнет от зависти! Вот уж где я ничего не могла понять и до сих пор не понимаю.

Но Мэри… он, знаешь, из какой-то другой оперы. Никогда не затевает никаких страдательных разговоров «за любовь», никогда не рассказывает рвущих душу историй, словно вообще не подозревает о том, как все оно бывает в жизни… Сейчас-то я понимаю: скорее всего, он виржин (прости: девственник); скорее всего, в его за сорок у него никогда никого не было. Поди разберись, может, он и рехнулся на этой почве?

Учти, что тогда я еще ничего не знала о Генри. Хотя подозревала, что все истории жизни, которые Мэри вываливал мне за стойкой между коктейлями, могли оказаться полным фуфлом…

* * *

…Постараюсь ответить на твой вопрос – в какую рюмочную или бар могут зайти твои герои.

Давай отведем их на Брайтон.

Брайтон – район немаленький, назван по имени пляжа (или пляж по его имени – уже не ясно). Но сегодня в Брайтон условно входят и другие районы/кварталы – Кингз-хайвей, Шипсхед-Бей…

Понимаешь, баров или рюмочных в чистом виде в Америке (и на Брайтоне) не существует. Есть ночные клубы, рестораны. Причем многие из этих заведений, громко названных ресторанами, – по сути своей, по ценам, по интерьеру и качеству услуг, в общем-то, не что иное, как рюмочные. Есть еще Lounge – это нечто вроде бара в его европейском виде, только более изысканный: столики, небольшие диваны-кресла. Ну, и музыка там обычно звучит расслабляющая, такая… чувственная, латиноамериканская. Она так и называется – Lounge music.

На Манхэттене есть и русские рестораны, очень известные, можешь глянуть в интернете: Russian Samovar, Rumochnaya, Maria Ivanovna… Я их не люблю – шумно там и многолюдно, вечная толкотня.

А на Брайтоне… За многие годы бессменными остались лишь несколько марок: ресторан «Татьяна», кафе «Волна». Расположены они по соседству, прямо на деревянной набережной – знаменитом «бордвоке», променаде Ригельмана, – я писала тебе, что вижу его из своих окон? – который тянется вдоль песчаной полосы пляжей от Брайтон-Бич до Кони-Айленда с Сигейтом. В хорошую погоду столики выносятся наружу и выставляются в четыре ряда. В жаркий летний вечер, когда солнце опускается за искрящую линию горизонта, все столики обсижены публикой: океанский закат под хорошим горчичным соусом… это во все времена был наилучший аттракцион.

В заведениях этих, как правило, несколько помещений: залы торжеств, терраса (зимой крытая), да и просто уголки для забежать-тяпнуть. Все дешево и сердито, однако вид на океан! – против этого не попрешь, это в цене никогда не падает. Тут всегда можно встретить знакомых или просто завязать беседу с кем-нибудь из старичков, в любое время дня оккупирующих скамейки под старыми ажурными фонарями. И вообще, это прекрасное место для наблюдения за «цветом» эмиграции: все ходят, выпятив грудь, исполненные чувства собственной значимости, даже чуточку напористо. Старички (уходящая натура) все бодрые и политически подкованные. В них еще можно разглядеть приметы советского прошлого: золотые зубы, гамаши, трико с пузырями на коленях; как и где это все сохранялось, почему до сих пор в ходу – никому не известно…

В одно из этих заведений мы с Мэри несколько раз заглядывали. Само собой, перед тем как двинуться в направлении Брайтона, я смывала с его физиономии всю боевую раскраску. «Да-да, соседи… знакомые… понимаю… – бормотал он, пока вода стекала по его носу. – Я должна быть скромной женщиной».

Он любил русские рестораны, считал их чуть-чуть своими, якобы имеющими отношение к его семейным корням.

Хотя назвать эти рестораны «русскими» не поворачивается язык. Меню там интернациональное, разно-всякое, на любой вкус… Пельмени соседствуют с пловом, творожники с бастурмой, долма с драниками. И все непременно на местном суржике: не «икра», а «кавьяр», не «блинчики с творогом», а «блинчики с чизом»…

Винная карта куда толще меню, поскольку в выпивке на Брайтоне знают толк. Знают и как потрафить каждому – есть и все виды водок, и наливки, и собственные настойки (на хрене – пользуется особой популярностью), и коньяки. А вот всякие там виски-ликеры занимают самую последнюю страницу и особым спросом не пользуются.

Обслужат твоих героев официанты и бармены, до того напряженные, что сразу ясно: нелегалы, работают без визы за чаевые, работали бы и за спасибо… Что тебе еще? Интерьер? Ну, на Брайтоне он всегда и для всех заведений всех лет неизменен, будто сочинил и воспроизвел его один и тот же спившийся декоратор по заказу разорившегося купца, решившего вложить остатние деньги в ресторан: раскудрявые, непременно с золотым орнаментом обои, массивные подсвечники или бра, на самоварном золоте которых не хватает лишь клейма «сделано в Китае», большой аквариум почему-то у входа в туалет, где на внутренней стороне двери много лет висит табличка: «Запирайте дверь на щиколду, пли-из!»

Что гоняют из музыки? Конечно же, попсу. Странно, но на Брайтоне почти не слушают «своих» – Шуфутинского, Успенскую, – а врубают все то, что льется из приемников или телевизоров российских каналов в ретропрограммах. Но обязательно разбавляют этот сироп какой-нибудь песней то на узбекском, то на идиш – клиент на Брайтоне многонациональный, угодить надо всем.

Ну, а если твоя героиня не сторонница пафосных мест, то чуть ли не через половину Бруклина ведет к Брайтону все та же Кони-Айленд-авеню. И вот на Кони-Айленд имеется все что хошь. Я уже писала тебе: вся география СССР – «Саяны», «Душанбе», «Арарат». По большей части это банальные столовки со столь символическими ценами, что поневоле задумаешься – с чего они налоги платят? Поскольку для продажи спиртного в Нью-Йорке надо покупать лицензию, и недешевую, наливают в этих заведениях для своих-проверенных. Выносят в графинчиках или в стаканах – никогда не в рюмках, дабы «посторонние» посетители не заподозрили, не учуяли, не возроптали. Опять же интерьер: как правило, один вытянутый скучный зал с двумя рядами столов вдоль стен; официанты все те же, с теми же акцентами. Окна в этих заведениях завешаны афишками и объявлениями на злободневные темы жизни: то ищу работу, то концерт такой-то, то продаю шкаф или дачу в горах. Короче, «всегда в продаже свежие семешки!».

А Брайтон – он по-прежнему колоритный, живой, и постоянно меняется, и внешне, и по составу населения. Хотя в основе своей остается Вавилоном – шумный, грязный, приветливый и хамоватый, завален фруктами и овощами, пирожками и сладостями, грохочет старым сабвеем.

Ты спрашиваешь, чем пахнет в наших краях, и я улыбаюсь: сама всегда непроизвольно втягиваю ноздрями воздух, когда читаю твои описания запахов разных городов, местечек и стран, классно ты это делаешь, и сейчас я понимаю, каким образом: метод пчелы, собирающей пыльцу с разных цветков и кустов.

Так вот, на Брайтоне пахнет морем. Точнее, океаном. Ведь Брайтон-Бич, в который упирается Кони-Айленд-авеню, – это единственный океанский пляж Нью-Йорка. Все остальное – устья рек Гудзон и Ист-Ривер; даже великая статуя Свободы стоит вовсе не в океанских водах.

Океан же я вижу из своих окон и знаю его наизусть: характер и настроение, цвет-высоту волны в разное время суток и в разные сезоны… Горизонт иногда «перекрыт» далекими судами, стоящими на рейде, ждущими погрузки-разгрузки. Вода, как и любая прибрежная вода, пахнет мазутом, солью, тревогой и тоской по иным берегам.

И… странно, но там, на набережной, я всегда ощущаю парфюмерные запахи бывшей родины и начала перестройки: «Шипр», «Красная Москва» и самый ужасный, первым попавший в СССР (и дико по тем временам популярный) мужской одеколон «One Man Show».

Однажды я даже пристала к лоточнику: неужто его вообще кто-то берет, этот грех, воняющий мокрой тряпкой?

– О-о-о, – ответил тип, похожий на ипподромного жучка. – Это хит продаж!

– Но ведь его уже не выпускают?

– Девушка, – он снисходительно подался ко мне, точно собирался открыть священный секрет изготовления аромата ритуальных масел. – Миру современной парфюмерии давно известны все формулы и все ингредиенты всех на свете запахов. Шпак! – в ведро номер восемь добавим каплю из пробирки номер шесть, доливаем миллилитр из пузырька номер пятнадцать – вот вам и «Красная Москва». А в Китае наштампуют и бутылок, и коробок, согласно любой ностальгической хрени, какую ваша душа пожелает…

И знаешь, что я купила в тот день на Брайтоне, на таком вот лотке? Наверняка у твоей мамы был пупырчатый флакончик дешевых духов «Кармен». Пряный, густо-бесстыжий, с ног сшибающий запах: «Возьми меня!». Теть-Таня – вот кто пользовался этими духами, кто орошал ими грудь, прыскал за уши, пропитывал кружевной платочек. Она победно ими благоухала – моя теть-Таня, моя незабвенная Кармен…

7

…Вчера вечером позвонила Лида, обиженным тоном спросила:

– Ну? Ты завтра-то вырвешься наконец?

– Не знаю, моя радость… У меня на завтра целый табун кобылиц записан. Может, тепло на них действует, все трепещут и полируют свои гениталии…

– Кстати, о гени-талиях. У Гени на правом копыте ноготь врастает! – трагическим голосом объявила она.

– Ой-ой-ой, плохо… Может, послезавтра? – неуверенно пообещала я.

– Он врастет окончательно! – взвыла Лида. Как будто Геня Уманская – старая сволочь, воровка, особо опасная рецидивистка – мама ее или, по крайней мере, тетя…

Но… такая уж она, Лидка. Пятнадцать лет ублажает толпу старичья в одном из дедских садиков на Брайтоне: пишет для них пьесы, репетирует, приглашает на праздники доступных по цене артистов-журналистов… Но давно уже расширила границы своей культурной деятельности до горизонтов необозримых. Вот, ради бога, волнует ее копыто Гени Уманской – Гени, омытой семью водами советского уголовного кодекса. Ну, что я тебе рассказываю, ты Лиду знаешь, она – из самых душевных баб, какие только повстречались мне в жизни.

А сейчас сделаем привал для познавательной лекции о таких вот дневных стариковских клубах. Тебе, глядишь, понадобится для повести, если захочешь определить в какой-нибудь «Блаженный парадиз» парочку-другую виртуальных старых пердунов, у которых только по приезде сюда началась жизнь, полная огня.

Итак, дневные клубы для «золотого возраста».

Они есть всюду – и на Манхэттене, и на Брайтоне. Но существенно разнятся по стилю, контингенту и развлечениям. Работают на всю катушку, как правило, в две смены – кто-то ходит с утра до обеда, кому-то удобнее во второй половине дня. Все очень уважительно: стариков привозят-увозят, всячески обихаживают… Для этого нужно подпадать под определенные критерии – бедность, возраст, гражданство США, проживание в конкретном районе и проч.

И вот, когда-то кто-то из бывалых людей на Брайтоне вычислил, что сие богоугодное дело еще и весьма прибыльно – государство ведь не две копейки дает в расчете на одну стариковскую душу. И стали эти дневные центры расти как грибы, разрастаться стали целыми грибницами. А ведь старичков еще надо завлечь, надо за них побороться. Ну, и соревнуются организаторы кто во что горазд: кто заезжего писателя пригласит выступить, кто обед из ресторана дважды в неделю закажет, кто гарантирует пять экскурсий в месяц… Не говоря уж о разнообразной программе каждого дня: зарядка, спевки, кружки, встречи с интересными людьми, маникюр-педикюр, парикмахер, вечера танцев, организованный десант по магазинам «Все за доллар».

Почему-то подобные «русские» центры носят громкие иностранные имена: «Ройял-Прима», «Астория», «Кнессет», «Парадайз»…

Прихожане там самые разные – и Фира Моисеевна, и тетя Глаша, и бабушка Самира – Брайтон многонационален, он вовсе не еврейский, как это может показаться издалека по кинопросмотрам.

И кипят там нешуточные страсти: какая-нибудь Сима Поломойская ненавидит Марию Петровну из-за ее нейтрального отношения к израильско-палестинскому конфликту и еще за то, что Сима свалила из СССР с голым задом и торговала на Брайтоне семечками, а Мария Петровна благополучно ушла на приличную пенсию в уже современной Москве, втихую сдает там квартиру, но в Америке числится бедной, то бишь имеет на садик те же права, что и Сима.

На Манхэттене и в других регионах США такие клубы создаются для интересного, вполне интеллектуального общения. Старички там сами группируются во всякие волонтерские группы, ходят по школам, заседают на научные темы, обмениваются книжками. Там скромный интерьер и даже в страшном сне невозможно представить какой-нибудь залихватский костюмированный бал. На Брайтоне же – в самых памятных традициях какого-нибудь профсоюзного пансионата «Фрязино» – непременные птицы-тройки на стенах, стенгазеты к праздникам, фотоотчеты о проведении ежегодного Дня Нептуна. И бесконечные конкурсы, шарады, хороводы, частушки-прибаутки – ну и спектакли. Разве что в салочки не играют – уже не по возрасту.

Обязательный персонаж в подобном заведении – бравый отставной майор. Иногда советской, иногда украинской, иногда российской армии. Он обязательно отчитает молодого приглашенного журналиста и за нечеткую политическую позицию («и нашим и вашим»), и за то, что в джинсах явился, а не в строгом костюме, и вообще за то, что молодой и имеет собственную точку зрения. Заодно расскажет, как командовал батальоном где-нибудь в Чите, и под конец намекнет, что давно уже пишет стихи, за которыми гоняются журналы «Знамя» и «Аврора». А если не стихи, то зарубленный суками-завистниками его патент 1978 года на двигатели без смазки, которые необходимо продать «Форду» или «Мерседесу», так как это есть мировая техническая революция, и кранты арабским шейхам с их нефтью. Описание патента всегда при нем: на пожелтелых, видавших виды бумагах, с кучей штампов «технически несостоятельно» и «отказать».

Когда начинается лекция-встреча на политические или прочие темы, все присутствующие мгновенно делятся на группы. Часть демонстративно поднимается и покидает аудиторию: им западло тебя слушать, слыхали уже, и не таких, и не там, и не такое. Часть – ярые сионисты, не очень твердо помнящие, где именно на карте расположен Израиль. Их подход к решению всех проблем прост: Израиль должен хряпнуть атомной бомбой вокруг себя, тогда все будет путем. Если лектор не робкого десятка и задаст этим ястребам вопрос – а что ж вы, сами-то, мол, в Израиль не поехали жить? – немедленно срываются на крик:

– Вы – антисемит!

Часть из них – эмигранты из современной России, видали всякое, в том числе и хорошую сытую жизнь; они вообще-то «интеллигенты и выросли на русской культуре», но уж коль скоро Америка дает такую халяву, чего б ее не принять. С удовольствием проголосовали бы «за сильного лидера, все вы знаете его имя», выстави он свою кандидатуру в Америке. Но – понимают, что на эту тему нужно помалкивать. Они и помалкивают, но вопросы задают с язвительной подковыркой: ну, давай, давай, вкручивай нам тут…

И всю эту кипучую, нравную, заковыристую публику надо уважить, развлечь, ублажить, обиходить… Что и делает Лида, бессменный координатор культурных программ, а попросту – массовик-затейник.

Между прочим, она ведь и сама неплохо поет под гитару, у нее сильное контральто, и потому особо ударно звучит ее «цыганская» программа. Слушала ты когда-нибудь Лидку в ее цыганской ипостаси? Репертуар своеобразный, ибо она не довольствуется заезженными «Двумя гитарами» или, там, «Не уезжай, ты мой голубчик…». Она разыскивает, изучает и исполняет редкие старинные цыганские романсы и песни и довольно часто выступает перед публикой в разных клубах и организациях. Особых денег это не приносит, но сопровождает ее жизнь неким артистическим аккордом.

Собственно, она и на работу в свой «садик» (он называется «Счастливый круг друзей», и об этих друзьях можно часами в лицах рассказывать захватывающие романтические истории, что Лида и делает, стоит нам вырваться из будней и уехать на пару дней на Кейп-Код) – в этот садик на Брайтоне она попала тоже через свою цыганскую гитару.

Однажды ей позвонили из какой-то невнятной организации и предложили выступить: недолго, часик, сто долларов. Лидка, само собой, согласилась: сотняга зеленых – не миллион, конечно, но и на дороге не валяется. Да и попеть охота, всегда ей охота попеть, Лидке. Певица она самозабвенная, классический любитель, ей неважно, сколько там в зале сидит человек, петь она готова в любое время дня любой публике, пусть и трем инвалидам умственного труда; ну, а цыганщина хорошо идет в самых разных слоях населения. Я и сама бывала на ее концертах и, знаешь, носом-то пошмыгивала, а меня пронять не просто…

Короче, в договоренный день Лида с гитарой и нотами приезжает по адресу. В дверях ее встречает девушка, коренастая такая, немного суровая на вид, приводит в небольшой уютный зал и, пока собирается публика, как положено, угощает в гримерной кофе с печеньями. Все хорошо, народ расселся по местам, полный зал – начинаем…

Лидка говорит, ей с самого начала показалось странным, что ее не представляют – ну, знаешь, как обычно: «Дорогие друзья, сегодня у нас в гостях исполнительница старинных цыганских песен и романсов…» Но Лида человек опытный, выступать где только не приходится: в синагогах, церквах-соборах, в гей-клубах и кантри-барах, в бассейнах и кафе, в масонских ложах, наконец; и всюду перед концертами своя затравка.

Заглотала она остаток своего кофе и вышла на сцену, никем не представленная. Ей похлопали, села она, подстроила гитару, сказала пару слов о традиционном цыганском романсе… и пошла петь.

После второй песни ей стало как-то странно и неуютно, как-то… нехорошо. Все люди в зале – все! – слушали ее одинаково: напряженно, с одним и тем же выражением лица, одинаково приподняв и вытянув подбородки. Когда Лида заканчивала играть и снимала руки с гитары, они принимались одинаково гулко и мерно хлопать сомкнутыми ковшиками ладоней – в едином ритме. Во время исполнения песен никто не шевелился, никто даже шепотом не перекинулся с соседом двумя словами. В зале стояла тишина покойницкой.

Лида с трудом дотащилась до конца программы, уж очень не по себе ей было. Ну, раскланялась под мерные гулкие хлопки, ушла в гримерку, а там ее ждет организатор с конвертиком и нормальным, отнюдь не жалким букетом белых и красных гвоздик.

– Какая у вас аудитория… внимательная и… – проговорила Лида, подыскивая слова, чтобы как-то выразить тот шок, что испытала на сцене перед этими роботами. – Мне показалось, у них у всех какие-то проблемы? Возможно, психологические?..

– Никаких проблем у них нет! – вспыхнула девушка-организатор, как будто Лида обидела ее лично. – И если у нас клуб глухих, это не значит, что наши люди не могут сопереживать искусству!

– Клуб… глухих?! – ахнула Лида, не зная, как вести себя, куда деть руки и свое изумленное лицо. – Но зачем тогда… я не понимаю… музыка, песни, это ж не…

– И что – музыка?! – перебила девушка с обидой. Она мгновенно раскраснелась, губы ее подрагивали. – Они понимают слова по губам, они чувствуют ритм… Я не позволю!.. Мы не позволим держать наших ребят за второй сорт!.. Вы думаете, если кто-то не слышит ваши так называемые звуки, это…

– Ради бога, извините! – в полуобмороке промямлила Лида, машинально укладывая гитару в футляр и застегивая длинную молнию. – Я не хотела задеть ваши чувства… ваших чувств… Простите меня, пожалуйста!

– Так-то лучше, – с достоинством отозвалась девушка. – Я принимаю ваши извинения.

Вот с этого все у Лиды и началось: сначала Элис (так звали эту замечательную девушку) втянула ее в работу с глухими – волонтером, само собой; потом нашлось вполне оплачиваемое место в «Счастливом круге друзей». Лида говорит – а что, нормальный кусок хлеба. Но дело, конечно, не в куске хлеба.

* * *

Да, я помню, ты спрашивала про дома престарелых. Они называются nursing homes и бывают разной степени великолепия или прозябания. В одних доживают, а в других даже очень живут. Время от времени меня приглашают сделать лицо очередной девяностосемилетней мумии, я и делаю, избави нас бог от подобных утех в подобной старости. А вот маникюр-педикюр наши девочки исполняют регулярно и с большим энтузиазмом, сопровождая своих старых клиентов до гроба. Мой парикмахер Люба каждый третий вторник ходит работать в дом престарелых где-то в Сигейте, называет клиенток «мои куколки» и рассказывает о них истории – куда Шехерезаде! Говорит, недавно сделала одной «куколке» новую стрижку – миленькое такое каре под Мирей Матье – и перекрасила в брюнетку; старуха и прежде никого не узнавала, теперь и себя не узнает.

Бываю я и в домах престарелых, примерно раз в месяц, но предпочитаю «садики», там забавно, и с клиентом еще можно поговорить. Есть там у меня свои друзья и свои «калеки» – как без этого. Одна Геня Уманская стоит пятерых.

– Если ты не приедешь завтра, ноготь врастет окончательно, – чуть не рыдая, объявила Лида. – И тогда всё, я вызываю подиатра и оформляю операцией!

Тут опять же надо кое-что объяснить.

Косметолог, парикмахер, маникюр-педикюр – это у нас всё разные епархии. На каждую требуется отдельный лайсенс. Без лайсенса в «садик» не пустят. Хотя, может быть, твоя героиня в начале жизни получила, вот как я, лайсенс маникюрши, потом поднялась на высоту косметолога, но… бог ее знает, из какой-то сердечной привязанности к старикам или из чувства смутной вины перед своими некогда брошенными стариками все таскается сюда, возится со старыми копытами и вросшими ногтями.

Педикюр старикам, по идее и по закону, должен делать врач-подиатр. Это оплачивает «Медикер»-«Медикейд», и одна процедура стоит $400–500, так как они (подиатры) оформляют это как ампутацию ногтя. Деньги-то из казны, но сладострастное обсуждение полученного счета – одна из любимых тем в жизни стариков. Геня тоже любит обсудить расходы государства на ее драгоценную персону.

Имя ей, если захочешь включить в повесть такой вот персонаж, измени, она и сама меняла имя раз семь, после каждой отсидки. Нынешнее очень ей идет. И хотя во всем остальном – шмотках, пластиковых бусах и кольце с крупным желтым «бриллиантом» – ей вкуса явно недостает, в подборе имени для себя, любимой, нюх и вкус не отказывал ей никогда, а я все имена ее знаю (кроме настоящего, которое она, боюсь, и сама уже не помнит), я у нее за духовника, в данном случае – за раввина; тем более что для «ваксинга», маникюра-педикюра и парикмахерских процедур в «Счастливом клубе друзей», как и везде, есть специальная комнатка, вполне сравнимая с исповедальней.

Да, если будешь писать, это отметь особо: в садиках обязательно есть отдельная комната для парикмахера и маникюрши. Причем инструмент и у той и у другой по внутренним правилам должен быть самым примитивным: ножницы с тупыми концами, пилки бумажные. Заусенцы и «кютики» (кутикулы) щипчиками срезать нельзя: бабульки и деды на кумадине. Зато лак мазюкай хоть каждый день, хотя с ацетоном, вернее, с жидкостью для снятия лака, тоже надо быть осторожней: бутылочку носить с собой, не расставаясь с ней даже в туалете – чтоб не отпили.

Появляюсь я в «Счастливом круге друзей» время от времени, занимаюсь легкими случаями. Знаешь, вид этих старых отечных копыт, фиолетовых от разросшихся под кожей сосудов, наводит на элегические размышления, а Генины лапы, истоптанные на многих зонах, вообще требуют спецподхода. Ее заскорузлые ногти так и норовят совершить побег в вольном направлении и куда-нибудь врасти, совсем как блатной, что сквозанул от хозяина и где-то зарылся в нору. Бедная старуха начинает хромать, ее туша переваливается с боку на бок, возникает знаменитая ее палка с пластиковым набалдашником в виде головы мавра, купленная в магазине «Все за доллар». И тогда Лида звонит мне с такими вот воплями о помощи. И я приезжаю.

О Гене я могу говорить часами. С ней самой тоже могу болтать бесконечно…

* * *

– Ляля пришла! – восклицает Геня, едва завидев меня в дверях общего зала.

Слух у нее феноменальный, глаза – всюду. Зрение – «алмаз», под стать профессии, как и руки. Глядя на эти руки, ты никогда не поверишь, что принадлежат они обладательнице тяжелой, с трясущимися брылами, с нависшими веками физиономии. Руки сухощавы, благородной формы и жутковато одушевлены: всегда в каком-то изящном незавершенном движении. Смотреть на них можно отдельно, а ухаживать за ними – особенное удовольствие, если забыть, чем эти руки всю жизнь были заняты.

– Ляля моя пришла меня спасать! Ты спасешь меня, Ляля?!

– Спасу, конечно, – отвечаю я, подхватывая ее под руку и подволакивая к двери в заветную комнатку.

Почему она называет меня Лялей, никому не ведомо или ведомо одному лишь ее мелкому прохиндейскому божку. Ну, Ляля так Ляля.

Сейчас я услышу в девяносто пятый раз историю ее детства и первой отсидки. Маразма у Гени нет, просто она любуется собой, своей биографией, своим положением «уважаемой».

– Ляля моя пришла меня спасать! – сообщает она всем, кто попадается нам на пути в коридоре. – Потому что она меня любит. Ты же любишь меня, Ляля!

– Люблю, конечно, – отвечаю я, усаживая ее в кресло и доставая из дорожной сумки пластиковую ванночку для педикюра.

Это неправда. Я не люблю Геню Уманскую, да и как, и за что ее можно любить? Тут другое… Тут все то же: моя обреченная жалость, непрошеная привязанность и невозможность бросить калеку – а цветущую, наглую и победоносную Геню с ее артистическим блеском и фантастической изворотливостью я считаю настоящей калекой.

Биографией ее мог бы прельститься хороший писатель или талантливый сценарист – в ней бездна жестокой романтики и поэтической пошлости.

Родилась она в Душанбе, в семье главврача военного госпиталя. Отец в ее рассказах чем-то напоминает моего: воевал, был ранен, неутомим в работе и в бесчисленных любовных связях. До войны он жил на Памире, в Хороге – бог знает, каким ветром его туда занесло, – но уже там был известным в округе и уважаемым доктором.

– Македонский! – говорит Геня, с наслаждением погружая свои кувалды в горячую воду. – Вот кто прошел со своей армией на Памире. Что оставил Македонский человечеству? Голубые, зеленые глаза, рыжие волосы, ядреные боевые гены… Подлей горяченького, Ляля.

Я подливаю. Она кряхтит от удовольствия, медленно ворочает по ребристому дну ванночки своими синюшными копытами – словно тупорылые сомы тычутся в илистые берега заводи, – и я уже вижу, что с большим пальцем правой ноги мне предстоит серьезная работа. А мыльная вода бурлит, как в маленьком джакузи: у меня отличная походная ванночка для педикюра (кусок хлеба!) – размером и правда не больше тазика, работает в трех режимах: медленный, быстрый и как темп в рапсодиях Листа – «быстрый, насколько это возможно».

– …и был там такой знаменитый Бек, басмач, злющий и жестокий, как… Там же не было никакой советской власти, Ляля, на Памире. Но стояла дивизия Буденного, а неподалеку войско Бека. Так вот, у него лошадь захворала – драгоценная лошадь, ахалтекинец, что ли… И папу выкрали: налетели ночью, закатали в кошму, перекинули через седло и увезли – лечить лошадь Бека. Папы не было дня три. Потом его вернули, и, видно, он хорошо-таки лечил эту самую лошадь, потому что Бек передал: если с головы «лошадиного доктора» хоть волос упадет, мы отомстим! И папу оставили в покое. Потом в тех краях его называли «Авраам, лошадиный доктор».

– А что мама? – спрашиваю я. В этом месте просто необходимо спросить о матери, переключить регистр, дать Гене возможность перейти в другую тональность. Инструменты в стерилизаторе. Это уже следующий этап процесса: я подтаскиваю к тазику специальную подставку, вытягиваю Генину ногу, тяжелую и мокрую, как бревно-топляк, водружаю ее на подставку и принимаюсь осторожно промокать и высушивать бумажным полотенцем. Про ее несчастную маму я слышала раз сто, но мне надо, чтобы Геня говорила, – отвлечь ее от боли, которая нам сейчас предстоит. Я смазываю кожу вокруг ногтя маслом, отодвигаю ее деревянной лопаткой и аккуратно обрезаю, расчищая «операционное поле».

– Мама прошляпила дочь! – восклицает Геня. – Она разъезжала на фаэтонах.

Так… на фаэтонах. Я достаю и раскладываю инструменты, действуя почти машинально, хотя и осторожно, как сапер. Геня на подъеме. Этап воспоминаний о детстве: «А какая девочка была!» Девочка, полагаю, была та еще гиперактивная зараза: мать вызывали в школу трижды в месяц – дочь дралась, лупила мальчишек, лгала и дерзила учителям. На церемонии приема в пионеры красным галстуком перевязала глаз на пиратский манер.

– Все камыши, все речные протоки – а Душанбинка была быстрой коварной речкой, – все были моими. Я плыла, и вровень со мной плыла змея. И все мне было трын-трава!

Сейчас я подбрасываю ей коронную фразу, потому что нужно отвлечь ее внимание:

– Геня, как ты умудрилась так сохраниться?

Она суровеет. Брыластая физиономия приобретает величие посмертной маски римского кесаря (ты не знаешь, римляне снимали посмертные маски?). Отвечает с пафосом:

– Я прошла Норильск (произносит: Нарыльск), я прошла Нарыльск, Воркуту, Магадан, Тбилиси, Ростов и Сухуми. А первый срок был – Нарыльск, тогда сидели мужчины и женщины вместе. И было мне пятнадцать лет и три месяца. А-а-а-а-а!!! Ля-ля, пад-ла!!! Сердце у тебя есть?!!!

– Терпи, – говорю я, вытаскиваю крошечный осколок ногтя и показываю ей: – Вот он. Теперь можешь рассказывать, как тебя повязали.

– О-ох, ты меня убила, зараза… Подлей кипяточку!

Я накладываю на ранку антисептическую мазь, перевязываю палец бинтом.

– Так как тебя замели? Ты вроде рассказывала, я уже не помню.

Рассказывала она не «вроде», а многажды, и все я, конечно же, помню, но каждый раз с каким-то извращенным наслаждением наблюдаю, как меняются интонации ее голоса, как перебирает она – гитарными струнами – модуляции, как былинный запев сменяется у нее речитативом отчаяния и тоски и как она гордится – да, это надо же, гордится! – принадлежностью к тому особому миру, который и считает единственно справедливым.

– Это уже не на Памире было, в Душанбе. Папу назначили главврачом военного госпиталя… А я закончила семилетку, поступила в медучилище… а как же! – идти по стопам отца. Тогда еще были популярны все эти малявы про семейные династии во всех газетах… Да, ну ладно… Я и околачивалась там в госпитале все свободное время, дочка Исаака Уманского!

– Погоди-к… Ты говорила, что отца звали Авраам. «Авраам – лошадиный доктор». С чего это вдруг он стал Исааком? Он что, имя сменил? Ты и родителям поменяла имена после их кончины?

– Шо ж ты врешь, шо ничего не помнишь! – вопит она. – Значит, сидишь и высматриваешь бреши в моей обороне?! – И мгновенно успокаивается: – Тебе дальше рассказывать, не?

– Рассказывай, пусть будет Исаак.

Я принимаюсь за ее вторую ногу.

– И лежал там офицер один, умный, веселый, пронзительный – отличный мужик! Был он такой офицер, как я, к примеру, Золушка в балете Хачатуряна.

– Хачатуряна?

– Ну, Бетховена. Был он вор, Вор с большой буквы!

– О-о, – замечаю я со скрытой иронией, не поднимая головы от ее распаренной багровой кувалды. – С большой буквы Вор – такое не часто услышишь. Такое даже вообразить трудно.

– Ты просто невежественная женщина, Ляля, манда на цыпочках – вот ты кто. Что ты видала в своем пионерском детстве и что слыхала об этой жизни? В войну зэков в армию не брали – я имею в виду таких вот, культурных воспитанных зэков…

– И кто ж его тогда подстрелил, этого культурного зэка, если он в военном госпитале лежал?

– Да не подстрелил, он лежал по случаю болей в животе… Устроился так. Ну, ты будешь слушать, нет?

– Давай, рассказывай, развлеки меня, артистка, пока я тебе пальчики шлифую.

– И стал он сколачивать шайку из молодняка, шоб дома́ брать. Первую меня завербовал, меня, дочку главврача! Еще сына Никитенко из ЦыКа партии – тот уже студентом был… Ну, и еще нескольких. Он был такой психолог, такой был тонкий психолог, поняла? Воспитатель, опекун юной поросли! Держал всех нас не угрозами, а логикой. Мы просто были его гвардией, поняла? А меня это увлекало, мне льстило, что во мне нуждаются. Я ведь участвовала в разработке операций.

Я поднимаю голову и не то чтобы любуюсь, но задерживаю взгляд. Ее крашенная хной башка и вправду как-то особенно царственно посажена на плечах. Полководец, едрена мать…

– Как ты себе представляешь, Ляля, почему девочке дали такой срок? Понимаешь ты, сколько в этом человеке было обаяния, ума, романтики? Это была элита. Это была шайка!

– Тоже с большой буквы?

– А ты думаешь! Нас даже сравнивали с «Черной кошкой»: команда сплоченная, с железной дисциплиной. Мы брали дома́. Какая стратегия: сначала узнавали, кто с фронта приехал, какие трофеи привез, чем занят, где бывает, когда дом пустует. Кто-то на стреме стоял, кто-то входил в дом. Я не умею вязать, но «завязывать» умела любого. Мы работали! Как мы работали: боже сохрани нанести человеку увечье. Вязали, закрывали в комнату, грабили, уходили… Что нам, мальцам, доставалось? Конфеты, в которых я не нуждалась, какие-то деликатесы… Чепуха, дрянь-дребедень! Госпиталь был в глубоком тылу, там все было… Какие фотографии я уничтожила со всех моих лагерей!

– Не отвлекайся. Давай тот эпизод, когда входят на лекцию с собаками.

– И нас ловят! Хотели меня отмазать, да не вышло. Сижу я на лекции в училище. Тут входят трое с овчарками – страшенными! «Уманская! Встать!» Устроили такой ажиотажь, будто на меня, пятнадцатилетнюю девочку, надо дивизию бросить… Вот так меня забрали. Всех забрали. Пять лет за преступление, а три – за камерный бандитизм.

– Что-о-о?! – Я слегка откидываюсь, вновь поднимаю на нее глаза. Это новый сюжет. Геня не перестает каждый раз удивлять меня и радовать. – Как же это – камерный бандитизм?! Ты, дочка Авраама-Исаака Уманского!

– Так ведь на зону не сразу отправляли, прикинь: полтора года шло следствие, и все время нас держали в СИЗО. А я тебе сразу скажу: у меня уже тогда был такой авторитет! – я все СИЗО держала в руках. Если меня уводят – все СИЗО не будет кушать! Со второго срока я была коронована «уважаемой». У меня титул «уважаемой», Ляля, во всех лагерях. Я еще иду по этапу, а в бараке меня уже кровать ждет застеленная, и никто не смеет на нее сесть. Вот на последней сидячке, перед выездом в Америку…

– Погоди, не сбивайся… Не мельтеши. Ты сказала: «камерный бандитизм». Это кого ж ты грохнула в камере?

– Та не грохнула, так, поучила маленько. – Она молчит с тяжелым достоинством минуты полторы, наконец, произносит: – Ты, возможно, не знаешь, Ляля… Я – дочь еврейского народа. И никогда этого не скрывала! В воровской среде исторически никакого антисемитизма не было. А тут Зинка Сазонова, татарка. Один раз что-то про жидов сказала, второй… Я ей: не расслышала, Зина, или, может, мне показалось? Она мне на это: «Жидовская морда!» А меня долго просить не надо. Меня и в школе, и на улице боялись… Я ее так начала любить! Бью ее, бью и чувствую: сейчас я ее убью. Понимаешь? Я с детства дерусь с открытыми глазами! Я стокилограммовых мужиков всю жизнь через себя бросала. Бью, и с мольбой на сокамерников смотрю, молча прошу: отнимите ее, не хочу срок получить! Боялась, что через эту Зинку уйду по сто пятой… А никто подойти не решается. Наконец, кто-то догадался постучать в «волчок», вошел «дубак», и ее отняли. И на меня – камерный бандитизм. Так что с восьмерой я уже первым этапом ухожу в Нарыльск, в лагерь. Сорок шестой год… Сидели тогда мужчины и женщины вместе. А там – горно-металлургический комбинат. БОФ – большая обогатительная фабрика…

– Страшно было? – спрашиваю я, неожиданно обрывая ее. – Домой к маме хотелось?

И она запинается и умолкает.

– Вишневого пирога хотелось, – наконец говорит глухо. – Мама делала такие пироги! С курагой, с ванилью… и главный: вишневый. В нем приторности не было, в нем такая милая кислинка… Я ее все годы помнила, эту кислинку от спелой вишни. Вот пирога маминого хотелось, да… Я, когда после первого срока откинулась, вернулась домой. Вошла, села за стол. Она только что суп сварила, и по дому запах разлился, райский такой запах супа. Это мне после зоны, после нашей-то баланды… А мать с первой минуты поперла на меня: какая она несчастная, да какое это горе – иметь такую дочь. «Тюрэмщица! Тюрэмщица явилась!» Вопила, как актриса в бараке, волосню на себе рвала. Тарелку супа так и не налила, какой уж там пирог… Ну, я поднялась и ушла… – Геня поднимает голос до чеканной интонации финальной сцены радиоспектакля: – Ушла в беспросветную ночь своей жизни!

И вздыхает, молча наблюдая, как мягкой шершавой щеткой я очищаю каждый ноготь от крема и жира. Врешь, Геня, думаю я, прокладывая между пальцами салфетку, свернутую жгутом, – беспросветно брешешь ты, Геня, за милую душу…

– Знаешь, что тут недавно было? – Она оживляется. – Сижу я у своего адвоката, завещание оформляю…

– Хм… ты прям как Рокфеллер!

– …и вдруг входит мужчина, и завязывается у нас разговор. А у меня нюх на своих… Уточняет он свою биографию, и слышу я слово «Нарыльск». И говорю ему: «По-моему, мы с вами однополчане». Он – как?! что? а где вы там жили, где работали?.. Так вот, БОФ. Я там работала, да… Мужики не шли на сто шестьдесят девятый горизонт. Это, знаешь: идешь-идешь вниз, идешь-идешь… И заваливало, и однажды завалило. Шесть трупов, я – седьмая – выползла. И начинаем мы с ним, с мужиком этим, нежданным-негаданным соратником, вспоминать то и се… И было что вспомнить! Короче, мы друг друга понимаем. Это было что-то, Ляля! Это было так волнительно…

Самое интересное, что все это вполне может оказаться правдой. В этом прелесть моих встреч с Геней. Вроде все уже знаешь, все слыхала… И вдруг какая-нибудь совершенно новая история или встреча выплывет как на блюдечке.

– Так что – лагерь? – напоминаю я. Иногда Геню надо подтолкнуть: возраст, она не то что забывает, о чем говорила, но рассеивается, отвлекается на всякую ерунду, как ребенок.

– Ну, что – лагерь… Сорок таджиков-узбеков, срока у всех по 25 лет, над ними рыжий немец. Какая была там дисциплина, Ляля! Его слово было законом… И я, девочка. Там была такая замечательная женщина, цыганка Ася Тимакова, взяла меня под свое крыло. Сказала: кто тронет Геню, тот труп, найду в любой точке мира, а мы, цыгане, всюду ходим… Я, Ляля, девочкой на зону вошла, девочкой вышла… И азы профессии – да что там! – всю профессию она мне передала! Я с тех пор с лагеря первым делом еду в цыганский табор – к своим.

Геня откидывается в кресле, обеими ладонями гладит-месит толстые колени, опирается о них, наклоняется:

– Что меня в жизни спасло: я не курила. Не пила, не курила. Даже не чифирила! Возьми наколки: сколько раз, бывало, я слышала – давай, Геня, ты что! Я отвечала: профессия моя не позволяет. Понимаешь, когда работала, я перед людьми представлялась врачом. Вообрази-ка меня, прежнюю – женщину представительную, красивую, шуба норковая, перманент, обязательный маникюр… Когда я своей рукой брала мужика за руку доверительно так, слегка поглаживая, – якобы пульс проверяла… Слава богу, от папы знала много медицинских терминов, справочники у меня были, ты что! Куча справочников! Я тебе прямо скажу: насчет многих болезней я понимала лучше какого-нибудь блатного лепилы. И латынью могла поразить – названия болезней все произносила как полагается, на латыни. Старые зэки, такие, как я, – это культура, воспитание, вежливость. Никакого хабальства! Не то, что сейчас: за что сидишь? За грабеж: с пьяного мужика шапку сорвал. Для нас, старых зэков, это нонсенс… поколения сменяются, на смену приходит гниль, шушера… Чтобы узнать мою собачью родословную, спроси любого, кто сидел в Гулаге. Потом уже в моей жизни были Караганда, Орел, Березняки Пермской области – ИТК-28…

– Это что такое – ИТК?

– Исправительно-трудовая колония для ООР – особо опасных рецидивисток.

Надо видеть, как снисходительно она разъясняет мне, лоху-недоумку, обиходные понятия того мира, в котором провела всю свою жизнь.

– Ишь ты. Приятный послужной список, ничего не скажешь. Давай, не отвлекайся на лирику: значит, первый срок…

– А первый срок – он мне закваску дал. Я встретила на своем пути таких людей, Ляля, – авторитетных, уважаемых людей! А каких людей стреляли! Каких людей! Сорок шестой год! Расстреливали на моих глазах. Заведут за барак – бах! бах! – Она выкрикивает с полузакрытыми глазами: – Бах! Бах! – и труп коченеет на снегу!

К нам с озабоченным лицом заглядывает Лида.

– Все в порядке? – спрашивает она. – Геня, ты пойдешь репетировать?

– После процедуры, – важно отвечает Геня и, когда Лида удаляется, поясняет: – Спектакль репетируем. Играю куру.

– Кого?

– Курицу, балда!

Я не знаю, что на это сказать, и молча натягиваю на ногу с забинтованным пальцем махровый носок, вдеваю копыто в мягкую тапочку.

– Довольна?

– Ох, Ляля, ты меня спасла. Дай обниму тебя!

– Ладно, без слюней обойдемся. – Я уклоняюсь и треплю ее каменное плечо. – Следи за ногой, кура! Пусть сестра каждый день меняет повязку.

– Ты такая труженица, Ляля, – говорит Геня со слезой в голосе. – Я тоже всю жизнь трудилась. Да, я приехала сюда в преклонном возрасте, но я не привыкла сидеть сложа руки и сразу пошла работать.

– Куда это? – недоуменно спрашиваю я, держа в уме ее квалификацию и ее статью.

– В супермаркет, – с достоинством отвечает Геня.

– О! – Я вскидываю брови, пытаясь понять, что за работу могли там доверить старухе: не полы же мыть, не на кассе ж сидеть – без языка-то. Американцы доверчивы, конечно, а она мошенница знатная, но не до такой же степени.

– Ляля, – с суховатым достоинством произносит она. – У меня есть профессия…

И далее охотно и подробно описывает основные приемы «профессии»: платочек цветной, с двусторонней набивкой, первым делом повязывается на шею. Нацепляем очки, берэт – на голову. После того как фраер обработан и его лопатник перекочевал в карман твоего плаща, выходим, садимся на скамеечку в соседнем сквере, проверяем добычу: деньги – в лифчик, лопатник – в урну. Затем платочек повязывается на голову, берэт и очки – в карман: Геня готова ко второй рабочей смене. При правильном подходе к амуниции в достаточно большом магазине возможны пять подобных «смен».

Вот так она работала, старая сука, так она здесь трудилась. За это ей выделили квартирку в социальном доме для одиноких стариков, платят пособие на жизнь, и лечат, и ублаготворяют в «Счастливом круге друзей».

Я смотрю на старую зэчку примерно так, как если б у нее не было рук, или ног, или вот головы, как у ангела из моего сна, и думаю, что объясниться с ней было бы так же трудно, и нет такой азбуки слепоглухонемых, на которой я могла бы до нее достучаться, передать, что я к ней чувствую.

И Геня, возможно, что-то замечает по моему лицу, потому что грустно говорит:

– Знаешь, когда я поняла, что пора на покой? Когда однажды села в автобус и увидела старуху с сумкой. Та была просто раззявлена, лопатник как на ладони: бери меня! Короче, мой клиент, легкий завтрак. А я посмотрела… и мимо прошла. Не поверишь, старуху вдруг пожалела. Вот тогда и поняла: устала ты, Геня, конец маршрута…

Я пытаюсь помочь Гене выпростать тушу из кресла. Задача не из легких, палка не помогает, а скользит по полу, и когда Геня пытается на нее налечь, вообще падает на пол. Геня пыхтит и говорит мне: «Кличь Сару!» Я кличу. Сара, нянечка-техничка, – огромная черная женщина ласковости необычайной, а силы какой-то и вовсе исключительной. Этакий Голиаф, ворочающий потомков Давида своими могутными руками. Она возникает на пороге комнаты, подходит, обнимает Геню, легко приподнимает из кресла и ставит на ноги.

– Мамочка! – со слезою в голосе зовет ее Геня и, обращаясь ко мне: – Это моя мамочка!

– Да, Геня, да… – густым басом отвечает Сара по-русски и почти без акцента. – Я твоя мамочка…

В просторной общей комнате – это нечто вроде зала, где умещается все: и обеденная зона с пластиковыми столами и стульями, и зона отдыха с большим телевизором, этажерками, креслами и кадками с тропическими деревцами, – кипит жизнь. Несколько человек сидят за столами и перекусывают. Кто-то уже закончил, кто-то еще доедает десерт. Из динамиков тихо льются фронтовые советские песни – их здесь любят все. Подпевают, отхлопывают ритм по столу.

«Тем-на-я ночь, – поет Марк Бернес незабвенным своим задушевным голосом, – толь-ко пули свис-тят по сте-пи… Только ветер гу-дит в про-во-дах… Тускло звез-ды мерца-ю-ют…»

Вдруг кто-то звонко бросает вилку на стол и кричит:

– Это «Круг друзей»?! Это круг врагов! Разве это джем?! Это говно!

Лида немедленно бросается на ликвидацию пожара. Зачинщик скандала – маленький злобный старик Ефим по кличке «Виагра». Ефим – чемпион. Целыми днями он играет в лото на виагру и у всех выигрывает. Дело в том, что старикам выдают виагру каждую неделю. Как-то я поинтересовалась у Лиды – зачем. И она ответила, вздыхая: надо спросить у организаторов этого милого заведения.

Короче, Ефим – обладатель целой баночки выигранного секс-стимулятора. Однажды я бестактно спросила у него:

– Ефим Аркадьич, зачем вам так много виагры?

Он глянул на меня орлом, злобно-задиристо:

– А что, лучше, чтобы я в свои восемьдесят сдох на унитазе?!

Словом, атмосфера в «Счастливом круге друзей» всегда попыхивает и попахивает скандалом – тлеющим либо уже разгоревшимся. Вот сейчас, после распределения ролей – «актеры» сидят на составленных полукругом стульях в зоне отдыха – Лида успокаивает обиженных. Не все удовлетворены своей ролью. Каждый хочет играть волка или лису, никто не хочет играть зайчика.

– Не волнуйтесь, в нашем спектакле каждый будет чувствовать себя звездой! – лучезарно улыбаясь, обещает Лида. Сценарий она написала сама. Музыкальное сопровождение – тоже ее.

С музыкальным сопровождением опять беда, так как Гриша-Пианист мешает репетиции, громко стуча всеми десятью пальцами по столу. Он «играет» на фортепиано, подыгрывая песне «На безымянной высоте».

– Сара! – зовет могучую негритянку Лида и глазами показывает на Гришу. Смышленая Сара, как всегда, быстро находит выход из ситуации: она отматывает длинную ленту от рулона бумажного полотенца, Лида черным фломастером рисует на ней клавиатуру, и перед Гришей расстилается «настоящее фортепиано» – пожалуйста, играй.

Он с негодованием сметает бумагу на пол и продолжает громко лупить по столу, самозабвенно себе подпевая.

– Гриша!!! – кричит раздосадованная Лида. – Тебе же дали играть!

– Ты что, совсем ку-ку?! – презрительно спрашивает он, останавливаясь на мгновение, чтобы покрутить толстым пальцем у лысого массивного черепа. – Здесь же октавы не хватает!

Я киваю Лиде на прощание – она сейчас занята, а я должна уже бежать – и иду к дверям.

«Над на-ми “мес-се-ры” кружили, и бы-ло видно, словно днем. Но толь-ко кре-пче мы дружи-ли под перекрестным арт-огне-е-м…»

По коридору мимо кадок с пальмами и фикусами, заложив руки за спину, прохаживается Мира. Время от времени я снимаю ей усы; она по-разному, в зависимости от времени года, относится к этой процедуре: летом благосклонно, зимой – поеживаясь: холодно, говорит, без усов. Иногда восклицает, посматривая на себя в зеркало: «Что вы сделали?! Вы лишили меня индивидуальности!»

В последние пару месяцев Мира не в лучшей форме. Недавно Лидка сокрушалась, что Миру, видимо, придется перевести в другое заведение. На Лидином языке это означает: у Миры поехала крыша, и это у них как на войне: сегодня пуля найдет тебя, завтра – меня. Я приветливо здороваюсь, говорю что-то вроде «Гуляете, Мирочка?». Она не отвечает, поскольку погружена в беседу с самой собой.

– Я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю, – бормочет Мира себе под нос, проводя ладонью по стене. – Ничего не вижу, ничего не понимаю… Он сказал: «Мира, будет война», и через три дня началась война… Откуда он мог знать? – Она останавливается, поднимает на меня глаза, будто призывая в свидетели.

«…Как будто вновь я вме-есте с ними стою на огненной черте… У незнакомого посел-ка, на безы-мян-ной высоте-е-е-е…»

– Потом его взяли на фронт, и писем не было полтора года… А я попала в эвакуацию на Урал. Там нечего было жрать, не было электричества, мерзкий собачий холод точил кости… Жить было мучительно… Но теперь-то я понимаю, что это не самое страшное! А самое страшное то, что тает Северный полюс…

Я подхожу к дверям. Они закрыты, ибо в прошлом году два лихих ковбоя смылись из садика в увольнительную и на попутке уехали в Нью-Джерси, где их отыскали только на другой день. Что ж, надо Сару звать. И я зову, перекрикивая песню:

– Сара! Са-ара-а!

А в репетиционном зале, судя по всему, скандал только разгорается:

– Что ж! Если этой курве с медалями дали играть Лису, то мне здесь места нет!

– Таня, зачем вы так говорите о Марии! – Это Лидка, заполошно-заботливым голосом. – Наша Мария сражалась в окопах Сталинграда…

– Она – сражалась?! Она всем давала в каждом окопе!

Тут вклинивается чей-то воодушевленный женский голос:

– О, вы сказали «давала», и я вспомнила: Лида, надо дать Рувиму роль Волка! Дайте Рувиму Волка! Все-таки он был старшим инженером, надо дать ему Волка, там есть оперная ария…

Ко мне на зов торопится многомощная великая Сара со связкой ключей. Она отворяет дверь, выпускает меня и сразу же запирает ее за моей спиной. А я выхожу в моросящий дождик, в воздух, в нормальную жизнь и, как обычно, минуты три еще стою на крыльце, приходя в себя, в который раз мысленно повторяя, что Лидка – героиня, сталкер, ежедневно уходящий в зону безумия… И позволяю себе мечтать, как на следующие выходные мы с Лидкой срентуем тачку и поедем на Кейп-Код. К Оливии…

* * *

…Что значит – ты никогда не встречала этого названия? Конечно, встречала, но в переводе на русский: Тресковый мыс. Вспомни-ка:

…Спи. Земля не кругла. Она

просто длинна: бугорки, лощины.

А длинней земли – океан: волна

набегает порой, как на лоб морщины,

на песок. А земли и волны длинней

лишь вереница дней.

Точно, «Колыбельная Трескового мыса», Бродский. Знаю ее наизусть, так как строки там следуют в ритме бухающего о берег прибоя:

…Дверь скрипит. На пороге стоит треска.

Просит пить, естественно, ради Бога.

Не отпустишь прохожего без куска.

И дорогу покажешь ему. Дорога

извивается. Рыба уходит прочь.

Но другая, точь-в-точь

как ушедшая, пробует дверь носком

(Меж собой две рыбы, что два стакана).

И всю ночь идут они косяком.

Но живущий около океана

знает, как спать, приглушив в ушах

мерный тресковый шаг.

Это про меня: это я знаю, как приглушить в ушах мерный шаг океана, чтобы он не будил, а убаюкивал.

Пару слов тебе – на скорую руку – об этом месте. Кейп-Код – восточная кромка штата Массачусетс; вытянутый в океан кривой такой носяра. Когда-то давным-давно был полуостровом, потом, в начале прошлого века, люди прорыли канал (зачем – не спрашивай, не знаю), отделив мыс от материка, и Кейп-Код превратился в длинный остров, на который мы попадаем, перемахивая великолепный легчайший мост – каждый раз им любуюсь. Остров изысканно заселен: городками-поселками, ресторанчиками-барами, галереями и прочим хозяйством богатого курорта.

В истории страны это место примечательно, да еще как: именно здесь в семнадцатом веке бросил якорь легендарный корабль «Мэйфлауэр» с пилигримами на борту. Причалили здесь на беду коренному населению – это были индейцы, как ты догадываешься, индейцы племени вампаноаг. Люди мирные, вполне приличная местная публика: не слопали незваных гостей, а наоборот, помогли им выжить глядя на зиму. Те основали Плимутскую колонию и на добро хозяев, как водится, ответили вполне в духе величия христианской морали белого человека: похерили индейцев, завладев их землями. Кстати, совсем недавно федеральное правительство восстановило справедливость, официально признав племя вампаноаг – сколько там их осталось, человек двенадцать? – отчего и не признать. А индейцы… правильно, ринулись свои земли отсуживать.

Ныне, сама понимаешь, местечко не простое, дорогое-дачное, поскольку – пастораль и океан.

Океан, сосны, клены и дубы, песок и чайки – все здесь имеется, даже свои белые грибы, собирай не хочу. Многие из тех, кому посчастливилось купить или построить здесь дом или получить его в наследство от прабабушки, сдают жилье в летний сезон, на это и живут. Оливия тоже сдает свой дом, дачники ездят к ней годами, и в это время туда просто нечего соваться – во‑первых, жара и влажность, во‑вторых, некуда плюнуть: в сезон здесь огромный спрос даже на голубятню; сдается все, куда можно поставить ногу, но я не люблю делить постель с незнакомцами. Оливия и сама летом перебирается в бывший сарай, переделанный ею в квартирку.

Но вот осенью…

Осенью, когда последний дачник покидает Кейп-Код, когда задувают ветра, океан штормит и озябшие сварливые чайки выхаживают по песку пустынных пляжей, оставляя на них аккадские письмена… тогда мы с Лидкой собираемся, снимаем авто и дуем – мимо острова Буяна в царство славной Оливии, в Провинстаун, в старый милый дом, перестраиваемый ею собственноручно, непрерывно и бесконечно.

Тут надо пояснить, что когда я говорю «перестраивает собственноручно», я это и имею в виду: ее руки, благословенные ее руки, которыми она сама строгает, выпиливает, кладет плитку, проводит провода, шкурит и красит, и покрывает лаком дерево…

Когда-то, лет сорок назад, Оливию оставил муж – одну с двумя пацанами.

(Она говорит об этом с улыбкой – впрочем, как и обо всем, – и, кажется, до сих пор его любит, не в этом суть.)

Чтобы выжить, она пошла с детьми в какую-то коммуну – знаешь, люди здесь придумывают самые разные штуки, чтобы не сдохнуть: вместе, группой, выжить всегда легче. Потом она взяла ссуду в банке и за гроши купила в бедном районе какую-то развалюху – та много лет стояла заколоченной. Денег на то, чтобы сделать ремонт, у Оливии, само собой, не было. И потому она въехала с детьми в этот аварийный дом и стала там жить, попутно ремонтируя его сама, изнутри, комнату за комнатой. Сначала получалось плохо, она ломала и переделывала. Тебе, конечно, знакомо это великое терпение женщины, терпение, заложенное в наши матки, в наши души, в наши спины и руки…

Короче, она строила, переделывала, ломала и опять переделывала. Она училась и в конце концов научилась. И, продав этот дом гораздо дороже, вернула ссуду в банк, взяла другую, купила следующую развалюху, в лучшем уже районе и в лучшем состоянии. Въехала и приступила к ремонту.

Оливия возродила и перестроила семнадцать домов! Старый дом на Кейп-Коде – как раз Семнадцатый, напишем слово с большой буквы. Он построен давным-давно, в 1928 году, и куплен ею не за такие уж большие деньги: продавали, по сути, землю, на которой он стоял; наследники были уверены, что «странная женщина» покупает трехкомнатный домик их прабабки для того, чтобы снести эту халупу и построить новую виллу. Они просто не знали Оливию – ее терпение, ее руки, ее потрясающую жизненную стратегию. Может, просто не разглядели, что она – Женщина?

Этот дом, Семнадцатый, прекрасный в своей нелепости, оказался надежно сколоченным из корабельных бревен и, благодаря своей исключительной крепости, стал ее Главной и Вечной стройкой.

Дом стоит на горе, и из больших голландских окон гостиной – само собой, раздвинутой Оливией до размеров большой залы – виден склон, по которому осенью сбегает веселая – рыжая, багряная, темно-зеленая – накипь листвы и хвои, а за нею холодной сталью поблескивает океан. Сюда доносится глухое биение его сердца, свист ветра, тявканье койотов. (Не помнишь, кто из писателей сказал что-то вроде: один лишь океан обладает голосом, которым до́лжно говорить от имени человека? Так вот, они ведут бесконечную беседу: океан и этот старый дом.)

В подвале Оливия устроила себе мастерскую и там с утра до вечера строгает, пилит, стесывает, вкручивает и ввинчивает. Каждый год пристраивает к дому еще одну комнату, с душем и туалетом, еще лестницу, еще балкон…

Она делает сама немыслимые вещи – деревянную деку, например, вдоль всей стены гостиной, обращенной к океану.

А дом кряхтит, поскрипывает, потягивается и зевает. Он прошит такими мощными корабельными балками, что никакие перестройки, деки, лестницы и балкончики ему не страшны. Кажется, он, как терпеливая женщина, может и дальше нести на себе много чего и много кого. Как сама Оливия, например.

Да, я забыла сказать, что несмотря на невзгоды, на непростое взросление детей… на строительство домов, в молодости она одолела университет, докторантуру и до выхода на пенсию (сейчас она уже свободна) много лет работала с особыми детьми: слепоглухонемыми (не потому ли мне так близок весь ее мир, что она, как и я, не умеет отвести взгляда от человеческой беды?). Она по собственной, разработанной ею методике учила этих таинственных пришельцев принимать и узнавать наш мир, выстраивала их отношения с миром: терпеливо, спокойно, уверенно и с большой любовью – точно так, как строила свои дома…

* * *

А еще этот дом мне дорог потому, что в нем так сладко, так легко встречаться с Саньком. Под эти ночные скрипы и постанывания старых бревен, под гулкий бой близкого океана мне так хорошо с ним разговаривается! Возможно, потому, что он и сам родился и вырос на берегу большой воды – очень, очень далеко отсюда, на Сахалине.

«Если б кто назвал мое детство несчастливым, – говорил Санёк, – я бы сильно удивился. По мне, так это было полное счастье, полное ветрами, снегами и упоительным летом. А ливни какие! Мы шли в гости и брали с собой сменную одежду: трусы, штаны, рубашки-свитера… Дожди стояли стеной; дома – черные от постоянной влаги».

Школа его, большой деревянный дом из корабельных бревен, стояла прямо на берегу моря, и на всю жизнь запах настоящей морской воды – йодистый сильный дух водорослей – проник ему в носоглотку, в грудь, в голову, в самую середку души, так что никакие черноморские курорты никогда его не привлекали. А еще на берегу встречались нерпы-малыши, пыжики с ангельскими тупыми мордочками, младенчики такие, трогательные, однако больно кусались.

«Каждый предмет преподавал нам какой-нибудь профессор, – рассказывал Санёк. – Как раз лагеря с северного Сахалина переводили на южный, освобожденный от японцев. Чистописанию, например, учил профессор филологии Ленинградского университета Сергей Михайлович Керженцев. Ставил мне беспощадные двойки, но в конце четверти натягивал дохлую троечку. “Как же так! Александр! – восклицал. – Вы такой надежный обязательный человек, а пишете с кляксами?! Куда это годится?!”

А географ водил нас в сопки. Всем классом мы рядком лежали на краю огромной лужи, и Константин Яковлевич (он был на самом деле биолог, профессор, автор книг и учебников) рассказывал нам про микроорганизмы. Все мое образование – оттуда.

Ты не можешь вообразить этой дикой красоты, – говорил он, – течения заносят туда семена из разных климатических зон, и растения как-то цепляются, выживают, происходит буйное смешение растительности. Например, прямо в лесах растут красная и черная смородины. А жимолость! А лимонник, морошка, кизил! Папа приносил домой краба, вытягивал вверх одну его клешню, другая касалась пола… Ты пойми: это было даже не ощущение, а твердое убеждение: правильные люди живут в правильном месте».

У него, у моего Санька, талисман был: полый стеклянный шар, грузило от японской рыбачьей сети. Ведь Хоккайдо от Сахалина близко находится, всего километров семь, и эти шары от сетей японских рыбаков течение приносило к берегу. Были они обычно сине-зелеными. Но однажды Санёк нашел на берегу этот свой, розово-голубой, побежалый, вот как бензин по поверхности лужи струится… Не расставался с ним всю жизнь: считал, что удачу приносит; всюду возил с собой, брал в полеты… А в тот раз очень торопился, как бы не опоздать, он же такой «обязательный надежный человек!» – и забыл свой стеклянный шар…

Сейчас он лежит у меня на подоконнике: розово-голубой, размером с очень крупное яблоко. По утрам, едва отрываю голову от подушки, нахожу его взглядом. Солнце преломляется в его стеклянных, грубых, слегка помятых боках, а в пасмурные дни он отзывается цвету океана на горизонте, словно тоскует по далекой рыбачьей сети, от которой много лет назад оторвался и приплыл прямо в руки маленькому мальчику, годы спустя мечтавшему сотворить воздушный шар по точному подобию своего талисмана…

8

…Ты спросила, не скучаю ли я по полетам. Конечно, скучаю. И хотя давным-давно не летала, а с парашютом вообще сто лет не прыгала, мне то и дело снится прыжок: земля далеко внизу, выпускающий орет: «Пошел!!!» И дальше: толчок, кольцо, рывок… и – огромный белый купол расцветает над головой.

Любопытно сработан наш мозг. Спроси меня наяву, на какой высоте надо расчековать запаску, чтобы не приземлиться на двух парашютах сразу, – я, пожалуй, запнусь на секунду, припоминая. А во сне все так плавно, так четко и естественно помню: на высоте 700 метров выдергиваю кольцом шпильку… разворачиваюсь против ветра, земля несется навстречу, ноги вместе и согнуты (незабвенный коробок спичек, зажатый между колен), и вот ноги касаются земли! Пружиню, перекат через плечо, вскакиваю на ноги, хватаю нижние стропы, только бы не обжечься… и тяну на себя купол, гася его, гася… Вяжу косичку из собранных строп, кое-как собираю в кучу норовящий распуститься купол, закидываю за плечо… Адреналин бурлит в крови, раскачивает меня маятником, ноги не слушаются. Я задираю голову: белые купола парашютов над площадкой приземления. А поле – во сне это всегда цветущая какими-то голубыми и желтыми цветками неохватная даль, и я, пошатываясь, как пьяная, бреду по ней к укладочному павильону. Там, в проеме неотлучно – и в снах, и в мыслях моих – стоит Санёк, мой инструктор, мой муж, мой возлюбленный. Смотрит на меня и улыбается своей далекой, уже такой далекой улыбкой…

* * *

В то время я за полеты работала в нашем аэроклубе и училась пилотировать Як-18. Дома практически не бывала. Отец говорил: «Девка – хоть куда, в прямом смысле этого слова». Так оно и было, и касалось не только меня. Если б ты знала, какие чудесные девчонки там летали! Помню картинку: зима, Танюшка, такая же, как я, приблуда за полеты – сидит под передним шасси Як-52 и окоченевшими на морозе руками вставляет шпильки и крутит контровки. Танюха, иди, погрейся! Чего уродоваться на такой холодрыге! А она, жалобно так: «Да люблю я их!»…

Были и горести, конечно. Из них самая большая – наш друг, парашютист Геннадий Коровин, Геньша-Император (он по профессии японистом был), разбился при выполнении высотных работ. Для прыжковых комбезов, понимаешь, всегда выбирал белый цвет. На похоронах его Санёк сказал: это чердачные божики нашего Геньшу не приметили, решили, что веревка его – бесхозная, ну, и отрезали ее…

Звучит как-то… странновато, легкомысленно, да? Но Санёк был с головы до пят воздушным человеком, и все мысли его, понятия, воображение были приписаны к небесному ведомству.

* * *

Несколько лет мы снимали комнату на Подоле. Это самый исконный, самый блошиный киевский район: старый, грязный, густонаселенный, затопляемый… «Закупаться» я бегала на Подольский рынок, зашорканный, бедный на вид – просто ряды лотков под открытым небом – и потому самый дешевый. Там надо было под ноги хорошенько смотреть: то кошка, то крыса пробежит. Всюду жизнь, всюду охота, а порой и добыча.

Но только там я покупала домашнюю ряженку в маленьких майонезных баночках, 50 копеек штука. У меня была «своя» бабушка с чистыми ногтями, она мне всегда оставляла пару баночек с пенкой поверху – помнишь эту пенку незабываемого цвета старого глухого янтаря? Ряженку разбирали вмиг. Ведь вкусное нельзя было купить, только достать. Купить можно было соль, спички, кильку в томате, хлеб – и то не всякий. Не помню, чтобы я когда-нибудь сказала: «Купила московскую колбасу, швейцарский сыр… сапоги». Только «достала». Ныне из лексикона это слово исчезло.

Так вот, Санёк ряженку обожал.

Вообще, его так легко было накормить, такой непритязательности в еде я больше не встречала. Он вообще не замечал, что жует. Бывало, приготовлю какую-нибудь свою «коронку» – мой муж сидит, глотает, не отрываясь от книжки. Я грозным тихим голосом:

– Вкусно?

– А? Да-да, очень вкусно!

– Что ж ты молчишь?!

– Вот, говорю: вкусно!

Понимаешь, его мать, мама-Верочка, была главврачом инфекционной больницы огромного края, Сахалинской области; ей, понятно, не до разносолов было. А отец – тот… Погоди еще минутку: чувствую, про отца надо отдельно рассказать. Петр Савельич, значит. Он прошел всю войну от рядового до офицера, наград – полная грудь, в том числе за оборону Сталинграда. А закончил войну в Австрии и долго еще там кантовался, потому как отвечал за отправку эшелонов с генеральским барахлом. Шли и шли в Россию эшелоны, полные награбленным добром. В этом месте я обычно вставляла: ну и что, а немцы разве не отправляли из России составы? Где Янтарная комната, скажи? Война – это всегда трофеи, всегда награбленное, а значит, всегда – пострадавшее население. Санёк кричал: «Но ведь это были советские генералы, и добро отправляли не стране, не в музеи, а себе, лично себе, на свои дачи и квартиры – антиквариат, картины, мебель… не считано! Отец говорил – не счи-та-но!»

А был, видимо, Петр Савельич таким же несдержанным и прямым, как Санёк. Таким же неудобным в мирное время человеком. Сначала куда-то писал, потом, когда разъяснил самому себе нечто важное, явился в штаб и положил на стол партбилет – тот, что получил на войне после особо тяжелых боев.

Взяли его не сразу. Он успел вернуться в Горький, откуда был родом, разыскать одноклассницу Верочку, в которую влюблен был с пятого класса, и жениться на ней. К тому времени Верочка, мама-Вера, закончила мединститут и уже работала врачом в горбольнице.

Вот там его и взяли посреди семейного счастья – само собой, по пятьдесят восьмой. Так он и оказался на Сахалине, а Верочка поехала за ним вольнонаемной.

И отец очень здорово работал, иначе просто не мог, а тут и Сталин гикнулся… В общем, скоро перевели отца на другое положение, как бы на химию. Место назначения – Корсаковский порт. Ну, и мама все-таки занимала такое положение: главврач инфекционной больницы…

Сначала поселили их в солдатской столовой, отделили угол четырьмя одеялами. Одеяла – это было первое, что запомнил Санёк. Темно-серые, со светло-серыми полосами. В шесть утра раздавался грохот солдатских сапог – служивых приводили на завтрак. И вонища стояла страшенная: сапоги мазали какой-то сложной смесью, чтобы защитить кирзу от влажности местного климата. Долгое время утро маленького Санька начиналось так: топот и вонь от сапог.

А воспитательницей в садике у него была убийца, тетя Наташа. То ли свекруху порешила, то ли соседку. Хорошая воспитательница, вспоминал Санёк, добрая такая. От нее ему осталась частушка:

Сидит Ленин на лугу, есть конинину ногу.

Ах, какая гадина – советская говядина!

Но эта самая тетя Наташа, объяснял Санёк, была «социально близкая». Социально близкими при Советской власти – ты знала это? – считались уголовники. Ни в коем случае не политические.

Но вот что было еще, и это Санёк отлично помнил: детей посылали списывать адреса. В Корсаковский порт приходили танкеры с нефтью, оттуда шли корабли с древесиной – на Сахалине зэки вырубали лес. На бревнах они вырезали домашний адрес и пару слов родным. «Вот эти адреса с бревен мы и списывали, – объяснял Санёк. – И если кто ехал на материк, он отправлял там по одному письму. Только по одному – отправлять сразу несколько было опасно».

Потом им дали фанзу! Фанза – японский деревянный дом. На первом этаже не живут – сыро там, возможны затопления. Лесенка на второй этаж – и там комната, это все жилье. Родители пришли смотреть дом в сумерках, электричества нет, ни черта не видать. «А почему стены черные?» – спросила мама. Отец зажег спичку, поднес к стене… Это были обои из живых жуков – сплошняком по стене, без просвету – шевелящийся ковер. «Ну, спасибо, вот это дом!» – Мама заплакала и в сердцах пнула ногой в стенку… угол дома и вывалился. Прогнил от дождей. Ну, ничего, стену потом починили, жуков посметали веником… А строили японцы так: две доски и между ними опилки – видать, для сохранения тепла. И вот в этих-то опилках заводились мыши, крысы, живность помельче. А главное, горели они, как свечи, эти дома. Пых! – и в считаные минуты горящий факел пожирает остатки дома.

На материке дети играли в войну, на Сахалине дети играли только в пожары. Все детство Санёк играл в пожары, говорил – увлекательнейшая игра! И все знали с детства: почуял запах дыма – натягивай штаны и выбегай на улицу. Еще минута, и будет поздно.

А какие зимние метели сопровождали его детство: белая бушующая стена – вся округа, весь мир в воронке крутящейся муки. К туалету во дворе протянута веревка, чтобы не заблудиться, не замерзнуть. А такое бывало, и нередко: солдаты замерзали. Интересно: вот вроде и окраина мира была – Сахалин, лагеря, цивилизации кот наплакал. Но всюду были телефоны, вертушки! Ибо часто все вокруг засыпало снегом, а ведь связь необходима ежеминутно.

Отец в то время был уже начальником Корсаковского порта. Когда начиналась метель, Санёк звонил отцу по вертушке и говорил:

– Папа, снег, закрывай трюма!

Умер отец от инфаркта, на корабле, по дороге на Владивосток. Саньку было столько же, сколько мне, когда умерла мама, – 13 лет. Он закончил школу, и с мамой Верой они приехали в Киев к двоюродному дядьке.

Не самый плохой город на свете, Киев; по мне, так вообще один из лучших. Но отчего-то всегда казалось, что Санёк рвется прочь, в небо – повыше, подальше… Будто с высоты мог разглядеть свой Сахалин: далеко-далеко, дожди, метели, сопки в буйной поросли смешанных лесов и берег моря – с сине-зелеными стеклянными шарами от японских сетей.

* * *

…Если б ты знала, как мы ссорились! Мы начинали ссориться, едва кто-то из нас двоих зевнет первым утренним зевком, а заканчивали поздно ночью, гася друг в друге последний возмущенный вопль. Ему ничего во мне не нравилось, кроме меня самой. А он вообще меня страшно раздражал – до первого прикосновения. Я бы давно от него ушла, если б могла без него жить. Я и сейчас не могу без него жить, потому и не умираю: все жду, когда он дотянется до меня из какого-нибудь сна, медленно пропустит сквозь пальцы мою гриву – густыми дорожками, и так сожмет, чтобы я охнула и забилась в его руках – еще до самого начала. И лишь потом начиналось бы начало: медленное и – чтобы не поссориться – молчаливое изнурительное счастье, наш спаренный полет, наша бесконечная восходящая аэростатика, парение, спуск, взмыв… зависание… стремительный обвал и – торжествующее приземление! – в этом мы с ним были «точнистами»…

9

…Ох, прости… Прости эту ненужную откровенность. Иногда мне чудится, что я пишу самой себе, так это похоже на дневник, потому и отклоняюсь в сторону каждой бегущей мысли, пересекающей память, как летное поле.

Но – возвращаюсь к Мэри.

Он исчез на довольно долгое время. Я не то чтобы скучала, – с чего бы мне скучать по этому придурку! – просто вдруг вспомню о нем посреди дня и брошу взгляд в окно – не маячит ли там его нелепая фигура? Наргис тоже вдруг как-то вспомнила о нем и говорит задумчиво:

– Уж не сотворил ли он с собой то, что надумал.

И вздохнула так, пригорюнившись.

Я прямо похолодела.

– А что он мог сотворить? – спрашиваю.

– Он давно уже поговаривал, что хочет пол сменить. Этим людям невдомек, что душа не имеет пола.

И подняла на меня свои глубокие черные глаза. Мы молча глядели друг на друга – смышленые приблуды в этой цитадели свободной любви и повальной толерантности, крепко побитые и повалянные жизнью, и, кажется, думали об одном и том же, только на разных языках.

* * *

…Ничего, если я тут отвлекусь на семейку своих хозяев? Ты не просила, но мне очень хочется рассказать, если уж тема подвернулась. Глядишь, и пригодится тебе: община индусов в американском пейзаже весьма заметна. Индусы – благополучные и законопослушные обитатели этой страны: врачи, адвокаты, программисты, бизнесмены. Клану моей хозяйки Наргис принадлежат еще три салона – один в Квинсе, второй не помню где, третий наш. На всю семью работы хватает. Помимо хозяек, старой и молодой, в семье растут еще несколько девчонок. Одной, той, что работала на уборке, исполнилось шестнадцать. Она переходит в какую-то отдаленную школу и будет работать у нас только два дня в неделю. Ну, ничего, подрастает следующая, Анита. Этой пятнадцать, она суматошная, любопытная и, в отличие от самой Наргис, болтливая, сильно действует мне на нервы. Каждые полчаса бегает в туалет и, сидя там, поет меланхолические индийские песни. Когда я спросила Наргис, почему Анита всегда поет в сортире, та рассмеялась и объяснила: они живут большой семьей, замки в туалетах часто ломаются, и тогда они поют – такое своеобразное «занято».

Эта же девчонка однажды попросила меня «красиво» ее накрасить и, разболтавшись, много чего порассказала: как они живут все вместе в одном доме – ни много ни мало восемнадцать человек! И сколько же там спален, поинтересовалась я. Спален оказалось шесть.

– С кем же ты делишь комнату? – спросила я. Вообще-то, здесь не принято лезть не в свои дела, но мне всегда было интересно, как устроены мозги у другого и что из себя представляет повседневная его жизнь. Судя по всему, я должна была стать писателем: уж слишком меня занимают всяко-разные люди, не похожие на меня.

– У нас с братом своя спальня, – сказала она, таращась в потолок и моргая свеженакрашенными ресницами.

– О! – удивилась я. – Сколько же твоему братику лет?

– Недавно исполнился двадцать один год.

Я опустила руки, внимательно ее разглядывая.

– Твоему брату двадцать один год, и ты спишь с ним в одной комнате?

Она очень удивилась моему вопросу: в многолюдных восточных семьях подобная родственная теснота в порядке вещей.

– Но мой брат приходит домой поздно, когда я уже сплю, а уходит рано, так что места хватает, – пожав плечами, простодушно пояснила она.

Тогда я на полном серьезе посоветовала ей никогда и никому из «американцев» – тем паче, соседям, учителям или психологам в школе – про этот чепуховый факт не рассказывать.

…Да-да, вот только не напоминай мне о коммуналках нашего советского детства! О том, что три поколения семьи Нечипоренок у нас отлично укладывались в пятнадцатиметровой комнате, включая семью приезжих родственников из Кузбасса, а также засидевшегося допоздна брата знакомых, – и еще оставалось полметра у двери, где сворачивались кошка Маня и шелудивая псина Динка (прости!). Все это было сто лет назад, и здесь другая страна.

В Америке вся эта трогательная родственная близость и братско-сестринские объятия вызывают стойкие подозрения в: педофилии, инцесте, скрытых пороках, подавленном либидо – выбирай, что нравится.

Под подозрением все. Все соблюдают дистанцию. Обнимаются без оглядки только на похоронах. А во всем виноваты знаменитые американцы: не помню, когда она началась, эра публичных постирушек. Все звезды Голливуда вдруг принялись строчить воспоминания о том, как их насиловали отцы, братья, дядья и тети. Захватывающие сюжеты, мечта психоаналитика, всепобеждающая эрекция – Нерон отдыхает. Так что при малейшем подозрении на всякий случай (бдительность – наше главное оружие!) ребенка посылают на тест к психологу, а если вдруг дитя заклинит, или, скажем, дитя оказалось с фантазией, или сердито на папу-маму, которые не купили то и это, – кранты непослушным папам: их начнут таскать на допросы, напустят полный дом социальных работников. И, увы, все это можно объяснить и понять: время от времени страну потрясает известие о какой-нибудь секте, где собственных детей взрослые держат в сексуальном рабстве. Однако за подобные изуверства отвечает все общество скопом – тоже на всякий случай. И пуганое общество не возражает.

Лирическое отступление. Юра, мой сосед со второго этажа, золотой парень, работяга и честняга, потерял молодую жену (страшная трагедия – утонула, можно сказать, прямо под домом, купалась в неспокойном океане) и остался ошалелым вдовцом с двумя крошками на руках: старшей пять, младшей три годика. И так горе неохватное, но мало этого – к младшей девочке пристала тетка-соцработник из детского сада: когда папа моет тебя в ванной, он трогает тебя, голенькую? Ага, говорит малышка, папа меня трогает. Та вручает ребенку куклу: покажи, в каких местах тебя папа трогает. Во всех, отвечает малышка чистую правду.

Ну, а теперь скажи мне, бога ради, – можно ли помыть трехлетнего ребенка, не прикасаясь к нему? Не поверишь: завели дело, собирались на всякий случай отобрать детей, отправить обеих то ли в какой-то интернат, то ли в какую-то семью резвых опекунов.

Видела бы ты этого несчастного! Часа полтора он рассказывал мне эту историю – столкнулись в холле, у лифта. Руки трясутся, бледный как смерть, глаза в сетке лопнувших сосудов; твердил – клянусь тебе, Галя, я уже оружие купил! Если отнимут детей, пойду, постреляю все их безумное гнездо к чертовой матери и пущу себе пулю в лоб!

Хорошо, адвокат ему сильный попался, отбил парня. Но сколько это стоило!

Да, как вспомню нашу коммуналку, как вспомню, с какой быстротой за малейшую провинность выскакивали ремни из отцовых брюк… Здесь, прямо скажем, другое общество. Здесь твой ребенок может упечь тебя в каталажку за милую душу.

Помню, лет восемь назад стояли мы с Лидкой в какой-то очереди, а впереди мама с пацаном лет семи. И этот маленький говнюк вытворял такое, что вся очередь втайне мечтала его придушить: он визжал, топал ногами, лягался, вырывал сумку из рук матери, убегал. Она гонялась за ним с истерзанным умоляющим лицом. Наконец, бедная женщина не выдержала и залепила сыну пощечину. Что ты думаешь: кто-то немедленно кое-куда позвонил, через пару минут приехала полиция, и на наших глазах маму увезли – в наручниках. Я, помнится, была потрясена и только шепнула Лидке: «Моему папе дали бы пожизненное!» (Мой дорогой папа лупил меня в детстве своей единственной рукой как сидорову козу. И, надо отметить, абсолютно заслуженно.)

Короче, после моего совета помалкивать Анита и сама испугалась, притихла, задумалась… и сказала, что велит брату уйти спать в другую комнату – к той сестре, что постарше.

Да я все понимаю: они так привыкли жить в своей кипучей-пахучей клановой колготне, и все это вполне невинно, как была невинна семья Нечипоренок в своей коммунальной тесноте. Просто общественность здесь, как пуганая псина, шарахается от любого куста.

Однажды Васанта рассказывала про приезд к ним родственников из Чикаго. Они любят, когда вся родня в сборе, – так много новостей, и обо всем надо поговорить! – и потому на ночь кладут на пол огромные такие тюфяки, застилают их простынями и спят все вместе, вповалку. Болтают, смеются – всю ночь. Простые добрые люди, – весело им, понимаешь? Они здесь еще живые. И когда она, Васанта, ездит навестить своих родителей в Сент-Луис, часто укладывается спать в одной с ними кровати. (Помнишь знаменитый советский анекдот про трехспальную кровать «Ленин-с-нами»?)

– Зачем? – не поняла я. – Негде лечь?

– Да ни зачем, – удивилась она. – Я же их так люблю! Я с отцом, когда приезжаю, часто сплю в одной кровати.

Тут уж даже я обалдела, а меня поразить ой как трудно. Говорю ей:

– Слушай, ты же не маленькая девочка, тридцать шесть стукнуло. И ты всю ночь спишь со своим папаней в одной кровати?

На что она мне с такой обидой, с таким недоумением – мол, а что тут такого? Это же мой родной отец, и я его очень люблю, и он меня любит. Я вообще изо всех детей – его любимица. Я и со своим сыном часто сплю вместе в одной кровати, особенно если он заболел или страшный сон приснился.

(Сыну ее, замечу я в скобках, тоже не три годика – шестнадцать лет.)

Нет, я уверена, что все эти тесные-телесные отношения вполне невинны и проистекают из большой любви к своим родным. Понимаешь, к чему это я: люди десятилетиями живут в Америке, с ее законами, моралью, общественным укладом, при этом, по сути, не имея отношения к этому самому укладу, продолжая существовать внутри своей общины, в совсем другой плоскости, в другой реальности, с другими чувствами, другой памятью и воспоминаниями о далекой родине, – как и я, которая живет в своей плоскости, в своей реальности, пересекаясь с другими людьми едва заметными, едва ощутимыми касаниями.

А еще я часто размышляю о разных нелепостях в отношениях между человеками, о диких противоречиях между желаниями, естеством, родством, душевными узами и некими общими установками усредненной морали, довлеющими над людьми. Я думаю о неотлаженности механизма моральных законов и связей. С одной стороны – вызывающе нарочитая, даже истеричная свобода всюду – в интернете, в университетах, в гей-клубах, в стрип-барах и секс-шопах. С другой стороны – наследие цепкой пуританской морали, согласно которой отец обнять свою дочь может с известной оглядкой и желательно при свидетелях, а девушка не должна спать в одной комнате с братом, с которым росла изо дня в день. Во всем этом есть что-то искалеченное, противоестественное… Какие-то базисные противоречия, неполадки в самой логике жизни общества, в главных ее установках. Это касается не только Америки – вообще стран, запродавших здравый смысл и здоровый инстинкт химерам, вроде какой-нибудь «толерантности», хотя никто уже не понимает, что это такое, чем от нее спасаться и из какого дзота от этой самой толерантности отстреливаться.

Взять пляски психоаналитиков вокруг тотема семьи. Если уж вы так рьяно оберегаете психику и внутренний мир ребенка, то должны же, по крайней мере, вообразить, каково ему, усыновленному, в один прекрасный день осознать, что и мама твоя, и папа – обе тети, или бывшие тети, или бывшие дяди, или просто гомосексуальная пара.

Слушай, когда я думаю об этом, у меня просто крыша едет: значит, с одной стороны, любой неловкий жест косметолога может спровоцировать священную бурю возмущения клиентки и даже судебный иск. С другой стороны, эта самая неприкосновенная клиентка является в такой вот салон, как наш, и ничтоже сумняшеся обнажает свои прелести для «сервиса» – то есть заведомо согласна с тем, что чужие руки отнюдь не врача будут касаться, брить, рвать, выщипывать и бог знает что еще делать с этими самыми заветными прелестями.

С одной стороны, ты не можешь дольше, чем на секунду, задержать взгляд на любой роже в метро, ибо тем самым задеваешь чувства данной рожи и вторгаешься в ее сложный внутренний мир. С другой стороны, ты запросто покупаешь пистолет, входишь в тот же вагон метро и лупишь к едрене фене всех этих козлов до единого с их вонючим внутренним миром.

С одной стороны, припугнутый и прибабахнутый, ты боишься пропустить женщину-коллегу в дверях или подать ей пальто в страхе, что на тебя навесят гроздь обвинений в «сексизме», от которых не скоро отмоешься. С другой стороны, оголтелые СМИ спустят всех своих ищеек на расследование сексуального преступления века в декорациях Овального кабинета, ничуть не смущаясь обсуждением интимных подробностей, вроде размера и формы пениса президента страны.

Получается, что все пороки, процветавшие у всех без исключения древних народов, продолжают спокойно процветать при невероятной гуттаперчевой гибкости и скользкой уклончивости современной морали.

Так не проще ли, не честнее ли были допотопные общества каких-нибудь вавилонян, ассирийцев, римлян, греков или персов? Да и диких орд варваров, подчинявших себе все и всех окрест. По крайней мере, в них было куда меньше ханжества.

…Ничего, что я морочу тебе голову своими идиотскими размышлизмами? Наверное, я просто дураковатая старая швабра, возомнившая себя философом? Но – страшное рассветное время между тремя и пятью утра, от него спастись непросто, загасить его можно только такими вот праведными мыслями на «общественные темы», и – боже мой, как мы похожи на своих стариков! – при этом я всегда вспоминаю отца, который утро свое начинал с какого-нибудь умозаключения, клюнувшего его в лысое темечко где-то между тремя и четырьмя ночи. Словом, это мое спасение: такая вот общественная постирушка.

Да, так насчет устройства древних обществ. Возьми такой почтенный институт в жизни правящей мусульманской элиты, как гарем. Тут на днях в интернете попалась мне статейка о том, как замечательно, оказывается, все было устроено в гареме султана Великой Османской империи, как приятно, обходительно и великодушно по отношению к женщине. Как стремились знатные папаши продать дочку в гарем, ибо, кроме респекта и уважухи, была это гарантия обеспечения богатой изнеженной жизнью. И неважно, что дочку он не увидит до конца своих дней; и неважно, что из гарема ей высунуться будет некуда; и неважно, что престарелый султан может ни разу и не одарить своим вниманием девушку, ибо, как любой пожилой и нездоровый человек, он предпочитает засыпать под боком у своей престарелой главной супруги, главной гестаповки его женского царства. Все это неважно, ибо одаривал своих жен и наложниц султан так щедро, по-царски, что самым страшным для них наказанием была угроза изгнания из рая.

Читала я эту агитку за их мусульманский женский рай, и едва самой в гарем не захотелось… но тут я добралась до такого вот незначительного факта: дочерей своих владыка очень любил (если, конечно, узнавал в лицо) отдавал в жены самым-самым знатным вельможам, и сына-наследника тоже весьма лелеял и холил. Зато других новорожденных мальчиков евнухи тихо забирали от рожениц и… душили или топили, это уж как там оказывалось сподручнее. И султана можно понять: наследник-то должен быть один, правильно? К чему нам распри и борьба за престол?

И мое проклятое воображение (теть-Таня говорила: «Тебя и уносит в небо хрен знает куда, потому что на земле нормально жить не можешь!») – мое, говорю, воображение мгновенно рисует такую вот несчастную девчонку лет пятнадцати, которая выносила дитя и в муках его родила, и никогда больше его не увидела. И как потом, спустя лет пять, она вновь заслужила милость и была допущена к высочайшему супругу, и вновь – повезло! – забеременела, но – вот невезуха! – опять родила пацана. И опять жирные нелюди без яиц уволокли его в смерть.

Такая интересная житуха в этом женском раю получалась, а?

Ну, ладно…

* * *

…В минуты подобных уксусно-праведных размышлений о морали мне в темечко вновь долбится то самое непрошеное «с другой стороны». Я ведь вечно с людьми и на людях, давно уже стала справочником, энциклопедией, помойкой – выбери сама более точное слово, ты ж писатель, не я… короче, как там у классиков: стала кладезем судеб, историй и разных «случаев из жизни».

Вот послушай еще одну историю. И погоди отмахиваться, что «не по теме», лучше заныкай ее в какой-нибудь дальний файл – вдруг спустя лет семь на безрыбье и бестемье сварганишь рассказ или даже повесть…

Однажды ко мне на сервис записалась молодая женщина: лет двадцать шесть, отнюдь не красавица. Явилась всего лишь сделать брови. Вообще-то, у нас сама хозяйка была спец и эксперт по этой части: прекрасно делала форму бровей при помощи нитки. Довольно старый метод удаления волос на Востоке, и стоит недорого, и брови выглядят просто царственно.

Но начальства в тот день не было, и я предложила клиентке удалить лишние волосы ваксом. Она согласилась. День суматошливый, дамы одна за другой, болтать некогда. Я и слушала ее краем уха. Помню, она вскользь упомянула, что живет с напарницей, обе работают в одном госпитале, обе медсестры, но напарница постарше и позицию на работе занимает повыше.

Я не врубилась сначала. Тот район, где располагался наш салон, был не из дешевых – близко к университету, рент дорогой, так что многие молодые люди, подчас совершенно чужие друг другу, снимали на пару или даже втроем апартаменты – выходит гораздо дешевле. Это я к тому, что не сразу отреагировала на слово «партнер». Но она продолжала говорить – и приятно так, легко, остроумно рассказывала, – что три года назад съездила со своей партнершей в Китай, где они взяли на воспитание крошечную девочку. Все оформили, как полагается, и сейчас они – законные родители «очаровательной проказницы».

Я подняла глаза и внимательно на нее посмотрела. Понимаю, что эта фраза кажется тебе и неточной, и лишней. Если уж я работаю над лицом клиентки, то есть нахожусь так близко, как только возможно находиться двум чужим людям, то что это значит – «подняла глаза и посмотрела»? А то и значит, что, работая, я сосредотачиваюсь исключительно на той части тела или лица, которыми занимаюсь. И остального подчас не вижу – не до того. Порой, делая маникюр, не вспомню лица клиента, но прекрасно помню проблему с ногтем на четвертом пальце его левой руки. (Тут же, как черт из табакерки, возникает в памяти анекдот по теме, помнишь: пациентка приходит к гинекологу и заговаривает с ним, как старая знакомая, а он ее не узнает, и все тут. И лишь когда она взбирается в кресло, а доктор приступает к осмотру, он вдруг приветливо восклицает: «А, Марья Семенна, дорогая, здравствуйте!»)

Так вот, я вгляделась в нее и спрашиваю – мол, правильно ли я поняла, что… Правильно-правильно, улыбаясь, отвечает она. И показывает в бумажнике фотографию: сидит она и та, другая женщина, ее… ну, скажем, жена? или муж? Постарше, но привлекательнее, более ухоженная, прическа, маникюр на красивых руках. А между ними девчушка сидит, да такая хорошенькая и, сразу видно, озорная и счастливая – обе ручки в руках приемных родительниц, да бусики на ней блескучие, и браслеты такие цветные-детские, и такая заколка в черных волосах – просто шик, да и только! Я говорю: видать, та еще шкода, малышка-то? «Еще какая! – восклицает моя клиентка и вся буквально лучится счастьем. – Она так нас веселит!»

В общем, эти две женщины то ли прочитали, то ли по телику увидали репортаж про то, как в Китае супружеские пары избавляются от девчонок – к счастью, не убивают, просто сдают в приют, и оттуда бездетные пары со всего мира берут их на воспитание. Закон контроля над рождаемостью. Тоже мораль, ети вашу так. Представь, что ждет китайских мужчин лет через пять-десять…

Короче, малышке повезло: мало того, что у нее появились сразу две мамы, так еще и обе – медсестры. А здесь это не абы что, не абы как – не медсанчасть поселка Дурдыкино. Это профессия отнюдь не менее важная, чем профессия врача, ибо без медсестер ни один госпиталь не сможет работать ни минуты, а потому их трейдеров юнион держит за яйца все американское общество: чуть что – забастовка. Словом, медсестры – это такие священные коровы: их везде не хватает, им для эмиграции в Америку даже придумали специальную визу.

Получают они, правда, не очень большие деньги – тысяч восемьдесят примерно в год, но имеют разного рода великолепные бенефиты: отпуска, пенсии, медстраховку для всей семьи, дополнительные отчисления на старость, послеродовой отпуск, двойную плату за работу в ночные часы. Учти, все это в Америке отнюдь не к каждой зарплате прилагается. Так что получают они больше, чем, например, полицейские.

К чему я так подробно: малышка угодила прямиком в рай. Единственное, что придется сделать этой необычной семье – потом, когда девочка подрастет, – переехать куда-то в район, где живут подобные пары. Куда-нибудь в Сан-Франциско или в Санта-Барбару… или во Флориду. Тоже нечто вроде резервации. Потому как при всей декларируемой свободе прав личности и прочем высоком полете под куполом наших СМИ ребятишки в школе могут сильно девочке досаждать, да и родители косо посматривать…

Но в тот раз я ничего не стала говорить или там еще о чем-то расспрашивать. Спросила только, как девочка их называет. Она сказала: «Мама» и «Мами». Разница-то не бог весть какая, я даже переспросила. И она повторила то же самое. Ну… подумала я тогда, и так вот бывает… Лишь бы ребенку было хорошо с Мамой и Мами.

Она еще не раз приходила ко мне, эта женщина, и фотографии показывала: гордилась. Девочка быстро росла, прекрасно развивалась, радовала своих приемных родителей.

Потом я поменяла место работы и позабыла эту историю, и если б сейчас встретила ту женщину, вряд ли ее бы узнала. А вот девочку – помню. Помню маленькую и бойкую китайскую девочку, которую две эти женщины вырвали из лап нищеты и не дали пропасть на ее огромной безжалостной родине.

И еще я думаю, что недостаточно любила своих родных…

* * *

…Да. Например, я недостаточно часто их вспоминаю, а когда кто-то из них мне снится, я пытаюсь понять, к чему, что я натворила такого, чем заслужила эти безрадостные встречи. Интересно: трусость это или черствость?

Реже всех снится мама, и это понятно: она прежде остальных меня бросила.

…Странно, не правда ли, что самым цепким воспоминанием о маме осталась ее фраза: «За едой не стонать!»

Еще бы: мама готовила как бог! Не застонать после первой же ложки, отправленной в рот, мог только вышколенный разведчик, какой-нибудь Штирлиц, надроченный на всех ресторанах Берлина-Лозанны-Парижа и Вены.

Мама не была ни особо остроумным, ни сколько-нибудь ярким человеком. В молодости была прелестна (черно-белая фотография стоит у меня на полке и, направляясь по утрам в ванную, я проскальзываю по ней взглядом, уже не глядя; вернее, глядя не глазами, а чем-то иным, памятью сердца, что ли, таким ласкающим бликом памяти).

Не уверена, что узнала бы, встреть ее в толпе сегодня. Может, споткнувшись взглядом, подумала бы: хм, на маму похожа… Вообще, всегда скептически относилась к таким вот сценам внезапного узнавания, они встречаются в кинематографе и литературе сплошь и рядом – когда героиня спустя сорок лет вдруг узнает пропавших мужа-брата-отца или мать. Вопль потрясения, счастья! Объятия и слезы! Нет, не узнала бы.

Вот свою дочь я то и дело узнаю в стайках молодежи, именно в стайках: так заманчиво выбирать между тремя разными девушками свою, и я выбираю сразу, просто узнаю – вот она, моя! Странно, что я назначила ей довольно скромную внешность (почему-то уверена, что она должна быть похожа на отца). Да, внешность скромная, но обаятельная, улыбка ведь тоже отцовская! И вот она идет меж двух таких длинноногих фиф и вдруг оборачивается и улыбается мне этой своей отцовской улыбкой – и все! – я готова идти за ней следом, подмечая походку, цвет волос, запоминая все это, и мучительно волнуясь, и веря: моя, моя!.. И потом она еще снится мне три ночи подряд…

Так вот, от мамы остались несколько фраз, которые закладками лежат в моей памяти и возникают в самые неожиданные моменты жизни. «Деньги, – говорила она, – это птичка в твоей руке: слишком крепко сожмешь – она задохнется. Раскроешь руку – улетит». К деньгам относилась очень внимательно, забавно пересчитывая их на количество еды. Мама не работала и считала, что готовить за копейки, но вкусно – это ее способ экономить деньги, папины деньги: она из трех арбузных косточек могла приготовить обед на шестерых. И какой обед! Порой я думаю: почему, оказавшись здесь и осознав, что относительно всей прежней жизни должна научиться ходить вверх ногами, я не занялась тем, что умею делать и даже люблю: отчего не закончила какие-нибудь курсы поваров или кондитеров, не получила соответствующего лайсенса? Жила бы сейчас в безгрешных ароматах шалфея и майорана, розмарина, ванили и корицы, составляла бы рецепты новых гениальных блюд, поражала бы завсегдатаев дорогого ресторана каким-нибудь особенным суфле или эскалопом, которым подарила бы свое имя…

Знаешь, будь у меня много денег, я бы открыла ресторан – особенный, ностальгический: по рецептам нашего детства. В следующий раз придумай героиню, помешанную на кулинарии, – я настрогаю тебе таких чувственных, почти эротических вкусовых откровений, такими одарю экстатически-религиозными озарениями – книга эта станет бестселлером века!

* * *

…А что, возьму и напишу. Напишу! Своими расспросами ты разбередила мою гастрономическую память. Ладно: еда не очень подвластна моде, хотя…

На вопрос, что мы ели, я бы ответила – смотря где. Москва и остальная Россия готовила безыскусно и экономно. Однажды на лето папа послал меня в Куйбышев, к моему двоюродному дяде. Семья благополучная, даже зажиточная. И тем не менее. Как-то я решила помочь тетке на кухне, приготовила овощной салат. Обычный салат, не бином Ньютона, все чин по чину: помидоры дольками, огурцы и редиска кольцами, вдоволь сметаны. Все сели за стол и молчат, к салату не притрагиваются, смотрят – кто первый возьмет. Потом дядя говорит: «Ты кому салат сделала?» – «Как кому? Всем». – «А если всем…» – и он вытащил из салата дольку помидора и разрезал ее на меленькие кусочки, то же сделал с огурцом – чтобы всем досталось. Понимаешь, они едят такую салатную кашу. Так что чем теплее климат, тем вкуснее, щедрее и разнообразнее еда – говорю это, понимая, что твоя ташкентская душа воссоединится в этом вопросе с моей киевской.

Меня окружала еврейская родня, которая любила готовить, праздновать и принимать гостей. И ходить в гости. Кроме того, меня окружали соседи, которые готовили другую еду, в гости ходили редко, но угощать тоже любили. Правда, наша еврейская кухня всегда побеждала в борьбе, поэтому мы угощали их чаще, и они с нетерпением ждали наших застолий.

Сегодня никто не готовит и половины тех блюд, которые 30–40 лет назад казались жизненно необходимыми. Например, натертая белая редька с гусиным жиром и шкварками. От мысли о ней ноет печень. Но без редьки не было стола! Папа мог очень обидеться: это был его любимый закусон. Правда, зимний…

Итак, поехали: сегодня у нас раздел закусонов.

Холодильников в моем раннем детстве не было или были не в каждой семье, а потому зимой и летом – разным цветом. Зимой между двойных оконных рам, как в холодильнике – да нет, лучше, надежнее-морознее! – лежали масло, мясо и банки с перетопленным жиром со шкварками, гусиным, а иногда и свиным. Гусиный жир шел в редьку, свиной пропитывал и облагораживал картофельное пюре – то самое картофельное пюре с луком и шкварками (высокомерие прошу оставить в сторонке), которое отлично наворачивалось в любое время года, месяца, недели, а также дня и ночи.

Ни одно застолье не могло состояться без холодного. Ты называешь его «холодец»? У нас говорили – «холодное». Это самое красивое закусочное блюдо. В классике – зимнее, но крепость бульона и вкусовые качества делали его круглогодичным, вечным и несменяемым.

С тех пор, как себя помню, всегда деятельно принимала участие в его создании, потому что холодное – это всегда праздник, всегда возня, предвкушение, хлопоты, поэтому приветствовалась даже моя бестолковая помощь. Для холодного покупались на рынке большие коровьи копыта, смолились, мылись и варились с лаврушкой, перцем, луком и морковкой часов 10–12, пока все сухожилия, кожа и перепонки не отделятся от костей и не забулькают в однородной благоуханно-пряной жиже. Отдельно – круче некуда – отваривались яйца и ждали своего часа.

Затем кости вынимались, с них обирали мясные ошметки – и тут наступал мой час. Обгладывать косточки! Обгладывать, обсасывать, обсматривать со всех сторон и досасывать, втягивая в себя студенистый мозг, что прячется в дупле круглой кости.

В бульон между тем шли своим чередом уксус и сахар, соль и чеснок. Затем меня гоняли к буфету; я доставала там с нижней полки и приносила в кухню стопку глубоких тарелок. В каждую раскладывала примерно одинаковое количество мясной мякоти. Отходила, смотрела, бросалась вынуть кусочек из одной, перенести в другую – чтоб уж поровну, так поровну! Затем бульон процеживали, разливали до середины тарелки, сверху выкладывали кружочек-другой отварного яичка, кусочек моркови… и бригантина отправлялась в плаванье!

Золотистый прозрачный бульон, бело-желтое яйцо и оранжевая морковь – через пару часов эта живопись застывала, светилась изнутри теплотой янтаря, волновала слюнные железы и желудки. И надо было, говорила мама, «ставить сторожа», чтоб не подкрался кто слабовольный и не сожрал произведение искусства до начала презентации.

Да, холодное – закусон номер один; несравненный оргиастический акт любви и счастья. В последний раз сотворила для девчонок на Новый год лет десять назад. Не знаю, кто отважится сегодня готовить одно блюдо целый рабочий день и сожрать за полчаса столько холестерина.

Но – едем дальше по маршруту.

Самым легким, дешевым и популярным был салат из плавленых сырков. Позволить себе его могли все, даже студенты. Сырок «Дружба» стоил 14 копеек, пару яиц всегда можно одолжить, если соседи приличные, ну, а соль, чеснок и майонез в ближайшем гастрономе были всегда. Готовится пять минут, гость у порога – салат на столе. Отлично шел под водку. Сейчас заслуженно забыт.

А! Чуть не пропустила: закуска из фасоли. Проста, пряма и грубовата, как римский легионер. Сварить фасоль и растереть со сливочным маслом, вот и весь рецепт мимолетного счастья. Правда, я люблю еще вдоволь нажарить лука и сыпануть в фасоль его целой горкой, сверху украсить зеленью – это уже изыски абстракционизма, можно и пропустить. Но соль и перец – вещи неотменимые. Словом, жареный лук, соль-перец и, как тот топор из сказки про солдата и похлебку, отварная фасоль. Не пожалеешь ни минуты: очень вкусное сопровождение спиртного.

Форшмак – ну куда без него. Он был весьма популярен, и не стоит его относить к разряду деликатесов еврейской кухни. Он тоже прост, но иначе: прост и сердит, как трамвайный контролер, ибо секрет его – в САМОЙ дешевой, демократической селедке. Она покупалась в любом занюханном магазине, на прилавке на улице, неважно где: суть форшмака не в селедке самой, а в ее свите. Ибо самая дешевая прошмандовка, вымоченная в молоке и прокрученная через мясорубку, приобретает изысканный вкус деликатной основы для некоего виртуозного микса. В микс пускалось все, чем богата сегодня семья: лук, булочка, яблоко… Не забыть необходимые оттенки: сахар, уксус, постное масло… Легкий и мобилизующий закусон, вот только отмывается все долго, особенно руки, так что лично я форшмак не особо жаловала.

Паштет печеночный – моя фишка, рабочее клеймо. Без него – тем более никуда. Готовила, готовлю и буду готовить даже в раю (или в аду, это уж куда отнесет меня на небесном парашюте). За свою долгую жизнь он почти не изменился; правда, я все равно внесла в рукопись рецепта редакторскую правку, и без жареного лучка, оттененного луком сырым, без зелени и капельки хорошего майонеза Паштет Паштетыч на люди выпущен не будет.

Фаршированная и заливная рыба – классика жанра, корень народа, секрет тысячелетий, основа основ. Это как «Мона Лиза» Леонардо да Винчи: без комментариев, без изменений, без вопросов – одно благоговение… Впрочем, один вопрос возникал всегда: почему так мало?! Исчезала мгновенно, если уметь приготовить по-настоящему. Мама умела, а у нее научилась я. Тут важно помнить о свекольном подголоске: свекла – она неприхотлива, да и вкус ее простоватый мало что дает блюду. Но! Цвет прозрачного рубина, который приобретает заливное, этот изысканный свет далеких снов забытого Востока – он-то и создает настоящий праздник.

В общем, не знаю я насчет Эйнштейнов-Рубинштейнов, но фаршированная и заливная рыба – это действительно то, чем мой народ может гордиться.

Пролетарский винегрет! Не проходите мимо. Погасите снисходительные улыбочки. По востребованности он не уступал и буржуазному оливье. Ни крабов, ни яиц, ни свежих огурцов – не берите в голову! Все самое простое: мать-картошка, морковь, свекла и, главное, сильной крепости квашеная капуста, которая все равно заполонит своей ядреной кислиной весь вкусовой простор. Я люблю старый добрый винегрет, тоже внесла правки и заправляю майонезом с горчицей.

О! Нельзя не упомянуть: селедка под шубой, сложная конструкция позднего барокко. Была очень модной в 70–80-х. Много возни и холестерина; опять же, и селедка должна быть уже с другой родословной, чем та, что идет в форшмак. Но гость поглощает эту грандиозную фреску с удовольствием.

Вот что сегодня забыто начисто, так это салат из печени трески. Но в древности, в последней четверти последнего века второго тысячелетия, «Печень трески» всплывала только в спецзаказах; показать, что ты достал ее, было престижно. Самое нелюбимое блюдо: запах не нравился, но если забить его яйцами, сырым луком, зеленью… народ хавал за милую душу.

Что еще? Очень модно было на блюде раскладывать тостики. Чепуха и суета, но якобы создавало эстетику стола: ломтики батона жарили в масле, либо запекали в духовке, намазав маслом, после чего на тостики клали кружок лимона и одну-две шпротинки: муторно, занудно, на другое утро – заскорузло. Много съесть невозможно – прочь!

Ну, и, конечно, апофеоз: бутерброды с красной икрой. Достать ее было почти немыслимо, а если удавалось, то дрожали над каждой икринкой. Моя соседка тетя Клава Нечипоренко однажды заполучила баночку, прятала у нас, чтобы муж не сожрал. Доверия ему не было никакого. Тетя Клава повторяла: не пьет, не курит, не бьет, не гуляет, но тут совратится, вот те крест! На какой-то Новый год решилась все же открыть, боялась, что пропадет. Мне было поручено на каждый ломтик батона с маслом класть не больше десяти икринок. Мужа не подпускали, разрешили только издали, с пяти шагов пересчитывать икринки. Финала не помню, но догадываюсь.

Да, бутерброды с икрой были гвоздем стола, мечтой пламенеющей. Гости ходили вокруг и не могли дождаться, когда же наконец прозвучит гонг и взовьется занавес…

* * *

…Базары?! В двух словах?! Какое кощунство! Нет, двумя словами тут не обойдешься. Тут мы должны вписать если не целую главу, то уж вставную главку точно. У меня аж сердце затрепыхалось: базары – это ж моя стихия! Я же – Весы: «характер легкий, ум живой, стихия – воздух». Парашюты, аэростаты, красота во всех ее видах. В том числе и базары, а как же…

Я понимаю, ты встрепенулась при магических словах «коровьи копыта»? И правильно сделала, я никогда не видела их в магазинах. Они же стоили… копейки! Как и потроха, именуемые нынче «субпродуктами». Язык, печенка, сердце, пупочки, мозги, копыта, легкие, хвосты и, наконец, Его Величество ВЫМЯ! – вот оно иногда валялось грязно-бурой кучей на прилавке гастронома. Но на базаре – это было совсем другое: величественный пористый архипелаг розового коралла – о, боже, как я любила вымя, отварное вымя нежно-перламутрового цвета, упруго пружинящее на зубах!

Базары? Ну что ж… Тогда – по пунктам.

Самым красивым, богатым и дорогим базаром была «Бессарабка» – легендарный, как одесский Привоз, Бессарабский рынок. Первый крытый рынок, чье строительство, как говорят сейчас, спонсировал сам знаменитый Бродский, богач-меценат.

Если хотелось несбыточного, шли на Бессарабку. Когда худосочным младенцам врачи прописывали кроличью печенку (дорогущую, но такую сладкую!), мамаши знали, где только и можно ее купить, и трудно было удержаться, чтобы не отъесть половину от дитячьей порции. На Бессарабке покупалось «по жмэнечке», на один прикус: один гранат, один апельсин, сто граммов кураги. А то и просто ходили пробовать, только пробовать: кислую капусту, соленые огурчики, творожок… Бабки охотно давали пробовать: глядишь, и купит, курва этакая… Подкрепишься – и в загул: в квартале от Бессарабки был любимый кинотеатр «Киев», два зала, синий и красный, и самое свежее кино.

Кстати, в те патриархальные советские времена лица кавказской национальности, торговавшие на базаре хурмой, абрикосами, лимонами и мандаринами, были весьма почитаемы, им кланялись в киевских ресторанах, а гарны дивчины висли на каждом плече и выглядывали из подмышек.

На Бессарабке клубилась пестрая публика. Вот тебе картинка конца семидесятых: старый еврей при медицинских весах сидит у входа в базар. Взвеситься копеек пять стоило. Мимо проходит компания белобрысых подростков лет по пятнадцать.

– Ребята, берегите здоровье, проверайте вэс! – каркает старик.

– С дрэком[1] или без? – задиристо спрашивает один из пацанов.

– Можно с дрэком, – спокойно парирует тот.

Владимирский рынок на Красноармейской (ныне Большая Васильковская) был прибежищем среднего класса. Очень популярный базар – не музей, не святилище, как Бессарабка. Почти весь под открытым небом – правда, было это лет 30 назад, сейчас, возможно, и принакрыли. Достойный серьезный базар – и пройтись, и развлечься, и поторговаться, и цену спустить, и купить, наконец, все, что нужно.

Папа, например, любил Сенной рынок – был он на Сенной площади, недалеко от Евбаза. Его еще называли Колхозным: крытый, с множеством мелких лавочек. Когда Евбаз – Еврейский базар – снесли и переименовали (стыдно сказать, в площадь Победы), вся эта мелочь-розница переползла на Сенной. А уж вокруг него растеклись-расплодились блошиные рынки, где можно было купить-продать и бога, и черта лысого, и маму родную, и старые шлепанцы, и бессмертную душу. Папа вечно приносил оттуда, по его понятиям, «антиквариат» – какое-нибудь барахло, мимо которого пройти «сердце не позволило». Сенной базар был дешевле остальных, и когда в начале 2000-х его снесли (уже не при мне), многие киевляне оплакали его, как дорогого покойника.

Базарчик на Подоле я уже описывала, хотя он того и не стоит.

Впрочем, и от него мне осталась память; страшноватая память. Меня там однажды перехватила и закрутила цыганка. Обычная базарная цыганка – толстенькая, с круглыми боками, вокруг которых наворочены были юбки в десять слоев. Вся закутана в какие-то бахромчатые шматы, как погорелица, замотанная в даренные кем-то старые драные шали; и несло от нее, между прочим, тоже чем-то горелым, может, затоптанным костром.

Я никогда не разделяла романтических бредней по поводу всей этой публики. Равнодушна к цыганскому надрыву, не боюсь их проклятий, не верю их ворожбе. Но эта схватила меня за локоть так цепко, а физиономия ее была такая странная – тревожная и не прохиндейская, – точно узнала она что-то про меня и хочет предупредить об опасности.

– Все летаешь, летаешь! – крикнула она. – А скоро за большую воду улетишь!

Я остановилась, понятно. У меня внутри все оборвалось, хотя вроде ничего такого трагического она не произнесла.

Я сказала:

– Не, у меня пять рублей на весь базар.

А она:

– Да и не надо твоих рублей, я тебе за волосы твои погадаю.

– За волосы?! – испугалась я, инстинктивно хватаясь за голову. Представила, как она выхватывает из-за пазухи огромные ножницы и подступается ко мне, чтобы отрезать мои роскошные кудри. Да меня Санёк на порог бы не пустил! Мои волосы – это ж было его главное достояние, он с них начинал.

Я отшатнулась и чуть не дала стрекача от этой ужасной тетки. Но она вцепилась в меня и забормотала быстро-быстро, не давая опомниться. Я даже и выговорить не могу всего, что она извергала, а может, за прошедшие годы память, оберегая мой рассудок, затоптала эту встречу, как отгоревший костер. К тому же, в те минуты со мной что-то странное случилось. Я вроде не слова ее слышала, а видела картины: большой самолет над бескрайней водой, красные невиданные горы, и широкую лощину с обломками корзины аэростата среди лохмотьев синего шара, к которым мчатся люди, и я – тяжелая, пузатая, – задыхаясь от странной гари, пытаюсь бежать, а ноги меня не несут.

– Любовь потеряешь, кровиночку свою потеряешь, но сама, живая, – выстоишь… И жить будешь на берегу большой воды, среди голых оборотней, срам их будешь перебирать…

Ничего себе – услышать такое на Подольском рынке, славным весенним утречком, забежав за двумя баночками ряженки?

– Отстань от меня!!! – заорала я в ужасе, вырывая руку. – Чокнутая!!! Пошла вон!

И ринулась прочь, побежала изо всех сил. Не ее испугалась, понимаешь, а тех картин, которые перед моими глазами пронеслись. Меня все это как-то… ошеломило, придавило, дыхание пресекло! Может, поэтому я, отбежав, остановилась и оглянулась на цыганку. Та стояла в толпе – одна, смотрела мне вслед, и лицо было у нее – обреченное, безнадежное… нечеловечье. И денег не взяла, и волосы мои при мне остались.

Я повернулась и побежала.

И все сбылось, как она сказала. Все, понимаешь ли ты, сбылось…

…Нет! Не хочу заканчивать наш раздел удовольствий и упоительной виртуальной обжираловки этим диким эпизодом. Бог с ней, с цыганкой, моим падшим горелым ангелом, которого явно послали предупредить меня и подготовить – а я все равно ни к чему готовой не оказалась. Видать, потому, что не заплатила – ни волосами, ни верой, ни пятью рублями…

Бог с ней, с цыганкой. Проехали.

Завершу наш раздел закусонов блюдом, которое приберегла напоследок.

И это, конечно, заслуженный орденоносный, межконтинентальный салат оливье. Салат тысячелетия. Не стареет, только видоизменяется, постоянно преобразуясь соответственно климату и ландшафту. Очень гибкое блюдо, богатое многими смыслами. Вкус его зависит от достатка семьи. Его готовили и с докторской, и с бужениной, и с языком, и с говядиной, и с крабами. Особым шиком считалось зимой достать парниковые свежие огурцы и накрошить в оливье. Впоследствии оказалось, что главное – не ингредиенты, а заправка. Хороший майонез сделает вкусным любое… блюдо. Я готовлю оливье часто, его обожают у нас на работе все, даже фифы, что поклоняются всем диетам подряд. Никакого мяса и никаких свежих огурцов, только соленые. Соленый огурец – тебе это подтвердит каждый уважаемый алкоголик – делу и начало, и венец, и конец. Так что: крепенький соленый огурчик, много яиц, много моркови, пару картофелин, банка горошка… И поверх всего – торжествующая кода на крещендо: медовая горчица – соль – перец – майонез! Занавес!

10

…Так вот, Мэри, оказывается, давно говорил Наргис, что хочет сменить пол, даже мнением ее интересовался. Нашел кого спрашивать, мудила. Все, что ее интересовало в нем, – это его деньги. Разумеется, она отвечала, что из него наверняка получится очаровательная женщина. И он наверняка был счастлив это услышать.

К тому времени я уже была знакома с Генри.

Тут надо тебе сказать, что этот типчик – я имею в виду Мэри – при всей своей болтливости и суетливом желании «поделиться самым сокровенным с тобой, Галин, май дарлинг» не слишком-то распространялся о своей семье. Так, меля языком направо и налево по самым разным темам, обронит пару ничего не значащих слов о родителях. Однажды сообщил впробормот, что отец его был крупным бизнесменом, пока не свергли… шаха. Какого шаха, Мэри, бога ради? Иранского шаха Мохаммеда Резу Пехлеви, разве ты не знаешь… Далее идет увлекательная лекция о тридцать пятом и последнем шахе Ирана из династии Пехлеви, с кучей никому не нужных сведений, вроде валового продукта Ирана на душу населения (я не писала тебе, что у Мэри, в его заброшенной башке, содержится склад подержанного барахла, и в самые непредвиденные моменты он, как опытный старьевщик, принимается его извлекать и проветривать?); в общем, когда мы уже переходим к традиции персидского ковроткачества, я перебиваю: а при чем тут Иран? Да при том, легко говорит он, что папина фирма была основана с партнером, его близким другом Джафаром Курошем, с которым они когда-то учились на юридическом и которого расстреляли вместе с женой во время переворота…

– Как – расстреляли?! Когда? За что?

– Да вот так. Ты что, ничего не читала об Исламской революции 1979 года? Фирма папы и Джафара занималась оружейными сделками. К тому же, Джафар был каким-то родственником шаха. Ну, короче, там рухнуло все, но папе – он героически смелый человек! – удалось каким-то чудом в последнюю минуту вывезти из Ирана трехлетнего Генри (единственного сына Джафара), которого, опять же, героически прятали соседи. То есть, конечно, имя его тогда было не Генри, а Маджид, что означает «Благородный», но папе сделали хорошие документы, и он вывез малыша… А вот мама, которая, конечно, любила всех нас очень-очень, она не слишком-то приветствовала появление Генри в семье и сильно огорчалась, что отец разорен… И, словом… через три месяца уехала.

– Куда?

– Неизвестно. Может, куда-нибудь на запад. Сан-Франциско, Сан-Диего, Сакраменто… А может, и Флорида. Она любит… она… очень любила тепло. В общем, может быть, все это случилось вовсе не из-за Генри, и не из-за банкротства папы; просто у нее появился новый друг, и с тех пор никто из нас не знает, где она и что с ней…

Это я тебе пересказываю историю в более или менее связном варианте, а мне она выдавалась кусками, с оговорками, запинками, длинными меланхоличными паузами. Не говоря уже о том, что время от времени он просто исчезал на неделю-другую. Так что я, озадаченная его штучками, научилась вопросов не задавать.

Я уже писала, что приходил он под конец моего рабочего дня и просто таскался за мной по всем моим делам – в химчистку, по магазинам, на почту. У меня язык не поворачивался придумать причину, чтобы отчалить от этого прицепа. В какой-то момент я начала догадываться, что, возможно, встречи со мной и беспорядочные шатания остались единственной ниточкой, связывающей его с человеческим сообществом. И всякий раз мне хотелось сделать что-нибудь с его дурацким видом – например, сорвать с него потертую куртягу, поверх которой он наматывал какую-то странную шаль типа огромной серой арафатки. Но у меня свой кодекс поведения с моими калеками. Терпение и жалость. Терпение. Жалость. Их бин фон айзен!

Короче, мы просто гуляли. Но в дом к себе я его не пускала – понимала, что будет мне крышка: не дай бог, обоснуется навсегда на кушетке в прихожей, а раз угостив своим вишневым пирогом, я его и пинками не выгоню.

Похоже, к определенному возрасту я все же маленько поумнела.

Но таскалась я с ним по улицам иногда часа по три, обсуждая все, что на язык подвернется и что попадется на глаза. Знаешь, удивительно: когда он увлекался разговором, у него начисто исчезали все эти жеманные, якобы женские жесты, словечки, походка. Нормальным мужиком он, конечно, никогда не выглядел, в башке у него полно было патронов, но, скажем так, становился нормальным подростком. Таким здоровенным, долговязым, сорокалетним переростком. Думаю, в какой-то момент жизни он застопорился в эмоциональном развитии (подозреваю, в то лето, когда любимая маманя дала деру из разоренного дому в неизвестном направлении) и не захотел, не дал себе труда вырасти. Хотя искренне пытался встроиться в социум и иногда предпринимал какие-нибудь решительные действия. Например, закончил курсы собачьих парикмахеров и даже работал месяца три в одном собачьем ателье, пока его не выперли (за что? молчок и опущенные долу глаза за стеклами очков). Поэтому с таким уважением относится к моей профессии.

Можешь представить эти наши прогулки.

А я вспоминала свою теть-Таню и ее памятное: «Тебе что, нормальных не хватает?! Сама хочешь сдуреть? Смотри, от него отвалится, да на тебя свалится!»

И вот в один из дней, когда я уже и переоделась, и плащ накинула (торопилась в Бруклин-Хайтс к одной милой даме, отбывающей в Киев, хотела послать с ней денежку нашему соседу Вовчику – он уже много лет ухаживает за моими могилами на Берковецком), – словом, чуть ли не в дверях салона меня перехватил Мэри и, конечно, увязался за мной. Сначала я вспылила, хотела раз и навсегда скинуть наконец эту гирю. Потом глубоко вдохнула… Ладно, думаю, черт с ним, оставлю его постоять на улице, долго-то рассиживаться не собиралась: отдала деньги в дверях, большое спасибо, и дальше пошла. Между прочим, собиралась в спокойном одиночестве, как прежде, погулять там по улицам… Ну, с этим красавцем теперь какое одиночество! Я вышла и направилась к остановке. Мэри плелся следом, торопливо что-то рассказывая мне в спину.

Тебе когда-нибудь случалось бывать в Бруклин-Хайтс?

Если нет, набери в гугл-абрамыче, полюбуйся на дома и виды – не пожалеешь. Старинный, зеленый, очаровательный район через реку, неподалеку от Бруклинского моста. Один из самых дорогих. Изумительной красоты и стати трехэтажные дома – мощный старый камень, благородный мрамор на облицовке, кованые перила наружных лестниц, двери с портиками и фонарями, как соборные…

Когда-то давно, на заре своей эмиграции и своих потерь, я приходила сюда гулять: представляла свою другую жизнь, как бы не себя, а кого-то другого, кто живет в таком вот доме и каждый день, возвратившись откуда-то, поднимается по этим ступеням к этой двери, вынимает ключ или звонит в старинный звонок с бронзовой розеткой. И дверь ему открывает статная негритянка в кружевной наколке на курчавой голове.

(Картинки то ли из Гарриет Бичер-Стоу, то ли из Марка Твена – любимые миры киевского книгочейного детства. Ты на диване с камфарным компрессом на горле, и к тебе приходит доктор, папин друг дядя Володя в черной с золотыми пуговицами шинели. Он с дождя, и мокрая шинель пахнет, как овечья кошма.)

Да. Бруклин-Хайтс…

Хожу-хожу там, бывало, по улицам, остановлюсь напротив какого-нибудь особо роскошного парадного и мечтаю: вот бы кто вышел или вошел, а я в приотворенную дверь увидела бы кусочек той моей другой жизни. И каждый раз выбирала себе свой дом, каждый раз другой, пыталась ощутить, угадать в себе чувство привычности, душевной притертости ко всей этой жизни здесь. Например, к граненым навесным фонарям над дверью. Представляла, будто помню их всю свою сознательную жизнь – с тех пор, как нянька спускала мою коляску по этим ступеням и фонари проплывали над моей головой в меховой шапочке с помпонами. Или как отец мой Яков – а обе руки в наличии! – прогуливаясь со мной, десятилетней, по бульвару, рассказывает историю покупки нашего дома его отцом, моим дедом. Ну, ты понимаешь: этот сюжет неоднократно использовали в литературе. Возьми хоть «Принца и нищего». «Это не я, не я, а я – настоящая!»

Нормальный бзик неимущего одинокого эмигранта. Да при чем тут эмигранта! Просто бабы.

Ну, забежала я на минуту по адресу (есть там на углу многоквартирный дом), отдала деньги, сунула даме коробку духов («Что вы, что вы, ах, какая прелесть, ну, зачем же вы беспокоились!») – вышла, и побрели мы с Мэри, вечным моим нелепым оруженосцем, по улице.

Я по привычке любовалась старинным благородством чуть не каждого дома – они там, знаешь, целыми блоками идут плотными рядами, ступени к каждому поднимаются прямо с тротуара. Все в одном ряду, бок о бок, и каждый все-таки наособицу.

Наконец, нырнули под дерево: дождик уже не накрапывал, а тарабанил по нашим головам и спинам. Стояли против одного особо шикарного особняка: цокольный этаж облицован кофейного цвета гранитом, дверь дубовая, с гранеными вставками цветного стекла, над ней портик с колоннами, бронзовый петушок над дверью, а сбоку – тот же петушок, но маленький – розетка звонка, – и такое изысканное кружево чугунных перил, что даже слишком витиевато, я бы построже сделала.

Стояли мы, стояли… а дождь разгулялся – ой-ёй.

Я рассказывала Мэри, как однажды с парашютом попала в БП – беспорядочное падение. Он слушал, то и дело в ужасе хватаясь за щеку: такой трепетный, просто смешно! Но случай и правда был исключительный – для меня. В том смысле, что исключительно счастливый.

Я прыгала на задержку в десять секунд. Все как обычно, но… вдруг чувствую: раскручивает меня, размазывает по горизонтали так, что руки к кольцу невозможно дотянуть. Пытаюсь группироваться, чтобы убрать рули (руки-ноги), – ничего не получается! Крутит так яростно – сопли из носа выдувает! С трудом дотягиваюсь до кольца, тащу… И во время раскрытия купола меня продолжает крутить-крутить, так что стропы парашюта скручиваются в плотный канат. Стропы не дают полностью раскрыться куполу, и я, вращаясь как волчок, сыплюсь и сыплюсь вниз… Пролетаю мимо Санька, вижу его побелевшее лицо и глаза-ямищи… Тащу свободные концы в разные стороны, отчаянно ногами сучу, пытаясь остановить вращение. И это удается: вращение остановилось и сменило направление! Теперь меня крутит в другую сторону, но с каждым витком и оборотом парашют наполняется все больше, больше… и чуть ли не в пятидесяти метрах над землей я повисаю на вполне рабочем куполе, даже успеваю зарулить поближе к площадке приземления.

– О, боже, боже… – повторяет Мэри, зажимая ладонью рот. Глаза вытаращены, клюв торчит – обезумевшая курица. – Ты такая смелая, я восхищаюсь тобой!

– Слушай, давай наконец отвалим отсюда, – говорю я ему. – Что мы прилипли к этому роскошному дворцу? Сейчас выглянут хозяева и погонят нас метлой.

А он так виновато:

– Не погонят, я… я и есть тут хозяин…

Ну, и тут открывается та самая шикарная дверь, по ступеням спускается та самая величественная негритянка, разве что не в наколке, а в обычной дождевой куртке с накинутым капюшоном, и говорит:

– Хай, Джонатан, ты очень вовремя: Генри скоро проснется, надо его покормить. Обед я оставила на плите. Часа через полтора придет Кеннет его купать, так что покорми заранее. А я, как обычно, завтра к восьми. Бай!

И, даже не глядя на меня, мощно продефилировала всей своей массой к припаркованной неподалеку красной «Тойоте».

И этот самый Джонатан… в смысле мой… моя Мэри, инвалид мой, прицеп мой бесплатный в зашорканной куртке, в наверченной по самый нос бабьей шали, засуетился, зарделся, стал умолять меня зайти познакомиться с Генри.

Как тебе этот поворот сюжета в духе ничтожных мюзиклов, цена которым – сезон в провинции?

Но именно так я попала в один из домов, о которых только мечтала: заглянуть в приоткрытую дверь, увидеть уголок прихожей…

Интересно, что, попав в этот их дом, я больше смотрела не вокруг, а на Мэри – во‑первых, потому, что была потрясена превращением собачьего парикмахера, придурка-недоросля, недоделанной недобабы в… некую, скажем так, персону; я даже не понимала, как сейчас к нему относиться и как с ним себя вести. Во-вторых, он так нелепо, неестественно выглядел в пространстве этого дома, так неловко двигался, точно не я, а он впервые сюда попал. Что-то деятельно бормотал себе под нос, открывая и закрывая дверцы шкафов и рыская на полках в холодильнике.

Наконец выпрямился и жалобно так:

– Галин, май дарлинг… Не могла бы ты что-то найти тут для нас поесть?

– А разве обед не на плите? – спрашиваю. – Вон там, за твоей спиной?

Он обернулся и руками всплеснул:

– О, боже, да. Это ж надо! Удивительно!

В общем, все было более чем удивительно, и это еще мягко сказано…

А кухня там оказалась замечательная: не суперсовременная, как можно было предположить, а добротная деревянная, годов пятидесятых прошлого века, с прекрасной чугунной плитой и целой коллекцией сверкающих медных ковшиков-половников на стенах. Все – настоящее! На плите в старом казанке томилась баранина с овощами, а в кастрюле исходил горячим паром настоящий куриный супчик, да такой, какой я у мамы только и ела.

Я обратила внимание, что посуда – тарелки-вилки-ложки – была самая примитивная, чуть ли не пластиковая, из супермаркета, но вопросов задавать не стала; поняла все гораздо позже и позже тебе расскажу. А пока мы с Мэри сидели и наворачивали супчик за милую душу. Очень он кстати пришелся: у меня день вышел плотный такой, многолюдный, пообедать не получилось. Ну, и под дождем-то мы намокли прилично, так что навернули по полной тарелке, а потом принялись за баранину. И скажу тебе, эта черная тетка знала в баранине толк: и розмарин положила, и базилик, и пряную зиру, и майоран. Главное, много луку. Запомни: баранина требует горы лука.

Вот тогда на сцене и появился Генри. Написала эту фразу и думаю: какая, к чертям, «сцена», что за чушь! Просто спешу все тебе рассказать, а под руку, как обычно, первыми подворачиваются самые стертые слова.

Короче, поели мы и решили глянуть, не проснулся ли Генри. Комната, где его держали, была на том же этаже, рядом с кухней, чтобы сиделкам недалеко бегать.

Мэри заглянул туда и воскликнул:

– О, мы проснулись! Галин, иди, посмотри на нашего дорогого Генри!

На нашего дорогого Генри… Ну я и пошла смотреть.

Вот тут не знаю, какие слова подобрать, даже теряюсь. Как увидела я эту беду…

Потом, уже дома, пробурив насквозь интернет, я кое-что уяснила: эта болезнь, которая у Генри, – та же, что у Стивена Хокинга; называется болезнью Шарко или болезнью Лу Герига. Неизлечимое, медленно прогрессирующее заболевание центральной нервной системы: паралич, атрофия мышц и все такое. Ну, ты помнишь фотографии Хокинга, да? Теперь представь его же, только гораздо моложе и темнее – и лицом, и цветом волос. Вот это и есть Генри.

И он улыбался, знаешь. Лежал на такой спецкаталке медицинской и приветливо улыбался, насколько это позволяла гримаса свернутого набок лица. А я пыталась вообразить, какой это был замечательный парень до болезни. Тоже занимался физикой – Мэри потом объяснял, я-то в этом не слишком разбираюсь, кажется, не совсем физика, а астрофизика. Успел сделать докторат и получить степень в NYU, его даже пригласили преподавать на кафедру астрофизики. Тут болезнь и навалилась, лет пять назад. И стадия сейчас – будь здоров какая тяжелая.

В принципе, руки у него еще работают – но медленно и не все пальцы. Он еще как-то щелкает по клавиатуре компа. А вот голову надо держать таким воротником медицинским, поролоновым. И говорит он с трудом и неразборчиво. Мэри его стопроцентно понимает и, если требуется, переводит сиделкам просьбы и желания. И сидит при Генри практически все время, покидая дом иногда, вечерами – вероятно, когда появляется у нас в салоне.

В общем, радость моя, этот их «дорогой Генри» – уж калека так калека! Настоящий калека, без дураков. И вопросов к этой ситуации у меня появилось множество.

– А… отец-то где? – спросила я Мэри. – Что отец?

И он, бедняга, аж позеленел и отшатнулся. Разве я тебе не говорил, пробормотал укоризненно, что папа погиб в автокатастрофе… давно. Сразу после того, как мама уехала.

Я молча смотрела на этих несчастных детей. Один бубнил что-то и прятал глаза и руки, другой улыбался и тоже пытался что-то бубнить.

Папаня-то, если я правильно поняла после расспросов, врезался на своем автомобиле в какую-то стенку. Среди бела дня, где-то за городом, абсолютно трезвый. Чувак почему-то свернул с шоссе и с какого-то бодуна врезался в кирпичную стену заброшенного предприятия. Мэри утверждает, что отец «просто заснул за рулем» и что это «случайная трагедия». Допустим. Допустим, случайная. Хотя мне-то уж не знать, как это манит: свернуть с дороги и расплющить о подвернувшуюся стенку свою непереносимую боль. Я в свое время даже машину продала, чтобы не соблазниться таким легким поводом к встрече с Саньком.

Тогда я села на стул у кровати и стала рассказывать про аэростаты. Все время обращалась к Генри – мол, ты-то понимаешь, как и на чем это работает, да? Мы летим на балансе: подъемная сила… разница давления внутри и снаружи оболочки шара…

Он неподвижно улыбался ужасной гримасой – длиннейшие прекрасные ресницы! – я улыбалась в ответ. Рассказывала, как летала над горами Аризоны, над снежными пиками Колорадо. Обещала, что непременно покатаю его на воздушном шаре. Тут до хрена этих компаний, и желающих покататься достаточно.

– А разве нас… возьмут? – спросил Мэри, испуганно-радостно глядя на Генри. И я немедленно стала уверять, что возьмут-возьмут, тут никаких ограничений, и стариков берут, и всяких разных… нестандартных пассажиров. Такие корзины есть специальные – с дверцей в стенке. Вкатим туда коляску… А сам аттракцион – привязной: шар удерживают двумя-тремя фалами, которые крепятся к машинам. Однажды я видела, как при сильном порыве ветра привязанный шар потащил за собой и поднял в воздух здоровый джип! Так что не боись: шар медленно поднимается, зависает на высоте метров пятьдесят… ну, и минут десять висит себе, радуя пассажиров.

Сниму мини-вэн, сказала я бодро, вкатим туда кресло… наймем пилота. Да к черту пилота! – что я, сама не справлюсь, что ли? Это недешево, снять целый шар на маленькую компанию, но мы справимся.

– Мы справимся! – подхватил Мэри с энтузиазмом. Говорю тебе: ему раз и навсегда исполнилось четырнадцать лет.

Словом, мне уже было как-то не до их богатого дома, который внутри оказался совсем не богатым – в смысле обстановки, – хотя и просторным, с высокими потолками, с лепными карнизами, с великолепными, вишневыми перилами лестниц того же возраста, что и кухня…

Чуть позже, когда явился Кеннет-филиппинец, сменная сиделка, и мы покинули Генри, я строго допросила Мэри, не давая ему свернуть в сторону и морочить мне голову.

Пересказываю кратко, так как к делу это не слишком относится и тебе мало чем пригодится. Значит, так…

После того как отец (героически смелый человек!) так малодушно распорядился своей жизнью и пацаны – и родной, и сиротка, привезенный с другого конца света, – остались бесхозными, в картинке нарисовалась бабка. Она и раньше с ними жила, но, как говорится, судьба поставила ее перед фактом, и она вынуждена была вникать, хотя не слишком-то горела заниматься этим детским садом.

Между прочим, она еще жива, ныне пребывает в богатейшем доме престарелых, где у нее уютные апартаменты и квалифицированная обслуга. Полагаю, выдает мальчикам на жизнь – если не спятила там окончательно – какие-то приличные деньги. Но главный капитал они должны получить после ее смерти и тоже не полным куском, а в виде ежемесячных выплат под недреманным оком целого взвода адвокатов. Короче, старуха не промах, но Мэри, святой балбес, отзывается о бабке не иначе как о «милой нашей старушке».

Насчет «милой» старушки, и тоже в двух словах: биография у бабки не хилая. Родилась уже здесь, в семье эмигрантов из России; к тому времени у ее папани была налажена торговля всяким пыльным старьем. Не то чтобы утиль, говорит Мэри, но одежда и обувь даже не со вторых, так сказать, а с третьих рук. Девочка росла шустрая, рукастенькая, сообразительная: и папане в лавке помочь, и братикам сопли подтереть, а попутно выискивала проволочки-ленточки, вырезала из старья красивые лоскутки, мастерила миленькие цветы на шляпки и платья. Подросла и нанялась в соседнее ателье к мадам Шапиро – «Изысканные европейские фасоны» – то же старье, но не столь позорное.

Годам к двадцати трем эта леди уже купила собственную пошивочную, а к середине жизни владела и командовала лично – никому не доверяя! – дюжиной салонов дамской одежды, для жилья прикупив в богатом районе города тот самый особняк, где и обитают сейчас Генри и Мэри. Бабка, я поняла, еще вполне ничего – ходит, правда, с ходунками и слегка путает времена и внуков, но насчет денег строга и неумолима: по ее завещанию внуки так и будут получать приличные суммы на жизнь. На жизнь, а не на университетские проекты Генри и не на идиотства Джонатана – интересно, знает ли великая бабка, что этот тип всюду представляется как Мэри? Возможно, и знает – судя по тому, что позаботилась о сохранности столового серебра и немалого антикварного имущества, заблаговременно свезя его в хранилище подобных ценностей.

Нет, все же я рассказываю тебе не с того конца. Хотя конец маячит в недалеком будущем: Генри уже сейчас в тяжелом состоянии, а в ближайшие полгода-год, как поведал мне интернет, можно ожидать «поражения дыхательной мускулатуры и затем смерти от инфекции дыхательных путей». Так что с катанием на воздушном шаре следует поторопиться, пусть даже он и уйдет в вышине. Не худший способ вознестись.

Само собой, он обихожен сиделками – ночными и дневными, и опытным медперсоналом, но… Дальше вступает Мэри: но, как ты понимаешь, наш Генри лишен женской ласки… Он натыкается взглядом на мое недоуменное лицо, вскакивает и начинает мотаться по кухне, бурно жестикулируя, путаясь в доводах, запинаясь. Впадает в рассуждения – самого разного, иногда противоположного свойства.

– Понимаешь, – говорит он, – я просто хочу, чтобы рядом с братом была достойная женщина. Не для секса, ему это не нужно.

– А для чего? – прямо спрашиваю я, не сводя сурового взгляда с его мельтешащей фигуры: бывают такие слишком быстро выросшие подростки, которые никак не могут приспособиться и привыкнуть к своему новому телу.

И он сникает, опускается на стул, мнется, прячет лапы между колен, застенчиво пожимает своими прилично развитыми сутуловатыми плечами.

– Но женское общество – это не только секс… – произносит он укоризненно, умоляюще на меня глядя. – Это обаяние гораздо более тонких, более глубоких отношений…

И переводит взгляд на обшарпанный комод, явно привезенный со склада «Армии спасения»: там стоит фотография здорового Генри, в белых шортах и майке, с клюшкой для гольфа; он обвешан сразу тремя девицами – плейбой и везунчик, и, что там говорить, красавец.

Короче, Мэри, этот самоотверженный идиот, решил предоставить брату женское общество в своем лице.

Такое вот диковинное извращение. Чего на свете не бывает.

Можешь на это не отвечать, я довольно точно воображаю твою реакцию и даже выражение лица…

* * *

…Словом, Мэри исчез на довольно долгое время. Сначала я не обратила внимания, на работе были напряженные недели. Но время от времени задумывалась – не нагрянуть ли к ним просто так, проведать мальчиков. Может, настолько вдохновилась этой идеей – поднять в небо Генри, да и самой подняться, спустя столько лет? Санёк, бывало, говорил: «Бабий ветер в башке», – мол, крутит меня, полощет…

Бабий ветер…

Да, признаюсь тебе, я скучаю по простору – не тому, который нам от рождения дан, чтобы колесить вдоль и поперек по знакомой и незнакомой, утоптанной и умятой миллионами ног-колес-копыт-полозьев земле, а тому воздушному простору, где пограничные межи не поставишь и заборов не возведешь, – простору небесному.

…У меня, знаешь, есть своя теория касательно пристрастий воздушных людей к виду полетов, которые они выбирают. Потому что парашютисты отличаются от планеристов, а те совсем не похожи на воздухоплавателей. О летчиках и не говорю, те ребята аэродинамические вообще особняком стоят. Так вот, теория моя, возможно, и дурацкая, но, если подумать, вполне жизненная: страсть человека к тому или иному виду полетов определяется способом, каким он летает во сне. Все люди летают во сне, просто некоторые об этом не помнят, просыпаясь. Но все летают по-разному.

Кто-то падает с высоты, падает стремительно и тормозит у поверхности земли. И вот это чувство свободного падения, стремления к земной коре, к шкуре планеты, подспудно владеет сердцами тех, кто увлечен парашютами. Победа над силой притяжения в личной схватке: упасть и не разбиться – обнять землю.

Кто-то во сне с ревом отрывается от земли, рвет пространство, все связи, уходит ввысь. Такие люди ловят кайф от скорости, от мощи, отрицания всех земных оков. Такие становятся летчиками, мощь мотора – вот их музыка, их завод.

Кто-то во сне парит, как птица, свободно, невесомо. Их наслаждение – игра с ветром. Это – парители, планеристы, парапланеристы и прочие безмоторные товарищи, птички божии на безмятежных воздушных потоках. «Воздух выдержит только тех, кто верит в себя».

Ну, а мы, воздухоплаватели, – самая неспешная и гармоничная компания.

Когда я впервые взлетела на шаре, я будто оказалась в собственном детском сне: я бегу куда-то по полю и вдруг понимаю, что отталкиваюсь не от земли, а от игольчатых верхушек травы, они щекочут мои босые ступни, и я хохочу, слегка отталкиваюсь и поднимаюсь еще немного, повисаю, озираясь… и еще, еще чуть-чуть, легким, едва ощутимым усилием поднимаюсь все выше…

И вот уже в чуткой певучей тишине я – высоко над землей и вижу под собой поле, холмистый перелесок, рыжую петлястую тропинку… Вдруг замечаю цветущую сливу, подлетаю к ней и беру в ладони ветку с цветком – какое же это невесомое счастье!..

Вот она, суть аэростатики: парение за счет тонкого баланса между плотностью окружающей среды и плотностью газа внутри шара. Чуть качнется баланс – и шар пойдет вверх или вниз.

Бывает, конечно, что планеристы с удовольствием летают на самолетах, и знала я бывших вертолетчиков, пересевших на шары. Но потом в разговоре непременно выяснится, что, поступая в вертолетное училище, он еще ничего о шарах не знал. Из моего личного опыта: прирожденные парашютисты скучают на борту воздушного шара – нет скорости, нет «ветра в морду», нет высоты, а когда высота есть, им некомфортно без парашюта за плечами. Летчики-мотористы ужасно нервничают в нашей хрупкой корзине: на высоте вне закрытой кабины они беззащитны, тишина давит на уши, не хватает рева надежного мотора. А вот планеристы – радуются в нашем лукошке и вполне себе кайфуют, аэростатика им по духу близка. Но с планеристами мы не совпадаем «по воздуху». Планер летает в термики, в восходящих потоках, которые летом развиваются только к 10–11 часам утра. И до этого братья-планеристы мирно дрыхнут в своих кроватках. Мы ж летаем строго до термиков, у нас же веса ни черта, термик запросто может зашвырнуть нас километров на семь в высоту, где человеку без скафандра и кислорода делать особо нечего. И потому наше невесомое утро начинается часа в четыре, а спать мы заваливаемся как раз тогда, когда парители выходят развлекаться. И спим до самого заката, когда вновь приходит наше время. Мы – звери сумеречные.

Ну, прости, прости, я опять ушла в сторону, причем в такую сторону, куда и мне страшновато забредать. Сколько раз уже давала себе слово не оборачиваться. Любопытно, как по-разному люди пересиливают в себе всплески застарелого горя. Кто-то старательно, по шажочку, по минутке проходит вновь весь крестный неотвратимый путь. А кто-то, как я, беззвучно вскрикнув, шарахается прочь совсем в другую сторону – как я когда-то бросилась прочь от цыганки, погорелого вестника, спасаясь на самом деле от себя самой…

* * *

Ловлю себя на том, с каким скрипом, раздражением и горечью возвращаюсь я к теме гендерных забав и перевоплощений. Говорят, на Мальте принят закон, запрещающий все эти штукарства. Приветствую вас, суровые мальтийцы! Но каким законом вы запретите нашему мозжечку – или что там ответственно за половой выбор – сбиваться с пути истинного? Кого казнить будете, кого увещевать?

Вот еще, в новостях сегодня слышала: всем миром навалились на Папу Римского. Старикан позволил себе высказаться по вопросу «деструкции сексуальной идентичности». Мол, то, как сегодня в школах преподают ученикам модную гендерную теорию, есть не что иное, как «мировая война против брака».

Помилуйте, так у него же должность такая! Положение обязывает, религия требует. С другой стороны: а этот их монашеский целибат, когда здоровый мужик запирал естество на амбарный замок и ключ за забор монастыря выбрасывал, – это что, образец нормальной жизни?

Понятно, слетелись журналюги, буревестники нового мира, заклевали святого деда ядовитыми вопросами. Он слегка попятился, пустился в объяснения и оправдания – да нет, говорит, все не так, мои слова вырваны из контекста; вот недавно я принимал в Ватикане испанскую пару, женщину и ее супруга, тоже бывшего прежде женщиной. Явились они с жалобой: приходской священник не желает их исповедовать, а сталкиваясь на улице, издали кричит, что они будут гореть в адском огне. «Кто я такой, чтобы их судить?» – сказал, мол, понтифик, загнанный в угол. И добавил, что нужно учитывать гормональные сбои в организме и в каждом случае поступать «согласно Божьему милосердию в сердце. Ибо когда перед Иисусом предстает гомосексуал, Христос не говорит ему “убирайся”».

Нет, я понимаю: старик с Иисусом знаком гораздо ближе, чем я или ты, но чтобы так смело и убежденно излагать мнение парня, который за две тысячи лет до гендерных карнавалов корчился на кресте «за грехи человечества», – это надо иметь определенную корпоративную дерзость, а? И еще я думаю о том испанском парне, что когда-то выпростался из естества женщины, а теперь непременно желает исповедаться, то есть припасть к тому самому Богу, против которого восстал.

Зачем же к нему припадать, спрошу я кротко, если, он сука безрукая, в твоем случае так напортачил?

Да, боюсь возвращаться к проклятой теме. Потому что…

Потому что Мэри вдруг и сам позвонил и трепещущим голосом (в салоне опять полно было народу, колготня, щебетня, клиентки одна на другой, но я по интонации определила: свершилось! – такой, знаешь, торжествующий полуобморок) объявил, что он «уже один из нас» и скоро придет показаться.

У меня почему-то в глазах потемнело, я даже на стул опустилась. Хотела сказать: «Не приходи!» – но не сказала. В конце-то концов, кто я ему такая, чтобы сцены устраивать, да еще после всего, что он над собой сотворил.

Прошло дня три, и где-то в полдень открывается входная дверь…

Наша Васанта, которая вечно берется чинить испорченные приборы, сидела на корточках, возилась с поломанным принтером. Я успела нагнуться и подать ей знак, чтобы она держала себя в руках.

Впрочем, когда он вошел, я ни капельки не удивилась: именно таким я его себе и представляла, такой вот Хайкой-Балалайкой. На голове парик, как у мамаши религиозного семейства из Бруклина, а все остальное без изменений. Та же куртка, та же махристая шаль. Он близоруко щурился, обводя взглядом присутствующих, и у Ольги – та рядом оказалась – робко поинтересовался, где может меня увидеть. Понимаешь ли, он меня, с понтом, не узнал, как будто это я сменила пол, а не он. Я удержалась, чтобы не спросить, уж не поменяли ли ему по ошибке мозги вместо чего другого, но вовремя спохватилась и с ледяной улыбочкой двинулась навстречу, чтобы дать впечатлительной Васанте минуту прийти в себя.

Ах, говорю, Мэри, это ты, как давно мы тебя не видели и как прекрасно ты выглядишь!

– Тебе нравится мой парик? – спросил он.

– Я бы убрала челочку слегка набок, – ответила я.

Вообще-то у него на башке бросались в глаза только нос-паяльник и придурочный парик, сидевший, как папаха. Впрочем, обычная его двухдневная щетина на физиономии куда-то исчезла, и на линии груди появилась некая приподнятость, будто вспахали борозду на каменистом поле. А во всем остальном он продолжал походить на обычного мужика: волосатые руки, одет в свои старые мужские джинсы – короче, пугало огородное. И это после всего, что он прошел! Страшно представить, сколько здоровья все это ему стоило; гормональные таблетки, небось, пожизненно будет принимать, а про деньги я уже и не говорю. Интересно, кто ему денег выдал на этот проект, – уж не бабка ли.

Он держал обе руки на уровне груди, как бы в волнении, складывал их лодочкой и поводил перед собой, точно какая-нибудь стеснительная дева. Немедленно сообщил мне, что уверовал в Бога «всем своим женским сердцем» и стал членом местной синагоги. Я тут же подумала, что рабай этой синагоги наверняка хороший бизнесмен: уж как ломанутся сейчас прихожане, чтобы поглазеть на это ухрёпище несусветное.

Да-да, со мной бесполезно говорить о религии – о любой религии. Меня тошнит – помнишь, как у Хармса: «Нас всех тошнит». Вера – то дело другое, это я понимаю; когда человека везут на каталке в операционную или, что еще страшнее, на этой каталке везут его ребенка, а он серыми губами шепчет: «Господи, Господи, спаси его, умоляю, Господи!..» – это, я понимаю, вера. А когда священник или там раввин, или кто там – далай-лама, мулла, мушмулла и еще какой-нибудь хрен моржовый, святой служитель, учит меня смирению и приятию всего дерьма этой проклятой жизни – нет уж, извините, с этим дерьмом я разберусь сама.

Лет двадцать назад я работала на дому у одного почтенного рабая. Обстригала и шлифовала конечности у всего его семейства. Тот еще фрукт был этот старый перец… Ему было за девяносто, и пока я обрабатывала его сухие голубоватые лапки, он рассказывал мне и про Сталина, и про Ленина, и про то, как однажды он пожаловался Сталину на Кагановича.

Любил петь русские песни неожиданно полным басом – у него был хороший слух и неплохо сохранившийся русский язык. Все рассказанные им политические анекдоты я уже не помню, зато прекрасно помню историю о том, как он подбирал себе жену. Он хвастался этой историей, понимаешь? Очень молодым был, лет 19–20, а может, еще моложе. Сосватали их, и он сразу же потащил свою будущую жену прогуляться на какую-то возвышенность – довольно высокую горку в окрестностях Каменец-Подольска. «Для чего, спросишь? – задорно восклицал он сочным басом, глядя на меня сверху вниз сквозь толстенные очки. – Чтобы проверить, насколько она здорова и сильна!»

Этот петушок проверял свою курочку на выносливость, исключительно на выносливость, больше ничего его в женщине не интересовало. Такие вот были требования к подруге жизни у этого молодого засранца. Такие вот взгляды на брак, на любовь, на нежность… Жена должна быть выносливой коровой: легко телиться, обильно вскармливать приплод. Ну, а после рождения четвертого сына он ушел спать в другую комнату. А что? Считал, что заповедь плодитесь-размножайтесь исполнена, а на что еще женщина может сгодиться в хозяйстве?

* * *

Так вот, Мэри явился показаться.

Явилась она, значит, показаться-покрасоваться…

Еще поприставал ко мне со своим «как я выгляжу», и всякий раз я заверяла его, что выглядит она очень феменин. Отчаянно хотелось реветь и материться.

На прощание подала ему руку.

Он схватил ее и потянулся целовать, но вовремя спохватился, что делать этого не стоит, – ведь он теперь настоящая женщина. Потряс мою руку и ушел.

Бедная Васанта стояла онемевшая – сильно впечатлилась. Меня это почему-то привело в ярость.

– Ну что, что-о-о?! – заорала я. – Чем тебя так парализовало? Мало ты этого дерьма нажралась в данном заведении?

Придя в себя, она стала с вытаращенными глазами горячо благодарить меня, что успела подать ей знак, а то, увидев его, она бы… «ой, не знаю даже, что б я сделала… Несчастный, несчастный парень… Такой был симпатичный…».

Да ничего бы ты не сделала, балда, подумаешь – фокус, в наш-то век лукавых оборотней и выдающихся достижений генной инженерии.

На другой день Мэри опять позвонил, потребовал меня к телефону, чтобы спросить еще разок – ну как, все-таки, как она сейчас выглядит? И я лучезарным голосом терпеливо заверила его, идиота, кретина, осла безмозглого! – что выглядит она очень женственно и элегантно, и… да пошел ты к черту, калека, калека, калека! (это уже мысленно, повесив трубку) – раз и навсегда послала его по старинному, добровольно им утерянному адресу…

* * *

…Слушай, я просто счастлива, что ты так заинтересовалась полетами! Тут я готова писать тебе километрами, подробно отвечая на все вопросы. И может… нет, я понимаю, что это бред, и прости, что влезаю, но, может, все-таки запустим твою героиню разок полетать на шаре? Подумай, вот будет класс, когда в финале повести она поднимется на шаре в последний раз в жизни! А пусть и улетит к такой-то маме в неизвестном направлении, а? Ну, где еще твои читатели могут про это прочесть! А я тебе все подробно опишу – и технически, и по чувствам, и всяко-разно…

Вот ты спрашивала про опасности. Тогда оставляю лирику в сторонке, отвечу по существу. Лично у меня серьезных ЧП не было, но вообще трагических случаев в нашей бранже, к сожалению, хоть отбавляй.

Сначала надо бы тебе объяснить все о шаре, это важно. Тепловой аэростат состоит из: корзины (ротанговой или плетенной из лозы, прочной и гибкой – взрослому человеку по пояс); газового оборудования (четыре титановых баллона внутри корзины, и если в полете заканчивается газ в одном баллоне, пилот на ходу их переключает); горелки над головой, соединенной с баллонами газовыми шлангами; и собственно шара, купола или оболочки – называй, как хочешь. По сути это труба: в нижней части отверстие, куда бьет пламя; в верхней – отверстие для выхода горячего воздуха, закрытое клапаном. Клапан опускается с помощью веревки, она же фал управления, который почти все время находится в правой руке пилота. А левая рука практически постоянно – на огневом клапане горелки. Вот и вся нехитрая матчасть нашего дела. Запомнить нетрудно.

Теперь о неприятностях.

Основная затыка случается с газовым оборудованием: в ста процентах случаев – это ошибка пилота. Не проверил, есть ли газ в баллонах, в результате оказался над лесом без газа, провел ночь в лесу среди волков и озверевших пассажиров, а наутро махал бензопилой несколько часов, вырубая просеку для машины, и потом еще пару дней портняжил, зашивая шар, порванный о ветки.

Или: не проверил надежность соединений рукавов с баллонами, рукав под давлением оторвало, корзину заполнил пропан, над головой – открытый огонь, последствия печальные… Именно так произошла катастрофа в Луксоре. Там на посадке оторвался газовый шланг – мгновенный пожар, пилот выпрыгнул, а 19 пассажиров улетели в небо…

Или вот горелка потухла в полете. Сплошь и рядом случается, у меня на одном шаре тухла она в каждом полете, неудачная конструкция такая попалась. Это бы ничего, если под шаром есть запас высоты, а у пилота – запасная зажигалка. Но если высоты кот наплакал, под ногами лес или город, а зажигалку дома забыл – тогда ситуация кислая. Опыт моих друзей: они летели в горах, высота – около пяти километров, до вершины горы полтора километра, и вдруг тухнет горелка. Ничего, пустяки… Но три зажигалки оказываются пустыми и не работают. В последний момент пилот извлекает бог весть откуда, из какого кармана, каких трусов, какой подмышки – коробок… и в нем две спички. Успели в последнюю минуту!

Ну и корзина у нас, мягко говоря, не стальная. Может разрушиться от столкновения с наземным препятствием, хотя она для того и плетеная, чтобы гасить удары…

Что еще? Вот оболочка может порваться, или горелка ее прожжет. Можно надеть шар на мачту ретранслятора или столкнуться макушкой купола с корзиной другого шара. Еще по весне у нас в полях много сухой травы. Она может загореться от горелки, пожар раздувается от вентилятора, пламя мгновенно уходит под оболочку, и за секунды она сгорает. Происходило дважды на моих глазах.

Ну, и вокруг аэростата – суровая окружающая действительность. В основном это люди, в корзине и на земле. С земли по нам – очень редко и, к счастью, не метко – стреляют пьяные идиоты или озлобленные огородники, чьи огороды и поля мы иногда портим на посадке. Опасны идиоты на старте, которые бегают вокруг, путаются в тросах и даже улетают зайцем, уцепившись за борт корзины, – видала и такое, раза три. Пассажиры в корзине тоже не сахар, попадаются всякие. Здесь, в США, при сдаче экзамена на получение лицензии будущий пилот должен распознать в группе пассажиров человека с признаками поведения самоубийцы и не допустить его в полет. Бывают и пьяные пассажиры, а дети – это вообще божье наказание: либо скучают в полете, либо резвятся, пытаясь залезть повыше.

Ну и, главное, атмосферные явления: грозы, термики, сдвиги ветра, дождь. Да и просто ветер как таковой: это ж наши рельсы. Против ветра шар не летит, а по ветру не всегда получается куда надо; порой летишь совсем не туда, куда направлялся. Но самое опасное – гроза, когда возникает сильный восходящий поток, «пылесос», – он затягивает шар в грозовое облако, и там его мнет и кромсает на лоскуты. Молнии в шар не попадают, но перед грозой идет шквал. Однажды таким шквалом меня уложило на поле – чудом выскочила за границу города.

Что еще? Линии электропередачи, кошмар воздухоплавателя. Избежать столкновения можно, если вовремя заметить провода. Но в незнакомой местности, над пашней или над выжженной по весне травой их вообще не видно.

Ой, чувствую, я страху на тебя нагнала! Давай расскажу про милые курьезы. Они тоже случаются. Однажды наш товарищ сел на участок дачного дома – кончился у него газ, тут далеко не улетишь. При посадке проносится мимо окна второго этажа, у которого сидит хозяйка, чай пьет. Ну, сел, стаскивает оболочку со сливы, дрейфит, конечно: вдруг у хозяйки ружьишко под рукой – сливу он порядком потрепал. Выходит на крыльцо хозяйка… пилот аж голову пригнул: точно, сейчас убьет. А она ему с приветливым таким лицом: «Может, чаю хотите?»

А еще у нас с Саньком такой случай был: зависли мы над железной дорогой. Так бывает, этому есть научное объяснение, но я больше в карму верю. В общем, мертвый штиль, мы висим; вверх на километр поднимаемся, вниз опускаемся, но ни на полметра вправо-влево не смещаемся, висим строго над проводами и рельсами. А тут вдоль линии едет мальчик на велосипеде. Поднимает голову, видит шар, спрашивает: «Дядь, а вы что там делаете?» Ну, какой вопрос, такой ответ. Санёк ему: «Электричку ждем!» И дождались же: прошла электричка, создала завихрения, шар сдуло в сторону от насыпи, и мы благополучно сели.

Пилоты вообще – лихие ребята: пролетая над верхушками сосен, высунуться из корзины и сорвать для своей зазнобы ветку с шишками – это запросто. Или сесть на минутку на воду – забава крутых воздухоплавателей. Так, бывает, они развлекают пассажиров экскурсионных пароходиков. Забава опасная, требует мастерства: шар просто касается корзиной поверхности воды или даже держится на ней пару минут, после чего улетает. Опасность в том, что дно корзины может намокнуть, вес ее резко увеличивается, и все предварительные расчеты (количество газа, сила струи и прочее) могут измениться; тогда подняться и улететь будет очень сложно.

Ну, и приятное: после удачной фиесты мы всегда расслабляемся: немного выпивки, легкий треп, танцы-обжиманцы, как называл это мой отец, который в обжиманцах знал толк. На таких интернациональных вечеринках решаются дела, заключаются контракты, возникают и распадаются пары…

Люди общаются, порой даже не зная языка партнеров. Мы-то уже балакали чуток по-английски, и потому, когда Стивен пригласил нас в Квебек на фестиваль, поработать в его компании пилотами, мы решились. Хотя я уже была беременна после нескольких лет беспокойного ожидания, огорчений, надежды, отчаяния… И вдруг – томительное счастье в потаенной сердцевине твоего тела, чутко пульсирующей крошечным сердечком!

Но – почему бы не поработать, не повидать что-то новое! Мир в те годы стал как-то приветливо раздвигаться, становился все отчетливее, ближе, понятнее. Не думали мы, что застрянем надолго: ну, месяц, ну, два… Санёк говорил – покатаем матрешку и вернемся домой к родам; наша девочка уже забавно и щекотно ощупывала изнутри границы своего воздушного шара, уже плыла к своему рождению под ласковым «Бабьим ветром».

А получилось вот так, как получилось…

…Раза три за эти месяцы нам удавалось вырваться из Канады в Штаты – полетать. Флорида, Аризона, Колорадо. Знаешь, это ведь совершенно разные земли и разные небеса. В Колорадо жили Реджина и Роберт, старые знакомцы, оба пилоты. У них были два шара – петух и курочка; в то время нестандартные формы аэростатов были еще в диковинку, очень привлекало все необычное, забавное. Ну, и туристы валом валили кататься. Уже в те годы аттракцион становился популярным, а пилот превращался в воздушного экскурсовода. Очень успешный бизнес оказался, билеты недешевые. Но труд нелегкий, опасный: про клиентов я уже писала. Среди пассажиров попадались такие типчики, я тебе скажу! Учти, когда летишь в корзине, первородный позыв – кричать. Ничего нельзя поделать, все кричат: от восторга, счастья, от страха – такой прилюдный оргазм. Но в Аризоне было настолько красиво, странно красиво, что народ в корзине притих и благоговейно обзирал этот марсианский пейзаж: голые красные скалы. В Седоне, так вообще – под каждой горкой медитировали, неловко спугнуть. А перед закатом солнца все там бегут и едут выше, выше в горы: увидеть, как желтое закатывается за красное…

В Колорадо – другое, там пейзаж земной, уютный: озера-полянки-рощи, на горизонте – горы с заснеженными пиками. Тамошний аэростат был у нас огромным, вытянутым к небу, очень ярким – желто-красно-фиолетовым. Надувать его мы приспосабливали пассажиров. Надо было видеть, с каким энтузиазмом бегали они вокруг сдутого шара, этого импотента-Гулливера, и какими восторженными криками сопровождался процесс наполнения, когда горячий воздух, как виагра, потек в его чрево и он стал отряхиваться, подниматься и становиться ого-го! Восставал до неба и нес своих лилипутов над землей, ничуть не напрягаясь. (Там, кстати, была одна не совсем удачная посадка: корзина завалилась на бок и слегка протаранилась, но никто не пострадал.)

А больше всего по душе мне пришлась Северная Каролина: прохлада, горы, тишина; дух захватывает, когда поднимаешься по узкому серпантину в Аппалачах, а они все тянутся и тянутся – та их часть, которая называется Смоки-Маунтинз, Дымные горы. Зимой – это настоящий наш Домбай. Такие ущелья, такая ширь и перепады высоты – замечательное место для нас, небесных странников. Самое покатучее зимой место: Дедушкина гора. А неподалеку чудесный городок Бун, тысяч двадцать народу, русских совсем немного, раз-два и обчелся, и то среди отдыхающих, но американцы настолько сердечны и просты, что нам там было уютней, чем среди своих.

Иногда я задумываюсь: не податься ли куда-то в те края из нью-йоркского бедлама? Тишь прозрачная, воздух душистыми травами напоен, безмятежная Северная Каролина. Может, к шарам вернусь. А что: разыщу Роберта и Реджину, наймусь к ним пилотом…

Думаешь, не получится?..

11

…Сегодня посреди рабочего дня в салон заявился Мэри. Мне показалось, что он (она?) немного похорошел(а). Пришел за красной помадой. Тот же дикий парик, те же потертые джинсы, но появились сережки белые, под жемчуг. Голос, впрочем, прежний, вполне густой баритон. Ни черта не понимаю – как там действуют эти гормональные препараты! Вот руки, крупные и мужские, были красными, как клешни у рака. Видимо, пытался убрать волосы лазером.

К счастью, и Наргис, и Васанта занимались клиентами, а то бы слетелись на эту картинку – поглазеть на переделка-недоделка. Мне было тошно так, как если б вдруг я увидела, что калека, который до сих пор передвигался сам, хоть и с палочкой или костылем, вдруг навеки пересел в инвалидное кресло. Но я изо всех сил старалась быть «найс, найс, найс», черт побери!

– Я тебя порадую, Галин, май дарлинг, – сказал он. – Ты будешь просто счастлива услышать, что я устроился волонтером в магазин подарков.

– О, это прекрасно! – ответила я, улыбаясь как ненормальная. Все было кончено с этим несчастным придурком. Все было кончено!

Сегодня он походил на неприкаянную еврейскую кобылу средних лет, которая изо всех сил старается выглядеть женственно и привлекательно в своей последней надежде на замужество. Кстати, его грудь увеличилась за это время раза в два. Меня даже подмывало спросить, как за такой короткий срок ему удалось отрастить такие аппетитные сиськи. Потом сообразила, что, скорее всего, это протез. Здесь такого барахла в магазинах навалом. Он купил красную помаду и тут же, подойдя к зеркалу, накрасил губы. Для его ортодоксального вида эта помада была слишком яркой, но я не стала делать ему замечаний, только сережки похвалила. Хотелось, чтобы он уже свалил отсюда навеки, дабы никто из нормальных клиентов не заподозрил, что мы с ним знакомы.

Наконец, он собрался уходить.

– А как там Генри? – спросила я в спину.

Он мгновенно вернулся, рухнул в кресло, вытянув вперед свои длинные ноги совсем не женским манером.

– О, Генри – замечательно! – воскликнул он. – Генри счастлив, что я так чудесно выгляжу и что наконец наш дом озарен присутствием настоящей женщины.

Клянусь тебе, он так и сказал: «озарен» и «настоящей женщины». Я почувствовала странную дурноту и сказала:

– Ну, прости, что задержала… Ты, вероятно, торопишься.

– Да, я тороплюсь – к нему, моему Генри! – И вскочил. – Хорошо, что напомнила: Клара ведь совсем не может управляться с кислородным аппаратом.

– А что, – спросила я, – Генри полностью перешел на принудительную вентиляцию?

– О да. – Он задумался на мгновение и спросил с озабоченным видом: – Но ведь это не помешает нам прокатиться на воздушном шаре? Генри очень надеется.

Понимаешь, этот наивный подросток, кажется, не понимал, что его брату жить осталось всего ничего. Ну, а я просвещать его на эту тему не собиралась.

В общем, погарцевал он передо мной еще минут пять, на прощание протянул руку и пожал. А через час позвонил, передал привет от Генри и принялся вновь допрашивать меня, вытягивая душу: как он, все же, на мой взгляд, выглядит? И вновь я его заверила, что каждый раз, как я его вижу, он выглядит все лучше и лучше. Все женственней и элегантней.

– Ты так ко мне добра! – взрыднул он и со словами «Год блесс ю!» повесил трубку.

И я вспомнила, что, выйдя из салона и проходя мимо наших витрин, он украдкой смотрел на меня, пытаясь захватить врасплох: не смеюсь ли над ним. А я совсем не смеялась, мне выть хотелось от жалости и от странной злости на себя. Но я сохраняла вполне прохладное выражение лица…

* * *

…Учитываю ли я этническую принадлежность клиентов? Эт-ты как-то лихо-научно завернула. Я тебе по-простому скажу, вернее, просто выдам классификацию по пунктам, а ты уж сама решай, что брать, а что за скобками оставить, все же частное письмо – не книга, тираж не сто тысяч, в наше время тебя могут обвинить бог знает в чем – от антисемитизма до расизма, а уж политкорректность… это такой зверь, который укусит в самое неподходящее время и в самое неподходящее место, когда ты и думать забыла о его существовании.

Итак.

Коренные белые американцы. Пуритане, пуритане, пуритане… С готовностью восприняли тезисы о «sexual harassment» и видят домогательства всюду, как допившийся до белой горячки алкоголик видит зеленых чертей. У нас уволили классного массажиста за то, что во время массажа рука соскользнула и коснулась то ли пупка, то ли соска, то ли мозжечка. Однажды и на меня накатали жалобу. Массировала лицо, шею, плечи, костлявые ключицы какой-то дохлой камбале, а она пошла к менеджеру и заявила, что я лесбиянка и все время ласкала ее грудь. Я ответила: чтобы ласкать, надо сначала ее найти. Свои непропеченные жидкие блинчики с какой-то сыпью вместо сосков она считала грудью.

Вообще, клиенты делятся на тех, у кого мания величия, и на тех, у кого комплекс неполноценности. Первые себя обожают, у них одни достоинства. У вторых – одни недостатки. И тех и других я бы отослала к психиатру. Короче, в тот раз меня «оправдали», но пришлось писать начальству идиотскую объяснительную.

Однажды ко мне на ощип явилась пожилая американка, вобла сушеная. Вернее, ее привела подруга перед визитом к проктологу. Подруга расхваливала интимную процедуру (все чисто, опрятно, уважительно по отношению к врачу), и она решилась. Долго ходила по кабинету, все осматривала, трогала, чуть ли не обнюхивала инструменты и наконец по моей просьбе полезла на кушетку. Я деликатно предложила снять трусы. Это ей сразу не понравилось. Она схватилась за трусы, как за пояс верности.

– Увы, боюсь, в трусах ничего не получится, – и я посмотрела на часы.

Она медленно, обреченно стянула их, зажала в кулаке и легла, вытянув ноги, в гробовой позе.

– Если вам надо к проктологу, следует поменять позу, – и я жестом показала, что надо перевернуться.

– Поменять позу?! – она быстро села, и я поняла, что покусилась на святое.

Но все же решила как-то ее просветить. Объяснила, как надо стать: на четвереньки; как держать, как оттягивать кожу…

– Как ваша фамилия? – дрожа от ярости, выкрикнула эта бледная немочь. Я вручила ей визитку. – Я напишу в корпорацию, как вы унижаете и развращаете людей. Я двадцать лет живу с мужем и никогда не принимала все эти ваши омерзительные позы!

– Искренне вам сочувствую, – ответила я без улыбки.

Она натянула трусы, хлопнула дверью и пошла к начальству – жаловаться. Жаловалась громко, и все коллеги, и все клиенты долго слушали про позы, про мужа, про меня, про разврат и унижение… Все старались держаться; надо отдать людям должное, никто не загоготал ей в лицо.

И пару лет еще, когда приходили клиенты на бразильское бикини, девочки заглядывали в мой кабинет и спрашивали: «Галя, не хочешь унизить троих?»

Американцы закомплексованы и не уверены в себе, я имею в виду – сексуально не уверены, при кажущейся и всюду декларируемой сексуальной свободе. Вопросы, которые мне задавали некоторые клиенты, я могла бы опубликовать, и это был бы бестселлер! Жаль, не записывала.

Помню, пришла однажды женщина под пятьдесят, вполне симпатичная баба: хорошая фигура, короткая стрижка под мальчика, носик такой задорный, глаза улыбчивые. С мужем давно в разводе, много лет не было интимной жизни, вдруг на отдыхе познакомилась с мужчиной, и у них вот сегодня должно произойти свидание в отеле. Подружки ей посоветовали сделать бикини – мол, это куда эстетичнее, современнее и проч. Решилась она на это впервые в жизни, волновалась так, что в процессе все мне и выложила: что ничего не помнит про интимную жизнь и очень этого боится, но сам мужчина ей нравится – вдовец, выдержанный, с юмором, утонченный меломан. Профессор, кстати, по межрасовым конфликтам. Долго мялась, выбирая из предложенных мною типов бикини, а потом вдруг говорит:

– Вы как специалист посмотрите – у меня там все нормально?

– Не знаю, я не гинеколог. – Смех душит, но надо сдержаться: и баба милая, и жалко ее до чертиков.

– Нет, я имею в виду общий вид, – говорит. – К вам же много женщин ходит, у меня как у всех?

Я ее, конечно, успокоила, как умела. Ну, не могла же я сказать, что у нее «не как у всех», ибо, как сказал классик: «Если столько голов, сколько умов, то…», вот именно – то ни одной одинаковой (запикивай: пять точек). Все различаются по возрасту, цвету, форме и, конечно же, содержанию.

Вообще, в нашей практике такие вопросики услышишь – закачаешься. Одна с виду нормальная женщина спросила Ольгу: «Что вы думаете о моем клиторе?» Та оторопела, полдня ходила задумчивая. Пришла с работы, сели с мужем обедать, он спрашивает, как обычно: «Что новенького?» Оля ему:

– Делала сегодня бикини, и одна спрашивает…

– Так, дай пожрать! – закричал муж. – У меня твои бикини знаешь где?

Где – можно догадаться.

Вообще, больше всего мне нравится в американцах сочетание простодушия, доверчивости и неукоснительного следования каким-то законам и принципам, которые навязало им общество, что заставляет их быть всегда начеку. Иногда то и другое приходит в противоречие.

Однажды, когда я еще сидела на маникюре в моем первом салоне красоты, ко мне на сервис явилась дама – женщина лет сорока, обычная американка. Рядом со мной работала моя коллега Эвелина. К ней тоже пришла клиентка примерно того же возраста. Женщины сидели довольно близко – помещение салона и так было тесноватым, да еще в двух кабинетах красили стены, – и от нечего делать завели разговор поначалу ни о чем: погода, автомобильные пробки, диеты – и та, и другая сидели на разных диетах, а эта тема с возрастом становится лучшим способом раскрыть душу: «А как вы справляетесь с запорами, а принимаете ли вы витамины?» Не помню, как уж речь зашла о мужиках. И тут началось! Две эти совершенно незнакомые друг другу дамы продемонстрировали такую предельную степень откровенности, что мы с Эвелиной, мельком переглянувшись, лишь ниже склонились к объекту процедуры.

– Я уж не знаю, как быть, – жаловалась одна, – как свернуть его с этого! Мы встречаемся несколько лет, а он предпочитает только орал секс! Я говорю ему: хватит этих прелюдий, давай уж попробуем нормальный трах, разве не для этого бог создал нас разными? А он чуть не плачет, как будто я заставляю его проделать бог весть что: натягивает на себя аж два кондома, руки трясутся, давление скачет. «Чего ты боишься! – кричу я. – У меня там нет зубов! Это во рту у меня зубы, вот, вот, ты слышишь?!» – И она заклацала зубами так, что дрожь пробежала у меня по спине. – «Еще немного, и я ими воспользуюсь, потому что мне надоел этот проклятый болт в моей пасти!»

Неплохо, подумала я, усердно работая пилкой, ей-богу, неплохо. И скосила глаза на Эвелину: та пилила еще усерднее, чем я, – ювелир, склонившийся над редчайшим алмазом.

– Всё!!! – стукнув себя по коленке свободным кулаком, вскрикнула моя клиентка. – С меня хватит! Сегодня же поставлю ультиматум: или мы трахаемся как люди, или разбегаемся!

Ее собеседница слушала, чуть не плача от сочувствия, и обе не замечали, что все, кто находился в радиусе слышимости, уже не работают, а только смотрят во все глаза в наш угол. Работать продолжали только мы с Эвелиной – возможно, потому, что боялись прервать эту восхитительную беседу. К тому же, я с пониманием отношусь к «синдрому римской госпожи»: когда обслуживающий тебя человек как бы перестает существовать и при нем можно говорить все, что вздумается. Если я хоть что-то понимала в людях, сейчас должны были последовать ответные откровения: американцы очень отзывчивы.

– Да и у меня не лучше, – вздохнула вторая, махнув свободной рукой. – У моего вообще – ножной фетиш. Он просто помешан на ногах! Я из-за этого регулярно делаю педикюр. Он с первых же дней нашего знакомства, когда дошло до постели, принялся вылизывать каждый палец на моих ногах. Особенно большой. Я сначала ошалела, никак не могла понять, зачем ему это: вот тут лежит твоя женщина, раскинулась и мечтает о том, чтобы ты взял ее, как яростный самец!.. А ты вылизываешь и вылизываешь ей пальцы, как шелудивый пес, которому бросили обглоданную кость?! Клянусь: я просто не могла постичь этого бзика! Да и неудобно как-то: слушай, чувак, это все-таки ноги, да? Чулки-носки, обувь, натоптыши на пятках… Ну, что поделать, со временем привыкла. Но только представьте: он доводит меня до исступления, я плачу, умоляю его дейст-во-ва-а-ать! А он… он продолжает вылизывать пальцы на моих ногах. Как вам это нравится?

В общем, мы с Эвелиной обслужили двух этих несчастных баб в рекордно короткое время, ни на секунду не отвлекаясь, будто в озверелом стремлении к оргазму одновременно примчались к финишу.

По окончании сервиса клиентки поднялись из-за столиков, обменялись обычным американским «Приятно было с вами познакомиться!», попрощались и пожелали друг другу хорошего дня.

Когда обе вышли, мы с Эвелиной еще минуты три сидели, молча откинувшись на стульях и вперив глаза в потолок, не в силах произнести ни слова.

Добавлю только, что подобные откровения – иллюзия близости – случаются именно на одинаковых процедурах: равенство пола, схожесть эмоций и забот… Видимо, вообще, забота о теле каким-то образом провоцирует непрошеную откровенность. Но когда такое случается, клиентки редко возвращаются в салон, подсознательно понимая, что наговорили слишком много лишнего постороннему человеку…

* * *

…Что у нас дальше по списку? Немного о неграх. Извини, афроамериканцах. В основном они ходят в свои салоны, но те, кто выучился и достиг положения – хорошей должности, дома или квартиры в престижном районе, – те носят золотые цепи, покупают продукты без ГМО и ходят в дорогие салоны красоты. Хотя, бывает, исконная природа вольных детей африканских саванн торжествует и над образованием, и над должностью, и над условностями человеческого общежития.

Много лет назад, еще до моды на выщипывание заветных уголков тела и души, делала я педикюр в своей отдельной комнате. Музыка, полумрак, удобное кресло… Бурлит вода в ванночке, и молодая афроамериканка чуть похрапывает…

Я пилю, стригу, массирую, лакирую и мечтаю о бутерброде, так как с утра не успела позавтракать. Последний мазок лака, и я начинаю легонько клиентку расталкивать. Она зевает, потягивается, вставать не торопится. У меня на ближайшее время еще две клиентки, так что я делаю тонкие намеки и в конце концов вежливо прошу поднять наконец задницу с моего кресла.

Поднимается она медленно, нехотя. Смотрю – а у нее на джинсах мокрое пятно почти до колен. Я аж похолодела: неужто случайно ее залила? Гляжу на кресло, а там лужа.

– Ой, – сказала она, хихикнув, – я сделала пи-пи! Мне так хорошо было, даже в туалет тащиться неохота.

И пошла в обоссанных джинсах платить за сервис, и вышла так на улицу, села в машину. Так и уехала. А я пошла на кухню съесть свой бутерброд, говорю девчонкам:

– Ну, что за люди: нассать в штаны, находясь в здравом уме!

– Тебе еще повезло, – сказала массажистка Марина, – у меня на прошлой неделе бабуля усралась во время массажа лица – и хоть бы что! Мы ее тащили под душ отмывать. Даже не извинилась, сказала, что это был зов природы…

Возможно, тебя шокируют приведенные мною случаи. Тут, вероятно, требуется немедленная оговорка, что «дело не в цвете кожи». Разумеется, разумеется… Просто ты спросила про личный опыт, вот и получай его, самый что ни на есть личный. Еще замечу, что бикини черным делать не в радость: волосы растут как угодно, где угодно, и жесткие, как пружина.

Так, перейдем к азиатам. Например, к китайцам. Не зря они построили Стену. Это – поистине Великая стена между ними и миром, ибо всюду они живут за стеной: в своей среде, своих районах и по своим законам. Они миролюбивы, вежливы, как соседи удобны, никому не мешают, в гости не приглашают и к тебе не напрашиваются. В престижные дорогие салоны почти не ходят, только в свои. И цены у них демпинговые, всех бьют.

В хорошие дорогие салоны ходят китайские полукровки или молодежь, рожденная в Америке и перенявшая местный образ жизни. У меня почти не было китайских клиентов. Но те, что были, оставили приятное впечатление. Чистоплотны, немногословны и имеют удивительное природное достоинство: волосы растут в одном направлении, как лошадиная грива. Ни на ногах, ни в паху, ни на бедрах, ни на заднице волос нет. Гладкая нежная кожа. Только на лобке растут аккуратно очерченной линией. И на бровях растут не в стороны, а вниз. Нелегко китайца обслужить. Деньги они тратить не любят, очень прижимисты, в смысле – расчетливы и экономны.

Еще одна бедовая категория клиентов – дети. Во время весенних каникул в салон к нам толпой валят школьницы 12–13 лет. Они готовятся покорять пляжи Флориды. Как тут обойтись без бразильского бикини! Родители дают им деньги на мороженое, девчонки копят на бикини. Я не раз ходила к начальству: рука не поднимается на этих малолеток, предложила звонить родителям, но тут опять закавыка: как быть со свободой личности? А за звонок может еще и от родителей влететь. Я, было дело, устроила небольшой опрос общественного мнения, интересовалась у клиентов, имеющих дочерей-подростков, – как, мол, поступить? Все папы однозначно за звонок родителям и строгий запрет, а вот мамы, американские цыпочки, – за свободный выбор. Пить, значит, по закону можно только с двадцати одного года, а ощипывать этого пупырчатого цыпленка – пожалте, с нашим-вашим удовольствием!

Ну и – старухи, бич божий, ох… Они же все принимают лекарства, и клещами ты из них не вытянешь – какие именно.

Многие, даже заполняя анкету, забывают указать, на что у них аллергия. А иногда специально не пишут – вдруг пронесет. У меня – до сих пор везло – не было несчастных случаев, но у девочек всяко бывало. Оля делала клиентке брови, наложила вакс, рванула… вместе с волосами снялась кожа. Вопли, жалобы, скандальное разбирательство, угроза судебного иска… Стали выяснять, не принимала ли бабка препаратов. Оказалось, смазала лицо ретинолом, а после него – категорически никаких процедур. В общем, Ольге повезло: разыскали анкету, а там ни слова о ретиноле. Значит, сама виновата, старая дура.

Бабули принимают кучу таблеток и не всегда помнят, каких именно. А бикини хотят, шалуньи! И потом удивляются, почему после бразильского бикини у них синяя… запикивай точками, если еще не устала.

Вот недавний случай из нашей практики. Привезли бабулю, можно сказать, со смертного одра. Когда я услышала про бразильское бикини, которое потребовала старая карга, меня аж передернуло: она ж тут скончается сейчас у меня на руках! Отказалась категорически. Ну и Наргис лично взялась орудовать по части интима, а мне поручили депиляцию волос на ногах. Если б ты видела эти голубоватые пергаментные бедные ножки… Там и волос уже лет тридцать ни черта нет. Все равно что делать вакс младенцу. И для чего, умоляю, – для чего, объясни! – этой старой карге бразильское бикини?

На бразильское бикини приходят в основном молодые женщины, чьи бойфренды еще не устали искать в сексе пикантную новизну. Замужние бабы не так часто выбирают эту процедуру – чего уж там, мужьям не до вывертов, устают после работы, дорогу к счастью найдут и на ощупь, прорубая просеку в знакомых джунглях… Я так вообще не понимаю, откуда у нормальных взрослых баб взялась эта извращенная мода выглядеть даже не лолитами, а евами. Самое интересное, что клиентки из Бразилии и Франции не раз говорили мне, пожимая плечами, что у них в стране процедур под названием «бразильское бикини» или «френч» нет. Эту чушь придумали в Америке.

Я еще понимаю мусульман: возможно, у них это связано с религиозными установками о какой-то ритуальной чистоте женского тела. Но американцы?! Те, что не всегда считают нужным ноги побрить! Ты вообразить себе не можешь, насколько сейчас в Америке популярен этот сервис. То ли климат у нас такой жаркий, то ли в мозгах помутнение. Не только бабы, а и мужики несут тебе на блюдечке свой… Слушай, выбери сама количество точек и шуруй по своему писательскому усмотрению.

Так я о геронтологии.

Эта самая бабка появилась месяца через два. Сначала позвонила какая-то женщина, видимо, ее home attendant, сказала, что у бабки медицинские проблемы, но, несмотря на то, что она под кислородом, она все же хочет прийти на депиляцию ног и на бразильское бикини. Ну, тут я встала на дыбы. Я сказала Наргис, что это безумие: старуха скончается на нашей кушетке, и нас засудят к чертовой матери ее правнуки. В конце концов, пусть родственники дают расписку!

Бабка же очень настаивала на сервисе и сказала, что подпишет «всё»! В день аппойнтмента бабку прикатили на инвалидной коляске, с кислородным баллоном. Выглядела она полутрупом, в носу – кислородные трубки, и каждую минуту казалось, что у бабки сейчас кончится завод.

Приволокла ее та самая сиделка, которая звонила и убеждала нас, что процедура нужна старухе в «медицинских целях».

Я ушла на кухню, чтобы не видеть всего этого безобразия. После продолжительной возни с раздеванием, перетаскиванием кислородного баллона на кушетку и перетаскивания самой бабки та была готова. И Наргис приступила к процедуре. (Все же стойкие и изобретательные ребята эти индусы: йога, Кришна, Камасутра… Бразильское бикини…)

Я догрела себе в микроволновке гречневую кашу, ела и только слышала кряхтенье и взвизги… Вольно ж тебе, старая, добровольно ползти на казнь египетскую.

Когда, наконец, экзекуцию завершили, пришло время поменять кислородный баллон, и тут бабкина сиделка струхнула: она никак не могла сладить с техникой. Что-то там зацепилось или перекрутилось. Все, включая остальных клиентов, бросились ей помогать, потому как несчастная женщина впала в настоящую истерику. В общем, все было довольно увлекательно. Мне пришлось выйти, не могла слышать эту беготню, тяжелое дыхание и жалобные всхлипы. Всё же с моим опытом выпрастывания из-под куполов и распутывания парашютных строп…

Совместными усилиями водворили старуху в кресло и – уф! – наконец-то покатили ее прочь. Позже Наргис призналась мне, что работа была адова: на этом почти бесплотном теле, на котором остатки волос надо было искать под микроскопом – младенческий пух островками, – там и тут оставались синяки. Но Наргис была довольна: старая карга оставила хороший тип, даже в знак великой признательности обняла ее на прощание.

Вот случай, когда деньги и вправду не пахнут: пусть клиент приползет на карачках, с голой жопой и даже под наркозом, пусть он окончательно спятил – его надо обслужить, ощипать, умастить, забальзамировать, отлакировать… приготовить к захоронению – и получить от него на чай!

* * *

…Ну что ж, в теории ты уже сильна. Теперь пару советов твоей героине, так сказать, практических.

Если в советских столовых висели плакаты: «Мойте руки перед едой», то в нашем бизнесе перед каждым кабинетом стоило бы повесить плакатик: «Подмывайтесь перед бикини». Кстати, кое-где нечто подобное вроде и пишут. Не в такой категоричной форме, разумеется, с реверансами в направлении грозной политкорректности. Но сколько бы плакатов ни висело, как бы ни заискивали, как бы перед клиентом ни приседали – не моются! И это проблема, которую ни в одном салоне не могут решить: боятся потерять клиентов. Процент немытых тел из общего вала публики небольшой, но имеется, и я в нью-йоркской жаре не раз выскакивала из комнаты «подышать». Какой совет можно дать твоей героине? Боюсь, никакого…

Впрочем, в массе своей клиенты чистоплотны, особенно белые американцы: вышколены традицией. Про то, какие они пуритане, я тебе уже писала. Это в 60-х здесь бушевали сексуальные революции, сегодня все в прошлом. Явилась как-то девица на бразильское бикини. Я ей говорю: «Снимайте юбку и трусы». А она мне: «Вы не могли бы выйти из комнаты?» Полчаса, понимаешь ли, она будет красоваться передо мной во всей предельной и запредельной телесной откровенности, и к этому она готова, а вот процесс снятия ее кружевной тряпицы я видеть не должна.

Да, это не немцы. Те для бикини снимают не только трусы, но и лифчик. Американские немцы, имею в виду. А германские немцы практически не совершают никаких процедур над своими телами. Не хотят природе противоречить, да и денежки тратить не любят. Одной гостье из Германии родня подарила сертификат, делала я ей лицо. Когда она на кушетку укладывалась, я заметила, что ноги мохнаты, как у Пана. И она заметила, что я заметила. Гордо сказала: «Немецкие женщины любят все натуральное. И немецкие мужчины – тоже». «А в интимной сфере?» – спросила я, кивая на область бикини. Она аж руками замахала: «Что вы, мой муж никогда не позволит, он любит с ними “поиграть”, наматывать на пальцы…»

После нее, помню, мы с Ольгой долго между собой использовали термин «наматывать на кулаки», имея в виду небритую, немытую, мохнатую… запикивай точками или подбери уже наконец эвфемизм.

* * *

…Хотя, знаешь, случались в моей богатой профбиографии и не совсем обычные эпизоды. Даже не знаю, стоит ли рассказывать и может ли тебя заинтересовать этот нетипичный и, возможно, не продуктивный для твоего сюжета случай. Расскажу!

В общем, иду я как-то утром на работу и, не доходя до цветочного магазина, вижу, как из дверей его выпархивает молоденькая монашка и устремляется дальше по тротуару. Я не то чтобы удивилась, но странновато было, откуда она взялась, – вроде в округе у нас нет женских монастырей. Разве только православный Свято-Успенский женский монастырь в Нануэте, в тридцати километрах от Манхэттена. Мы туда однажды с Лидкой ездили, просто погулять, там красиво.

И потом, меня смутил монашкин прикид, нестандартный… Она не в черной рясе была, а в балахоне серо-голубоватого цвета, препоясанном веревочкой. И шла так легко, так молодо-устремленно… Такой походкой, знаешь, не смиренной, а заинтересованной, увлеченной… Я следом шла и раздумывала о событиях, что привели ее в монастырь, нарядили в балахон, заставили жить такой вот запертой жизнью. А еще пыталась найти слово, точно определяющее нежно-голубиный, рассветный тон ее рясы.

Вдруг она остановилась, обернулась и, обдав меня ярким блеском голубых глаз, поздоровалась. Это было так неожиданно, и главное, цвет ее глаз так перекликался с цветом рясы, точно она подбирала себе конгрегацию, чтобы ряса личила.

На вид ей было лет двадцать пять или около того. Тонкая, простодушное лицо, глаза, повторюсь, удивительные, не монашкины глаза… Я даже не успела сменить выражение лица, кивнула, выдавила улыбку, слегка помедлила и пошла к салону. И она пошла себе дальше…

Я открыла дверь, отключила сигнализацию, включила везде свет и ушла в подсобку-гардеробную, чтобы сбросить сумку и надеть халат. Прошло не более пяти минут; я услышала привычный колокольчик – кто-то вошел в салон. Уже в белом своем халате я выглянула – кого принесло в такую рань? В дверях стояла та самая монашка, и с таким счастливым ожиданием – в глазах, во всем лице, – двинулась мне навстречу, что я сразу поняла, зачем она явилась. Конечно же, просить пожертвования на свою церковь. И точно: приблизилась и что-то залопотала на очень плохом английском, с каким-то неопределимым европейским акцентом. Я никогда не вслушиваюсь, на что и почему просят деньги. Папа всегда говорил: «Если человек просит, надо дать». Акцент у нее был чудовищный – то ли немецкий, то ли швейцарский, – а голосок совершенно детский, хрипловато-мальчишеский. Господи, что с этой девочкой стряслось до того, как она напялила свой балахон? Короче, я, не слушая ее, полезла в карман халата, нащупала там бумажку в пять долларов и протянула монашке. Она, сияя глазами, их тут же взяла. Порывшись в складках своей рясы, вытащила котомочку простого грубого сукна, извлекла оттуда карточку с благословением от своей церкви и протянула мне.

Я быстро сунула эту никчемную картонку в карман халата, ожидая, что девушка тут же уйдет, – работы в тот день у меня намечалось выше крыши.

Но не тут-то было. Продолжая улыбаться, она как будто чего-то еще от меня дожидалась, скромно переминаясь с ноги на ногу. Может, в туалет девочке понадобилось? Я приветливо махнула рукой в сторону туалета. И когда наконец она открыла рот и призналась, что ей нужно, глаза у меня от удивления полезли на лоб.

Понизив тон, будто нас окружала толпа нескромных людей, девушка стеснительно попросила «парочку сэмплз парфюма для тела». Я не сразу ее поняла – слово «парфюм» она произносила со своим неведомым акцентом. То есть речь шла о крошечных пакетиках-образцах, которые мы выдаем клиентам, рекламируя новый товар.

Словом, я оторопела и мельком подумала: «А на фига тебе, сестрица, парфюм для тела в твоем заточении? Тебе ладан пристало вдыхать, ну, и прочие церковные благовония…»

Видимо, лицо мое было достаточно выразительным. Она смутилась и как-то померкла.

– Боюсь, парфюма у нас нет, – проговорила я, рассматривая этого обиженного ребенка. – Но… есть крем для тела.

Свет в ее глазах мгновенно вспыхнул вновь, лицо просияло. Я достала из ящика с косметикой несколько образцов с кремом для тела и протянула ей. Надо было видеть благодарное сияние этих глаз, столько в них было радости, даже счастья! Сердце мое сжалось, я подумала: «И ты – калека, девочка?..» Она буквально рассыпалась в благодарностях на своей тарабарщине, сунула мне в руку какую-то бумажку и наконец выпорхнула из салона. А я так и осталась стоять в недоумении: «Body Perfume?» Для чего монашке духи для тела? Почему она так сильно обрадовалась этим жалким пакетикам с образцами – больше, чем моим пяти долларам, пожертвованным на церковь? И еще мне покоя не давал свет в ее глазах: что за неизбывная радость питает его, этот ласковый свет?

Глянула – что там она сунула мне в руку, что за воззвание. Смотрю – это даже не листок, а мятый огрызок бумаги. И написано от руки, довольно коряво:

Человек – как трава, дни его, как цветок полевой,

Так отцветает он, ибо ветер прошел по нему —

и нет его, и место его не узнает его.

В общем, сто третий псалом, судя по указанию в скобках.

Ибо ветер прошел по нему… и место его не узнает его…

Я стояла в солнечном ромбе от окна, с этой мятой бумажкой в руке, и думала: как в такой дремучей древности мог человек – неважно, кем он там был, царь или не царь, – так пронзительно написать об эмиграции?

Ну, а потом посыпались телефонные звонки от клиентов, день закрутился своим чередом, и я забыла про монашку и куда-то подевала ее карточку, так и не поняв, к какой церкви девушка принадлежала.

Но… признаюсь тебе, стала собирать в отдельный пакетик образцы новой продукции: вдруг, думаю, девочка-монашка опять наведается? Стала придумывать, старая дура, как ее зовут, и уже точно знала, какие вопросы ей задам, если появится. Уж я теперь не растеряюсь, все выведаю: откуда, да что, и какая такая беда ее привела в монастырь, и где ее родители, и есть ли братья-сестры…

Придумала, что она была певицей, дивное меццо-сопрано, редчайший тембр. И вдруг – трагедия: болезнь, например; или мама умирает, мама, всю жизнь положившая на то, чтобы дочь получила достойное музыкальное образование. И от потрясения девушка теряет голос! Рушатся планы, расторгаются контракты, не на что жить, а главное: голос, голос! Нет? Не убедительно? Ну, я же не писатель; конечно, надо бы ее расспросить.

Ты скажешь, это неприлично – в душу лезть? А мне на приличия давно уже плевать. Короче, стала вдруг ловить себя на том, что нет-нет и посматриваю за стекло нашей панорамной витрины – не мелькнет ли там голубая ряса. Но нет, монашка моя как в воду канула. А у меня для нее целый мешок собран: сэмплз всяко-разные, и чего там только нет: кремы, тоники, клинзеры, маски, боди-парфюм… ну, и прочее. Вот бы она обрадовалась! И – прости, что лезу, прости меня: не могла бы ты сочинить для нее сюжет? Ну, чего тебе стоит! Сочини ей судьбу и, ради бога, спаси в финале от этой тягости, от монастыря – неважно, что ее туда привело и почему она оттуда не уходит…

* * *

…Пишу это у себя на работе, сейчас буду закрывать кассу, запирать двери…

В приоткрытое окно непрерывно льется ритмичная веселая музыка. Это во дворе церкви на соседней улице – то ли греческой, то ли грузинской – организован какой-то очередной фестиваль, а значит, музыка будет играть до глубокой ночи, и голоса певцов будут радовать окрестные дома до полного озверения жильцов. Наверняка и жратва там вкусная: греческая… или грузинская… не знаю, никогда там не была.

Самое пикантное, что глава этой церкви – клиент нашего салона. Он гей и, являясь на маникюр и педикюр, всегда считает необходимым громко напомнить о своей ориентации, особенно если видит поблизости новое лицо. Как будто без этих манифестаций ему ногти не подрежут. Сидит и рассказывает про своего любовника, который намного моложе его. Батюшка, блин! Интересно, сталкивался ли он где-то в подобном месте со своими прихожанами.

А музычка довольно заводная, что-то ультрасовременное…

12

…Милая моя, прости, что долго не писала. Помню про все твои вопросы, непременно отвечу, но не сегодня; сегодня я совершенно разбита, хотя, казалось бы, после отпуска, чудесного глотка чистой радости – неважно, что длился он недолго, мне слишком-то большой отпуск и не полагается, – должна бы я порхать, аки амур во облацех… И порхала! Потому что поездка на Кейп-Код для меня – всегда праздник.

Короче, мы тут с Лидкой внезапно сконцентрировались, собрались и выехали на неделю в Провинстаун к Оливии – помнишь, я писала тебе о нашей Оливии, каменщице-столярице-плотнице и… тут можно присобачить еще целый поезд рабочих профессий, не ошибешься.

Сняли машину – небольшой такой приемистый «Опель» попался – и рванули прямо в кипящую осень.

Ты ведь не раз бывала в Новой Англии, изъездила наши края в разное время года – значит, представляешь эти пылающие дубы и японские клены вдоль дорог, вперемешку с темной зеленью хвои и пронзительной желтизной разной прочей листвы. Стволы деревьев тронуты благородным серебром лишайников, зеленовато-черная гранитная порода слоями выползает из земли, громоздится вдоль дорог мрачноватыми замками…

Путь не близкий, едем обстоятельно и со вкусом, останавливаемся на заправках, пьем кофе, перекусываем. Обо всем переговорим, все повспоминаем: коммуналку на Тарасовской, Овода, Гуль-Гуль, святую нашу Бусинку, наших чудных мальчиков Юрика-Шурика… Эти поездки для нас с Лидкой – вечная ревизия, сладостный переучет жизни.

Приехали под вечер, уже стемнело.

Пока внесли вещи в дом, пока я доставала пироги да разогревала, пока строгали салаты, варили картошку к знатной селедочке – ужинать сели поздно.

А тут и дождь зарядил, исхлестывал большие голландские окна столовой, швыряя в них горстями палые листья, налепливая на стекло и вновь сдирая, будто недовольный экспозицией. В черных окнах отражались балки высокого потолка, низко спускалась на цепи прекрасная медная люстра, найденная Оливией с одним разбитым плафоном на помойке, тут неподалеку, – начищенная и возрожденная к большой талантливой жизни.

Как всегда, нас ждали очередные изменения и усовершенствования в Семнадцатом. Оливия пробила стенку над большой залой и соорудила деревянный балкончик Джульетты, типа такой антресоли для музыкантов. Закрывался он складными ставнями, обклеенными двумя радужными флагами. К лесбийским затеям Оливия никакого отношения не имеет, но подобрала, а может, стянула где-то с очередной демонстрации меньшинств их гордые штандарты. И чудненько так получилось, приговаривает она, просто душа радуется.

Стала увлеченно рассказывать о своей недавней поездке в Катар: там султанша, озабоченная благотворительностью, решила основать общество помощи слепоглухонемым детям. Разыскала «ведущего специалиста» в этой области – нашу Оливию – и пригласила ее для консультаций.

Почему-то приглушив голос, Оливия рассказывала о женщинах в черном, которые тайком навещали ее в отеле: все русские и украинские девочки, жены богатых и красивых арабских вельмож. Повыскакивали замуж у себя в Питере или Харькове, уехали в волшебную сказку Шехерезады и угодили в лапы свекровей, которые в своих семьях пользуются неограниченной властью – на женской, само собой, половине.

– И она мне говорит: «Не передать, как я вам благодарна, что согласились меня принять. Это праздник, праздник! Хоть посмотрю на вас, человеком себя почувствую…» Снимает черный платок с головы, а волосы – роскошные, рыжие, с такой медной искрой… И деваться некуда: трое детей, трое мальчиков, все в полной власти свекрухи…

Были мы так счастливы – три бабы в старом приветливом доме, – и он нам явно радовался. Сквозь шум дождя и ветра доносились из зарослей голоса животных. За последнее время койотов развелось, сказала Оливия, на свободе скрещиваются с волками, получаются странные существа, которым уже имя дано: койольфы. Ночами тявкают, покоя не дают…

– Ой, а пирог-то?! – воскликнула Лидка. – Завари еще чаю…

Я выложила на овальное блюдо свою «коронку», тарелки расставила… Когда бабы замычали в предвкушении, строго предупредила:

– За едой не стонать!

И все эти шесть ночей дом вздыхал в унисон ветру, поскрипывал, кряхтел и всхлипывал в ответ на тявканье койольфов; где-то за шумом деревьев рокотал и тяжко ухал океан, в моей комнате тихо горел электрический камин, а снаружи над деревянной декой потренькивал колокольчик, и то и дело принимался шуршать по крыше дождь…

И все эти ночи я говорила-говорила с Саньком, так легко, так жадно, взахлеб говорила… Рассказала о Мэри, о девочке-монашке, о Гене Уманской и о Сереге Боярине, который зовет полетать. И о тебе рассказала, о том, как много пишу в эти месяцы (чудно́: я и в молодости столько не писала), выговаривая почти незнакомому человеку всю свою жизнь, где и небо мое, и любовь, и страшная боль, и чуть ли не все люди, которых встретила.

Засыпала перед рассветом и спала долго, в счастливом забытьи, отдавшись едва ощутимым колыханиям Трескового мыса, словно бы падая в глубину времен неостановимо, сладостно, навсегда…

…Как число в уме, на песке оставляя след,

океан громоздится во тьме, миллионы лет

мертвой зыбью баюкая щепку. И если резко

шагнуть с дебаркадера вбок, вовне,

будешь долго падать, руки по швам; но не

воспоследует всплеска…

* * *

…Мне всегда нравилась задушевная простота здешних домиков – серых, белых, голубоватых, рыбьим косяком стоящих над заливом. Тусклая дранка стен и крыш, беленые кирпичные трубы. Названия местных баров нравились: «Трехногий попугай», «Поводок щенка», «Визжащая свинья»…

Сезон закончился, небо гнало куда-то толпища тревожных туч. Провинстаун опустел. Модные бутики, галереи и лавки закрылись. На центральной улице, неподалеку от ратуши, пожилой, с уютным брюшком, музыкант играл на саксофоне какой-то джаз. И неплохо играл. Я подошла… В картонной коробке, куда редкие прохожие бросали мелочь, лежали камушек – чтобы ветер не унес – и мятая пачка «Винстона» с нашлепкой «курiння вбиваэ».

Я дождалась паузы и спросила, кивнув на пачку сигарет:

– Земляк… Киев? Харьков?

– Выше бери, – простуженно отозвался он. – Одесса…

Бары и кафе кое-где работали, и мы зашли в рыбный ресторанчик окнами на залив, и сели за столик у окна. Из воды торчали черные сваи пирса, уходящего вдаль метров на двести. Крупные наглые чайки – черные спинки – сутуло сидели на сваях, хмуро озираясь и высматривая что-то в воде.

Уже тронувшись в обратный путь, тормознули у старого деревянного мостика, перекинутого на остров, и, перебравшись по нему, минут двадцать собирали грибы – те самые фирменные белые, с Кейп-Кода, которые продают в супермаркетах. Набрали целый пластиковый ящик, очень кстати оказавшийся в багажнике «Опеля». Думала – вернусь, разберусь с ними, как полагается: кое-что засушу, что-то отварю и заморожу на будущие супы, а что-то – «бери выше», как сказал саксофонист, – замариную… Принесу баночку в «Круг друзей», угощу Геню, старую воровку. И наконец, приготовлю ей вишневый пирог, тот самый, мамин, по которому она всю жизнь тосковала.

Всю обратную дорогу вела машину ровно, упоенно, на хорошей скорости – возможно, езда мне сейчас заменяет полет. Лидка уснула, а я поставила диск Армстронга и под его бессмертный хрипатый бас гнала в темноту, сквозь дожди и дождики, в прорывы мигающих звезд и летящих комет на черном небе, и мне казалось, что вот сейчас, уже совсем скоро, я нагоню какую-то свою настоящую жизнь, которая никуда не делась, а ждет меня терпеливо и восторженно где-то там, во‑он за тем поворотом.

Домой вошла в пятом часу утра, еще затемно, встала под горячий душ и сразу рухнула в кровать, предвкушая долгий утренний сон – полет, продолженье дороги.

А в девять – в мой-то выходной! – позвонила Наргис, слезно умоляя приехать.

– Что случилось? – пробормотала я, пытаясь проснуться. – Что там за пожар?

– Би… бикини… – тихо ответила Наргис, и по голосу я поняла, что ей нехорошо.

Матерясь, я опять полезла под горячий душ, натянула джинсы и свитер, собрала мокрые волосы в конский хвост (каждый раз думаю, что надо бы их остричь – тоже мне, пожилая Валькирия! – но всякий раз боюсь огорчить Санька).

И – поехала.

Да, это было бикини. Черная женщина лет сорока – стильная, прекрасно одетая, гибкая, как лань, прости за банальность; тело молодое, сильное – двадцатилетнее. Не выпускает из рук айфона и смахивает на большого начальника. Сняла она трусики, запрыгнула на кушетку, раздвинула ноги… Хорошо, что за четверть века я закалилась и могу держать удар.

Голубушка моя! Ты, конечно, слышала о женском обрезании? Но видела ли хоть раз то, что остается после него? Я ничего страшнее никогда не видела.

Она внимательно смотрела на мою реакцию, на мое лицо своими глубокими черными глазами, а я возилась с инструментами, что-то выключала, включала, перекладывала, какие-то спасательные шуточки выдавала, это помогает, – делала все, чтобы не смотреть на это… Я даже не знала, как подступиться, как начать…

И она поняла и стала рассказывать. А я должна пересказать это тебе, иначе просто рехнусь.

Родилась она в Африке – то ли Судан, то ли какая-то другая чертова дыра, не вспомню, у меня мозг взорвался. У них там, как в других подобных чертовых дырах, в ходу милый обычай: делать девочкам обрезание. Как она сказала, к счастью, ей не сделали фараоново обрезание – самое зверское, во время которого многие девочки умирают от потери крови. Ей было девять лет, сильнее боли никогда не испытывала. Никакого наркоза: две бабки в четыре руки скоблили бритвами и острыми ножами. Выскоблили все очень кустарно, дико – те еще мастера-хирурги: нет клитора, малых губ, одна багровая воронка зияет. Опять-таки, «к счастью», не зашили влагалище; говорит, долго совещались, зашивать большие губы или нет, но она так дико кричала, что они плюнули и отступились.

Производится эта процедурка только затем, чтобы женщина, упаси боже, не получила в своей жизни никакого сексуального удовлетворения. Только рожать.

Ирония судьбы: ее выдали замуж в четырнадцать лет; разумеется, ничего мало-мальски напоминающего удовольствие она не чувствовала, вообще люто ненавидела это дело… но главное, не могла забеременеть. Так что муж ее выгнал.

Несколько раз приходили свататься мужички поплоше – само собой, предварительно трахая «невесту» для проверки. Но она не беременела. Какие-то очередные многомудрые бабки ее осмотрели и вынесли вердикт: бракованная. Что бы с ней стало при таком-то раскладе, она и думать боится. С таким бросовым товаром в племени происходило все, что угодно. Но, к счастью – тут уж действительно, к счастью, – в их деревне появились американские миссионеры. Одна из женщин заметила тихую забитую девочку, приласкала ее, и та буквально припала к первой человеческой душе, которой она, брошенная шелудивая собака, оказалась небезразлична. И вот эта женщина (она благоговейно и нежно выдыхает: Маргарет!) забрала ее с собой в Америку.

Поскольку сама Маргарет всю жизнь проводила в таких вот экспедициях по таким вот чертовым дырам, девочку определили в монастырь, где она и жила первое время; потом ее удочерила многодетная семья, причем белая богатая семья. Дети там – их было четверо – все хорошо учились, и она за ними, с ними, впереди них – бросилась наверстывать свои пока еще небольшие годы. И училась истово, яростно, взахлеб! Вскоре всех догнала – перегнала. Оказалась очень толковой, прямо талантливой. И та страшная травма детства не оттолкнула, а, наоборот, приобщила ее к медицине. Она поступила в медицинский колледж, закончила его с блеском, но практикующим врачом быть не захотела, пошла в науку. Защитила диссертацию, работает и правда большим ученым начальником в СДС. Это самый крупный в Америке, да и в мире, центр по борьбе с инфекционными болезнями. Семьи у нее нет, попытки выйти замуж не удались – видимо, у мужиков была та же реакция, что и у меня. Очень хотела родить, но безграмотные бабки оказались правы: абсолютное бесплодие. И это угнетало и точило ее всю жизнь – зазря девчонку искромсали.

Сейчас она летит на Гавайи, там какой-то симпозиум в шикарном отеле с тремя бассейнами. Купила себе дорогущий купальник и впервые в жизни решилась сделать бикини.

Кое-как я это бикини ей и сделала; руки тряслись, страшно было дотрагиваться до места трагедии – к черту точки! – до святого места трагедии.

Кстати, когда мы уже разговорились и я выслушала всю историю, я спросила, почему она не сделает себе того, что делают транссексуалы: вагинопластику; ведь можно все нарастить – конечно, это деньги, здоровье, время и…

Она подняла на меня свои трагические черные глаза и резко оборвала:

– Нет уж! Это – моя Хиросима.

Умная баба…

Она ушла, и тогда Наргис распахнула дверь своей комнаты: отсиживалась у себя, трусиха, не могла дождаться, когда я зайду. Увидев меня, стала торопливо и виновато объяснять, как испугалась, увидев этот кошмар, как тянула время до моего приезда, предлагала кофе, бесплатный маникюр…

Ну, я ей подробно пересказала всю эту интересную историю. И сидели мы, две бабы, рожденные и выросшие в разных концах земли, и ревели над судьбой третьей бабы; чуть не в голос ревели обе.

Потом Наргис отпустила меня домой – досыпать, ну, а я, само собой, не могу глаз сомкнуть, не могу прийти в себя, сигареты смолю одну за другой. Думаю: это что ж такое, а? Вот это наше время величайших достижений в разных областях науки: и минувший двадцатый, и этот новенький шустрый век, уже показавший клыки и грязные лапы убийцы, в каждой из которых по навороченному айфону, – что они предлагают человеку, а главное – женщине? И почему по-прежнему, как встарь, какая-то религия, какие-то гнусные мелкие служки, тьма беспросветная могут лишить меня права чувствовать? Меня могут ослепить, чтобы я не видела, оглушить, чтобы я не слышала, искромсать и кастрировать, чтобы не смела любить?! Но разве не Бог дал мне чувства?! Что с ним стряслось, с этим самым богом, он что – потерял управление своим шариком и пошел вразнос?

И куда все мы летим, и что с нами будет, если Женщина – существо, дающее жизнь! – так глубоко несчастна на созданной им планете…

* * *

И вот сижу я, пишу тебе письмо, сигаретку в зубах катаю и знаешь, что вспоминаю: как давным-давно, в первые недели после моей Хиросимы – еще немая от горя, уже вдова, уже пустая, уже похоронившая свою так и не названную дочку, – я выползла на улицу чуть ли не впервые за месяц и неожиданно для самой себя зашла в турбюро и купила тур по Британской Колумбии. Зачем, почему – не спрашивай, сейчас уже не помню, как не помню ни группы, ни имени и лица экскурсовода, ни маршрута самой поездки – все в какой-то вате. Видимо, ангел мой, хранитель, забеспокоился и решил выволочь меня из съемной норы на окраине Монреаля и проветрить, показать какие-то краски, кроме черной. И краски – о, да, сверхъестественно яркими тогда мне показались.

Большой разнообразный тур, а помню из него – отдельные ослепительные картинки: длиннющий мост на огромной высоте над рекой Капилано; водопады разной высоты и неистовости; декоративные красоты Садов Батчарт… Вся палитра боженьки – уж постарался, нечего сказать: желто-лиловые, багряно-синие, золотистые цветы, кусты и деревья; выстриженное, отлакированное, ухоженное великолепие…

С самого начала я поняла, что напрасно потратила столь необходимые мне деньги: от себя не спасешься. Ни Санёк, ни ребенок наш не оживут и не встретят меня в этой самой Британской Колумбии. Страшная выжигающая тоска стелилась за мной, казалось мне, видимым шлейфом, как за старым грузовиком, бывает, струится ржавая пыль с кузова. Даже в автобусе ко мне никто не подсаживался – видимо, что-то исходило от лица, от всего моего существа, что люди предпочитали со мною не заговаривать.

В одном из туристических канадских городков группа вышла из автобуса и двинулась с гидом вверх по улице к очередному водопаду, или фонтану, или там утесу-арке-Ратуше. А я вошла в ближайший бар, взобралась на табурет за стойкой и попросила виски, как часто – возможно, слишком часто – делала в последнее время.

Отсюда через большое окно видна была на противоположной стороне улицы приветливая стайка молодых канадских кленов, как-то празднично освещенных полуденным солнцем. Легкий ветерок небрежно ерошил их рубиновые на просвет листья, и казалось, что в этом милом городке, вокруг этих прекрасных деревьев жизнь может покатиться незаметно, как во сне.

Пожилой молчаливый бармен, – все лицо в каких-то складках-шрамах, в перепончатых подкрыльях, как тело летучей мыши, – сосредоточенно отчищал от налета медные краны. Отвечая на вопрос, вдруг поднял голову и выстрелил из ветоши всех этих складок и шрамов васильковым взглядом престарелого василиска.

Не помню, что я спросила, не помню, что он ответил.

Наконец, сказал:

– А вы от группы не отстанете? – Наверное, видел, как я выходила из автобуса.

– Ну… отстану… – вяло отозвалась я.

После двух-трех глотков, как обычно, почудилось, что тоска слегка ослабила хватку своей чешуйчатой клешни на моем горле и стало чуть свободней дышать. А может, осеннее солнце в пунцовой листве этих юных кленов через дорогу дарило какую-то надежду… на что, господи?

Я продолжала сидеть, перебрасываясь с лысым барменом легкими, ничего не значащими словами чужого языка, которые, в отличие от русских слов, не обжигали горло и грудь, не вскрикивали во мне любимым именем мужа и тремя именами дочки, из-за которых мы с ее отцом ругались-ругались, да так и не смогли, просто не успели договориться…

Я по-прежнему проговаривала ее имя-тройняшку мысленно или шепотом, наедине с собой: Саша-Наташа-Даша – и боль шелестела в горле и груди, как змея в высохшей траве, и жалила, жалила, жалила… Мне нравилось, понимаешь, что у моей призрачной девочки целых три имени! Словом, в то время я была еще менее нормальной, чем сейчас, и вполне это сознавала.

И вот, сидя на высоком табурете за стойкой в незнакомом баре совершенно чужого города и глядя в окно на пылающие листья молодых канадских кленов, я вдруг сказала себе, что, пожалуй, могу спастись, оставшись здесь на какое-то время.

– У вас работа есть? – спросила я бармена.

– Смотря какая работа вас интересует, – отозвался он, помолчав. У него были хорошие крупные руки, пребывавшие в постоянном не суетливом действии.

– Любая, – сказала я.

Он оказался хозяином бара, в прошлом – разорившимся фермером. Женился на женщине, чьей семье это заведение принадлежало уже лет сорок. Так что…

– Может, все у меня тут сложится? – задумчиво пробормотала я.

– Только вам придется тормознуть с алкоголем, – заметил он, мельком глянув на второй мой бокал с виски.

Минут через сорок, когда наша группа вернулась, и люди стали взбираться в автобус, я выскочила на улицу, подошла к экскурсоводу и скороговоркой сообщила, что не еду с ними, остаюсь здесь. Он, помнится, оторопел и несколько мгновений не знал, что сказать. Потом произнес, внимательно меня разглядывая:

– Вы уверены, что хотите именно здесь? У нас там дальше по маршруту…

– Да, да! – Я нетерпеливо махнула рукой, обрывая его, и кинулась разыскивать свою сумку в свалке багажного отделения. Он подошел и стоял рядом, пока я ворочала чужие сумки и чемоданы.

– Вы все же подумайте, – неуверенно проговорил он. – Здесь вряд ли найдется…

Я схватила сумку и пошла прочь. Уже из окна бара видела, как автобус валко повернул за бензоколонку и вырулил на шоссе.

И пошел полоскать меня «Бабий ветер» по сусекам и углам этого глухого чужого края…

* * *

Ты вполне можешь спросить (и люди спрашивали), почему, собственно, я не вернулась домой? Зачем приговорила себя к вечной отсидке на чужбине – да так, что сейчас, спустя чуть не четверть века, я уж и не понимаю, не чувствую, где дом, где чужбина, где свои, а где чужие. Думаю, точно так и те сахалинские профессора, отбыв свои страшенные срока, боялись вернуться по домам, остались в местах отбывания: боялись не застать свою жизнь там, где ее покинули.

Понимаешь, проходила неделя за неделей, месяц за месяцем, и я научилась понимать и даже заставила себя поверить, что Санька здесь нет. Здесь. Нет. Но домой возвращаться боялась. Я боялась, что и там его может не оказаться.

Сейчас не могу себе простить, что в оцепенелом горе, в безуспешной своей битве с драконом тоски я покинула своих стариков. Не позабыла – нет, конечно. Но звонить не получалось. Однажды позвонила из Торонто и минут десять молчала под папины выкрики: «Доця!!! Шо ты молчишь?! Вякни хоть слово, доця!!!» – а у меня спазм перехватил горло, и я чуть не лбом колотилась о стенку, мычала, давилась, а вымолвить ничего не могла. Да, я посылала им деньги, но на открытки теть-Тани не отвечала. Понимаешь, если б она хоть пару человеческих слов написала – мол, «бедная моя доця», что-нибудь такое. А она же все малое пространство открытки исписывала стихами Эдуарда Асадова!

Два таких послания – последних – помню. Где-то у меня валяются эти открытки. «Сердцу трудно, сердцу горько очень / Слышать шум прощального крыла. / Нынче для меня не просто осень – / От меня любовь моя ушла».

«Что ж, прощай и будь счастливой, птица! / Ничего уже не воротить. / Разбранившись – можно помириться. / Разлюбивши – вновь не полюбить».

После этого я канула в небытие на полгода. В наказание, как раз в это время отец попал под трамвай – будто в небесном отделе кадров решили, что он еще не избыл своего наряда на инвалидность. И теть-Таня решила наконец обидеться на меня серьезно; а может, просто у Асадова не нашлось подходящих известию строк.

* * *

…Странный был период жизни. Переезжая с места на место, я нанималась на мытье посуды, или официанткой, или еще кем в подсобке ли, на кухне, боролась с мерзким чешуйчатым драконом своей невыразимой тоски. И каждый раз на новом месте, пока не осматривалась, хватка дракона слегка ослабевала, и мне казалось, что я победила, я вынырнула наконец и сейчас поплыву свободней, сильными взмахами.

Но проходил месяц, другой… Тоска возвращалась, наваливалась, хватала горло клешней. Имя дочери трепетало над моим затылком тремя горячими язычками свечей, и бежала я дальше, все дальше и дальше…

Работала хорошо, иначе не умею, везде просили меня остаться, а когда на кухне очередной забегаловки я мастерила свой фирменный вишневый пирог, хозяин или хозяйка пробовали, причмокивали, закатывали глаза и немедленно поднимали почасовую оплату с условием, чтобы я…

Но через месяц-другой я все равно уезжала.

Где только не мотало меня. Умудрилась застрять на два месяца даже в такой дыре, как Ошава – это городок под Торонто, в те годы заселенный в основном шоферней, служащими «Дженерал Моторс». Место, где не хочется жить, – пабы, забегаловки, все случайное. Работала в «Тиме Хортонсе» – самый популярный общепит в Канаде, основан знаменитым канадским хоккеистом. Начинала, как обычно, с мытья полов и посуды, потом перебралась на кухню.

Дольше всего задержалась в Виндзоре. Ты не бывала там? Славный такой городок на берегу Онтарио. Напротив – можно сказать, через дорогу, через реку – американский Детройт, тот самый, некогда могучий центр автомобилестроения. В то время, лет двадцать с лишним назад, Виндзор процветал: половина его населения переправлялась через мост Амбассадор и работала на автозаводах Детройта, привозя домой американские доллары, которые, что ни говори, покрепче канадских. Потом «Дженерал Моторс» рухнул, и рухнуло все, что на нем крепилось.

Не знаю, что там сейчас, когда Детройт стал призраком, но в те годы в Виндзоре пооткрывались казино и стрип-клубы, где танцевали абсолютно голые девочки. Стриптизерш там в то время было больше, чем во всей Америке, так что в Виндзор наведывались проветрить карманы не только канадцы, но и американцы.

И – человеческая природа неизменна! – городок возродился и расцвел, ибо порок, как и война, остается самым жирным удобрением для алчной сволочи любого народа.

Я работала в баре одного из таких казино, на центральной улице Олет, что тянулась через весь даунтаун до самой реки. Много чего там насмотрелась – это уже сюжет для другой твоей книги, – но вспомнить хочу об одной пожилой паре.

Они появлялись каждую пятницу, приезжали на ужин.

Он – высокий, худощавый, очень прямой и седой абсолютной крахмальной сединой. Впечатляющий господин и, главное, по моему ведомству: калека. Без одной ноги был и, что интересно, ничем ее не заменял, совсем как инвалиды нашего детства. Просто подпирал себя костылем, а штанина элегантных брюк подколота булавками выше колена. Это бывает: видать, с костылем ему управляться было гораздо удобней, а может, культя не терпела травмирующих прикосновений: я-то знаю, я дочь инвалида с большим поучительным стажем.

Его женщина… вот она была очень смешная: полненькая, рыжая, с длинными крашеными волосами, распущенными по круглым плечам. И сама очень смешливая: шутила с официантами, с музыкантами, иногда просто выкрикивала шутки и сама же над ними хохотала.

Многие у нас считали ее чокнутой. Но она просто была счастливой, понимаешь? Такой себя чувствовала, ничего не могла с собой поделать, и я ее понимала: дурацкая привычка к счастью.

Каждый раз происходило одно и то же. Часа через полтора она поднималась из-за стола и шла танцевать – одна, тихо самой себе улыбаясь, покачиваясь в такт музыке, упоенно кружась, поводя руками и занавешивая лицо рыжими волосами. Седой сидел за столиком и издали влюбленно смотрел на нее.

Когда я увидела их впервые решила, что эти двое сегодня познакомились и он пропал, завис, влюбился, а она, уже чувствуя, что дело в шляпе, продолжает зачем-то его крутить-заводить. Мы всегда выходили из кухни – посмотреть на них: как она кружится, руками плавно так поводит, и как он смотрит на нее, точно во всем мире и смотреть не на что, кроме как на эту пожилую чиканутую тетку.

Однажды Фред, бармен, обронил, что они безумно богаты, эта пара, что им принадлежит половина даунтауна. Заодно рассказал их историю – в двух словах, а больше слов не понадобилось. Они встретились в концлагере – не помню сейчас, каком именно, да и не суть. Она была заключенная, польская девочка четырнадцати лет, дело обычное. А вот он – офицер СС. Он влюбился в нее и бежал с ней через леса, зимой, нес ее на спине, отморозил ногу, которую потом пришлось отнять. Вот, собственно, и все. Больше Фред ничего и не знал.

Я пыталась представить себе, как именно они бежали, как им это удалось. Я бог знает что придумывала. Проснусь ночью, как обычно – страшное и прекрасное время встречи с семьей, – и тут же отвлекаюсь: как же, думаю, он осуществил этот план? Долго ли вынашивал, как продумывал – пристрелил охранников в воротах? Как сумел вывести ее из барака? Или она не в бараке содержалась, а, например, убирала санчасть и там же ночевала…

А вдруг он получил приказ об очередной ликвидации пленных, в котором значилось ее имя, и все получилось внезапно, отчаянно и смертельно ясно? И как же они пробирались – лесами, зимой… куда? Как все-таки доползли до железнодорожной станции, как попали в вагон, по каким документам? И когда ему отняли ногу? И как, наконец, оказались в Канаде, в Виндзоре? И с чего начинали, и с чего разбогатели, черт возьми?

И о чем она думает, когда медленно так кружится, рассыпая волосы перед лицом; и о чем думает он, влюбленно на нее глядя…

Поверишь ли, столько лет прошло, он-то наверняка умер, да и ее, может, нет на свете, а вот иногда вдруг всплывает перед глазами эта картина, как она кружится посреди бара, – дурацкая привычка к счастью! За спиной у нее точеные девочки выглаживают телами шесты, а все посетители смотрят только на эту пожилую рыжую женщину, смешно развешивающую перед лицом длинные пряди крашеных волос…

* * *

…Денег, между тем, у меня собралось не так уж и мало: мне ж ничего не нужно было, тряпок себе не покупала, питалась там же, на работе, так что однажды поздно ночью я домыла посуду, закрыла за собой дверь кухни и просто вышла на шоссе со своей уже потрепанной сумкой.

Поймала попутку – симпатичная молодая пара, ехали в Ванкувер, муж получил там работу. Вещи отправили большим грузом, а сами неспешно одолевали это нехилое расстояние – аж две с половиной тысячи миль. Чудесные оказались ребята, Эмиль и Катарина, родом из Глазго, и три дня мы с ними прожили душа в душу, ночуя в кемпингах и придорожных мотелях. Переговорили почти обо всем. Почти. Парашюты мои вообще оказались лучшей темой для нейтрального общения, а воздушных шаров я тогда не касалась, я и сама чувствовала себя неуправляемым воздушным шаром, и мотало меня по небесам, как шарик, угодивший в грозу.

Эмиля же интересовали экстремальные ситуации в парашютном спорте, и он все время выведывал, будто примеривался заняться на досуге прыжками: а что еще, какие еще опасности угрожают спортсмену?

Мы уже подъезжали к центру Ванкувера и уже договорились, что они высадят меня где-то там, поближе к цивилизации общепита. Уже обменялись адресами – я дала свой киевский, хотя знала, что никто никогда меня по нему не найдет. Уже остановились, вышли и пообнимались на прощание.

– Знаешь, что самое обидное в парашютном спорте? – сказала я напоследок, закидывая сумку за спину. – Когда ты грызешь-грызешь теорию, потом буришь-буришь до отупения курс AFF и стараешься, чтобы все было строго по правилам, безопасно и элегантно, а потом приземляешься в поле, наматываешь стропы на руку, закидываешь парашют за спину и, как бог, с чувством торжества над стихиями, идешь к ангару… и вдруг поскальзываешься на коровьем дерьме и ломаешь руку! И даже не знаешь, что коллегам-то сказать на работе на следующий день…

Так вот, высадили меня ребята и уехали – навсегда.

А я подтянула повыше сумку и двинулась по улице вниз – навстречу вихристой музыке, которая подманивала меня издали.

Это были уличные музыканты, ансамбль перуанских индейцев. Расположились на площади перед входом в торговый центр, расстелили на земле свои тканые коврики и принялись наяривать: перетаптываясь, покачиваясь, потряхивая бубнами и переходя с места на место. Обычный их заработок.

Ты ведь много путешествуешь, наверняка не раз попадала в водоворот таких уличных концертов: эти бродячие индейские группы разъезжают по всему миру. Я и в Нью-Йорке их сколько раз встречала. Помнишь, гигантские перья у них на головах и за спиною, как будто ощетинились обезумевшие ангелы? И инструменты у них потрясающие: бубны, окарины, свистульки-вистлы, поющие чаши… Особенно перуанская флейта кена. Ничего особенного: открытая тростниковая флейта, семь отверстий. Но вот что интересно: сам голос ее, тембр исполнен такой высокой тоски, а мелодия выходит вольной, ветреной, даже счастливой – в надмирном своем истекающем плаче. Она вроде и плачет обо всех нас, ее недаром называют «флейтой печали», да и исполняют на ней «эндечас», надгробные плачи. Но то ли оплакивают они умерших иначе, то ли потому, что строй этой тросточки – мажорный, получается совершенно фантастическое звучание: беспредельное, томительное, вольно-беспечное. И все тебе становится нипочем – жизнь, смерть, все одно: твою душу обнимает такой простор, такой ветер тебя несет…

И стояла я там, перед этими взъерошенными ангелами, которые для меня лично исполняли на флейтах счастливый мой «Бабий ветер» и уносили меня на такую высоту к такому невыносимому ликованию-рыданию, что горло стискивал спазм, а я только радовалась, что на мне большие темные очки и не видно, как плачу я от счастья, как улетаю все дальше, улетаю на этом ветру, под эту музыку…

* * *

Я тебе сейчас расскажу про гибель Санька, и больше ты меня никогда ни за что об этом не спрашивай.

Он был одним из самых опытных пилотов. Его маниакальная аккуратность, осторожность и подозрительность к любой мелочи могли страшно раздражать. А прогноз погоды для нас, шаровиков, – это не мелочь, это самое главное. И потому ни мне, ни ребятам, которых он спас ценой своей жизни (это была группа парашютистов), – до сих пор непонятно, как он не увидел, не учел той грозы. А когда увидел, было поздно.

Я тебе уже объясняла насчет баланса: подъемная сила должна быть больше веса аэростата и всех, кто в нем находится, – из-за разницы давления внутри и снаружи шара. Соответственно, как только вес уменьшается, шар резко поднимается. А потому нельзя сбрасывать за один раз больше двух человек, нельзя их сбрасывать во время набора высоты, когда и так баланс смещен в сторону подъема.

В общем, в тот день, осознав, что шар летит в бурю, мой муж принял решение спасать пассажиров, поднялся на максимальную высоту, сбросил всех разом и один ушел в грозовое облако.

Я была беременна дочкой, восьмой месяц. Саша-Наташа-Даша… Ребята не хотели пускать меня смотреть на эти оборванные, обугленные синие тряпки, оставшиеся от шара, на куски разломанной корзины, разбросанные по полю… Я пробилась через всех… упала, ползла к нему… обезумела. Сейчас понимаю: лучше бы думала о ребенке, ведь он… она была единственным, что у меня оставалось. Что могло бы остаться от Санька.

* * *

…Господи, где я, о чем я?

Ну да, в Ванкувере.

Прямо там, на площади я сняла номер в отеле, на пятнадцатом этаже – такая башня была высоченная, с балконами, очень мне понравилась. Дорогой отель, я и искала дорогой – после всех моих закусочных, баров и казино с паскудными стрип-клубами. Заселилась в роскошный номер, вышла на балкон и чуть не взвыла от счастья: мне показалось, что я в корзине воздушного шара, и облака плывут навстречу, и воздух такой – мой, особенный, напоенный озоном…

А внизу, вдаль и вокруг простиралась бухта Инглиш, и, как в опрокинутом небе, на синейшей искристой глади парили корабли, баржи, подъемные краны и какие-то белые колпаки, похожие на шатры шапито. А на горизонте покатыми спинами круглились темно-синие горы.

Я спустилась вниз, заказала в суши-баре разных деликатесов, сидела, запивала их японским пивом, которое показалось мне слабоватым по сравнению с моим уже привычным и уже необходимым виски; слабоватым, но праздничным, веселым. И так мне было хорошо, я словно вернулась откуда-то к самой себе – пусть покалеченная, но живая. Все кончено, думала я, вот теперь все похоронено. Вот сейчас я уж точно выкарабкалась.

Когда стемнело, и в баре вдобавок к электрическому свету включили потолочный плафон-витраж, и четыре витражных веселых лампы по краям барной стойки дробно засветились и медленно закрутились, рассыпая вокруг серебряный, малиновый, леденцово-скользящий свет, я расплатилась и вышла.

В огромном холле почему-то толпился народ. Сначала я подумала, что заселяются два автобуса с туристами, потом поняла, что ошиблась: публика, и мужчины и женщины, были в вечерних нарядах и группками, по двое, по четверо направлялись куда-то вглубь.

А там под аркой перед высокими двустворчатыми резными дверьми сверкал, мигал, проблескивал и зазывал публику тягучей ритмичной музыкой очередной стрип-диско-секс – словом, очередной вертеп, очередной Содом и Гоморра, без которого, видать, такое шикарное место не могло получить свои пять звезд.

Я купила перед входом билет и вошла. Спросишь – зачем? Не знаю – может, хотелось себя проверить: если я выжила, если уж вынырнула и способна плакать под музыку перуанской флейты и чувствовать нежность к этим покатым горам, к пунцовой листве канадских кленов, к трудовым баржам на синей воде залива, смогу ли со спокойной усмешкой или хотя бы равнодушно глядеть на гнусные утехи респектабельных господ?

Помещение оказалось просторным залом, декорированным с размахом и со вкусом – специальным, конечно, вкусом, соответствующим жанру: слишком много красно-бордового, слишком густо развешаны гирлянды пульсирующих лампочек, слишком много искусственных пальм. За столиками, расставленными широкой дугой перед маленькой круглой сценой с тремя шестами, пока пустыми, рассаживались гости по двое, по трое… А за одним столом…

Я не сразу поняла, было ли это запланированным представлением, затравкой, так сказать, к началу программы или неким внезапным демаршем, на который решилась озорная стриптизерша. За столиком сидел одинокий пожилой господин, лысый и взмокший настолько, что по лицу его струился пот, затекая за воротник рубашки. Перед ним на столе на корточках сидела одна из артисток – совершенно обнаженная, если не считать серебристой паутинки стрингов. Сидела, выпрямив спинку, раздвинув точеные колени перед его ошалелым лицом, непринужденно свесив кисти рук и приветливо пытаясь старика разговорить.

Он же, выкатив глаза и задыхаясь, неестественно багровый даже в этом красноватом приглушенном свете, жалко и одновременно жадно таращился на нее…

Протянув руку, она дотронулась до его щеки, брезгливо смахнув на пол капли пота. Он чуть завалился набок, как-то умоляюще отмахиваясь от стриптизерши и в то же время не отрывая дикого взгляда от ее бесплатно распахнутого перед ним дорогостоящего товара.

Затем девушка легко поднялась, плавной дугой перенесла ногу через голову старика, ступила на соседний стул, спрыгнула на пол и пошла по проходу. Взлетела на помост с шестом и принялась привычно и заученно совокупляться с собственным телом, оглаживая груди, ягодицы, покручивая задом, выставляя его на всеобщее обозрение, наклоняясь и вспархивая ладонями там и сям, приглашая, обещая… И ясно стало, что сценка на столе была задумана как начало представления, и старик был выбран не зря, а с издевкой, с подковыркой – забава гнусноватая, да так ему и надо.

Гладкая, переливающаяся ароматическим маслом с блестками, с гладкими выбритыми подмышками, гладким вогнутым пахом и совершенно мертвым утоптанным лицом, девица эта была типичной представительницей индустрии. Все здесь было, как обычно, – как повсюду на свете, одно и то же: за женщину платили. Платили за гладкие подмышки, отполированный пах, заводную попку…

Все было нормально, привычно, пристойно, как и принято среди людей – цивилизованных людей, – которые не опрокидывают женщину на спину среди развалин, пожарищ или в глухой подворотне; не давят, упаси бог, ее посинелую вздутую шею, не взрезают живот, не ломают позвоночник, а платят немалые деньги, чтобы она сама – сама! – демонстрировала заветные щелки, впадинки и бугорки и покачивала задом, разжигая скользкую похотливую трубчатую тварь в их брюках дорогого покроя, призывая вложить полтинник за тончайшую ниточку ее дорогих стрингов…

Словом, я поднялась в свой номер и некоторое время ходила по нему, не в силах прикоснуться ко всей этой мебели – она была из того же набора, что и в стрип-клубе, и это понятно: огромный отель, оптовая закупка.

Наконец вышла на балкон.

Прямо надо мной предлагала себя всем желающим полная холодная луна. Пошевеливая круглыми боками, то натягивала на себя дымный лоскуток облачка, то кокетливо освобождалась, полностью обнажаясь. Она отражалась внизу, в воде залива, празднично испещренной огнями кораблей и барж, а вдали громоздились темные, как горы, облака. Это было так невероятно красиво, так полно ожидания – в точности как перед прыжком с парашютом с воздушного шара, – что я перегнулась через перила балкона, закрыла глаза и поняла, что сейчас – полечу-у-у-у!!! Казалось, еще мгновение – и зычный голос Санька рявкнет: «Пошел!»

Это было невероятное полное счастье, полное и мертвенное, и последнее, и голое, как плывущая развратная луна.

«Пошел!!! Поше-о-ол!!!» – гремело у меня в ушах, в мозгу, в груди, в пересохшем горле.

«Поше-о-о-ол!!! – визжала мертвая холодная тварь у меня над головой, вращая голубой, изъеденной кавернами задницей. – Поше-о-о-о-ол!!!»

Очнулась я на полу балкона, совершенно заледенелая – видимо, давно так лежала. Отползла в комнату и долго валялась ничком, щекой на ковролиновом полу, рассматривая чередующиеся желтые и шоколадные кубики на красном поле. Потом откинулась на спину, разбросала руки и летала так до утра, глядя в постепенно светлеющий потолок, чистый, белый, надежный. Отныне, – дала себе слово, – только он и будет моим ближайшим небом.

А утром взяла билет на самолет до Нью-Йорка…

13

– Ну что, Кура, как прошел твой бенефис?

Вновь я выстригала, полировала и нежила проблемные Генины конечности. Слава богу, ноги не подкачали, ногти вели себя образцово – видно, что в прошлый раз работа сделана была на совесть.

Сегодня старуха подозрительно молчала и вообще была не в духе. Может, заболела? Я подняла голову. Генино тяжелое лицо выражало крайнюю степень обиды, брылы обвисли и подрагивали.

– Ты надо мной издеваешься, Ляля? – тихо спросила она. – Хочешь лично от меня послушать про мою катастрофу?

– А что случилось? – Я соорудила испуганно-сочувствующее лицо. – Лида мне ничего не говорила.

Лида мне, конечно, не просто, а в лицах рассказала про стариковский утренник, изобразив каждого, и мы обе, а также сосед Юра, который как раз поднялся спросить, сколько сахару и муки добавляют в оладьи, хохотали, как безумные (у Лидки незаурядные артистические способности!), а потом дружно взгрустнули и дружно пришли к выводу, что сами будем точно такими же старыми пердунами.

– Так что там произошло? Кто на кого напал? У тебя же была шикарная роль, и Лида говорит – шикарный костюм.

– А то! Я три дня не ходила в садик, шила, не разгибаясь. Если б ты видела тесьму, которую я пришила на подол. Ты в жизни такой тесьмы не видала. Ты знаешь, что на зоне я была…

– Погоди. Ну, тесьма…

– Кокошник с блестками!

– Кокошник. И что же…

– Со мной произошло страшное, Ляля. – Она вздохнула и сумрачно потупилась. – В первый ряд села Гнойная Грыжа, и я…

– Что-что?! Это кого так приятно зовут?

– Да соседка по коридору, пятнадцатая квартира… Тварь последняя. Ей трижды оперировали грыжу, а спроси, что она поднимала в жизни тяжелого, в отличие от меня?

– Не отвлекайся. Ну, села она в первый ряд, и что ж такого…

– Нарочно! Кто ее приглашал? Явилась и назло мне уселась в первый ряд! Гипноз – ты знаешь, шо это такое? И я кукарекнула!

Я внимательно смотрю на нее: совершенная искренность и горе.

– Понимаешь, Ляля, я так переволновалась, что кукарекнула. И это было роковой ошибкой. Кукарекают ведь петушки, а не куры… Ну и такой позор я уже не могла пережить.

– Не драматизируй.

– А я тебе говорю: эта шалава назло пришла и ждала моего позора! Гипнотизировала!

– Поменяй ноги. Давай правую… Вот здесь не больно? – Я жму на большой ноготь. – А здесь?

Ногти на редкость благополучны, горжусь своей работой.

– Мне странно, Геня Абрамовна, – говорю я строго. – Ты такой боец, такой таран… и вдруг сдрейфила. Кукарекнула, подумаешь! А почему не спела? У тебя разве не было арии?

– Арии не было, – говорит Геня – грустная, очень грустная старая каторжная лошадь. – Не дали.

– Подумаешь: не дали! А ты взяла бы да спела что-нибудь, назло всем. Тормознула бы всех своей арией, они бы сдохли от зависти. Ты песни знаешь?

Она оживляется, беспокойно ворочается в кресле.

– Постой, ты ногу-то не крути… Ты, Геня, вообще-то поёшь? Пела когда-нибудь?

– Спрашиваешь! Я столько песен знаю, сколько тебе за всю жизнь не выучить. На зоне такие голоса были, такие таланты… душу рвали!.. Бывало…

– Ну, давай, спой! – перебиваю я ее.

– Шо, прямо сейчас? – Она смотрит на меня недоверчиво. – Ты будешь слушать?

– И с каким удовольствием!

– Нет, правда… Ты не смеешься, Ляля? У меня когда-то… ох… я ведь очень петь любила. Я с цыганами как взметнусь первым голосом! У них же у всех голоса низкие, матерые. А я была запевалой, надо всеми летала… Постой… – Она задумывается, делает решительное лицо. – Тогда я тебе спою редкую песню, знаешь. Старинную и редкую. Хрен ты ее в каком сборнике найдешь! Настоящая! «На смерть товарища» называется…

Она умолкает, прокашливается, мычит легонько в нос, меняя высоту звука… Снова прокашливается, сплевывает в бумажный платочек и наконец затягивает неожиданно тонким жалостливым голоском:

Ты врезал дубаря,

Ты сквозанул с концами

Туда, где никому не надо ксив…

В одну хавиру вместе с фраерами,

У Господа прощенья закосив.

Мелодия довольно однообразная и избитая, но есть что-то щемящее в этом однотонном унынии. Голос Гени поднимается на несколько нот, и бессильно падает в конце куплета, и вновь принимается кружить с началом следующего.

Стоим на цырлах, без вина косые,

Но, как ни жмись

И как ни шестери,

На кичу попадешь,

На сухари,

И негде на права качать в России…

Я смотрю на нее и глаз не могу оторвать: продольные морщины удлиняют лицо, придают ему выражение какой-то судьбинной трагической покорности.

А ты кимаришь,

Ты теперь в законе.

Разбейте понт,

Идет последний шмон.

Бочата сдрючим,

Но никто не тронет

На рыжей паутине чертогон.

Геня умолкает и подозрительно, даже взыскательно смотрит из-под нависших век: какое произвела впечатление. Я тоже молчу. Честно говоря, не ожидала такого искреннего и безыскусного исполнения. Я прокашливаюсь, склоняюсь ниже над ногой и говорю:

– Песня хорошая. И исполнение душевное… А «рыжая паутина» – это что?

Она фыркает:

– Не смеши меня, Ляля. Это золотая цепочка.

– Угу. А чертогон?

– Ну, ты даешь! Ты хоть что-то в своей жизни знаешь? Чертогон – это крестик.

– Не может быть! – восклицаю я, пораженная. – Черто-гон? Крестик?!

– Дикая ты женщина, Ляля… – вздыхает она. И, вспомнив что-то, оживляется: – А еще… знаешь, кто дуба дал? Ефим-Виагра… Который боялся на унитазе помереть. И главное, – она понижает голос, – как сказал, так и сделал! Помер на Нине, женщине по хозяйству.

– Неплохая смерть, – замечаю я, выстригая ноготь на кривом ее мизинце. – Можно сказать, упоительная смерть: в наслаждении – на небеса. Кажется, Рафаэль, художник итальянского Возрождения, умер подобным образом. Правда, помоложе Ефима был лет на пятьдесят и виагру не жрал.

– Так я ж тебе и говорю: самоубийца! На ту бедную Нину жалко смотреть. Ой, причитает, Геня Абрамовна, если посчитать, сколько человек на мне померло – так уже больше, чем кончило!

– Геня! – говорю я и думаю – интересно бы знать, как старуху называла ее мама, та, что пекла вишневые пироги не хуже моей; и к какому имени она больше всего привыкла в своей многоименной и многопрозвищной жизни. – Не журись, Кура. Во-первых, сегодня я приглашаю тебя попить чай с твоим любимым пирогом.

– Иди ты! – вскидывается она и даже руками восхищенно всплескивает – и какие это руки, милая ты моя, век бы на них смотрела, на эти грешные руки виртуозной щипачки.

– Вон, лежит в сумке, еще теплый… – Я киваю на стул, где стоит моя знаменитая сумка-термос, которая прекрасно держит температуру. – А во‑вторых, приглашаю тебя на днях прокатиться на воздушном шаре. Ты знаешь, Геня, что я – лицензированный пилот воздушных шаров?

– Иди ты!!! – гаркает она.

– Точно. Сиди смирно, не дергайся…

Я выдавливаю крем на ладони и начинаю втирать его обеими руками в Генины синюшные колоды, слегка массируя. Обычно ей это ужасно нравится.

– Посажу тебя в корзину, подниму высоко-высоко… к облакам, и все петушки и куры, и гнойные грыжи и чертогоны на рыжей паутине покажутся тебе оттуда такими незначительными, Геня, что это просто смешно.

Поднимаю глаза и вижу две слезы, почти синхронно сбегающие к тяжелым складкам у ее мясистых морщинистых губ.

– Ты не поверишь, Ляля, – всхлипывает она. – Я в детстве мечтала быть парашютисткой, десантницей… И потом, если не представлялась людям врачом, то представлялась инструктором по прыжкам с парашютом…

– Да? – удивляюсь я. – Лихо, ничего не скажешь. А что ты в этом понимала?

– А я сидела в шестидесятых с чемпионом Союза по прыжкам. Он убил сестру жены, нечаянно, понимаешь? Спьяну принял ее за жену и поднял руку… Жена-то привыкла к его руке, а свояченица была больно нежная, шейка у ней так и треснула.

– Ну, вот и покатаемся, – обещаю я. – Только оденешься потеплее…

Тут я в который раз вспоминаю, что обещала и Генри покатать, и это, знаешь, не было пустым трепом, так как с месяц назад в метро я столкнулась с Бояриным. И вот это как раз не прозвище, а имя, да еще такое шикарное имя: Серега Боярин.

* * *

Представь, стою в вагоне, выходить через пять остановок, и смотрю почти бессознательно – мысли-то не отменишь – на чью-то смутно знакомую физиономию. А мужик этот, в вязаной шапочке-петушке, тоже смотрит на меня, смотрит… не по-американски пристально так смотрит. И вдруг пробирается ко мне и нерешительно:

– Галка?

И шапочку снимает.

– Господи, – говорю, – Боярин! Лысый!

Ага, лысый как колено, а ведь какая шевелюра была роскошная! Бросается он на меня с объятиями, облапил, как медведь, и видно, что ужасно рад. Галка, Галка, повторяет, мы ж даже не знали, где тебя искать. Куда ты сгинула, как провалилась! Столько лет!

– Да никуда не провалилась, – говорю. – Вот, живу помаленьку, работаю в сфере красоты человеческого облика…

Вышли, само собой, из подземки, оба забыли, куда ехали, зашли в ближайший бар, сели. Ну, и просидели часа два, перебивая друг друга, хватаясь за руки – вспоминали наши прыжки и полеты, наши с ним кожаные куртки «с разговорами»…

Серега Боярин… скажу тебе, это тоже – характер. Он в юности страшно боялся высоты, потому и пошел к нам – себя переломить. Боялся высоты настолько, что каждый прыжок для него был сильнейшим потрясением, прямо героическим преодолением себя. Однажды во время прыжка он, видимо, перенервничав, забыл расчековать запаску и в итоге спускался на двух куполах. А наш ядовитый инструктор Малый такого вот одуванчика на двух парашютах называл «Белоснежкой», потому как запасной парашют всегда белый. И так Сереге стало тошно, когда он понял, что все мы, свидетели его па-де-де, мысленно произнесли: «Белоснежка!», что в следующий раз перед самым прыжком он нарушил «пломбу» на запасном парашюте. И, случись что, воспользоваться им уже бы не смог. Страшный был из-за этого скандал, когда все обнаружилось. И его надолго отстранили от полетов. Но потом, как обычно, вмешался Санёк, и Боярина простили.

Вот и сидели мы, вспоминали и то, и это. Потом еще чуток выпили, и он совсем разговорился, вывалил все о себе.

Лет пятнадцать назад женился на местной, прожил с ней семь мучительных лет и не выдержал, развелся. Ничего плохого: ментальности, говорит, разные. Ну, ментальность, ментальность… Выучил нужное слово. Ничего, он здесь освоился: основал фирму, три шара у него, полеты – нарасхват. Да ты это место знаешь, Галка. Есть такой клуб шаровиков в Адирондаке. Люди самые разные, но не нищеброды. Русских, увы, нет, все коренные американцы, белые воротнички – банкиры, менеджеры, госчиновники средней руки. Все те, кому не хватает адреналина, либо те, кто в детстве мечтал о покорении небес, но родители предложили иное. А тут все же экстрим, что ни говори. И элита, и закрытый клуб, и избранность, и ореол – все в одном флаконе…

– Слушай, – повторял он, – ну прямо бог мне тебя послал! Хочешь у меня поработать? Нет, серьезно?! Ты ж первоклассный пилот! Галка, Галчонок – знаешь, совсем ты не изменилась, правда! Такая же красуля: фигура, рост, волосы офигеть!

– Офигеть, – усмехнулась я. – Подумать только: сто восемь лет бабушке, а волосы еще не выпали.

– Не нравится мне твое настроение… Ты что, так и не пришла в себя за эти двадцать-то с лишним лет? Одна? Ни за что не поверю! Неужто одна? Ты что, думаешь, ему на том свете нужна твоя верность?

– Смени-ка тему, – говорю…

Ну, посидели мы душа в душу, выпили, размякли. Договорились созвониться; я подумала: а и вправду, может, появиться там, просто поглазеть, как сегодня ребята работают. В конце-то концов, все здесь другое и все другие…

Я иногда посматриваю в интернете: такой красоты научились делать купола! И разной формы, от зверушек до настоящих замков, даже целых островов. Помнишь, у Свифта – летающие острова? Вот и здесь: плывет в небе остров, а под ним ма-а-аленькая корзинка с людьми.

– А знаешь, приеду! – сказала я Сереге. – В Адирондаке мы с Саньком не летали, авось, не подохну там от вида шаров.

Ты сама-то бывала в тех местах? Это сказка – Адирондак! Территория гигантская, крупнейший в стране национальный парк. Захватывает земли двух штатов – Нью-Йорк и Вермонт. Здесь национальный парк – он может быть размером с какую-нибудь Чехию. Ох, Адирондак… Там чумеешь от красоты: хвойные леса, озера, реки. Но он не «дикий», в нем и фермы есть, и разные, скажем так, населенные пункты, своего рода дачные городки. Но не в русском понимании – дачи. У богатых там настоящие замки, одиноко стоящие на озерных островах. Озера и сами огромные, пасторальные такие водоемы сложной формы, окруженные лесистыми холмами. А теперь представь: вокруг – буйная цветисто-ковровая осень Новой Англии, ты стоишь на холме, под тобой – сказочной красоты зеркало рассветного озера, посреди него остров или целая россыпь островков, а на островках – замки… И медленно, величаво, невесомо поднимаются в небо над этой невыносимой красотой двадцать шаров одновременно… Сияют изнутри, освещая рассветные небеса малиновыми, изумрудными, желто-сине-зелеными отблесками… И, взбегая из горелок, взлизывают их бледные саламандры огня, и торжественно плывет в тишине рассвета волшебная флотилия – самая прекрасная в мире и, может быть, единственная угодная Богу…

Как он там сказал, Серега-то Боярин: двадцать с лишним лет прошло, пора и в себя приходить…

* * *

…Прости, давно не писала, да. Перед праздниками на работе запарка, так что возвращаюсь домой и падаю в постель чуть не замертво. Уже и готовить себе перестала. Так, сэндвич перехвачу, как бомжиха, – и на боковую. Только и хватает сил, что журнал полистать или погулять по телеканалам. Тут еще Юра, сосед, с гриппом слег, ну, мне пришлось малость подежурить там у него, с девчонками посидеть, подкормить их человеческой маминой едой.

Да нет, все не то! Все – болтовня, и дело не в этом.

Ты спрашиваешь, не случилось ли чего. Все же вот не ошибаюсь я, когда говорю, что у нас с тобой, как у африканских шаманов, душевная связь через океан. Случилось. Еще как случилось!

Даже не знаю, с чего начать и как бы это тебе поаккуратней выложить. Впрочем, ладно: бабы мы с тобой не молоденькие, тертые матерые бабы. Авось и примешь мои откровения с пониманием.

В общем, недели две назад, когда последняя клиентка у меня задержалась до девяти вечера, я в салоне осталась одна – это часто случается. Все девочки давно по домам отправились – им-то есть к кому спешить, – а я так даже люблю эту тишину, вечерние огни за окном и освещенный свой кабинет, пустой от клиентов. Как обычно, сделала кассу, переоделась, выключила свет… Выхожу, запираю дверь и чуть не спотыкаюсь о какого-то бродягу на ступенях.

Наклонилась, вгляделась в него и просто окоченела: Мэри. Сидел на ступенях, сгорбившись, тихо качался. И несло от него густым запахом немытого тела, пота, мочи, какой-то мокрой селедки… И был он без парика, без сережек – и без груди! Был таким, каким я его впервые увидела. И раздетым – в такую-то холодрыгу! Я потрясла его за плечо, спросила:

– Мэри, ты что, Мэри? Что с тобой?

Он не отвечал, сидел, трясся, раскачивался.

Я подхватила его под мышки и потянула со ступеней. Но он обвисал в моих руках и валился опять, как-то странно подскуливая. Я понять не могла, что с ним: накуренный ли он, пьяный ли, больной… или просто не ел несколько дней? И куда его везти сейчас – к нему домой? В приемный покой какого-нибудь госпиталя? Или вызвать амбуланс и отправить в психушку?

Трясу его за плечи, повторяю как заведенная:

– Что с тобой? Что случилось? Мэри?!

Наконец он выдавил:

– Генри умер… и лежит там… И я не могу вернуться уже много дней…

После чего горько зарыдал, как ребенок, затряс головой и сидел так на холодных ступенях, раскачиваясь, обхватив руками колени.

А я стояла над ним, не зная, как подступиться. Вот оно что. Вот, значит, что случилось… Ну, конечно: только ребенок и мог настолько растеряться перед лицом давно ожидаемой смерти.

Надо было немедленно его поднять и где-то напоить горячим. Но как и куда его тащить в эдаком виде? Ни в одно приличное заведение нас бы просто не пустили. Я огляделась…

Все магазины, все лавки уже были задраены рифлеными жалюзи, и только напротив, в дымных глубинах ночной бильярдной, в странном замедленном танце, с киями в руках переплывали зеленое поле бильярдисты.

Я выскочила к проезжей части, подняла руку, и когда минуты через две возле нас остановилось такси, приоткрыла дверцу и сказала шоферу:

– Друг! Помоги, друг, братан заболел…

Таксист, маленький латинос, вытянув шею, пытался разглядеть Мэри – тот по-прежнему сидел на крыльце.

– А он не буйный? Не попачкает мне?

– Что ты! – отозвалась я. – Он смирный, только болен и огорчен…

Ну, вышел он, подхватили мы с двух сторон «братана», запихнули его кое-как на заднее сиденье – тяжелым, сволочь, мужиком оказался эта несчастная баба! – я привалилась рядом с ним, крикнула водителю свой адрес, мы поехали. И всю дорогу Мэри плакал в мои колени так горько, так безутешно, повторяя, что вот, не покатали мы Генри на шаре… не покатали на шаре… А я молчала и думала: замечательно, что он плачет, это гораздо лучше оцепенения, в котором он пребывал до того… не знаю уж, где и сколько дней. Пока доехали, он слегка ожил и даже сам вышел из машины, и к дому брел, хотя и с моей помощью, но на своих двоих, а то и не знаю, что б я делала.

В лифте рядом с ним невозможно было стоять: этот запах просто валил с ног. Интересно, по каким помойкам он бродил, где спал… или не спал вообще? И почему не искал меня раньше – простить не мог, что я бросила их обоих? Господи, какой психоаналитик способен проникнуть в этот взбудораженный мозг и что-то в нем понять…

Сначала я собиралась оставить его на лестничной клетке, вынести какие-нибудь свои спортивные шмотки и предложить переодеться тут, чтобы не тащить в дом всю его вонючую рвань. Но он просто на ногах не стоял, бедняга. И я заволокла его в прихожую, сама стащила с него бутсы и куртку, выдала полотенце, запихнула в душ.

– Не выйдешь, – сказала, – пока не вымоешься. Намыливаться трижды!

А сама спустилась на второй этаж и позвонила в дверь к соседу Юре. Он был при деле, кухарил. Вышел ко мне в фартуке – щека в муке.

– Юр, – сказала я. – Одолжи одежку. Трусы-штаны-носки, майку какую-нибудь… свитер… Я потом постираю, отдам.

– А что, – спросил он, – алкаша подобрала?

– Точно, – говорю, – алкаша.

– Зайди, пошуруй там в шкафу, – сказал он. – Я пацанок кормлю. Бухнул в оладьи столько муки, они как камни. Вон, сидят, красавицы, носами крутят.

Я, конечно, первым делом наведалась в кухню, нажарила им на скорую руку оладушек воздушных, как облачка; чего уж там, мне забава на десять минут, а девчонки расцвели. Когда-нибудь расскажу рецепт: там есть один мой личный секрет плюс щепотка корицы…

Когда поднялась к себе с охапкой шмоток (это я хорошо придумала, они с Юрой примерно одной комплекции), открыла дверь и вошла, я чуть все вещи на пол не выронила. Так и стояла, и смотрела в открытую дверь спальни.

В моей постели мертвецким сном спал голый мужик. Растянулся навзничь и спал как бревно. Полотенце, которым он себя обвязал, сползло, обнаружив все то, что и должно быть обнаружено у нормального мужика между ног. Полный комплект, все на месте, ничего не забыто матушкой-природой. Значит, так и не смог поднять на себя руку, вот ведь счастье какое.

Я достала из шкафа одеяло и накрыла его. Знаешь, этот придурок был хорошо сложен: длинные ноги, ни намека на живот, развитая грудная клетка. Все было отпущено, что полагается, этому… Мэри.

Потом я села на телефон и затеяла собственное расследование. Довольно долго возилась, разыскивая по справочной номер роскошного заведения, где процветала бабка, так вовремя удалившаяся от двух своих несчастных внуков; путанно объясняла кому-то там ситуацию, и мне терпеливо объясняли в ответ, что «миссис Кремински» уже отдыхает, а у них не принято будить пациентов среди ночи. Но мне могут дать телефон, по которому… И я опять звонила по цепочке телефонов… Наконец, разыскала домработницу, ту толковую черную даму, Кларой ее зовут, очень приятно, – уверенная сильная баба, какой она и показалась мне в первый раз. И ситуация стала проясняться.

Да, Генри, бедный мальчик, скончался пять дней назад, и поскольку Джонатан (тоже бедный мальчик, вы бы слышали, как он кричал-убивался!) убежал и до сих пор мы не знаем, где он, то она сама сделала все, что полагается в таких случаях: позвонила лечащему врачу и 911. А полиция уже вызвала ритуальную службу, и Генри увезли в funeral home, где он, собственно, и дожидается кремации. Разумеется, вечно ждать он не может, но, понимаете, Джонатан всегда говорил, что человек должен быть похоронен по ритуалу веры, в которой рожден… Может быть, вы не знаете, Генри – иранец, и значит, по обычаю ислама… Но тут опять затруднения: нужен гассал, это тот, кто обмывает тело, нужен мулла, саван… К тому же, мы опоздали, у мусульман хоронят в тот же день. Но Джонатан… ах, если б вы знали, мэм, как я волновалась, когда он пропал, я просто ночей не спала и уговаривала миссис Кремински обратиться в полицию…

– Миссис Кремински, – добавила Клара, – она сказала буквально следующее: «Мы не можем ждать, пока этот идиот просрется. Может, сейчас он вообще наблюдает миграции перелетных птиц! Надо кремировать Генри и дать его душе покой, и точка!» Но… дорогая мэм, я знала, что Джонатан НЕ наблюдает полеты птиц, он страдает… И сейчас просто счастлива узнать, что с ним все в порядке. Передайте, что Клара его любит, передайте, что я приготовлю ему баранину, пусть только вернется поскорее. Ведь завтра мы кремируем бедного Генри, и нам уже не до муллы, и не до ритуала, все оказалось так сложно…

И я стала вертеть в башке и прикидывать какие-то варианты жизни на ближайшие месяцы, пока эта… ну, тот, кто спал в моей постели, как-то не придет в себя. Я поняла, что впрягаюсь в привычную колею, что все в порядке: при мне мой калека, которого надо как-то ставить на ноги и вправлять ему его подростковые сорокалетние мозги. Я вспомнила, что у Юрки в подвале есть такая складная дачная кровать, которую лет пять назад он безуспешно пытался кому-нибудь сбагрить. Вот и пригодится – на ночь раскладывать ее вдоль окна в гостиной. В крайнем случае, поспит мой пассажир в прихожей на кушетке, хотя она ему и коротка.

И время от времени я заходила в спальню посмотреть на Мэри. А он все спал и спал, не меняя позы, с закинутой рукой, как будто плыл издалека; как будто всплывал из недр чьей-то чужой жизни, к себе всплывал, не в силах прорвать последнюю пелену сна…

В окне на пустынном бордвоке горели желтушные фонари, ветер юзом гонял по деревянному настилу змейки сухого песка. Начался дождь, взъерошил черную воду залива. Пенные глыбы волн обрушивались на черные глыбы волнорезов, а далеко-далеко на горизонте мигали огоньки какого-то сухогруза на рейде, чудесно преломляясь в стеклянном шаре на моем подоконнике.

Я стояла над спящим человеком и думала о старости.

Знаешь, я давно поняла, что тут, как в детстве, существуют разные возрасты: первая старость, вторая старость, третья старость… Обычная хронология жизни: ты – младенец, ребенок, подросток… Затем на тебя обрушивается безжалостная юность, всегда мучительная молодость, трагическая многопудовая зрелость… А теперь переверни эти песочные часы, и все покатится обратно, только очень быстро. Пока наконец ты не вынырнешь в неизвестном душе твоей месте, с ходунками в руках, с аппаратом искусственной вентиляции легких, в подгузнике – как есть младенец. А просто ты приплыл к концу, вернее, к началу. Ты никого не узнаешь, и место твое не узнает тебя… Это – третья, последняя старость. А я-то давно решила: промчу с блеском первую старость, с достоинством пройду вторую, а от третьей себя избавлю. С парашютом сегодня прыгают в любом возрасте, это здесь модно. С моим-то опытом, с моими-то дипломами – кто усомнится? И – не открыть парашют! Пролететь последний раз над зачарованной землей, где-нибудь над красными горами Аризоны, подарить душе такое вот искреннее, благодарное прощание с миром…

А может, попрошу Боярина пустить меня самой покататься на шарике. И – улечу. И – не вернусь. Это ведь даже романтичней – встреча не с землей, а с небесами. Явиться пред высочайшие очи: вот она, сама прилетела к Тебе, Господи! Суди по совести и смотри, не мухлюй.

Я опустила глаза и вдруг встретилась глазами с проснувшимся Мэри.

По выражению его лица поняла, как ему тошно и как он страдает. Видно, ощутив на себе одеяло, понял, что я все знаю и все просекла – и про его идиотства со сменой пола, и про малодушие и болтовню, и про то, что не только посторонние люди, а и сам он никак не определит, кто же он, собственно, такой, мудила годков за сорок?

– Галин, май дарлинг… – пробормотал он, виновато и обреченно зажмурившись, как будто ожидал, что я его ударю. И лицо обеими руками закрыл – ну, смех и грех!

Я вздохнула.

Мне вдруг пришло в голову, что…

Знаешь, однажды я читала интересную статью про таких вот людей, мужчин и женщин, которых принято называть асексуальными, то есть не испытывающими влечения вообще ни к какой особи. Они и сами не могут в себе разобраться, и всю жизнь так и живут одинокими никчемными сколками рода человеческого. И что, оказывается, неправильно – смириться с этим, неправильно опустить руки. Это и правда сбой в программе, недогляд природы, забывшей научить человека сексуальному влечению. Мы-то все рождаемся уже обученные, уже с этой программой внутри, только запускается она позже. А у них, у таких вот мэри, заблудившихся в именах и понятиях, программа не запускается, ибо нет механизма, нет кнопки запуска. И тогда…

…Тогда надо запустить ее вручную; потрудиться надо, терпеливо обучить их стремлению к любви – вот как Оливия учит слепоглухонемых обратиться к этому миру, не отвергать его, сказать ему наконец привет. И, может быть, это – самое милосердное, что можно сделать.

Я вспомнила, что читала об одной женщине, которая даже открыла фирму для таких вот несчастных мужиков, сорокалетних и пятидесятилетних ничейных мальчиков. Их обучали милосердные бабы, которых назвать проститутками просто не повернется язык.

Ну вот, сказала я себе, считай, что перед тобой тяжелый, но не безнадежный случай. Пусть это будет процедурой, таким вот очередным бразильским бикини, что ли. Вытащи его из темноты, в которой он тычется во все углы, не понимая, что делать со своим телом и своей душой. Давай, окажись хоть кому-то полезной. Помоги же ему. Спаси его! – ведь, кроме тебя, у него – никого на свете.

И – я разделась, откинула одеяло и легла к нему.

Он вздрогнул – сильно, всем телом, как проснувшийся испуганный ребенок; и с той минуты дрожал, не переставая.

– Не бойся… не бойся… – шептала я, обеими руками поглаживая его, как на сеансе массажа; разогревая и расслабляя мышцы, пока его кожа не разогрелась, как жаровня. – Не бойся, я тебя научу… Ты мужчина, у тебя все на месте, Джонатан. Ты – мужчина… Тихо, перестань дрожать… Ты научишься… Ты привыкнешь… Я покажу, как надо…

* * *

Нет, моя дорогая, конечно, я не стану шокировать тебя подробностями. Да и какие там подробности, бог ты мой… Можешь и сама все представить. Это как учить человека ходить после тридцати лет пребывания в коме. Скажу лишь, что работенка была не из легких, ничего триумфального. И он долго не верил, бедный, и долго боялся: сделать первый шаг – боялся… Но: их бин фон айзен, и перед рассветом, когда он все-таки мне поверил и я, совершенно измученная, наконец, овладела ситуацией… неплохое словцо для эротической сцены, а?

Просто перед глазами у меня все время маячил купол аэростата, восстающего в рассветной тьме. Тоже ведь нелегкая работка: вот пошел горячий воздух в отверстое горло шара, вот прокатываются по нему волны упругой дрожи, и он наполняется, крепнет и уже рвется в полет, и важно вовремя отпустить и дать ему плыть, поднимаясь все выше, выше… Тело мое вспомнило, как это: фал управления в правой руке пилота, левая – на огневом клапане горелки. Та же, в сущности, нехитрая матчасть. И дальше уже все было легче и все ошеломительней – для него. А мне очень странно… Мне чудилось, что Санёк, посматривая на нас, довольно посмеивается: вот, надо же, как ты пригодилась и как все сошлось…

И он помогал мне – Санёк, без него я бы не справилась.

И ветер усилился, и высота была приличная, и полетели мы с ним, полетели… Ничего, полетели с богом… Полетели – втроем…

Потом он сотрясался от слез, выкашливал спазмы в горле, каждую минуту вскакивал и бежал на кухню пить, и громко пил там воду прямо из крана, и возвращался, и будил меня, обнимал, прижимался ко мне всем благодарным уже мужским телом, которое я, как Пигмалион, создала буквально полчаса назад. И боже ж ты мой, как я хотела спать! «Иди, поешь… – бормотала я, засыпая. – Там… поищи в холодильнике…» Мечтала хоть на минуту провалиться в милосердную пустоту, хоть минуту не быть – после моего настоящего свидания с Саньком. А он все говорил, говорил без остановки, как декламировал: взахлеб, громко и торжественно. Я засыпала… просыпалась… он все продолжал обсуждать будущее: теперь, когда я настоящий мужчина и мы всегда с тобой будем вместе – до смерти, до самой смерти, Галин, май дарлинг…

* * *

В общем, трудные, хлопотные это были дни. Не хочу нагружать тебя всеми печальными и обстоятельными деталями кремации и похорон, тебе для работы это просто не нужно (а если вдруг понадобится хоронить какого-нибудь литературного покойника в местных декорациях, я отдельно опишу тебе все стадии погребальной культуры империи Великой Предусмотрительности – тут есть чем восхищаться и есть от чего торопеть).

Лучше расскажу, как заставила Джонатана поехать к нему в Бруклин-Хайтс, вытащить на свет божий его лохматый парик, лифчик с накладными сиськами, все эти чертовы потаскушьи мазилки и наглядно выбросить в мусорный бак. Проинспектировала там все шкафы и обнаружила, что ему буквально нечего надеть, все тряпки его – какой-то полумужской, полубабский бомжатник, а вещи Генри ему малы, да и не нужно ему эти вещи носить, плохая примета. Короче, пришлось потащить его по магазинам.

Собственно, все шмотки сейчас можно заказать по интернету. Выбор огромный, посылку доставляют чуть не на следующий день, а если что не подойдет, можно вернуть, а деньги возвращаются тебе на карточку. Для себя я так и делаю – сильно время экономит. Но тут я хотела погонять парня в примерочную и обратно и заставить самого выбирать, что понравится. Научить его хотеть нормально одеться… Короче, сели, поехали.

Как же давно я не одевала мужика! – почти четверть века. И поскольку для тебя я – некий адрес по выяснению неких американских реалий, то давай уже на всякий случай расскажу, как и где может твоя героиня одеть такого великовозрастного обалдуя.

На Брайтон-Бич они не поедут. Там полно своих особенных магазинов по своим особенным ценам. Там Италия-мода, сделанная хрен знает где, пусть ее покупают члены клуба «Счастливый круг друзей».

Выбирай: «Marshalls», «Burlington», «Ross», «Т. J. MAXX», «Macy’s», «Lord & Taylor»…

Есть еще огромный магазин-аутлет «Century 21», в самом начале Бродвея. Туда можно завалиться на целый день. Пять этажей всего, чего душа пожелает, – дай только бог терпения и корзину с ручкой на колесиках. Раздеваешься, чтобы не взопреть, не растаять, и рыщешь по всем отсекам и этажам: вовсе не обязательно найдешь свой конкретный размер модели, которая нравится, – это же остатки, свезенные в кучу, – но зато уже фирмы любые: и самые крутые, и «бюджетные», и те, что европейцу не знакомы вообще. А цены – от плёвых до тысячных. Тысячные нам не нужны, правда? – а вот если покопаться как следует, можно за гроши с головы до ног одеться в фирму. Там бродят люди понимающие: речь звучит и русская, и всяко-разная – туристы обожают этот магазин и хорошо его знают. Ты присмотрись в другой раз: в любом месте Нью-Йорка можно встретить людей с красными полиэтиленовыми пакетами, на которых логотип этого заповедника изумительных шмоток.

Если клиента привести не только приодеть, но еще и покормить, то лучшее место – самый большой в мире десятиэтажный «Мэйсис» в районе Хералд-сквер. Там вокруг много маленьких магазинчиков и кафешек. Неподалеку – большой магазин «H&M», где всегда грандиозный SALE и одеться можно за 2–3—5 долларов. Это все в районе Манхэттена. А если они живут в Бруклине или Квинсе, то всюду есть мои любимые «Маршаллс» и «Тиджимакс».

Там есть все для тех, кто недавно обнаружил, что мужчиной быть тоже неплохо.

* * *

В день, когда я наметила приодеть Джонатана и даже взяла для этого выходной, вдруг выпал обвальный, небывалый какой-то снег, и Нью-Йорк заиндевел и огруз.

Здесь такое бывает раз в несколько лет. Не то чтобы Северный полюс, но минус десять по Цельсию, а из-за близости океана и пронзительных ветров телом все ощущается весьма серьезно, вполне по нашим родным стандартам.

Школы, салоны, мелкие бизнесы были закрыты, открылись только моллы и большие магазины, но и там было пусто: улицы и дороги в снегу, народ озяб и забурился по своим норам.

Но мы-то ждать не могли. Ну, не мог он месяц ходить в Юркиной куртке, трусах и брюках! Так что я поволокла клиента в «Маршаллс» неподалеку. И вот – снег, мороз, на парковке перед магазином пусто. В магазине никого, если не считать пары-другой продавцов, которые обрадовались нам, как не радуются богатым родственникам.

И раскинулись перед нами все сокровища Али-Бабы, уцененные до неприличного минимума. На каждом ценнике и так уже была красная наклейка, но вдобавок на выбранной нами вещи рядом с красной продавцы клеили желтую: двойная, тройная уценка! Это было пиршество нищебродов, удачное сочетание климатического коллапса с возможностями кредита. Я бормотала по-русски: «Гайда, тройка, снег пушистый!» – и готова была вспомнить все зимние стишки из своего детства, включая классическую елочку в лесу…

Долларов за сто мы приобрели целый гардероб. Помню джинсы, изначально с понтом оцененные в 70 зеленых, а купленные нами – не поверишь! – за 70 центов. Вот так отовариваются в «Маршаллсе», и пусть твоя героиня одевает своего новообретенного «братана» именно там.

И пусть купит ему шорты посреди зимы, это ведь неотъемлемая часть мужского гардероба. Да, шорты и трикотажную тенниску с воротником поло. И толстовку с начесом, типа байковой.

Главное – джинсы: сегодня в моде голубая джинса. К ней можно и пиджак надеть: даже самые консервативные крутые рестораны, те, что запрещают мужчине вход без пиджака, уже допускают мужика в джинсе.

Пусть купит ему тонкие футболки с приличным принтом. Никаких идиотских слоганов, русалок и признаний типа «I love New York», ему ведь не пятнадцать лет. Непременно: удобные трикотажные брюки на шнурках – мужики всех народов любят ходить в трениках (свободу многострадальным яйцам!). В них путешествуют, бегают, и кое-кто даже ходит в них на работу – обязательно нужно купить! Еще нужны два-три пуловера благородных однотонных расцветок; ветровка, дутая куртка, уютная теплая кофта на пуговицах. «Пиджаки потихоньку уплывают в прошлое, им на смену пришли кардиганы» – это я цитирую интернет, куда на всякий пожарный заглянула, испугавшись, что за эти годы потеряла квалификацию. Вот, пусть и купит ему темно-серый шерстяной кардиган с капюшоном, а-ля старая бабкина кофта с вытянутыми карманами; они молодят, скрывают сутулость, они очень практичны – и в пир, и в мир, и в добрые люди.

Конечно же: вязаную шапку и длинный шарф, и перчатки – темно-синие, под его, как оказалось, весьма недурственные серые глаза. Там же она прикупит ему сумку или рюкзак, носки, трусы и плавки. А под занавес – в обувной отдел: вьетнамки, ботинки и мягкие туфли типа мокасин какой-нибудь хорошей фирмы, вроде Cesare Paciotti или Cole Haan…

Вот, пожалуй, и все на первый раз – для высокого, хорошо сложенного мужчины в прекрасном возрасте за сорок.

Так что на скромном вечере, который мы устроили в память Генри, – пришло довольно много университетских коллег и друзей покойного мальчика, и я наготовила уйму вкуснотищи, а Клара, такая молодчина, мне помогала, – ты бы видела, как чертовски здорово выглядел мой клиент: выбритый до блеска, модно и коротко подстриженный моим парикмахером Любой, в красивом темно-синем пуловере и голубых джинсах, подчеркивающих длинные ноги… Я время от времени посматривала на него прямо-таки с рабочей гордостью! Все же, как говорила теть-Таня, «высокий рост мужику никогда не лишний».

* * *

…Ну, а сейчас необходимо как-то оторвать его от себя; пусть с воплями, пусть со слезами его, с раздраем, но… это надо сделать. Ты спросишь – почему?

Во-первых, как говорила все та же теть-Таня, «он мне нужен, как хрен на ужин»; во‑вторых, сейчас, приведенный в порядок, он вполне может заинтересовать собой какую-нибудь милую молодую женщину. В-третьих…

В-третьих, думаю, надо бы сдержать слово и покатать их всех на воздушном шаре. А что: снять мини-вэн, собрать своих калек, всех потерянных и обретенных, бывших и настоящих баб и повезти их в Адирондак. А там Серега Боярин даст полетать.

Представляю их в корзине: Мэри-Джонатана, Геню-рецидивистку… Разыскать бы еще мою монашку, девочку-синеглазку – я б и ее уговорила наведаться за облака, убедиться, что там и без бога все толково устроено.

А еще я прихватила бы ту негритянку, красавицу с властным голосом и навороченным айфоном, искалеченную и обездоленную бесчеловечным миром.

Посажу их в корзину, прокачу по небесам, а потом… Потом, может, и улечу одна под «Бабьим ветром» без возврата, не дожидаясь третьей старости – дурацкая привычка к счастью!

А ты непременно допиши эту повесть.

Ты напиши эту повесть, и пусть она будет ниже пояса и выше облаков – повесть о потерянных людях, которым нет места на земле. Напиши о грусти этой жизни, о неприкаянности человеческого тела, о его хрупком костяке, зябнущей бледной коже, редеющем волосяном покрове…

Напиши о пугающем бездорожье небес и тоске по Богу, который сотворил свое дитя, да и бросил его, разочарованный и равнодушный. И это брошенное дитя – как пятнадцатилетняя девочка, пустившаяся во все тяжкие, в бега, в хищный свет фар попутных автомобилей на ночных шоссе. Она смертельно испугана и мечтает о мамином чае с вишневым пирогом, о прощении, объятии, о слезах…

Это дитя человеческое мечтает о детстве, о чистоте – заблудившееся дитя, очарованное и исковерканное огромным безжалостным миром…

«Человек – как трава, дни его, как цветок полевой…

Ибо ветер прошел по нему, и место его не узнает его».

Проносится жизнь под меркнущим небом, она проносится мимо, цокая каблучками и шелестя плащами и юбками, окликая нас то по имени, то по прозвищу. А бедная душа остается один на один со своим единственным днем и своим последним мигом: человеческая душа, одинокий ребенок в безнадежном поиске материнской любви…

Иерусалим, 2016–2017

Горячо благодарю всех моих друзей и тех, кто стал друзьями за время работы над этой книгой.

Прежде всего – мастеров своего дела, косметологов Александру Ходорковскую и Марину Подольскую.

А также Алексея Осипова, Семена Рубчинского, Симу Березанскую, Анну Топоровскую, Соню Шабалину, Маргариту Черную, Веру Рубину, Ларису Герштейн, Эдуарда Кузнецова.

Отдельно благодарю моих «воздушных людей» – парашютистов и пилотов воздушных шаров:

Всеволода Шабада, Сашу Волкову-Журема, Наталью Ганиеву, Екатерину Синицу, Светлану Савушкину, Дашу Соллертинскую, Алексея Лобанова, Аллу Ботвих, Юлию Селезневу, Светлану Короленко, Ксению Ляшенко, Таню Романенко.

Примечания

1

Говном (идиш).

Content

Дина Рубина
Бабий ветер

Примечания