Александр Варго, Михаил Шаповал

Двое в лодке (сборник)

© Варго А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Александр Варго

Двое в лодке

«Астрология точная наука – все сказанное в гороскопах обязательно сбывается.

Только не известно, когда, где, с кем и что конкретно…»

29 июля 2001 года, 19.50

Краснодарский край, поселок Прибой, побережье Черного моря. До моря – 100 метров, до ближайшего райцентра – 27 км

Как только я переступил порог местного и, пожалуй, единственного продмага в Прибое, меня посетила запоздалая мысль о том, что вино нужно было брать заранее.

«Вряд ли в этой глухомани оно вообще есть», – с отчаянием подумал я, захлопывая за собой покосившуюся дверь. Звякнул одинокий колокольчик, подвешенный к потолку.

Внутри стояла такая духота, что у меня сперло дыхание, а футболка мгновенно взмокла от пота.

У кассы, покачиваясь на нетвердых ногах, топтался худой невысокий парень лет двадцати пяти с торчащими, выгоревшими на солнце вихрами. Кроме старых, донельзя потрепанных и засаленных джинсовых шорт, в которых он судорожно копался, и заляпанных цементными пятнами шлепанцев на нем ничего не было.

Я внезапно подумал, что его вытянуто-костлявое тело в застарелых царапинах навевало мысли о продолжительной болезни, хоть и было дочерна загорелым. А черные, нестриженые ногти на ногах вызывали рвотный рефлекс, который я подавлял всеми силами.

С легким шорохом всплеснулась кисея – бамбуково-нитяные занавески, и из подсобки вышла тучная женщина лет пятидесяти в выцветшем сарафане в крупный красный горох. Заметив, что она с интересом смотрит на меня, я напряженно улыбнулся:

– Добрый вечер.

– Привет, – ответила она, сверкнув золотым зубом. У нее было отекшее, мясистое лицо с глубокой сеткой морщин возле глаз. На подбородке темнело громадное родимое пятно, из которого торчал пучок волос. Руки женщины были крупными, с натруженными ладонями и бугрящимися змейками вен, без какого-либо намека на маникюр.

Услышав, как она поздоровалась со мной, парень тоже вскинул вихрастую голову и уставился на меня мутно-непонимающим взглядом.

Я поспешно отвернулся, пытаясь сосредоточить свое внимание на полке с алкоголем.

Не люблю ловить на себе взгляды. В особенности чужих людей.

– Санек, давай быстрей, – поторопила продавщица парня.

– Я щас, – усмехнулся тот, продолжая по третьему кругу выворачивать наизнанку карманы. И каждый раз, когда они оказывались пустыми, на его небритой физиономии появлялось выражение такого неподдельного изумления, словно он рассчитывал обнаружить там если уж не золотой слиток, то пару тысяч рублей как минимум.

Пока он пыхтел и кряхтел, в изнеможении страдая у кассы в поисках несуществующих финансов, я не без труда пытался выбрать вино. Собственно, как я и предполагал, выбирать особенно было не из чего. Скользнув взором по запылившимся бутылкам «Анапы» и портвейну «777», в простонародье именуемому «Три топора», я остановился на «Улыбке». Пожалуй, оптимальный вариант из имеющегося ассортимента.

Уклоняясь от свисающей с потолка липкой ленты с приклеившимися на ней дохлыми мухами, я направился к кассе, встав за парнем.

– Может, хватит на сегодня? – вдруг спросила тетка, и в ее голосе проскользнуло сочувствие. – Санек, ты на себя посмотри. Глаз с утра залил, уже «тепленький». Шел бы спать.

Вихрастый отрицательно замотал головой.

– Теть Даш… дык мне всего… семь рублей не хватает на «девятку», – икнув, проговорил парень. Он разжал грязный кулак и, словно желая еще раз удостовериться в имеющейся наличности, принялся пересчитывать влажные от пота монетки, двигая их указательным пальцем. – Точно… семь рублей.

Санек многозначительно посмотрел на женщину, качнувшись вперед, и та, поморщившись, замахала перед лицом рукой, словно прогоняя выдыхаемые им выхлопы перегара.

– Ты и так мне сто двадцать еще должен. С прошлого месяца, – недовольно произнесла она.

– Дык, теть Даш…

– Все, Санек.

– У меня зарплата… как его… в понедельник!

На мясистом лице продавщицы заиграла саркастическая улыбка.

– Я про твою зарплату уже третью неделю слышу. Мать бы пожалел. Всю спину сорвала, пока на вас, дармоедов, пашет.

Санек насупленно выпятил нижнюю губу.

Пока он вяло и безуспешно выклянчивал кредит, я разглядывал жирную муху, примостившуюся на его потной шее. Лениво поползав взад-вперед, она принялась неспешно чистить крылышки. Интересно, неужели этот доходяга даже не чувствует, что на его теле сидит это отвратительное насекомое?

Ненавижу мух. Однажды, будучи совсем маленьким, я играл в песочнице и стал случайным свидетелем весьма неприятного зрелища – громадная муха елозила в песке, жужжа и трепеща крылышками. Она не улетала, а просто крутилась на месте, словно приколотая булавкой. Присмотревшись, я увидел, как из ее тела вылезают крошечные белесые личинки. Попав на песок, они тут же начинали судорожно извиваться, словно под ними была раскаленная плита.

«Она что, какает?» – спросила какая-то девочка из песочницы, удивленно вытаращив глаза.

«Дурочка, что ли? Нет, это она рожает», – со знающим видом сказал Дима – мой дворовый приятель тех лет.

Некоторое время мы наблюдали за мушиными родами, потом это мне надоело, и я, взяв горсть песка, присыпал «роженицу». Дима тогда еще на меня обиделся, назвав живодером.

– Санек, ты мне очередь задерживаешь, – услышал я голос продавщицы, и на этот раз вместо сарказма в нем сквозило усталое раздражение. – В долг я тебе не дам. Если денег нет – топай отсюда.

После произнесенных слов Санек резко развернулся, будто только сейчас догадавшись, что в магазине кроме него и продавщицы есть еще посторонний. По его отекше-испитой физиономии скользнула робкая тень надежды.

– Братуха, дай семь рублей, – заискивающе заглядывая мне в глаза, попросил он. – Гадом буду, во как нужно.

Чтобы я не сомневался, насколько сильно ему нужны искомые семь рублей, он провел ребром своей мозолистой ладони по кадыку.

– Да, конечно, – пробормотал я, провожая взглядом муху, которая, сорвавшись с его немытой шеи, улетела прочь.

Нащупав в кармане сложенные вдвое деньги, я вытащил их наружу. Боковым зрением я видел, как тучная продавщица неодобрительно покачала головой.

Плевать. Я всегда даю нищим и алкашам. Пусть они даже обманывают, говоря, что им есть нечего, – и так всем ясно, что большинство бродяг эту милостыню попросту пропивают. Но пусть лучше они эти деньги получат от меня, чем, отчаявшись клянчить у равнодушных прохожих, украдут. Или вообще пробьют кому-нибудь череп…

– На, – сказал я, протягивая ему десятирублевую купюру.

– Спасибо, братуха!

Я вежливо кивнул, вздохнув.

Духота, укутывающая меня липким одеялом, становилась невыносимой.

«Покупай скорее свое е… е пиво и вали отсюда!»

Я натянуто улыбнулся, стараясь загнать внутренний голос обратно. Иногда это срабатывало. Сейчас – нет.

Женщина быстро пересчитала мелочь вместе с принадлежавшей мне ранее десяткой и, нагнувшись, поставила перед Саньком банку «Балтики-9».

«Интересно, он отдаст мне со сдачи три рубля?» – неизвестно зачем подумал я, про себя решив, что вряд ли.

Так и случилось. Вцепившись в банку вожделенной «девятки», словно это был как минимум олимпийский факел, парень заспешил наружу. Звон колокольчика совпал с характерным «пссс», из чего следовало, что никаких сил терпеть у бедняги уже не было и он судорожно открывал пиво прямо на ходу.

– Пропадает парень, – со вздохом сказала продавщица. – Вроде неплохой, но водка его погубит…

Я деликатно кашлянул.

– Мне, пожалуйста, вино «Улыбка». Два пластиковых стаканчика и ваш пакет.

Кивнув, толстуха скрылась в подсобном помещении. Взметнулись бамбуковые занавески, а я покосился на кассу. Она была открыта, и я мог видеть стопки денег.

Непозволительная халатность. Или это просто деревенская наивность?

В городок, население которого от силы превышает человек триста, приезжает незнакомый юноша. А продавец оставляет его в магазине одного, да еще с открытой кассой.

Пока я размышлял, в подсобном помещении слышалось кряхтенье, затем до моего слуха донеслось негромкое «иттить твою мать…».

Наконец вино было найдено, я расплатился и уже намеревался уходить, как продавщица меня окликнула:

– Я, конечно, извиняюсь, молодой человек… Смотрю, вы не местный.

Помолчав, я ответил:

– Нет, не местный.

– Если вы к нам надолго, могу порекомендовать комнату, – предложила женщина. – Совсем недорого.

– Спасибо. Я подумаю, – сказал я, снова разворачиваясь.

– Я тетя Даша. Меня все тут знают!

«Не сомневаюсь, – пронеслась у меня мысль. – Особенно такие, как Санек».

Я вышел наружу, с наслаждением вдохнув свежий воздух.

Санек сидел на корточках под раскидистой сливой и с блаженным видом отхлебывал пиво из банки.

Он вальяжно помахал мне рукой, как старому приятелю, и, глядя на его умиротворенное выражение лица, я еще раз подумал о том, как мало человеку нужно для ощущения полного счастья.

«Ты забыл про шоколадку, – вновь заговорил внутренний голос. – Девчонки любят шоколадки…»

Я почесал затылок. Что верно, то верно. К вину было бы неплохо приложить что-то вкусное. Сыр или шоколадку. Но в магазине сыра не было. А на таком пекле шоколадка очень быстро превратится в липкое дерьмо. Да и возвращаться в эту парилку было неохота.

И вообще.

Мы не виделись целый год, и какая-то дурацкая шоколадка не в счет.

Я взглянул на часы. До нашей встречи еще полтора часа, но я не переживал по этому поводу. Я спокойно подожду свою любимую возле причала. Уж что-что, а ждать я умею.

Слева послышался шум подъезжающего автомобиля, и я скользнул по нему равнодушным взглядом. Отвернулся, чувствуя, как к лицу прилила кровь, а сердце, сделав сальто, подскочило чуть ли не к глотке.

Это была милицейская патрульная машина.

А в этом богом забытом местечке такая машина может быть только у одного человека. Человека, который ненавидит меня.

И этим человеком был Петр Сергеевич.

Отец Марины.

«Иди спокойно. Он тебя не заметит. Неужели ты думаешь, он узнает тебя со спины?»

Автомобиль остановился и, судя по всему, припарковался возле магазина.

– Это может быть кто угодно, – беззвучно произнес я, с отвращением чувствуя, как к мокрой от пота спине липнет футболка. – Мало ли кто… решил сюда приехать из милиции…

– Привет, Санек! – услышал я прокуренный голос и вздрогнул, узнав его. – Все бухаешь?

Раздался смешок парня.

– Жарко, дядя Петь. Вот, пивко решил…

– Ладно, ладно. Пятница сегодня. Можно.

Внезапно голос мужчины прервался, и я словно воочию увидел, как он заметил меня, запнувшись на полуслове.

Я продолжал размеренно брести по разбитой неровной дороге, машинально отмечая те или иные ростки, все-таки сумевшие пробить себе дорогу наверх сквозь толщу битума, песка и асфальтовой крошки.

«Я тоже буду таким. Я добьюсь своего», – зачем-то подумал я, буквально каждой порой разгоряченной кожи ощущая на себе пристальный взгляд отца Марины.

Хлопнула дверь, и двигатель милицейской «Волги» вновь затарахтел.

Пальцы моей руки, той, что была свободна, непроизвольно сжались в кулак. Наверное, я действительно привлекал внимание. Высокий парень в светло-голубых джинсах и модной обтягивающей футболке, да к тому же еще и прихрамывающий. На отдыхающего не особенно похож. На местного аборигена – тем более…

Сзади посигналили, и я обернулся.

Не реагировать было бы глупо.

Милицейский автомобиль поравнялся со мной, и я искоса посмотрел на водителя.

– Ух ты, – тихо произнес он. – А я сначала даже не поверил своим глазам. Думал – что это за пугало огородное плетется?

Увеличив скорость, он обогнал меня и, взвизгнув покрышками, перегородил дорогу. Я остановился.

«Все равно рано или поздно вам пришлось бы пересечься», – шепнул внутренний голос.

Это точно. Прибой можно обойти за полчаса вдоль и поперек. Две перекрещивающиеся улицы – Солнечная и Коммунаров, вот и весь поселок. Было бы наивно рассчитывать приехать сюда и остаться инкогнито. Но и нарваться на отца Марины в самые первые минуты пребывания здесь в мои планы не входило.

Петр Сергеевич тем временем вылез из машины, поправляя выбившуюся из-под ремня форменную рубашку. Я взглянул в его дочерна загоревшее лицо – худое, с пробивающейся щетиной, сплошь покрытое морщинами. Меня всегда поражало обилие морщин у местных жителей – складывалось впечатление, что их что-то безжалостно высушивало изнутри, заставляя кожу съеживаться в глубокие дряблые складки, отчего они напоминали слоновью шкуру.

Надеюсь, у Марины никогда не будет такой кожи, – подумал я.

Конечно. Если она будет со мной, она всегда будет выглядеть как спелая вишенка.

– Здравствуйте, Петр Сергеевич, – сказал я спокойно, протягивая милиционеру руку. Он уставился на нее с таким видом, словно я пытался всучить ему резиновый член.

– Ты зачем сюда приперся? – спросил он, вперив в меня колючий взгляд.

На мгновенье я замешкался. Пожалуй, зная, какие между мной и его дочерью складывались отношения, нужно быть полным кретином, чтобы задавать подобные вопросы.

– Отдохнуть приехал, – коротко ответил я.

Петр Сергеевич смерил меня недоверчивым взглядом.

– Один? Без родителей?

– Они не обязаны меня сопровождать. Мне в следующем году исполняется восемнадцать.

– Да хоть сорок, – пренебрежительно отозвался он. Он неторопливо достал из нагрудного кармана пачку «Парламента», ловко выбил оттуда сигарету и, сунув ее в рот, полез в брюки за зажигалкой. – Психам без разницы, восемнадцать им или сорок. Хотя, думаю, до сорока ты не доживешь.

В ушах что-то оглушительно треснуло, словно разорвалось, окончательно и бесповоротно.

– Простите? – хрипловато спросил я. – Что вы сказали?

– Что слышал, шизик, – произнес Петр Сергеевич, с наслаждением закуривая. Глубоко затянувшись, он выпустил кольцо белого дыма прямо мне в лицо. – Думаешь, раз живем в такой глухомани, ни на что не способны? Я ведь навел о тебе справки. Ты шизик. И родился от шизика. Насчет мамаши твоей не знаю, а вот батя точно двинутый был на всю голову. Про твоих приемных предков ничего не могу сказать, но гены-то не обманешь.

Я глубоко вздохнул, мысленно считая до десяти. По идее, это должно сработать.

– Я могу идти, Петр Сергеевич?

Не без злорадства я отметил, как в бесцветных глазах милиционера мелькнула досада. Конечно. Наверняка он рассчитывал, что я вспылю и огрызнусь в ответ. Но эти времена, когда такая реакция была для меня обычным явлением, давно прошли.

– Если ты приехал отдыхать, то где твои вещи?

Я беззаботно пожал плечами.

– Я привык путешествовать налегке.

Цепкий взгляд мужчины остановился на пакете, в котором нагревалось вино.

– Что у тебя там? Пакет вроде Дашкин.

Он шагнул ко мне, и я непроизвольно попятился назад. Ухмыльнувшись, Петр Сергеевич подошел вплотную и, не вынимая сигареты изо рта, схватил меня за руку, которой я держал пакет.

Я стиснул зубы.

Нет, не сейчас.

Может быть, чуть позже.

Заглянув внутрь, отец Марины поднял голову.

– Понятно. Развлечься решил?

Он подмигнул мне, но я видел, что милиционера буквально колбасит от ярости.

– Она вчера весь вечер переписывалась с какой-то «Таней», парень. Но я знаю, что среди подруг Марины никакой Тани нет. Я слежу за тем, с кем водит знакомства моя дочь! И я думаю, что если сейчас проверю твою мобилу, то увижу, что ты и есть та самая «Таня»! Как думаешь?

– У меня есть свое имя, – сказал я, стараясь не встречаться с его пристальным взглядом. – Я не Таня. Если вы об этом.

– К кому ты приехал? Если ты мужик, то не станешь врать. Если тряпка – соврешь, – вполголоса проговорил Петр Сергеевич. – Скажешь правду, я отпущу тебя. Нет – будут проблемы.

– Проблемы? – глупо переспросил я.

Он нехотя разжал пальцы, выпуская мою кисть. Несмотря на худосочность и внешнюю неказистость, хватка у мужика была стальной, и я чувствовал, что моя рука словно побывала в тисках.

– Не включай дурака, – скривился Петр Сергеевич. – Ты приехал к моей дочери. Скажи, что это не так. Ну? Я прав?

– Нет, – ответил я, и неожиданно для самого себя мой рот разъехался в улыбке. – Вы ошиблись. Я приехал не к ней. И вообще, она мне надоела.

Он понятливо кивнул и, неожиданно подавшись вперед, плюнул на меня окурком. Я отшатнулся, но ненавистный бычок все же попал мне прямо в грудь, оставив на белой материи серое пятнышко пепла. Я раздавил упавший на асфальт окурок кроссовкой, а когда поднял голову, в меня летел кулак.

В голове что-то отчетливо щелкнуло, будто кто-то невидимый включил рубильник, а перед глазами заискрилось. Нелепо взмахнув руками, я приземлился на ягодицы. К счастью, бутылка с вином осталась цела, в отличие от носа, из которого тоненькой струйкой зазмеилась кровь.

Петр Сергеевич присел на корточки, с деланым сочувствием глядя на меня.

– Хочешь, я тебя сейчас в «обезьянник» отвезу? – мягко спросил он. – Переночуешь с бомжами. А дежурный следак тем временем оформит протокол по изъятию у тебя травы.

– Какой… травы? – булькнул я.

Петр Сергеевич весело засмеялся:

– Такой травы, шизик. Будто не знаешь. От которой потом балдеют. Так что получишь свой «трешник», к гадалке не ходи. И свидетели есть – вон, Санек уже «девятку» свою почти добил. Я ему за нужные показания еще бухла куплю.

Я наконец опустил голову, внимательно разглядывая милиционера. Капля крови, повисев секунду на подбородке, все-таки шлепнулась на футболку. Твою мать. И морда разбита, и майка испачкана.

«Как я в таком виде появлюсь перед Мариной?!»

– Зачем вам все это? – осторожно спросил я.

– Затем. Потому что я терпеть не могу таких, как ты, – сказал Петр Сергеевич. Демонстративно шмыгнув носом, он харкнул вязкой слизью на асфальт. – Белоручка гребаный. Городской соплежуй. И не подкатывай к Марине. Оторву яйца, усек?

Он поднялся на ноги.

– В нашем ДК сегодня дискотека. Узнаю, что ты трешься возле моей дочери, – размажу. Я тебя предупредил.

С этими словами Петр Сергеевич сел в машину, хлопнув дверью. Высунув в окно загорелый локоть, он добавил:

– На твоем месте я бы валил отсюда. Последний автобус через сорок минут. Иди окунись в море, бухани своего винца, а потом чеши на все четыре стороны. Это мой последний добрый совет, Таня.

Фыркнув, милицейский автомобиль неспешно покатился прочь. Санек, прикончивший «девятку», помахал ему рукой, и я скрипнул зубами.

Потом я поднялся на ноги, отряхивая джинсы. Забыв при этом, что моя ладонь перепачкана кровью, но было уже поздно – теперь не только футболка, но и джинсы были в багровых пятнах. Хорош гусар, в общем. Именно в таком виде я и мечтал весь год появиться перед любимой.

Я посмотрел в сторону магазина. Наверняка у тети Даши есть в продаже салфетки, а даже если и нет, уверен, она дала бы мне какую-нибудь тряпку. Однако, поразмыслив немного, я развернулся, решительно зашагав в сторону моря.

На хрен эти салфетки.

«…бухани винца, а потом чеши… Таня».

И тебя на хрен, Петр Сергеевич. Отсоси, старый мудозвон в погонах.

* * *

Пляж был практически пустынным, не считая двоих загорелых мальчишек, которые рыбачили возле причала. Да и кому тут быть-то? Прибой – вечно сонный поселок с диким пляжем, представлявшим собой узенькую полоску блеклого песка. Местные купаются в море редко, это я заметил еще два года назад, когда мы познакомились с Мариной. А туристов тут почти не бывает, разве что случайным проездом.

Я быстро окунулся в море, после чего предпринял попытку отстирать свои шмотки. Из этого ничего не вышло, но я не особенно расстроился. Кровь – штука въедливая. Если присохнет, ее даже специальными средствами фиг выведешь, это я уже хорошо знаю…

Но сейчас меня больше волновало нечто другое.

Оставив сушиться вещи на камнях, я направился к древнему причалу. Рыбачившие там мальчишки, заприметив меня, притихли. Оба худые, нескладные, с исцарапанными коленками. На тощих загорелых шейках болтались потускневшие нательные крестики.

– Привет, пацаны, – сказал я, дружелюбно улыбаясь.

– Здорово, – нерешительно поздоровался один из них.

– Чьи лодки те, знаете?

Я указал в сторону трех лодок, одна из которых была на суше, а две лениво покачивались на плаву, закрепленные цепями к столбу причала.

– Эта, что на берегу, разбита, – ответил паренек, сморщив веснушчатый нос. – Пробоина у ней здоровенная.

– Давно уже, – подтвердил его приятель, словно это имело какое-то значение. – Ничья она.

– А вон та, что побольше, – Игоря, – снова заговорил веснушчатый. – А вторая, мелкая, – дяди Паши. А что?

– Хотел взять напрокат.

Мальчишки с изумлением переглянулись, словно я только что признался, будто собираюсь улететь на одном из этих корыт на Марс.

– Игоря нет. Он на шабашке, – наконец отозвался веснушчатый. – А дядя Паша здесь. Позвать?

– Он бухает, наверное, – предположил второй.

– Позовите, – согласился я. – Заработаете на мороженое.

– Лучше на колу, – тут же оживился веснушчатый, и я кивнул.

– Приведете сюда дядю Пашу, и я дам вам по пятьдесят рублей.

Вытаращив глаза, мальчуганы, не сговариваясь, побросали удочки и стремглав помчались с пляжа.

«Надеюсь, с дядей Пашей я тоже договорюсь», – подумал я, глядя на их белые пятки, проворно мелькающие в горячем песке.

Особых проблем с дядей Пашей, который на момент заключения нашей сделки едва держался на ногах, не возникло. Я сунул ему пятьсот рублей, а он дал мне ключ от замка, на котором держалась цепь. Некоторое время владелец лодки уговаривал меня составить ему компанию, на что я ответил отказом. Я приехал сюда не для того, чтобы квасить с местными алкашами.

Прихватив пакет с вином и влажные вещи, я направился к причалу. Сел на самом краю, завороженно глядя на медленно опускающееся солнце.

Начинался закат.

Сколько себя помнил, зрелище солнца, погружающегося за линию морского горизонта, у меня всегда вызывало благоговейный трепет. Это было равносильно наблюдению за тем, как сгорает свеча. Огонек трепещет и внезапно исчезает… Или как молочная пленка затуманивает взгляд умирающего.

Это было сродни как… впрочем, не будем об этом.

Лучше я буду думать о Марине.

Болтая ногами в воздухе, я достал мобильный телефон. Пожалуй, единственная ценность при мне. Ну, не считая той крошечной коробочки из розового бархата, которую я приготовил для Марины.

Телефон, паспорт и коробочка, вот и все, с чем я приехал за сотни километров. Хе-хе!

«Нож, – напомнил внутренний голос. – У тебя с собой еще есть нож».

Да, у меня еще есть нож.

Странно, что я забыл о нем. Гм…

«Привет, родная. Я на месте, как договаривались. Очень тебя люблю и жду», – отпечатал я эсэмэску Марине.

Ответ не заставил себя ждать, и мобильник тихо пискнул, извещая о поступившем сообщении.

«Немного опоздаю. До встречи».

Я моргнул, вновь перечитав эти две короткие фразы.

Еще раз.

И еще.

Выключив телефон, я уставился на закат. Разбухшее, остывающее солнце постепенно клонилось все ниже и ниже, оно словно сочилось малиновым соком, который расплывался по всему вечернему небу, как смешанная с водой краска на рисунке.

«Ни «привет». Никаких «люблю» и даже «целую». Что-то случилось?» – мысленно спросил я сам себя. Нервно потер руки и, задев залепленный пластырем палец, сморщился.

Ранка была совсем свежей, и каждое прикосновение к ней было весьма неприятным.

«Ее отец, парень. Это все ее отец, – вновь заскребся в черепе отвратительный голос. – Он приехал и закатил ей взбучку. Напомнил про «Таню». Проверил телефон Марины. Может, это он сейчас тебе ответил? И сейчас уже едет сюда с ее братом, чтобы превратить тебя в отбивную! Он ведь предупреждал тебя?»

– Предупреждал, – меланхоличным эхом откликнулся я. Посмотрел на экран телефона, проверяя время, – на последний автобус я все равно уже опоздал.

«Он не простит тебе обман, – прошипело над ухом. – Ты ополоумел? Не знаешь ее отца?!»

– Знаю. И если он будет вставлять мне палки в колеса, я убью его, – спокойно сказал я, широко улыбаясь уходящему за горизонт солнцу.

Голос промолчал, а я повторил только что произнесенную фразу про себя.

А действительно, смог бы пойти на это ради любимой?!

Затаившееся внутри существо не отвечало, предоставляя мне самому решить столь непростой ребус.

Так мы и сидели, безмолвно глядя на закат, а волны размеренно плескались у берега, с тихим шорохом накатываясь на песок.

Она появилась, когда на небесном покрывале начали вспыхивать первые хрусталики звезд. Я сразу узнал стройную фигурку, бесшумно возникшую на старом причале, и сердце мое заколотилось в исступленном ритме. Ее бесподобные длинные волосы трепал ветер, в изящных руках – облепленные песком босоножки.

– Привет, – прошептала Марина, опускаясь на колени передо мной. Я обнял ее, молча вдыхая аромат юного упругого тела вперемешку с мамиными духами.

– Я ждал тебя, – так же тихо ответил я, закрыв ее губы поцелуем.

– Я не могла раньше. Вернулся отец… – ответила она, слегка отстраняясь. – Ты… что с твоей майкой?

Я опустил глаза. Даже в темноте на футболке темнели грязные разводы, и я грустно улыбнулся.

– Что, сильно заметно?

Марина кивнула.

Подумав, я решил рассказать все, как было.

– И ты остался? – задала она дурацкий вопрос, когда я закончил.

– Как видишь.

– Отец очень волнуется за меня.

– Наверное, на его месте я поступил бы точно так же.

– Витя, я слышала, как он позвонил какому-то человеку из милиции. У него…

Она запнулась, и я, видя нерешительность любимой, приободрил ее:

– Ну же, солнышко. Не бойся, говори.

– В общем… мой отец продиктовал твое имя, фамилию, год рождения и еще много чего… Хотел выяснить, не замешан ли ты в чем-то.

Я осторожно дотронулся до кончика носа. Он все еще помнил сегодняшнее краткосрочное свидание с кулаком Петра Сергеевича.

– Мне не в чем себя упрекать. И я не обижаюсь на твоего папу, – сказал я, про себя задавшись вопросом, верю ли я сам этим словам.

– Как не обижаюсь и на то, что моя любимая девушка должна шифроваться и называть меня Таней, – прибавил я.

Марина нервно хихикнула.

– Что ж, иногда можно поиграть в секретных агентов. А что я должна была, по-твоему, делать?

Я задрал голову. Прохладно-мерцающая луна равнодушно взирала на нас, смертных. И ей было все до лампочки, начиная от моей грязной майки и заканчивая бушующим цунами, которое в настоящее время в клочья рвало мою грудь под этой самой майкой…

«Не бери в голову».

Я опустил на нее взгляд. Глаза Марины поблескивали в сгущавшихся сумерках, как два бриллиантика. Я медленно провел указательным пальцем по ее худенькой шее, опускаясь ниже к соблазнительной ложбинке. У меня перехватило дыхание.

– Какие у нас планы, Витя?

Я вспомнил о ключе, который час назад всучил мне едва держащийся на ногах дядя Паша.

– Сегодня ночью будет звездопад. Я специально приехал, чтобы мы вместе увидели это, любимая.

– Звездопад? – с сомнением переспросила Марина.

– Да. Это бывает очень редко.

– Я думала, мы пойдем на дискотеку.

Я на мгновенье прикрыл веки, пытаясь подавить закипающее раздражение.

«Я приехал к тебе через всю страну. Потратил на дорогу три дня и кучу денег. Сегодня днем я получил по морде от твоего чертова папаши. Я купил тебе вино. Я привез тебе бесценный подарок. Я специально выбрал время, чтобы мы увидели звездопад. А ты зовешь меня на свою говенную дискотеку?!!»

По телу прошла дрожь, и я поежился.

Это ведь не мои мысли. Это говорит проклятая гадость, спрятавшаяся где-то глубоко внутри. Так глубоко, что я не могу от него избавиться, даже если попытаюсь выковырять это существо крючьями. Я скорее сдохну от потери крови, а эта паскудная тварь будет мерзко хихикать, перебирая мои развороченные внутренности и ожидая другого донора, более сговорчивого, чем ваш покорный слуга…

– Я бы не хотел, чтобы на дискотеке произошел конфликт из-за меня, – тщательно проговаривая слова, сказал я. – Я не боюсь твоего отца. Но он предупредил, что у меня будут проблемы, если он увидет меня на дискотеке. Зачем нам неприятности?

– Мой отец не шляется по дискотекам, – фыркнула Марина. – Они сегодня раков варят с моим брательником. Все его возвращение из армии отмечают. Опять набухаются.

«Плевать мне на твоего брательника», – подумал я.

Вслух же я сказал:

– Я прошу тебя. Когда еще у нас будет такая возможность? Ты вообще в своей жизни хоть раз видела, как падают звезды?

– Хорошо, – сдалась она. – Мы будем здесь? На причале?

Я указал на чернеющую в воде лодку, о борта которой тяжело плюхались волны.

– Мы поплывем к утесу. Помнишь? Утес Прощенных.

Даже в темноте я видел, как Марина вздрогнула.

– Ты что? – удивился я. – Боишься?

– Отец убьет меня, если узнает, – сказала она, покачав головой. – Там прошлым летом Ирка разбилась. Хотели с парнем сфоткаться на фоне заката. Сорвалась, и прямо на камни лицом. Хоронили в закрытом гро…

– Марина, перестань, – мягко перебил я ее. – С тобой буду я. А не абы кто. Обещаю, что танцевать и скакать на самом краю не будем.

Я замолчал, выжидательно глядя на девушку. Она кусала губы, сосредоточенно глядя в одну точку. Представляю, какая у нее внутри идет борьба, – промелькнула у меня мысль.

Пожалуй, настало время козырного туза.

– К тому же я приготовил для тебя один сюрприз, – сказал я вкрадчиво. – Мы посмотрим звездопад, выпьем вина, и я подарю его тебе. Уверен, ты будешь счастлива. Согласна?

– Ты умеешь убеждать, Куликов.

«Браво, дружище!»

Мы тихо смеялись, обнимая друг друга. Я жадно вдыхал ее запах, лишний раз убедившись, что она самая чудесная женщина на свете.

Мы созданы друг для друга.

И мы всегда будем вместе.

* * *

Я был на Утесе Прощенных два года назад. Именно тогда наша группа из детского дома приехала сюда отдохнуть. Тогда я еще жил в Краснодаре, а не в Мурманске, куда потом меня забрали мои опекуны (впоследствии ставшие приемными родителями).

Неизвестно, по какой причине спонсоры решили, что это место лучше остальных, но я буду молиться за этих людей и этот выбор до конца жизни, потому что именно там я встретил свое счастье.

По сути, это крошечный остров. Даже не остров, а хаотичное нагромождение скал без единой травинки и пресной воды, размером с футбольное поле. Прямо над водой возвышался сам утес – громадно-устрашающий двадцатиметровый выступ, который издали напоминал лезвие исполинского топора.

Наша лодка быстро обогнула изогнутый мыс, уходящий далеко в море, и, разрезая волны носом, поплыла к утесу. Весла натужно поскрипывали в обшарпанных уключинах, тяжело шлепая по воде, от прогнившего днища несло рыбой, но мы быстро привыкли к неприятному запаху.

Все это ерунда. Главное, чтобы не было течи.

– А ты хорошо гребешь, – заметила Марина. Она осторожно окунула руку в волны, по которым мягко серебрилась лунная дорожка. – Почти профессионал.

– Спасибо, – пропыхтел я, чувствуя, как повлажнел пластырь на порезанном пальце. Вероятно, рана снова открылась. Боль в руке синхронно пульсировала с очередным взмахом весла, но едва ли я обращал внимание на такой пустяк.

Она рядом со мной.

Моя родное, любимое солнышко. Чего еще нужно для ощущения полного счастья?!

Нас разделял всего один метр, и я буквально кожей ощущал исходящие от нее сладостные флюиды. Они были почти осязаемы.

Я хотел ее. Боже, как же я хотел ее!

Подул ветер, взлохмачивая густые волосы Марины, и она безуспешно пыталась разгладить колыхающиеся пряди.

– Оставь, – сказал я. – Ночной бриз просто показывает, что тоже любит тебя.

Она рассмеялась:

– Ты неисправимый романтик, Витя.

Утес Прощенных неуклонно приближался.

«Черный айсберг», – подумал я, обернувшись. Казалось, бесформенная махина, весившая больше небоскреба, сама надвигалась на нас, словно устав ждать гостей.

Вскоре мы были на месте. С западной стороны волн было меньше, и нам удалось пришвартоваться без особых проблем. Закрепив цепь на одном из валунов, я протянул Марине руку, помогая выбраться из лодки.

Она с удивлением осмотрела ладонь.

– У тебя кровь.

– Чепуха. Поцарапался, когда банку консервную в поезде открывал, – отозвался я. – Обуйся, и идем. Смотри под ноги.

– Ты так говоришь, будто знаешь тут все лучше меня. Словно это не я, а ты тут живешь, – усмехнулась Марина, надевая босоножки.

«А это так и есть, – подумал я, глядя, как она начинает восхождение. – Потому что сердцем я всегда находился рядом с тобой, дорогая».

Я внезапно поймал себя на мысли, что каждое движение любимой, даже простое, казалось бы, переставление ног, излучало очаровательную грацию и великолепие.

На то, чтобы взобраться на утес, у нас ушло минут десять.

– Как здесь дует, – пожаловалась Марина, обхватив руками локти.

Я осмотрел себя с ног до головы.

– Прости, не подумал, что ночью может быть холодно. А моя грязная майка тебя, к сожалению, не спасет.

– Тогда обними меня.

– Я сделаю это с удовольствием.

Пару минут мы просто стояли, крепко обнявшись, не произнеся и слова. Я чувствовал, как колотится ее сердечко, благоговейно глядя на иссиня-черный небосвод, усыпанный мириадами звезд. Они не просто сверкали в небе, перемигиваясь, будто искры от языков пламени. Звезды мягко плавали, то приближаясь, то отдаляясь, будто концентрируясь в бесформенные хлопья и лоскутья ночи, а затем вновь рассеиваясь, как алмазы, рассыпанные чьей-то небрежной рукой. Глядя на мерцающие хрусталики в небе, я вдруг представил себя летящим сквозь Вселенную, минуя десятки, сотни неизведанных планет.

«Да, я лечу… Лечу, чтобы в итоге сгореть дотла, и все, что от меня останется, – ослепительная вспышка, на мгновенье озарившая небосвод…»

Пронизывающий ветер, яростно завывающий над нашими взъерошенными головами, постепенно утихал, пока не исчез вовсе.

– Тебе больше не холодно? – спросил я.

Мы одновременно улыбнулись.

– Ты волшебник? – шепнула Марина, доверчиво взявшись за мою ладонь своими теплыми пальчиками. – Обнял меня, и ветер прекратился…

– Нет. Просто когда двум сердцам уютно вместе, природа не мешает, а иногда даже помогает.

Взявшись за руки, мы медленно приблизились к громадному корявому дереву, иссушенный ствол которого торчал прямо из расселины в утесе. Бог знает сколько лет этому странному дереву, я даже затруднялся определить его видовую принадлежность. Казалось, оно всегда было таким – мертвым, без единого листочка, со скрюченными ветками, которые напоминали чешуйчатые лапы доисторического ящера. Если бы не легенда, я решил бы, что это дерево появилось одновременно с Утесом Прощенных сотни, а то и тысячи лет назад и в таком виде дожило до сегодняшних дней – древнее, выцветшее, окаменело-выдубленное от ветров, проливных дождей и палящих лучей солнца.

Я осторожно дотронулся до шершавой поверхности твердого, как гранит, ствола.

– Знаешь, что с этим необычным деревом связана одна легенда?

– Нет, – отозвалась Марина. Она даже не посмотрела в мою сторону, все внимание девушки было сосредоточено на краю обрыва.

– Говорят, тысячу лет назад тут жили драконы, – заговорил я. – И этот остров был жилищем одной пары. Прошло время, драконы умерли, и сюда стали приезжать люди. Путешественники и просто любопытные. Сто лет назад ночью здесь оказались молодой человек с девушкой. У них были непростые отношения, и девушка надеялась, что у них все наладится и их чувства обретут новую жизнь. Но все вышло иначе…

Я осекся, видя, как близко к обрыву подошла Марина.

– Представляешь, с какой высоты упала Ирка, – протянула она, с испугом заглядывая вниз.

– Представляю, – согласился я, неожиданно для себя обнаружив, что будь эта несчастная Ирка жива и сейчас стояла бы здесь, я с громадным удовольствием дал бы ей хорошего пендаля, чтобы она вновь улетела вниз.

«Она тебя не слушает», – захихикала тварь, очнувшись от непродолжительной дремоты.

– Закройся, – процедил я, и голос послушно умолк.

– Ты что-то сказал?

Она обернулась, внимательно глядя на меня.

– Витя?

Я кашлянул, прилагая все усилия, чтобы по моему лицу она не смогла прочитать истинные мысли.

– Девушка верила, что они помирятся. Она постелила скатерть, накрыла стол, поставила вино. Но вместо примирения юноша ей сообщил, что они должны расстаться – у него появилась другая. А еще он добавил, что весь этот обед – напрасные траты денег и времени. Он начал спускаться вниз, сказав, что ждет девушку в лодке. Но она не спустилась вниз.

Я выдержал паузу, вглядываясь в лицо Марины.

«Интересно, о чем она сейчас думает? О своей погибшей подруге? О дискотеке, которую сейчас пропускает из-за меня? Или о своем шизанутом бате, который в настоящий момент варит раков со своим сынком-дебилом?!»

(…размажу тебя, парень… чеши отсюда…)

Я содрогнулся, будто этот хрипловато-прокуренный голос прозвучал за моей спиной.

– И что же было дальше?

Впервые за все повествование Марина выглядела заинтригованной.

– Молодой человек напрасно прождал ее в лодке. Девушка не спускалась. Тогда он махнул рукой и поплыл к берегу без нее. А она осталась наверху. Она молча сидела, глядя на собранный стол, на разлитое по бокалам вино, а ветер трепал ее волосы.

Я глубоко вздохнул всей грудью.

– Так девушка просидела почти до утра. А когда за горизонтом заалел рассвет, она прошептала: «Боже, прости меня», затем взяла нож и пронзила себе сердце. Она умерла прямо тут, на вершине утеса. Ее кровь впиталась в трещины, размягчая скалу. И спустя какое-то время, уже после похорон несчастной, здесь выросло дерево. С тех пор это место называют Утесом Прощенных. Ходят слухи, что если поклясться в любви возле этого дерева и чувства будут искренними, то оно может ожить и зацвести. И влюбленные будут счастливы навеки.

Марина медленно обошла ствол, остановившись возле меня.

– Неужели и правда была такая легенда? Я прожила тут всю жизнь… и никогда о таком не слышала!

Я сорвал с порезанного пальца съежившийся пластырь и, скомкав его, щелчком отправил в море. Все равно от него толку ноль.

– Конечно, нет, – мягко ответил я. – Я все сам придумал.

– Сам, – повторила за мной Марина, и от меня не ускользнуло прозвучавшее в ее голосе разочарование. – Мне следовало бы догадаться. Ты всегда отличался специфической фантазией… у меня даже твои стихи сохранились. Помнишь?

Я кивнул.

– Ой, Витя!

– Что?

Марина ахнула, указывая куда-то на небо:

– Кажется, началось! Только что там промелькнула комета!

Я обернулся, вглядываясь в небесно-смоляной купол.

– Вон, вон там!

Несколько секунд ничего не происходило, и мы с замиранием сердца смотрели в небо. Я уже хотел было сказать, что, вероятно, звездопад начнется чуть позже, как внезапно бархатистый небосвод словно рассекли надвое. Марина вновь ахнула, вцепившись в мой локоть.

Это было непередаваемо. Небо вспыхивало и мерцало, как живое, казалось, кто-то огромный и одновременно невидимый швыряет пылающие угли, каждый из которых оставлял за собой радужный шлейф.

– Смотри… какое созвездие, – зашептал я, указывая на небо. – Видишь? Если соединить звезды линиями, получится твое лицо. Ты видишь?

Марина засмеялась:

– Никогда бы не подумала. Такое придумаешь.

«Потому что я люблю тебя», – подумал я.

– Выбирай звезду. Любую, – тихо предложил я.

– И что? – снова улыбнулась она. – Ты подаришь мне ее?

– Я подарю тебе все звезды, – сказал я совершенно серьезно. – И ты это знаешь.

Она прижалась ко мне, и некоторое время мы просто молча стояли, обнявшись.

– Боже, какая красотища! – наконец восхищенно прошептала Марина. – Спасибо тебе!

Я скромно промолчал, предоставляя ей самой по достоинству оценить мои усилия. В самом деле, не каждый день можно стать свидетелем столь потрясающего зрелища.

– Расскажу ведь, не поверят, – продолжала Марина. – А если представить, что каждая звезда – чья-то жизнь?

– На самом деле с точки зрения науки падают вовсе не звезды, – сказал я, решив блеснуть эрудицией. – Вообрази себе комету. При многократном прохождении ее по своей орбите ее ядро распадается, в результате чего появляются мельчайшие частицы. Они врезаются в атмосферу нашей Земли со скоростью более чем 60 километров в секунду. В процессе трения о воздух они сгорают в земной атмосфере, отчего и образуется так называемый «звездопад».

– Да?

Судя по всему, научная справка не вызвала у Марины особого восторга.

«Конечно, – подумал я с недовольством, – куда приятней думать, что это действительно сгорают звезды, а не какие-то гребаные песчинки от ядра кометы…»

– Может, выпьем вина? – предложил я.

Она кивнула, и я, выудив из пакета бутылку, принялся возиться с пробкой. Марина покосилась на мой перочинный нож, но ничего не сказала.

– За тебя, – произнес я, поднимая пластиковый стаканчик.

– За нас, – добавила Марина, и мы, коснувшись нашими «бокалами», выпили.

– А теперь… Держи, – сказал я, протягивая ей бархатистую коробочку. – Надеюсь, с размером угадал.

Марина расширенными глазами смотрела на подарок, и в какое-то жуткое мгновенье вместо своей любимой я увидел ее отца, нагло ухмыляющегося и отвратительно пахнущего потом и табаком. Я протягивал ему руку, а он с презрением смотрел на меня, словно раздумывая – плюнуть мне на ладонь или просто сразу дать в морду…

Рот наполнился слюной, горькой и вязкой, и я почувствовал себя канализационной трубой, пропускающей сквозь себя всякое дерьмо.

Да.

Именно дерьмо.

Дерьмо все это. Дерьмо ваш занюханный поселок, дерьмо ваша лодка, воняющая рыбой, дерьмо ваша «Улыбка», от которой во рту так дерьмово… и вообще. Дерьмо все на свете.

«Сейчас она скажет, что не может принять от меня такой дорогой подарок. Тогда я выброшу это кольцо в море. А потом…»

«А потом – ее, Марину. Следом за колечком», – прошелестел ненавистный голос, и я зажмурился.

– Какое чудо, Витя.

Я открыл глаза, гадая, не ослышался ли я.

Колечко было на ее безымянном пальчике и сидело на нем словно влитое, а прохладный лунный свет играл бликами на благородном металле.

– Оно просто замечательное, – призналась Марина, любуясь подарком. – Это что? Неужели бриллиант?!

Я кивнул, чувствуя, что краснею.

– Спасибо, Витя.

Она чмокнула меня в щеку и перевела взгляд в сторону берега.

– Ну, поехали? Сегодня дождь обещали. Смотри, и ветер усилился…

«Куда поехали?» – заторможенно подумал я.

«На берег, – терпеливо пояснил внутренний голос. – Она пойдет на дискотеку. А ты будешь сидеть на берегу, ждать утреннего автобуса. Пойдет дождь – залезешь под сгнившую лодку, как помойный пес. А вздумаешь припереться на дискотеку, получишь по яйцам».

– Ты не поняла, что означает мой подарок? – тихо спросил я.

Марина беспечно пожала плечами, словно я спросил ее, который час.

– Ты меня любишь, – ответила она после короткой паузы. – Разве не так?

– Я хочу тебя забрать отсюда.

Марина опешила.

– Как это «забрать»? Я тебе что, запасные брюки, что ли?

Я почувствовал, как в висок что-то кольнуло. Будто острие булавки проткнуло тонкую кожу.

– Я не понимаю, при чем тут брюки. Мы любим друг друга. Почему мы не можем быть вместе? У меня есть где нам жить. Мы подыщем тебе институт. У тебя будет работа. Я буду рядом с тобой. А что тебя ждет в этой дыре, Марина?

– Дыра? – возмутилась она. – Я родилась в этой дыре. И я знаю, куда мне поступать. На экономический факультет Политеха, в Краснодаре. И с работой мне папа поможет.

– Не сомневаюсь, – как можно спокойней ответил я, с ужасом ощущая, как внутри меня, медленно расправляя кривые лапы, просыпается нечто уродливое и отвратительное, нечто такое, что можно увидеть разве что в ночных кошмарах. – Вероятно, твой папа и жениха тебе подберет?

– Куликов, ты специально хочешь, чтобы мы поссорились? – холодно спросила Марина.

Она сняла с пальца кольцо.

– Не думай, что, если сделал мне дорогой подарок, тебе все позволено.

При виде того, как она протягивает мне колечко, у меня защипало в глазах.

– Я так не считаю, родная. Я хочу, чтобы ты была счастлива, – пробормотал я, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Пожалуйста, надень его обратно.

– Я надену его, если ты будешь честным со мной, – сказала Марина, глядя на меня в упор.

– Разве я когда-нибудь врал тебе? – с недоумением спросил я. Обида выжигала нутро, словно каленым железом.

– Не знаю.

Я зачарованно глядел, как она бесцеремонно перебрасывала мой подарок из ладошки в ладошку, будто в ее руках было не дорогущее кольцо с бриллиантом, которое обошлось мне в девять с половиной тысяч рублей, а обкатанный морем камушек.

– Так ты ответишь? – настойчиво спросила она.

– Конечно. Задавай любой вопрос.

– Я хочу знать правду про твоих родителей. Про твоих настоящих родителей, – подчеркнула Марина.

– Я же говорил тебе.

– Да, ты говорил. Ты рассказывал, что они погибли в аварии. Но у меня другие сведения, Витя.

Я непонимающе уставился на нее.

– Какие у тебя могут быть сведения? И как мои мертвые родители могут повлиять на наши чувства?! Я ничего не понимаю!

Марина вздохнула.

– Твои папа с мамой – никак. На наши отношения может повлиять ложь. Ты подтверждаешь свои слова? Я про аварию, о которой ты рассказывал.

– Солнышко, я…

– Просто скажи, подтверждаешь? – перебила она меня.

Кольцо продолжало прыгать в ее руках, как теннисный мячик на корте. Туда-обратно, туда-обратно. А я пялился на это, как истукан.

– Все ясно. Отвези меня домой, – сказала Марина, и внутри у меня все оборвалось. Перед глазами в тысячные доли секунды пролетели кадры давно минувших лет, которые, как мне казалось, я давно похоронил в самых отдаленных закоулках своей памяти.

– Постой. Я все тебе расскажу, – тихо промолвил я. – Только… я очень тебя прошу. Давай не в эту ночь.

– Папа сказал, что ты сумасшедший, – так же тихо сказала Марина. – И что твой отец был безумен. Поэтому… Витя. Или ты все расскажешь мне прямо сейчас, или мы прощаемся. Я не могу общаться с парнем, если не могу ему доверять.

«Справедливое заявление, как думаешь?» – заворочался внутри меня колючий уродец, и я скрипнул зубами.

Прошлое не хочет меня отпускать. Даже спустя одиннадцать лет.

– Хорошо. Я все тебе расскажу.

Я набрал в легкие воздуха, готовять приступить к повествованию, как неожиданно с моря донесся хриплый крик. Услышав его, я отпрянул, словно получив пощечину.

Это был ее отец.

И он звал Марину, свою дочь.

* * *

– Твою дивизию, – побледнев, пробормотала Марина. – Вот и приплыли. Теперь нам обоим крышка.

– Родная…

– Замолчи, – раздраженно оборвала меня она.

– Марина-а-а-а-аааа!!! – снова заорал Петр Сергеевич.

Лихорадочно роясь в сумочке, она достала мобильник и, глянув на экран, едва не застонала:

– Он мне звонил! А я, дура, забыла снять с беззвучного…

– Идем вниз, – предложил я, взяв себя в руки. – Поговорим начистоту. Я не собираюсь прятаться, как таракан в щели.

– Он наверняка с братом. Они тебя отметелят будь здоров, – фыркнула Марина, начиная спускаться.

«Плохого же ты мнения обо мне», – с горечью подумал я. Одновременно ко мне закралась мысль, что сегодня днем мне стоило громадных усилий, чтобы не ответить старому козлу после того, как тот расквасил мне нос.

Марина.

Моя любимая девочка.

Только мысли о ней удерживали меня от того, чтобы не перегрызть сегодня глотку этому вонючему уроду.

Спускаясь вниз, я обратил внимание, что луну заволокло тучами, а с моря подул холодный ветер. Волны, будто проснувшись после долгой спячки, взбудораженно накатывали на валуны, с каждой секундой все сильней и сильней, как если бы намеревались полностью затопить Утес Прощенных.

Впереди мелькнул черный силуэт лодки, на которой возвышались две фигуры.

– Стой! – крикнул я Марине, видя, что она начинает разуваться. – Мы сами поплывем к ним! Они не смогут пристать сюда – слишком сильные волны!

– МАРИНААААААА!!!

От этого хриплого вопля у меня на руках волоски поднялись дыбом.

Петр Сергеевич наверняка пьян. Нетрудно предположить, что, как только моя любимая окажется в его лодке, он попытается воплотить в жизнь свою сегодняшнюю угрозу оторвать мне яйца.

Я снял цепь с камня и, поскальзываясь на мокрых валунах, пробрался к лодке. Захлестнувшая меня волна показалась ледяной, и я поежился.

– Залезай! – крикнул я Марине, и она, помешкав, начала осторожно спускаться.

– Оставайся на месте!! – проорал Петр Сергеевич. – Марина! Не смей садиться к нему!

– Не слушай его, – сказал я, толкая лодку перед собой. Порывы ветра расшвыривали мои слова, как хлопья ваты. Подтянувшись на руках, я не без усилий перекинул ноги в лодку. Схватившись за весла, я принялся грести изо всех сил.

– Стой! Витя, стой! – закричала Марина. Она вцепилась в мою руку: – Ты куда?! Ты гребешь в обратную сторону!

– Он сейчас не в себе, – стараясь не встречаться с ней взглядом, сказал я. – Твой отец может ударить тебя.

– Марина!! – завопил другой голос, и я понял, что он принадлежит ее родному брату. Если мне не изменяет память, его звали Иваном.

– Марина, он к тебе приставал?! – снова крикнул он.

– Господи, как вы мне все надоели, – устало произнесла девушка.

Я продолжал молча грести. Ветер усилился, и даже отсюда было слышно, как волны с грохотом разбиваются об Утес Прощенных.

– Сука, куда?!! – заорал Петр Сергеевич, сообразив, что наша лодка начинает плыть в противоположную сторону от берега.

– Витя, если ты не остановишься, я выпрыгну в море, – вдруг сказала Марина.

Я замер. По виску скатилась струйка пота. Мне казалось, что я слышу, как колотится ее сердечко – тук-тук, тук-тук, тук-тук… так громко, как если бы оно стучало у меня в мозгу… быстро, словно игла в швейной машинке…

На мой нос шлепнулась прохладная капля, и я не сразу понял, что это с неба.

Неужели будет дождь?

– Ты меня слышишь?! – повысила голос Марина.

«Она боится. Не усугубляй и без того сложную ситуацию, – прошипела сидящая внутри меня тварь. – Ты по уши в дерьме… Таня. Хи-хи!»

– Я не Таня!! – закричал я, схватившись за голову.

Марина испуганно попятилась назад, и, взглянув в ее белое как мел лицо, я испугался.

– Не… не бойся меня, – сказал я, вымученно улыбаясь. – Я ведь люблю тебя.

Лодка с ее отцом и братом быстро приближалась и вскоре остановилась от нас в паре метров, покачиваясь на волнах.

– Тебе надо было накатить с Павлом, тряпка! – крикнул Петр Сергеевич. – Ты обидел его, когда отказался с ним выпить. Вот он и сдал тебя, романтик. Как говорится, хотел в рай перескочить, да по дороге штаны порвал. Хрен тебе в задницу.

«Дядя Паша», – подумал я с отчаянием.

Старый алкаш все рассказал отцу Марины.

– Ты ведь обещала мне! – едва сдерживаясь от бешенства, процедил Петр Сергеевич, переключив внимание на дочь. На нем была тельняшка и камуфляжные штаны. – Обещала, что не будешь общаться с этой городской тряпкой!

– Папа…

– Ты обманула меня. Дважды. Первый раз, когда клялась, что не переписываешься с этой шлюхой «Таней». Второй раз, когда соврала, что идешь на дискотеку. Быстро лезь в лодку!

Марина тупо смотрела перед собой, затем медленно встала.

– Я помогу тебе, – с готовностью сказал Иван, протягивая руку. – Бать, давай ближе…

Наши лодки гулко ударились бортами, и Марина взмахнула руками, стараясь удержать равновесие.

Я сидел сгорбившись, словно оглушенный. Боковым зрением я мог наблюдать, как моя любимая, ойкая, перелезала в лодку к своей родне.

«Она даже не поцеловала меня. Она даже не коснулась меня. Она даже не посмотрела на меня», – тупо повторял я про себя эти идиотские фразы вновь и вновь, как заезженная пластинка.

Где-то вдалеке утробно пророкотали первые раскаты грома.

– С тобой я поговорю дома, – ничего не выражающим голосом произнес Петр Сергеевич и повернулся ко мне: – Ну, а теперь ты, рыцарь х. ев.

– Вы не имеете права меня оскорблять, – тихо промолвил я.

Иван прыснул от смеха.

Я поднялся на ноги. Волны лениво кружили наши лодки по кругу, то отдаляя, то вновь приближая друг к другу, словно в каком-то затейливом танце.

– Имею. Дочь, ты знаешь, с кем сегодня ты провела вечер?

Марина непонимающе посмотрела на отца:

– Ты… папа, ты о чем?

И тут Петр Сергеевич произнес фразу, которая сразила меня наповал. Которая намертво врезалась в мою память. Которая потом снилась мне каждую ночь.

– Это убийца. Этот парень убил своих приемных родителей.

Марина обмерла.

– Папа, – с трудом выговорила она. – Папа, этого не может быть.

Вторая капля упала на мою щеку, затем еще одна. Я вытер ее и лизнул.

Пресная.

Точно, будет дождь.

– …я же говорил, что проверю этого гаденыша. Вот и проверил. Мне только что из городского управления позвонили. Я сегодня отправил на него запрос…

Прокуренный голос отца Марины просачивался как в липком тумане.

– …Два дня назад его родителей нашли зарезанными в ванной. Есть свидетели, его видели на улице в крови. Этого психа объявили в розыск… а он сюда, к нам рванул…

Я поднял голову, наткнувшись на сверлящий взгляд Ивана. Он больше не улыбался, а хмуро разглядывал меня. Я подумал, что с точно таким же выражением наблюдают за полураздавленной змеей, которую переехал велосипед. Она еще пытается извиваться, яростно шипит, но ее круглые блестящие глазки уже тускнеют, а движения становятся все более слабыми и вялыми. Ее ядовитые зубы уже не страшны. А когда она сдохнет, ее обмякшее тело пнут, как дырявый шланг, и все.

– …я знал, что рано или поздно этим все закончится, – продолжал Петр Сергеевич. – Я всегда вижу людей насквозь.

Полил дождь. Я высунул язык, как собака, пытающаяся поймать снежинки. После этой долбаной «Улыбки» во рту остался стойкий привкус муската. Ненавижу вино.

– Витя, это правда?

В этом дрожащем, как огонек свечи, голосе было столько невыносимой муки, что мне захотелось выть. Выть, как попавший в капкан волк, задрав морду на луну.

Я посмотрел наверх. Все небо было затянуто вязко-серой пеленой. Ни луны, ни звезд.

Ни одной звездочки.

Что мне теперь делать?!

– Витя, – тихо позвала меня Марина, но я не решился взглянуть на нее. Что толку сейчас ей что-то объяснять? Пока здесь ее папаша и брательник, любые разговоры бесполезны. С таким же успехом можно было разговаривать с лодкой, воняющей тухлой рыбой.

Петр Сергеевич что-то негромко сказал Ивану, и спустя мгновенье я почувствовал, как меня повело вправо. Оглянувшись, я увидел, что отец Марины держится за борт моей лодки, в то время как Иван перепрыгнул ко мне.

В его руках бряцнули наручники.

– Протяни руки, урод, – приказал он, надвигаясь на меня.

Я покачал головой.

– Хочешь поговорить о красоте, Иван? – спросил я.

– Если ты не подчинишься, я прострелю тебе колено! – рявкнул Петр Сергеевич. – Быстро!

Наши взгляды пересеклись. Вероятно, то, что отец Марины увидел в моих глазах, ему не понравилось, так как он вытащил из-за ремня пистолет.

– Ваня! – крикнул он, но было уже поздно – я прыгал в их лодку.

Пронзительно закричала Марина, но ее крик заглушил мощнейший раскат грома. Казалось, небо, не выдержав, разверзлось, выпуская наружу самого дьявола. Обжигающим зигзагом сверкнула молния, на мгновенье ослепив меня.

Раздался выстрел, и мою руку кольнуло стальным жалом. Я навалился на мужчину, пытаясь выхватить из его руки пистолет.

– Витя, нет! – завизжала Марина. – Пожалуйста!! Перестаньте!!!

Ба-бах!

Я запоздало подумал, что пистолет вновь выстрелил. Интересно, куда улетела пуля?

– Сука, убью тебя, – прошипел Петр Сергеевич. Он плюнул мне в лицо. – Убью своими руками!

– Батя! – испуганно закричал где-то за спиной Иван. Судя по всему, после моего прыжка лодка по инерции отдрейфовала на пару метров в сторону, и он не успел перебраться к нам. – Батя, я щас!..

Левой рукой отец Марины ударил меня в лицо, и моя голова мотнулась в сторону. Во рту появился привкус крови.

– Отпусти ствол, – захрипел он.

Я наклонился к нему так близко, что наши лица почти соприкасались. От Петра Сергеевича несло перегаром, к которому добавлялась вонь табачного дыма.

«А еще от тебя пахнет страхом, козел», – подумал я и, зажмурившись, с силой ударил его лбом в нос. Раздался хруст, и он издал яростный вопль.

Перед глазами запрыгали искрящиеся зайчики, и я торопливо моргнул пару раз, прогоняя их.

Видя, что рука с пистолетом вновь поднимается, я ударил по ней ногой.

Третий выстрел.

Нагнувшись, я вырвал оружие из ослабевших пальцев своего несостоявшегося тестя.

– Вы и вправду были готовы убить меня? – проникновенным голосом спросил я. – Вам раньше приходилось убивать человека?

– Сука! – прорычал Петр Сергеевич, и я снова лягнул его ногой, метя в ребра. Он закашлялся, схватившись за живот.

Сзади раздался плеск. Оглянувшись, я увидел барахтающегося в воде Ивана. Очевидно, пытаясь перелезть в нашу лодку, он оступился и свалился за борт. Это неожиданно развеселило меня, и я тихо засмеялся.

Никчемные придурки. Что папаша, что его ублюдочный сынок.

– Как водичка? – осведомился я.

– Убью тебя, урод! – захлебываясь водой, прокричал Иван.

Я достал из кармана перочинный нож, выдвигая лезвие.

И когда рука полупьяного парня схватилась за борт, я полоснул по его пальцам. Завизжав, Иван мгновенно отпустил лодку, отплывая назад.

– Ты похож на собачку, – сказал я, улыбаясь. – Тяф-тяф!

Обернулся.

Хлюпая кровью из разбитого носа, Петр Сергеевич полз к Марине. Она почему-то лежала у самого носа лодки, смешно задрав левую ногу – как будто собиралась выпрыгнуть, но на полпути внезапно заснула.

– Дочка?! – ошеломленно спросил он, тряся ее словно куклу.

Я шагнул вперед и, наклонившись, точным движением вогнал ему нож в шею.

Петр Сергеевич вздрогнул и медленно повернулся на спину, оказавшись между ног Марины.

Мокрое платье моей возлюбленной наполовину скрыло его искаженное лицо.

– Бульк, – выдавил он. Изо рта побежала кровь – черная и блестящая, как тушь.

Дождь уже не просто лил, он хлестал, как из бочки. Из огромной, разбухшей, бездонной бочки.

За спиной вновь послышалась какая-то возня, и я раздраженно обернулся. Дрожа и стуча зубами от холода, на лодку вскарабкивался Иван.

– Парень, не надо, – забормотал он, машинально слизывая кровь с раненой руки. – Ты что творишь? Ты что творишь?!

Мой взгляд упал на весло. Резким движением вырвав его из уключин, я поднял его над головой.

– Эй, парень… ты что? Эй, ты что?! – заверещал Иван, закрывая голову руками.

– Хочешь поговорить, кто из нас урод? – прокричал я, обрушивая на него весло. Звук был такой, будто я ударил по дереву.

Он застонал и, шатаясь, сел на борт. Из раны на голове хлынула кровь.

– Не надо, – прошептал он.

Он что-то еще проговорил, но я ни черта не слышал из-за вновь прогремевшего грома. Ощущения были сродни взрывающимся бомбам, разве что дыма и пыли не хватало. Да мне, в общем-то, было чихать на то, что вещал никудышный брат Марины. Что может сказать этот лишнехромосомный, у которого в словарном запасе три с половиной слова?!

После второго удара руки Ивана повисли тряпками, и сам как-то скукожился, словно обгорелый башмак.

– Я тебе скажу, кто из нас урод, – пропыхтел я, снова замахиваясь веслом. – Из нас двоих только один урод. Но я точно знаю, что это не я.

Весло с гулким стуком опустилось на голову молодого человека. Раздался хруст – от удара треснула лопастная часть весла. Обмякшее тело Ивана, мгновенье балансировавшее на борту, опрокинулось за борт словно корзина с грязным бельем и стало быстро погружаться под воду.

– Поэтому урод – это ты. Понял! Понял, я спрашиваю?!! – провизжал я, брызгая слюной. Ударил несколько раз веслом по волнам, затем швырнул его в воду.

– Я не урод, – прошептал я. – Я нормальный. Это вы… вы все уроды. На целом свете одни уроды. Все, все, все… Кроме меня. Да, кроме меня, – бубнил я и, спохватившись, добавил: – Меня и Марины.

Я посмотрел на любимую.

– Марина?

Она молчала.

Ее отец ворочался на дне лодке, забрызгивая все вокруг кровью. Ему удалось вытащить из шеи нож, и теперь он пытался доползти до меня.

– Петр Сергеевич, перестаньте, – устало сказал я. Он вцепился в мою ногу, но я без труда освободился, выдернув ее из слабеющих пальцев мужчины.

– Ма… Ма, – прохрипел он. Кровь хлестала толчками из пронзенной шеи, и падающий стеной дождь тут же превращал ее в розовую воду. – Убил… Мари… Мариночку…

Он поднял бледное лицо. Даже в окружавшей нас мгле я видел застывший в его глазах ужас. Наверное, он понял, что умирает.

– Ты… ты…

Я присел на корточки и без труда вынул из его окровавленных пальцев нож.

– Что «я»? Что «я», Петр Сергеевич? – мягко спросил я. – Говорите. Я вас очень внимательно слушаю.

– Ты…

Всхлипнув, он протянул ко мне трясущуюся руку. Узловатые пальцы были растопырены, как громадные паучьи лапы.

И когда он схватил меня за футболку, я воткнул лезвие в его правый глаз.

Пальцы Петра Сергеевича сжались еще сильнее, а тело выгнулось дугой. Из пробитой глазницы выполз багровый кисель.

– Не хотите помириться со мной? – хрипло полюбопытствовал я. Сунул в его липкую дырку-глазницу указательный палец, подумав, что это очень похоже на теплую манную кашу.

Его ноги заелозили и, вытянувшись, застыли.

Я вынул палец и, брезгливо осмотрев его, долго держал под дождем, пока он не стал чистым.

Только после этого я почувствовал, как болит левая рука.

Старый козел все-таки ранил меня.

(Марина!)

Пожалуй, нужно плыть к берегу. Иначе…

(Марина!!!)

Я замер на месте, тупо глядя перед собой.

«Ты окончательно помешался, – хихикнуло существо, завозившись где-то под сердцем. – А говоришь – любишь ее…»

– Люблю, – не слишком уверенно проговорил я и медленно, словно проржавевший робот, развернулся.

Она лежала точно в такой же нелепой позе, неуклюже раздвинув ноги.

– Родная? – пролепетал я.

(Ма… Мариночку убил.)

Предсмертные слова Петра Сергеевича крючьями прорвали сознание.

Выстрелы.

Конечно, пока мы возились, пистолет несколько раз выстрелил…

Я кинулся к Марине. Опустившись перед любимой на четвереньки, я принялся осыпать поцелуями ее бледное, застывшее лицо.

– Милая, – шептал я. – Милая, открой глаза. Это я. Я рядом, милая.

Дрожащими пальцами я коснулся ее шеи. Казалось, целую вечность ничего не происходило, и мысли, одна кошмарнее другой, наползали друг на друга уродливыми рептилиями, пока я, наконец, не почувствовал слабый пульс.

О боже, она жива!

Жива, хоть и без сознания.

С величайшей осторожностью я принялся ощупывать ее тело и после нескольких минут наткнулся на огнестрельную рану в правом плече. Похоже, пуля прошла навылет.

Я в растерянности оглянулся. Вокруг сплошная завеса дождя, который, похоже, и не думал прекращаться. Волны качали лодку, как перышко, и я всерьез опасался, что еще немного, и нас попросту перевернет. Что я тогда буду делать?!

Моей лодки нигде не было видно. Если я хотя бы знал, где она, то мог бы доплыть и забрать второе весло.

Черт!

Теперь я проклинал себя за то, что выбросил весло в море.

Наконец-то до меня начал доходить весь ужас происходящего, и страх перед будущим сковал все мои мышцы, превращая бегущую по жилам и сосудам кровь в алые хрусталики льда.

Мы одни в открытом море.

У меня только одно весло.

Марина ранена. Я тоже ранен.

Я посмотрел наверх. Было бы глупо рассчитывать, чтобы луна, моя верная подруга и советчица, выглянула из-за этого свинцово-серого ада, стреляющего обжигающими молниями.

Затем я перевел взор на Петра Сергеевича.

Когда Марина придет в себя, она не должна ничего знать.

Кряхтя от напряжения, я принялся подтаскивать труп к борту. Перед глазами все плыло и раздваивалось, кровотечение в простреленной руке усилилось, но в конце концов мне удалось сбросить с лодки этот мешок с дерьмом.

После этого я снял с себя майку и, сложив ее наподобие салфетки, прижал рану в плече любимой. Придерживая импровизированный «тампон» рукой, я, словно верный пес, устроился на днище лодки, возле ног Марины.

Сейчас это все, что я мог для нее сделать.

Дождь постепенно стихал, но лодку продолжало раскачивать, и на мое лицо то и дело падали соленые брызги.

«Вы умрете», – зашептал внутренний голос.

– Наверное, – разлепил я губы.

«Не наверное, а точно, – настаивала тварь. – У вас нет воды. Вы ранены. Вам нужен врач. А вас несет в открытое море».

– Плевать. Доживем до утра, – сонно пробормотал я.

«А еще ты убийца. Если тебя поймают, то тебя упекут в тюрьму, – захихикало существо. – И ты никогда не увидишь свою Марину».

– Пошел на хрен, – прошелестел я.

Голос еще что-то нудно бубнил, но я закрыл глаза.

Я рядом с любимой, и больше мне ничего не надо.

По крайней мере, сейчас.

* * *

Я разлепил глаза, когда горизонт окрасился золотистыми лучами просыпающегося солнца. Поднял голову, взглянув на Марину. Ее лицо было бледным и осунувшимся, а дыхание с прерывистым хрипом вырывалось изо рта.

Я сел, оглядываясь по сторонам.

Вода. Кругом одна вода.

Бескрайнее море, куда ни посмотри.

С моих губ сорвался протяжный стон. Куда плыть? В какой стороне берег?!

Я придвинулся к оставшемуся веслу, раздумывая. Пока я решал, куда плыть, слева что-то тихо булькнуло, и я, встрепенувшись, повернулся на звук. Пальцы сжали весло с такой силой, что из затянувшейся раны на руке вновь заструилась кровь.

В воде, буквально в десятке метров от нас, был человек. Его неподвижное разбухше-фиолетовое тело лениво покачивалось на волнах, и я почувствовал подкатывающую тошноту. Кто это?!

«Наверное, Петр Сергеевич, – зевнула тварь, которая, судя по всему, проснулась одновременно со мной. – Вот Марина обрадуется, когда его увидит, правда?»

– Заткнись, – процедил я.

Это не мог быть отец Марины. Просто потому, что он давно на дне, кормит рыб и крабов. Просто потому, что он был в одежде, когда я выбрасывал проклятого ублюдка за борт. Не волны же сорвали с него штаны и тельняшку?!

Да, это не Петр Сергеевич.

И не Иван.

Тогда кто это?!

Превозмогая выжигающую боль в раненой руке, я начал потихоньку грести, приближаясь к мертвецу. Несмотря на то, что мужчина лежал спиной вверх, что-то в нем мне показалось знакомым.

Я сглотнул подступивший липкий комок, разглядев на морщинистом предплечье трупа блеклую татуировку в виде волчьей пасти.

Нет.

Нет, нет, нет!

– Этого не может быть, – потрясенно произнес я, как загипнотизированный глядя на утопленника. В правой раздувшейся руке тот сжимал большой молоток, от ударного бойка которого расплывались струйки крови, тут же обесцвечиваясь.

«Вот вы и встретились».

– Нет!! – закричал я, отскакивая от весла, словно его лопастная часть пылала нестерпимым жаром, как раскаленная кочерга. – Ты умер!!!

Труп повернул голову, подмигнув мне.

Преисполненный ужаса вопль рвался наружу, но все, что я мог делать, – только глубоко и часто дышать, как после изнурительного марафона. Губы бессвязно шевелились, не издавая даже писка.

В воде был отец. Покрытый застарело-глубокими порезами, абсолютно голый, с молотком в руке. С тем самым молотком, которым он до смерти забил мою мать и чуть не убил меня.

Тяжело плюхая по воде опухшими руками, он поплыл ко мне.

– Куда же ты? – ухмыльнулся отец, видя, что я вновь кинулся к веслу, начиная судорожно грести назад. – Куда ты, сынок? Мы тогда так и не договорили…

Я остервенело греб, но в силу непреложных законов физики лодка бестолково крутилась на месте, и вскоре отец приблизился ко мне вплотную. Словно в кошмарном сне я видел, как его посиневшие руки по очереди цепляются за борт лодки. Вскоре из воды появилось его лицо – почерневше-отекшее, с выпученными, как у какого-нибудь насекомого, глазами. В желтых зубах был зажат молоток.

– Прифет, фынок, – не разжимая челюстей, сказал он, и я закричал…

…закричал так сильно, что поперхнулся, закашлявшись.

Я сел, испуганно озираясь по сторонам.

«Сон. Боже мой. Всего-навсего лишь гребаный сон».

Мой взгляд сфокусировался на Марине, которая, сгорбившись, сидела на противоположном конце лодки. В одной руке любимая держала свой мобильник, другой стискивала нож. Мой перочинный нож.

И его поблескивающее в лучах солнца лезвие, подрагивая, смотрело прямо на меня, словно хромированный язык механической кобры.

– Не приближайся ко мне, – дрожащим голосом проговорила она. Под глазами Марины темнели круги, глаза мерцали лихорадочно-болезненным блеском, и я понял, что она больна.

– Ты ранена, – сказал я, указывая на ее окровавленное плечо.

– Где мой отец? Где брат? – задала она вопрос, словно не слыша меня.

Я пожал плечами.

– Они уплыли.

– Ты врешь! – закричала Марина, и ножик в ее руке затрясся еще сильнее. – Папа никогда бы не оставил меня с тобой!

– Тогда почему он не забрал тебя? – спокойно поинтересовался я. – Поверь мне. Когда он выстрелил в тебя, он сказал – забирай эту шлюху. Мол, я не хочу больше знать ее. После этого он с твоим братом сели в нашу лодку и уплыли. А ты потеряла сознание.

– Нет.

Глаза Марины наполнились слезами.

– Нет, ты врешь.

Я вздохнул.

– К сожалению для тебя, я говорю правду.

– Папа был прав? – тихо спросила она, и я напрягся, моментально сообразив, что она имела в виду.

– Посмотри на меня, Витя. Ты убил их? Убил своих новых родителей? – свистящим шепотом спросила Марина, и я посмотрел ей в глаза. Громадные, темно-серые, они так пристально разглядывали меня, что я почувствовал себя беззащитным черепашонком, которого хищная птица, желая полакомиться, вырвала из панциря.

– Никогда я не делал ничего плохого своим родителям, – как можно спокойней ответил я. – Они дома, и с ними все в порядке.

– Я верю своему отцу, – покачала головой Марина. Очевидно, она устала держать руку в вытянутом положении и опустила ее.

Когда стальной змеиный язычок перестал на меня пялиться, я почувствовал себя намного уверенней.

– Он просто хотел окончательно нас рассорить, – промолвил я. – Вот и все объяснение.

– Это правда?

– Клянусь тебе. Клянусь своим сердцем, которое любит тебя.

Марина уставилась в телефон. По ее щеке скатилась слеза.

– Не работает, – всхлипнула она и подняла на меня изможденное, усталое лицо. – Он промок и не работает.

Я сунул руку в карман джинсов, но телефона там не обнаружил. Вероятно, выпал во время вчерашней потасовки. Я часто теряю телефоны, ничего с этим не поделаешь…

Стараясь не делать резких движений, я придвинулся ближе, и Марина заметила это.

– Ты не сделаешь мне больно? – с усилием проговорила она.

– Я люблю тебя больше всего на свете. Как я могу причинить тебе боль?

После этих слов слезы хлынули из глаз любимой, и я поспешил обнять ее.

– Господи… Господи, Витя… Что с нами будет? – рыдала она, уткнувшись лицом в мое плечо. – Почему так все вышло?! Почему?!!

Я осторожно гладил ее по слипшимся волосам, успокаивая.

– Мне… тяжело говорить, – шмыгая носом, сказала Марина. – Плечо болит так, что я не могу терпеть… О боже… мамочка…

Она снова заплакала.

– Нас скоро найдут, – сказал я, глядя на очистившееся небо. Визгливо крича, над головой пролетело несколько чаек.

«Найдут? – усмехнулось существо внутри меня. – Лучше бы не нашли. Потому что вас разлучат навеки. Наслаждайся этими минутами, парень».

А ведь эта гадина права, с удивлением отметил я.

«Значит, я буду растягивать эти минуты до тех пор, пока это будет возможно».

– Я хочу пить, – сказала Марина.

Я уныло выглянул за борт, словно рассчитывая там увидеть плавающие бутылки с минералкой.

– Я тоже хочу пить, малыш. Но эта вода нас не спасет. Впрочем, когда станет совсем невмоготу, придется пить из моря.

– Меня стошнит, – угрюмо произнесла она.

Я ничего не ответил, незаметным движением подобрав нож, который Марина положила на дно лодки. Несмотря на сильный ливень, вода, скопившаяся на днище, была бледно-розового цвета. Чья эта кровь? Моя, Петра Сергеевича? Или моего любимого котенка Марины?

Какая разница.

Главное, чтобы любимая больше не задавала неудобных вопросов.

– Ты можешь грести? – с надеждой спросила она, и я кивнул.

– А куда плыть, знаешь?

– Конечно, – ответил я, выдавив обнадеживающую улыбку. – Вон, гляди. Восход солнца был там. Значит, берег… ммм…

Я наморщил лоб, изображая глубокий мыслительный процесс. Потом, словно осененный догадкой, ткнул пальцем наугад:

– Берег там.

Казалось, Марина была удовлетворена моими умозаключениями и, как следствие, принятым решением. Она слишком ослабла, чтобы спорить и настаивать на чем-то другом.

Поразмыслив, что управлять лодкой веслом в уключине будет крайне неудобно, я вырвал его и встал на корму лодки.

– Постарайся поспать, – посоветовал я, про себя отдавая отчет, что мое пожелание звучит как минимум глупо. Это все равно что советовать молиться человеку, который принял смертельный яд.

– Я хочу домой, – бесцветным голосом произнесла Марина. – Если ты меня любишь, отвези меня домой.

– Все будет хорошо, солнышко.

Морщась от боли, она съежилась в комочек, словно ей было холодно. Хотя на самом деле было уже достаточно жарко, притом что утро только начиналось. И я даже боялся думать, как мы переживем сегодняшний день. Потому что настоящий обжигающе-изнурительный солнцепек не за горами, укрыться от которого попросту негде.

Я принялся грести, делая вид, что внимательно всматриваюсь в даль.

Пусть она считает, что мы плывем домой.

Потому что на самом деле, по моим расчетам, наша лодка плыла все дальше и дальше в открытое море. И никакого желания возвращаться на берег у меня не было.

Я прекрасно знал, что меня там ждало.

* * *

Прошло несколько часов.

Я вяло бултыхал веслом, скорее для видимости, и Марина, похоже, вскоре это поняла. Она снова сорвалась в истерику, обвиняя меня во всех смертных грехах, на что я терпеливо объяснил ей, что моя простреленная рука (между прочим, простреленная ее папашей) болит все сильнее и мне тоже нужна передышка.

Солнце медленно, но неуклонно двигалось к зениту. И с каждой минутой огненные лучи этого пышущего пламенем шара проникали в поры моей воспаленной кожи.

Марине повезло хоть в одном.

По крайней мере, она была местной и уже успела загореть, а моя бледная кожа мгновенно покраснела, как панцирь брошенной в кипяток креветки, и малейшее прикосновение к ней вызывало раздражающую боль.

Раненая рука постепенно распухла, превратившись в бесполезное бревно, но я старался не обращать на нее внимания. Лишь ненароком задевая простреленную конечность, я чуть слышно скрипел зубами, сдерживая стон.

Марина надела на голову мою грязную майку.

Молодец.

Это хоть как-то защитит от безжалостных лучей.

– Витя, – сказала она, сощурившись. – Витя, кажется, я вижу землю.

Она вытянула трясущуюся руку, и я вгляделся в горизонт, расплывающийся в знойном мареве.

Ни черта там не было. Какая, в жопу, земля?!

Безбрежное море кругом.

Море без конца и края.

«Как дела, Таня? Трудно плыть в серной кислоте, да еще с одной ногой?» – осведомился омерзительный голос в моей голове, и я с досадой встряхнулся.

«Заткнись. Заткнись, ушлепок. И без тебя тошно», – приказал я.

– Ты видишь? – не унималась Марина. – Вон, берег! Скажи!

– Да, – соврал я. – Вижу.

– Ну, тогда, давай, греби! – визгливо выкрикнула она. – Что ты встал? Что ты встал, как тупой баран, я спрашиваю?!

Я покорно зашлепал веслом.

Если она хочет, я буду грести в этом направлении. Я буду грести в любом направлении. Все равно там ничего нет. Нигде ничего нет. Кругом одно море, куда ни поверни взгляд.

В какой-то миг я начал всерьез думать, что так было всю мою сознательную жизнь – раскаленное добела солнце и зеркальная, прозрачно-синяя гладь моря, посреди которой затерялась наша маленькая, неказистая лодка…

– Я хочу пить, – снова захныкала Марина.

– Попробуй морской воды.

Она зачерпнула ладошкой, глотнула. Выплюнула, поморщившись.

Мой взор опустился на руки.

Где-то там, под кожей, пролегали вены и артерии, миниатюрные тоннели, по которым безостановочно циркулировала кровь. Глядя на вспученные от напряжения вены, я почему-то вспомнил одну историю, когда заблудившиеся в пустыне путники, оставшись без воды, вскрыли глотку верблюду. Кровь бедного животного помогла путешественникам, чьи организмы были обезвожены в результате долгих скитаний.

Глупости.

Даже если я вскрою себе вены, Марина не будет пить мою кровь.

Я снова посмотрел вверх.

Где-то высоко в небе едва различимый взором самолет чертил молочный след. Марина, наблюдая за мной, тоже увидела его, и по ее осунувшемуся лицу скользнула робкая тень надежды:

– Они нас увидят?

– Наверное, – уклонился от прямого ответа я.

А что я еще должен был сказать?

Марина снова заплакала, а я показал самолету средний палец.

Хрен вам.

Летите, куда собирались лететь.

Марина задремала.

Она вздрагивала и хрипло стонала во сне, пальцы ее рук нервно сжимались и разжимались. Грязная, дурно пахнущая, со спутанными в колтун волосами, бледная как смерть, она была великолепной. Нет, не великолепной, божественной!

Я улыбнулся потрескавшимися губами.

Моя любимая.

Чем дольше она будет спать, тем лучше для нас обоих.

«Ты считаешь, что поступаешь правильно? – осторожно поинтересовался донельзя знакомый голос. – Она же умирает»

– Смерти нет, – с трудом ворочая языком, произнес я. Казалось, в рот напихали стекловаты, а об шершаво-высохший язык можно было зажигать спички. – Наша жизнь… просто одна из стадий. И мы…

Я запнулся, так как мои слова прервал сухой, раздирающий нутро кашель.

– …мы… просто вместе перейдем в другую стадию, – закончил я, когда приступ закончился.

«Греби к берегу. Оставь ее на суше, а сам плыви в какую хочешь стадию. Хоть в Турцию», – хмыкнула тварь.

Я засмеялся каркающим смехом.

– Нет, – покачал я головой. – Мы будем вместе.

Я повернул голову в сторону Марины:

– Любимая?

Она молчала.

– У меня… такое ощущение, что я…

Облизав сухим языком воспаленные губы, я продолжил:

– …что я должен был кое-что сказать тебе. Хм… очень важное.

Марина вздохнула, невнятно пробормотав что-то в полудреме.

Я обратил взор на дно лодки и едва не закричал.

Молоток.

Окровавленный молоток с налипшими на ударном бойке волосами. Мамиными волосами.

Отшатнувшись, я поскользнулся на поперечной лавке, упав. Весло выскользнуло из рук с тихим бульканьем, начиная отдаляться от лодки, но в тот момент я даже не понял, что произошло.

– Нет, нет, – бормотал я в священном ужасе, закрыв лицо ладонями.

«Что случилось с твоими родителями, Витя?»

Голос Марины, казалось, сочился отовсюду, словно вязкая патока.

Конечно, я обещал ей рассказать. Тогда, на Утесе Прощенных.

Я нерешительно убрал руки от лица.

Никакого молотка в лодке не было. Конечно, откуда ему взяться. Его давно уничтожили, как вещдок по делу об убийстве моей матери…

– Я любил его, – сказал я, на мгновенье задумавшись, не лукавлю ли я.

Пожалуй, нет.

– Я любил папу, – повторил я неизвестно зачем. – Он был… хорошим.

Память тут же подкинула мне недавний кошмар, в котором мой отец плыл за мной с молотком, и, несмотря на палящее солнце, по моей обгоревшей коже зазмеился колючий холодок.

– Он много пил, Марина. Перестройка, потеря работы… в общем, он закодировался. И когда он завязал с алкоголем, у него в голове произошли какие-то изменения. Странные изменения. Будто в нем произошел необратимый сбой, как в механизме. Он ходил на работу. Он дарил моей маме цветы. Красивые букеты роз. Представляешь? Она любила розы. Он водил меня в кино и зоопарк. Но мне казалось, что иногда с нами живет совершенно чужой человек, а не папа. Ты меня понимаешь? Ты вообще слышишь меня, дурочка?

Марина ничего не ответила, и я неодобрительно покосился на нее.

«Я говорю, а она не слушает».

– Марина!

Веки девушки затрепетали, и она открыла глаза. Мутный, ничего не выражающий взгляд. Словно на тебя смотрит большая кукла с глазами из прозрачного пластика.

– Ты слышишь?

«Конечно, слышит, дурень, – лениво рыгнув, отозвалось существо. – Давай, не останавливайся. Я люблю слушать эту историю».

– Отвали, – приказал я, с болью ощущая, как оно деловито шуршит когтями где-то глубоко внутри.

– Мне тогда только исполнилось семь лет. Утро было замечательным. Мы собирались пойти на спектакль – на носу был Новый год. Папа взял билеты, а мама планировала в магазин за продуктами. Мы завтракали, как вдруг отец поднял на мать глаза и совершенно спокойным голосом поинтересовался, зачем она развела в доме столько крыс. Мы с мамой удивленно переглянулись, а отец засмеялся. Он погрозил маме пальцем, мол, не нужно какие-то там секреты за моей спиной устраивать…

Я опустил в море руку, с наслаждением чувствуя мягкую прохладу. Зачерпнув немного воды, я поднес ее ко рту и одним махом выпил ее. Желудок мгновенно взбунтовался, угрожая вывернуться наружу вместе с поступившей внутрь влагой, но мне удалось сдержаться.

Конечно, это не фанта, блин. Морская вода – это морская вода. И все тут. На вкус – полный отстой, скажу я вам.

– Мама осторожно заметила, что в нашей квартире нет крыс, – продолжил я. – Ни крыс, ни мышей, ни даже тараканов. А я, признаться, даже украдкой под стол заглянул – вдруг там и правда сидит огромная крыса?! Но там все было чисто. Тогда отец опять тихо засмеялся и, поднявшись, стремительно вышел из кухни. Просто вышел и все, хотя перед ним стояла чашка с недопитым кофе и тарелка, на которой остывали блинчики с творогом. Моя мама делала обалденные блинчики. С вишней, с творогом, с печенью… Однажды она попробовала приготовить…

Я осекся, поняв, что начинаю молоть откровенную чушь, не относящуюся к делу.

– …да, о чем это я? Он ушел из кухни, а мама внимательно посмотрела на меня. Я до сих пор помню этот взгляд, Марина. В нем смешалось все. Жалость, недоумение, боль и, наконец, страх. В коридоре что-то загремело, и лицо мамы перекосилось, как будто ей было больно. Мне стало страшно.

«Витенька… тебе придется уйти из дома, – сдавленным голосом сказала она. – Ненадолго. Папе… гм… папа немного не в себе».

Я посмотрел на свою тарелку, на которой остывал мой блинчик. Мама накрыла мою руку своей теплой ладонью.

«Витя? Ты меня понял?»

Уже спустя много лет я понял, что в тот момент она уже осознавала, какая смертельная опасность нам грозила…

«Хорошо, – пролепетал я, начиная вылезать из-за стола. В коридоре раздался смех папы, и я почувствовал, как моя кожа покрылась крупными пупырышками. Этот голос был каким-то неестественно чужим, и от этого мне стало еще страшнее.

«Нет! – сказала мама. Ее лицо быстро бледнело, как будто кто-то выкачивал из нее кровь. – Мы пойдем вместе».

«Мама… папа нам ничего не сделает?» – прошептал я.

Она погладила меня по голове, и я увидел, что ее рука дрожит.

«Все будет хорошо, – только и произнесла мама. – Ты быстро оденешься и выйдешь во двор. Я тебя провожу».

Я кивнул.

Вздохнув, мама поднялась со стула, и мы уже собирались направиться в прихожую, как в коридоре неожиданно появился папа. Бесшумно, как привидение. Он был совершенно голый, даже без трусов и носков. В руке у него был молоток, и он улыбался. Но улыбался не обычной улыбкой, нет. Тогда мне почудилось, что его рот просто разъехался в стороны, как «молния» на сумке. И когда он шагнул вперед, замахиваясь, я обмочился.

Глотка снова пересохла, но всего лишь плеснул морской воды на губы. Пить я больше не рискнул, хотя жажда все сильнее давала о себе знать.

– Марина?

Она уставилась на меня, будто бы видя первый раз в жизни.

– Ты невнимательно меня слушаешь, – сварливо произнес я.

Она безучастно кивнула, продолжая бессмысленно глазеть куда-то сквозь меня. Выдержав небольшую паузу, я возобновил рассказ:

– Он ударил ее по лицу. Мама закричала, пытаясь вырвать молоток из его рук. Я увидел кровь на ее щеке и тоже закричал. Но папа даже не смотрел на меня. Вероятно, перед его глазами была только мама и крысы. Полчища крыс…

«С каких пор в нашем доме завелось столько этих тварей?» – оскалившись, спросил он. Мама пыталась защититься руками, но он снова ударил ее. Кажется, молоток попал ей в рот, по губам, хрустнули зубы. Я заревел. Мне удалось проскользнуть между ними, и я помчался к двери. Времени на одевание не было. Все, о чем я думал, – спасти маму. Позвать на помощь. В общем…

Я беспомощно огляделся. Затем посмотрел на Марину, вздрогнув – на сотую долю секунды мне подумалось, что это не моя любимая, а мама. Сидит в лодке, в домашних тапочках и в своем переднике, вкусно пахнущем блинчиками с творогом, а из ее развороченной головы вперемешку с кровью ползет губчатая мозговая масса.

«Привет, сынок», – шепчет она бескровными губами, и я дергаюсь, будто коснувшись оголенного провода.

Тру глаза и вижу, что никакой мамы нет.

Да, мама в могиле.

– Марина, тебе интересно, что было дальше? – спросил я.

Она едва заметно кивнула, и я удовлетворенно повел плечом.

– Дверь оказалась закрытой. Видимо, папа предусмотрел все. Все, кроме балкона, – сказал я. – Наша гостиная была как раз между кухней и прихожей. Я метнулся туда. Странно, что мысль о балконе пришла мне в голову, правда? Наверное, в стрессовой ситуации организм сам подключает какие-то свои скрытые ресурсы, как думаешь?

Марина молчала, но я не настаивал, чтобы она подтвердила мои догадки тех лет.

– Я открыл балкон и посмотрел вниз. Мы жили на третьем этаже, и я подумал, что если я прыгну, то наверняка сломаю ноги. Понимаешь? Даже в сложившейся обстановке я пытался анализировать ситуацию. Но при этом… Крики мамы были слышны даже на балконе. Папа убивал ее. Молотком.

«Помогите!» – закричал я, перегнувшись через парапет балкона. На улице никого не было, кроме какой-то старушки, которая волокла за собой тележку.

«Витя?»

Я вздрогнул, услышав голос отца. Оглянувшись, дрожащими пальцами закрыл балконную дверь на щеколду.

«Витя, ты тоже не видишь крыс?»

Я прижался спиной к парапету.

В каком-то трансе я видел папу, который привидением маячил за стеклом. Его лицо, грудь и руки были все в красных пятнышках, и только спустя какое-то время мое сознание шепнуло мне, что это кровь. Кровь моей мамы.

«Папа, не надо», – всхлипнул я. Обделанные влажные шортики, в которых я ходил дома, неприятно липли к ногам.

«Ты видишь их, сынок? – ласково спросил папа. Он поднял молоток, покачивая его перед балконным стеклом. – Эти крысы повсюду. Они заразны, сынок. Они отвратительны».

После этих слов его рот снова растянулся в ухмылке, и он обрушил молоток на стекло. Я закричал.

«Крысы! – визжал отец, с размахом круша балконную дверь. – Зачем вы принесли их в наш дом?!!»

Ступая босиком по битому стеклу, он принялся протискиваться сквозь образовавшееся пространство. Торчащие из двери осколки, словно ощетинившиеся зубы, оставляли на его обнаженном теле глубокие борозды, но папа ничего не чувствовал. Во всяком случае, он вел себя так, словно ничего не чувствовал…

Я умолк.

С удивлением коснувшись мокрых глаз, осознал, что плачу.

– Извини… я понимаю… просто я никогда не переживал это так, как сейчас, – дрогнувшим голосом произнес я. Глубоко вздохнув, я снова заговорил: – Я перелез через парапет, и когда он оказался на балконе, прыгнул вниз. В тот момент я ни о чем не думал, внутри меня долбилась только одна мысль – убежать. Убежать куда угодно и спрятаться. При падении я сильно ударился бедром. Потом у меня плохо срослась кость, из-за чего я остался хромым на всю жизнь. Ты это знаешь. Но тогда… Я заревел с новой силой и пополз. Пополз изо всех сил, зовя на помощь.

«Крысы!!» – ревел наверху папа.

Словно во сне, я поднял голову. Он перелез через парапет. Как был – голый, забрызганный кровью, с молотком в руке.

«Разве ты не видишь их?!» – провизжал он, срываясь вниз.

Его тело тяжело шлепнулось на промерзший асфальт, словно мешок с требухой. В этот момент мое сердце сжалось, и в глубине души я надеялся, что он разбился насмерть. Тем не менее я продолжал ползти вперед, отчаянно взывая о помощи.

«Крысы…» – захрипел папа. Он был жив, хоть и упал неудачно, сломав себе ногу. Набравшись смелости, я даже обернулся, увидев торчащую из его колена кость.

«Наверное, это очень больно», – почему-то подумал я, продолжая ползти.

Он не отставал, двигаясь следом за мной.

Из подъезда вышла какая-то женщина и, увидев меня и голого, залитого кровью папу, заверещала.

«Помогите маме», – прошептал я.

Папа догонял меня. Он полз значительно быстрее, несмотря на сломанную ногу, от которой оставалась багровая полоса крови, источая в морозном воздухе пар.

«Крысы… много крыс, – сипло произнес папа, – крысы в доме…»

Он был совсем рядом.

Взмахнул молотком.

Я завопил, задохнувшись, – удар пришелся в щиколотку, размозжив косточку.

«Крысы…»

Женщина, вышедшая из подъезда, издала истошный крик. Подбежав ко мне, она схватила меня под мышки, оттаскивая прочь.

«Витя?» – прохрипел он. Молоток выпал из его окровавленных пальцев. Он глупо хлопал глазами, словно не понимая, как тут очутился – на улице, совершенно раздетый, весь в крови, с вывороченной ногой.

«Витенька!» – позвал меня папа, и голос его дрогнул. Он очумело взглянул на молоток, и лицо его перекосилось в гримасе. Закричав, он отбросил его, будто он был заразным. После этого из его рта пошла пена, и он стал дрыгать руками и ногами.

Женщина, оттащившая меня прочь, тараторила что-то успокаивающе. Краем глаза я видел, как к нам бегут двое мужчин.

Кто-то звал милицию, высунувшись из окна.

Потом я услышал звуки сирены.

И только тогда глаза мои закрылись.

Я перевел дух.

– Папу посадили в тюрьму. Потом его перевели в психиатрическую больницу. Там он скончался спустя два года. Я даже не знаю, отчего. Ему сделали укол, а у него остановилось сердце. Но… то, что он умер, ничего не изменило. Я вижу его почти каждую ночь. Он мерещится мне на каждом углу. Я жду лифт и слышу, как он, тяжело дыша, ползет ко мне по ступенькам. Я захожу в ванну и слышу, как он тихо смеется за шторами, постукивая молотком по кафельной плитке… Я ложусь спать и чувствую, как он елозит под моей кроватью, и боюсь даже взглянуть вниз, чтобы убедиться в обратном. Понимаешь, родная? Он во мне. Отец поселился внутри меня. И это надолго…

Я вздохнул, провожая взором пикирующую к воде чайку.

– Марина?

Проведя тыльной стороной ладони по обгоревшему лицу, я смахнул капли пота. Надо же. Правду говорят, что человек на семьдесят процентов состоит из воды. А в мозге этот процент еще выше. Можно сказать, что мозг и не мозг вовсе, а розовая слякоть, становящаяся серой после вскрытия черепной коробки. Вы спросите, откуда такие вещи знает школьник вроде меня? Ха. Я еще и не такое знаю…

Я пополз к любимой.

– Марина?

Тронул ее за локоть, но Марина не реагировала. Глаза девушки закатились, а грудь ходила ходуном, будто под ее кожей устроили гоночный мини-ипподром. Я аккуратно отвернул край блузки, разглядывая ее рану. Кожа вокруг пулевого отверстия покраснела и опухла.

– Мудило гороховое, – буркнул я, имея в виду ее отца. – За каким чертом ты взял с собой «пушку»?! Все равно тебе ничего не помогло!!

Последнюю фразу я буквально проорал, с бешенством потрясая кулаком.

* * *

Я не помнил, в какой момент мое сознание провалилось в ущелье забытья, но когда я открыл глаза, солнце уже устало опускалось к горизонту.

С огромным трудом я отлепил голову от вонючего днища лодки, крутя по сторонам затекшей шеей.

– Ты видишь звезды? – хрипло прошептала Марина.

Она лежала, вытянувшись по струнке, словно часовой, и взгляд девушки был устремлен в небо.

Я поднял голову. Никаких гребаных звезд там не было.

– Нет. Наверное, через час, – предположил я, с трудом ворочая опухшим языком. Говорить становилось все труднее и труднее.

Марина засмеялась старческо-скрипучим смехом.

– Ты дурак, Витя. Смотри, сколько их. Раз, два, три… все небо в звездочках. Я могу… могу считать их всю ночь и то не пересчитаю. Правда?

– Правда, – согласился я, понимая, что спорить с ней бессмысленно. – Однажды я прочитал замечательное стихотворение.

Она ничего не ответила.

– Кажется, оно написано про нас… Хочешь, я прочту тебе его?

– Давай, – равнодушно отозвалась Марина.

Мне стало обидно, но я решил не показывать своих чувств. Откашлявшись, я начал:

– Из края, где меня не ждут,

В места, где суждено сгореть,

Я завтра навсегда уйду

Искать свою подругу – смерть.

Она костлява, что ж с того,

Она жадна, но мне плевать.

Зато смогу я ей отдать

То, что не грело никого.

Я перед ней сумею спеть,

Мне вскоре надо замолчать.

Она позволит… Ей и мне

На свете нечего терять.

Затем река ушедших лет

Нас к берегу свезет тому,

Где счастья и несчастья нет,

Где свет вовек не сменит тьму[1].

После этого несколько минут никто из нас не проронил ни слова.

Солнце нехотя скрылось за горизонтом.

– Мы умираем, Витя? – чуть слышно спросила Марина.

Я обдумывал ее слова.

Наверное, она права.

Но прежде чем я открыл рот, она задала очередной вопрос:

– Пока я… я еще жива. Скажи. Ты ведь убил. Своих родителей. Мой папа. Был прав?

– Убил, – подтвердил я. – Они не пускали меня к тебе. Разве это справедливо? Только едва ли я что-то помню. Мою память искромсали, как ножницами. На меня будто волна накатила. Понимаешь?

Превозмогая боль в онемевших конечностях, я перегнулся через борт, окунув руку в море. Нагретые за день волны равнодушно лизнули мою обожженную кожу.

– Моего папу. И Ваню. Ты тоже убил?

Я наморщил лоб.

Почему женщины такие упрямые? Упрямые и глупые?

«Ну же? – спросила выжидающе тварь. – Тебе вопрос задан, парень».

– Витя?

Я промычал что-то невразумительное.

– Я ведь знаю, – едва слышно сказала она. – Что ты. Убил их. Я слышала.

Я вздохнул.

– Ты зверь, Витя. О боже…

Я начал медленно подниматься на ноги.

– Не я начал все это, – цедя каждое слово, промолвил я. – Я отвез тебя посмотреть звездопад. А твой старый урод взял пистолет и приехал с твоим братом, чтобы сдать меня в милицию.

Марина хрипло усмехнулась, и я с удивлением оглянулся.

Передо мной сидел Петр Сергеевич. С выколотым глазом и распоротой шеей, он сидел на лавке и курил, как будто все шло своим чередом.

– Каково чувствовать себя убийцей, тряпка? – булькая, прошептал он. С каждым произнесенным словом из дырки на его шее выплескивалась морская вода. – Каково это?

– Уйди, – забормотал я, словно щит, выставив перед ним руки. – Тебя нет.

– Прикинь, мое тело обнаружили только через три дня. А вот моего Ивана вообще не нашли. Чудеса, правда? – ухмыльнулся труп. Он затянулся, и струйки дыма стали просачиваться сквозь рваную дыру на бледной шее. – Хотя мы были в одном месте… Меня хоронили всем поселком. Даже боевой салют у могилы устроили.

– Уйди, – с тупым упрямством повторил я.

– Не убивай мою дочь, – вдруг сказал Петр Сергеевич. – Ей осталось совсем немного. Сделай все, чтобы она выжила.

Я закричал, закричал так громко, что у меня сдавило виски.

И когда я снова посмотрел, отца Марины там не было.

(не убивай мою дочь)

Что нес этот мухомор?

«Я люблю ее. Как я могу убить Марину?!»

Я склонился над ней.

– Мариша. Мариша, посмотри на меня, мое солнышко, – забормотал я.

Она не двигалась. Грудь девушки тоже была неподвижной.

Я зачерпнул воды и плеснул ей на лицо.

– Марина! – крикнул я, цепенея.

Плача, я начал целовать ее.

Она молчала. И тогда я ударил ее по щеке.

– Очнись!!

Над головой раздались странные звуки, но все мое внимание было сосредоточено на любимой.

Она не просыпалась, и разъедающая нутро паника рвала меня на части.

Почему она не открывает глаза?!

– Марина!!! – исступленно завизжал я.

Звуки над головой стали громче, и вода вокруг пошла крупной рябью.

Только тогда я соизволил оглянуться.

Вертолет. Громадная винтокрыло-железная махина зависла в нескольких метрах от нашей лодки.

– Наконец-то…

Я выдавил жалкую улыбку.

Кряхтя, я поднял Марину на руки. Она была странно легкой, почти невесомой, как куколка…

– Помогите ей, – прошептал я.

Из вертолета, покачиваясь, опустилась веревочная лестница.

– Помогите, – повторил я, повысив голос.

Сверху начал кто-то спускаться.

Я терпеливо ждал. Скоро все закончится.

– Все будет хорошо, – шепнул я.

Но когда я посмотрел на лицо любимой, у меня зашевелились волосы на голове.

Я держал на руках гнилой труп. Давно разложившийся, почернело-засохший, практически превратившийся в скелет. Грязные пакли слипшихся волос бесстрастно колыхал вечерний бриз. Нижняя челюсть отвисла, словно Марина собиралась сказать что-то важное.

Издав дикий крик, я бросил труп на дно лодки.

Потер глаза, вновь открыл.

Труп не исчезал. Я даже заметил блеснувшее колечко на одной из костяшек пальца.

– Марина? – заскулил я. Из моих глаз потекли слезы.

«Так бывает, – хихикнул знакомый голос. – С тобой так иногда бывает. Подожди. Потри глаза, и все пройдет».

Я ударил себя по раненой руке, и вселенская боль заполнила мой истощенный мозг, заставив исторгнуть животный вопль. Я крепко сомкнул веки, затем вновь открыл глаза.

Труп не исчезал. Полусгнивший скелет в обрывках истлевше-похоронного платья распластался передо мной бесформенной кучей костей.

Кто это?!

КТО ЭТО?!!

Я упал на колени, принявшись биться головой о лавку. В глазах потемнело, лицо заливала горячая кровь, но я не останавливался, пока вязко-обволакивающая тьма не накрыла меня полностью.

19 августа 2016 года, 21.08

Краснодарский край, поселок Прибой, побережье Черного моря

У причала поселка Прибой собралось более ста человек. В нескольких метрах от пляжа припарковался запыленный полицейский «Форд». Водитель, рыхлый сержант, лениво курил сигарету за сигаретой, время от времени стряхивая пепел. Служебная рация потрескивала, изредка оживая, и когда полицейский что-то коротко отвечал, она удовлетворенно замолкала.

Вскоре послышался звук тарахтящего мотора, и из-за мыса показался катер. Он приближался к берегу, и все собравшиеся на пляже замерли в напряженном ожидании.

Неряшливо одетый мужчина средних лет стоял, прижавшись плечом к изъеденному ржавчиной столбу причала. Сальные волосы, давно не ведавшие расчески, торчали в разные стороны. Одутловатое лицо с полопавшимися сосудами говорило о давней дружбе с бутылкой. Между пожелтевших пальцев человека дымилась сигарета.

– Что-то случилось? – спросил у него вылезший из воды отдыхающий турист. Он вытер мокрое лицо и, сняв подводную маску и ласты, положил их на песок.

– Случилось, – кивнул местный, глубоко затягиваясь сигаретой. Его скулы двигались, как живые. – Псих этот вернулся. Надо же…

Он перекрестился, не переставая дымить.

– Псих? – удивленно переспросил отдыхающий.

– Именно, – со всезнающим видом подтвердил старожил. – Мы с Валеркой еще пацанами были, как он сюда приехал. К слову, нет уже Валерки. Хороший был мужик. В драке башку ему пробили, кончился он в больнице.

– Вы говорили насчет психа, – напомнил словоохотливому мужчине турист.

– Ну да, псих. Мутил он шашни с девкой нашей, Маринкой. Переписывался с ней исподтишка. Дочка она была ментовская, Петра Сергеевича. Царство ему небесное и его сыну Ване.

– Он убил их?

Старожил окинул туриста пытливо-строгим взором, словно проверяя, не усомнился ли его случайный слушатель в правдивости истории.

– Он лодку взял, – медленно, чуть ли не по слогам произнес он. – Как это… Арендовал! Чуешь? Дал нам по полтиннику на пепси-колу, чтобы мы нашли кого-то из хозяев лодок, что тут болтались. Ну, нам что – пятьдесят рублев в те времена хорошие деньжата! – усмехнулся мужчина.

Помедлив, он продолжил:

– Привели бухого дядю Пашу. Он этому чокнутому лодку на ночь дал. А тот, значица, посадил в нее Маринку и увез ее на свидание в море. Только Петру Сергеевичу, ее папе, не по душе такая хрень пришлась. Он сразу невзлюбил этого шизика, вот что важно. Дядя Паша все им рассказал, и они с сыном на лодке искать их поехали… А у парня, видать, крышу сорвало. Он и Петра Сергеевича, и Ивана убил. Первого на берег волны выбросили, а Ваню так и не нашли, упокой его душу господь. Море ему кладбище… А этот крендель городской с Маринкой три дня по морю болтался. Не сразу мы спохватились. А когда искать начали, девчонка уже того… преставилась. Мутное там дело. Вроде ранена она была, пулей. А умерла, как потом признали, от солнца. Виданное ли дело – три дня без воды…

Тем временем катер с привязанной к нему лодкой пришвартовался к причалу, и было видно, как из него выволакивают худого мужчину лет сорока. Его растрепанные волосы были совершенно седы.

– Мешок есть? – раздраженно прокричал один из полицейских, находившихся в катере.

– Это он? – тихо спросил мужчина в плавках.

– Он, – с плохо скрытой ненавистью произнес старожил. Глядя, как тащат к машине седого мужчину, он на некоторое время забыл о тлеющей сигарете, которая очень быстро обожгла ему пальцы. Выматерившись, он бросил окурок в песок. – Сука, – коротко бросил он. – Плачет, типа. Рано его выпустили. Таких нужно в дурке до конца жизни держать.

– Так что в итоге? – спросил турист.

– А что в итоге? Маринку похоронили. Пусть земля ей пухом. А этого хера сумасшедшего – на зону. Ему тогда, кажись, семнадцать было. Вот, судя по всему, освободился на днях. И сюда сразу, урод.

Он посмотрел на отдыхающего, который внимательно его слушал:

– Ты так и не понял, городской? Маринку он выкопал, ясно теперь? Мать ее позавчера на кладбище была, собиралась оградку освежить краской… Глядь – а там все разворочено, дырка в земле. Раскопал могилу, псих конченый, и на лодке увез. В море. Романтик е… ный. Вот, только щас и нашли…

– Ну, принесет кто-то мешок?! – надрывался тем временем полицейский. – Мне че, на руках все это хозяйство нести?!!

К нему, торопливо перебирая ногами, спешил водитель с большим черным пакетом.

– Перчатки взял? – хмуро спросил полицейский, и тот с готовностью протянул ему строительные перчатки.

– Че ты мне их суешь? – буркнул мужчина. – Давай сам… Я и так уже весь провонял… А я мешок держать буду.

Вздохнув, водитель принялся за работу.

– Кольцо только сними… Не урони!

Пока они возились, перекладывая останки, отдыхающий, побледнев, отвел взгляд.

– Эх… хорошая была девка, – задумчиво произнес старожил. – Жаль.

Он испытующе посмотрел на туриста, который нагнулся, чтобы подобрать ласты с маской.

– Может, накатим по маленькой, городской? С меня огурчик, с тебя «беленькая». У меня сало, кстати, есть.

– Извините, я не пью, – отозвался мужчина. – До свидания.

– Никчемный народ пошел, – философски заметил местный. Развернувшись, он побрел с пляжа, что-то бормоча под нос.

Седого мужчину затолкали в полицейский автомобиль, и «Форд», взревев мотором, мгновенно сорвался с места. Люди стали постепенно расходиться, тихо судача о происшедшем.

На вечернем небе стали вспыхивать первые звезды.

Декабрь, 2016

Михаил Шаповал

Симбиоз

Вечерело. Васенька, или Васятка, как называла его бабушка, лежал, закутавшись в старое пуховое одеяло, заправленное в пододеяльник из цветастых лоскутов, читал и не замечал ничего вокруг. Он подложил подушку повыше, согнул ноги в коленях, устроил на живот книжку и, снедаемый переживаниями, на автомате переворачивал страницы.

Ярко-желтый круг лампы разгонял мрак уральской осенней ночи, помогал ему и капитану Васильченко бороться с кровожадными инопланетянами.

Главный герой, одетый в тускло-желтый легкий скафандр, с автоматом наперевес, с помощью активированного прибора ночного видения пробирался в кромешной тьме по узким полузатопленным тоннелям заброшенной исследовательской станции. Он монотонно шлепал бахилами по мутной жиже и лелеял одну-единственную мечту – выбраться, наконец, на поверхность.

Капитан был ранен в плечо. Он не мог остановить кровь ни препаратами, ни перевязкой.

«У них там, в будущем, медицина совсем ни к черту», – переживал Васятка.

Он представлял себе, как в воду монотонно падали капли крови, на которые тут же набрасывались крохотные пиявки. Им свет не нужен, запаха белка вполне достаточно. Хватит маленькой дырочки в многослойной прорезиненной ткани. Все закончится за несколько минут.

Пиявки одна за другой будут прилипать к оголенным участкам кожи. Хитиновые пилы присосок сделают на теле надрезы, достаточные для того, чтобы начала идти кровь. Маленькие безмозглые мешочки начнут стремительно увеличиваться в размерах. Кислота, вытесняемая кровью из тел вампиров, растворит ткань защитного костюма. Тогда к первым кровопийцам присоединятся другие.

Датчики, встроенные в костюм, не фиксировали повреждений оболочки, защищавшей нижние конечности. Но беда состояла в том, что капитан не догадывался об уязвимости собственного положения. Вода за ним просто бурлила от мириад голодных тел. Капли его крови приманили тварей со всего гигантского подвала. Теперь он стал заложником постоянного движения. Замирать ему было противопоказано.

От крови, падающей в воду, вампиры просто сойдут с ума. Кольчатые черви соберутся вокруг его ног, начнут убивать себе подобных и выбрасывать в воду огромное количество соляной кислоты, в которой растворится ткань скафандра.

Из-за электроники, посылавшей в уши капитана звук, усиленный в несколько раз, ему казалось, что он топает как бегемот. Если бы не фильтрация сигнала, Васильченко вообще оглох бы от слабых всплесков воды.

Высокочувствительный микрофон уловил вдалеке тяжелые вздохи. Компьютер тут же сообщил капитану, что впереди алгурианин.

Васильченко замер на секунду, оценил расстояние, а затем пошел медленнее, стараясь не плюхать армированными бахилами. Он стал шуметь меньше, но знал, что абориген вскоре все равно почует его.

Капитан бросил взгляд на виртуальный дисплей, расположенный прямо перед зрачком, и скривился. В магазине автомата осталось только четыре патрона. Есть еще плазменный дробовик, но батарея давно сдохла. Жаль, но о костре не может быть и речи. Вот постоять бы у открытого огня минут тридцать. Костюм аккумулировал бы энергию. Тогда ему хватило бы пары выстрелов из дробовика с керамическими стволами, посылающего в противника желеобразные сгустки алюминиевой каши, разогретые до тысячи градусов. Прожег бы ублюдка насквозь.

Наконец-то ожил датчик живых форм малого радиуса действия и указал на карте, составленной акустическим зондом, место нахождения одного из самых мерзких и жестоких существ в нашей галактике.

Самец, около семидесяти кило, с хитиновой пилой у рта, способной разрезать человека пополам за несколько секунд. У них тут все друг друга пилят. И пиявки, и куда более разумные представители фауны.

Капитан замер, размышляя, как быть дальше. Биомасса, скрывающаяся в воде, мгновенно повисла на его ногах. Васильченко почувствовал тяжесть и осознал, что времени у него вообще нет. Ему не оставалось ничего другого кроме как двигаться вперед, туда, где его уже поджидала жуткая тварь.

Алгуриане нападали из засад. Они никогда не атаковали напрямую, в лоб.

Половицы в избе заскрипели, и в комнату, шурша старенькими тапочками, вошла баба Катя. На ней была белая сорочка, на плечах – зеленый платок с бахромой.

– С ума сошел, – прошептала она, глядя сонными глазами на чтеца. – Половина пятого утра.

– Ага, – согласился пацан, отложил книжку на тумбочку и зевнул. – Бабуля, ты корову доить?

– Доить, – подтвердила она, исчезая в темноте коридора.

Дверь за ней закрылась как бы сама собой. Будто по волшебству.

Васятка выключил лампу и посмотрел в окно.

Сквозь стекло, державшееся на штапиках и замазке неведомой давности, вставленное в облупившуюся старую деревянную раму, на него смотрело чернильное, не успевшее просветлеть небо.

«Читал до утра. Круто», – похвалил себя двенадцатилетний пацан.

Потом он сполз с подушки, подложенной под спину, взбил ее парой хлопков, точно так же, как делал это его отец, сопящий сейчас рядом с мамкой в соседней комнате, повернулся на бок и мгновенно заснул.

Екатерина Михайловна Вестовая надела халат, накинула фуфайку, сунула ноги в галоши, взяла чистое оцинкованное ведро и вышла на улицу. Можно было бы и на полчасика попозже, да не спалось ей.

Не успела она сделать и одного шага, как из будки вылез молодой шустрый кобелек с редким именем Полкан. Он прогнулся, зевнул, встряхнулся и стал провожать глазами женщину, направившуюся к хлеву.

Екатерина Михайловна отодвинула засов и потянула на себя ручку двери. Она переступила через порог и, не глядя, щелкнула выключателем. Зажегся свет.

Рыжуха едва заметно повела головой, признала хозяйку и наверняка обрадовалась. Вымя ее уже распирало молоко, скопившееся в нем.

Баба Катя открыла дверцу стойла и тихим ровным голосом поприветствовала свое сокровище:

– Здравствуй, моя голубушка! – Михайловна, как частенько звали ее соседки, легонько погладила корову по шее, потом провела рукой по боку.

Она улыбнулась и стала заниматься привычным делом.

Современные столичные менеджеры перед началом подобного действа собрали бы совещание, составили бы план работы, заслушали бы ветеринаров, отделы производства, маркетинга и продаж, после чего занесли бы свои великие мысли в планшетные компьютеры. Баба Катя должна была бы к одиннадцати утра выслать отчет о проделанной работе на электронный адрес фирмы.

Пенсионерка не имела ни малейшего понятия о современных методах работы. Про такие чудеса, как Интернет и сотовая связь, она слыхать-то слыхивала, а вот видывать пока не видывала.

В Кыштыме, в райцентре, конечно, уже давно что-то такое новое появилось, а у них в Некрасовке так и было пять проводных телефонов на все село. Потому как жили они у подножия Уральской горной гряды, покрытой густым хвойным лесом. В такой глуши деревню долго не найдешь, даже ежели и специально будешь искать.

Баба Катя привычно подцепила вилами подстилку из соломы вместе с коровьими делами и отбросила в сторону, чтобы в нос не било. Потом она поставила маленькую скамеечку около вымени Рыжухи, уселась и ловко пристроила ведро под длинные дойки.

Первая кривоватая струйка прыснула в металлическую стенку. Потом дело пошло веселее. Баба Катя еще не совсем проснулась и как-то быстро задумалась в ходе механической работы.

Первым делом она отметила, что руки у нее сегодня не болят и сила в них никуда не делась. Потом стала размышлять о житии своего сына Егора, который работал санитаром в «Пентагоне». Так в народе звали белое большое здание психиатрической лечебницы, расположенное по соседству с деревней, у входа в старую шахту. Она вспомнила о своей снохе, так и не сподобившейся научиться печь вкусные расстегаи спустя пятнадцать лет брака. О соседке, которая звала мужика даже для того, чтобы зарубить курицу.

Под колкие утренние мысли зашелся криком соседский петух, а с правого плеча появилась кошка Муська в ожидании порции парного молочка. Теперь она не отстанет от хозяйки, после дойки будет идти за ведром как привязанная, вплоть до крыльца. Там, так уж и быть, самая старшая представительница рода Вестовых плеснет ей в миску теплого эликсира жизни, хоть она этого и не заслужила.

Работа спорилась. Вскоре больше половины ведра было заполнено. Кошка терпеливо сидела и ждала, когда хозяйка закончит работу, аккуратно придвинет к себе драгоценную тару, разогнется и пойдет, наконец, на улицу.

Баба Катя забылась, убаюканная монотонностью процесса, поэтому не сразу среагировала на щелчок, раздавшийся прямо над головой.

«Что там еще?» – подумала она через миг, отклонилась от коровы и посмотрела вверх.

Свет лампы помешал Михайловне разглядеть маленькое отверстие, зияющее в крыше.

«Доска, что ли, треснула?»

Она приготовилась продолжить свое нехитрое дело, но тут корову вдруг повело в ее сторону. Ноги Рыжухи подогнулись. Огромная туша весом более четырех центнеров стала медленно оседать прямо на бабу Катю!

Пожилая женщина вскрикнула, вскочила с маленькой скамеечки, открыла рот, отпрянула к стене и с ужасом смотрела на свое сокровище.

«Боже, скотина пала!»

Баба Катя всю жизнь прожила в деревне, поэтому не спешила голосить, хотя крик и уперся ей прямо в гортань.

Ведро с молоком было сбито и раздавлено бедной кормилицей.

Белое озеро стало впитываться в соломенную подстилку, а хозяйка продолжала стоять рядом с коровой. Михайловна в беспомощности опустила руки и моргала как сумасшедшая от страха, обуявшего ее.

Женщина ухватилась за верх деревянной перегородки, чтобы не рухнуть рядом с коровой, попыталась устоять на ногах и унять разбушевавшееся сердечко, колотившееся часто-часто, будто механизм старого рассыпающегося будильника.

Она прикрыла рот рукой. Слезы сами навернулись на ее глаза. Баба Катя не могла спокойно смотреть на голову коровы, пробитую и раскуроченную незнамо чем.

– Господи, – прошептала перепуганная крестьянка и, едва жива, на полусогнутых, не помня себя от испуга и горечи утраты, вывалилась из хлева.

Кобель тут же почуял неладное, занялся лаем и в два прыжка, бряцая цепью, оказался у ног хозяйки, которая стала медленно оседать на землю. Пес залаял сильнее. Когда баба Катя закрыла глаза, он начал еще скулить и жутко подвывать.

Егор проснулся от того, что жена трясла его за плечо.

– Егор, слышишь, Полкан как завелся!

Не успел глава семейства понять со сна, в чем тут дело, как на пороге родительской спальни возник Васька в одних трусах.

– Бабушке плохо! – выкрикнул он и исчез.

Егор босиком выбежал во двор и бросился к матери.

Следом за ним последовала жена, по пути увещевая сынульку, чтобы тот не крутился под ногами.

Егор отогнал собаку, сел рядом с мамой, которая привалилась к стене хлева и уже успела кое-как очухаться.

– Лежи, не шевелись.

– Земля-то холодная, дуралей! – отчитала его женщина, повидавшая жизнь, успевшая вырастить этого вот здоровенного сорокавосьмилетнего обалдуя. – Помоги мне, – попросила баба Катя. – Лена, чего встала?! Где ж ты нашел-то такую! Дети, боже мой, на кого я вас оставлю-то?

Супруга поспешила помочь мужу поднять страдалицу с земли. Баба Катя отличалась дородностью, но сын не замечал тяжести грузного тела. Он подхватил мать на руки, занес ее в дом и поспешил положить на родную кровать.

Васька аж рот открыл. Он знал, что отец сильный, но чтобы вот так запросто бабушку, прямо как пушинку!.. Ого!

Пока Лена соображала, что же дать больной – капли какие-то, воды, нашатырь понюхать или чего еще, – Егор вызвал «Скорую» по стационарному телефону.

Баба Катя поняла, что помощь уже скоро будет, перестала охать, посмотрела на сына и сказала:

– Егор, ты в хлев сходи. Рыжуха-то все, кажись. А голова-то у нее!.. Горе-то какое… – Глаза пожилой женщины не успевали высыхать.

Сноха тут же поставила табурет подле кровати, села на него и стала успокаивать свекровь:

– Екатерина Михайловна, вы только не волнуйтесь. Сейчас приедет доктор, сделает вам укольчик.

«Тебе бы, деточка, тоже не помешало что-нибудь такое в задницу-то воткнуть, чтобы ты, наконец, нормально готовить научилась».

Вслух Вестовая не стала ничего говорить, продолжала вздыхать и горевать по корове.

Мужчины пошли в хлев. Но первым туда влетел Васька, который услышал бабушкино сообщение про корову.

Рыжуха лежала, завалившись на бок, и не подавала признаков жизни. Подойдя ближе, пацан увидел, что в черепе коровы пробита дыра размером с орех. Кровь не успела запечься, понемногу текла из раны и капала на солому. Один глаз скотины вылетел из глазницы и неэстетично свисал на каких-то жилках, добавляя красок к раскуроченному черепу и синюшному языку, вывалившемуся из пасти.

Следом вошел отец. Он был более чем на голову выше сына, поэтому смог без проблем оценить ситуацию, не отодвигая отпрыска. Егор увидел рану в голове скотины, тут же присел и поспешил осмотреть весь хлев.

– Ты видел кого-нибудь? – спросил он.

– Нет, – шепотом ответил сын и следом за отцом вытянул шею, стараясь рассмотреть кого-то в темном углу небольшой постройки, хотя и знал, что они с отцом здесь одни.

«Полкан молчал. Значит, чужих тут не было. Ну и как это понимать?» – подумал Егор.

Он присел рядом с коровой и скривился, стараясь лишний раз не смотреть на раскуроченную морду.

Не надо было быть великим следователем, чтобы догадаться посмотреть наверх. Егор Федорович встал и без труда обнаружил в потолке небольшое отверстие. Двадцатимиллиметровая доска была прошита насквозь. Похоже, что кто-то выстрелил пулей вместо дроби из гладкоствольного ружья. Больно уж калибр хорош. На слона!

Вестовые выбрались во двор. Отец закрыл дверь, и они пошли к бабушке, рядом с которой дежурила супруга.

– Как?.. – с тревогой спросил Егор, глядя на мать.

– Силы-то в тебе, Егорушка, еще о-го-го, а дрова рубить ленишься, – ответила пострадавшая.

«Все нормально. Жить будет», – с облегчением подумал сын и спросил:

– Ты выстрела не слышала? Может, мы проспали чего?

Баба Катя покачала головой и ответила:

– Только треск какой-то.

– Оставь мать-то, – набросилась на дознавателя жена.

– Ладно, – тут же согласился Егор.

– А вдруг это был град? – предположил Васятка. – Нет, папа! Я читал, что маленькие метеориты часто падают на Землю.

– Ага, книгочей, и все прямо в голову нашей Рыжухе, – пробурчал отец, нашел в сенях спички и вышел на улицу покурить.

К концу второй сигареты – одной с таких переживаний ему не хватило – появилась «Скорая», из которой выбралась высокая задастая фельдшерица. Она шустро пронесла свою красоту через калитку, открытую загодя, и деловым шагом направилась к крыльцу. Имени ее он не помнил.

«Но вот филе!.. Ленка убьет за такие мысли. Да неужто и подумать теперь нельзя? Филе отличное, просто выдающееся».

Егор бросил окурок в жестяную банку, поднялся со ступенек.

– Что случилось? – спросила фельдшерица.

– Матери плохо. Наверное, сердце.

– Пойдемте, посмотрим.

Ступеньки жалобно скрипнули под этой необъятной, но шустрой особой. Егор хотел было пойти следом, но фельдшерица велела ему подождать на крыльце. Ему сделалось даже как-то легче.

Следом за медициной в калитку вошел сонный Арам, водитель «Скорой».

Егор знал, что этот армянин приехал в Россию лет восемь назад. У него можно было заказать хорошее вино и коньяк. Кроме того, Арам курил какие-то очень ароматные сигареты.

Мужчины поздоровались. Егор тут же стрельнул сигаретку, и они на пару закурили.

– Что у вас такое приключилось? – поинтересовался Арам, пытаясь разлепить веки, все время слипавшиеся.

Из-за этого ему приходилось собирать складки на лбу, одновременно с этим оттягивать вниз подбородок, а потом еще и слегка щуриться.

– Какая то штука пробила крышу и размозжила голову коровы. Вот матери и поплохело.

– Да что ты такое говоришь?! – не поверил водитель «Скорой».

– Я тебе правду говорю, да, – на кавказский манер ответил Егор.

– Пошли, покажешь, да!

Мужики не потушили сигареты, прежде чем войти в хлев. Солома же не горит, это все знают. Особенно жители Некрасовки.

Арам увидел висящий глаз и вывалившийся язык бедного животного, вначале отпрянул, но быстро оправился. Однако он не пытался подойти ближе, важно скрестил руки на груди, надул щеки в паре метров от туши.

– Да ты подойди, посмотри, – прикололся Егор, видя, что гость не стремится приближаться к корове.

Но он все же смилостивился и сам не стал подходить ближе, встал рядом с водителем.

Они помолчали, пуская дым.

– Что ее убило? – наконец-то спросил Арам, делая шаг вперед.

Света лампы более чем хватало для того, чтобы рассмотреть сцену в деталях.

– Сын мой говорит, метеоритом пришибло.

– Да ну? – не поверил Арам и неосознанно приблизился вплотную к корове.

Сигарета обожгла его пальцы, и он выронил ее.

– Аккуратнее!..

– Да, дорогой, извини. – Арам быстро затоптал бычок и даже разгреб солому до земляного утрамбованного пола, желая убедиться в том, что не осталось ни одной искорки.

– Вон в крыше, видишь, дыра.

Водитель поднял голову и действительно увидел прореху.

– Сейчас метеорит в голове у коровы, – предположил он.

– Можем проверить, – заявил Егор, подошел к скотине, ухватился за рога и запросто поднял ее голову с земли. – Видишь чего? – спросил он.

– Нет, но кровищи много натекло, – ответил Арам, склоняясь к земле. – Слушай, наверное, точно в голове у нее метеорит. Или он насквозь ее прошиб и глубоко в землю ушел, понимаешь?

– Понимаю, что разделывать тушу надо да мясо на рынок везти.

– Машину я тебе сделаю, – загорелся Арам. – Сколько платишь?

– Машину я сам найду, – не согласился Егор.

– Как хочешь, дорогой, воля твоя.

До начала рабочей смены Вестовому оставалось два часа. Ему следовало бы поторопиться.

Егор позвал жену в сени и справился о здоровье матери. Фельдшерица настаивала на стационаре, несмотря на то, что состояние Екатерины Михайловны не ухудшалось.

Егор чуть подумал и заявил:

– Хорошо, поезжай с ней. Ваську возьми. А я коровой займусь.

– Ладно, – быстро согласилась Лена.

– Не заходи в хлев, не смотри. Ничего хорошего.

– Но мясо-то будет?

– Мяса будет полно, – заверил ее муж и перевел глаза на Арама, который появился на пороге.

Как армянину ни хотелось, но он не стал задерживать взгляд на симпатичной хозяйке, лишь вежливо поздоровался, а затем громко спросил фельдшерицу:

– Маша, как там дела?

– Погоди, не торопись, – откликнулась она. – Как скажу, так и поедем.

– Слушаюсь! – заявил водитель, еще раз кивнул хозяйке и исчез на улице.

«Точно! Все зовут ее Большая Маша из-за бедер, – вспомнил Егор. – Ладно, шутки в сторону. Я один с коровой не справлюсь. Надо бы охотника позвать. Вдвоем мы быстро тушу разделаем. Да и топор у него знатный. Как раз для таких дел. Мясницкий, тяжелый, с широким лезвием, чтобы мослы рубить. Не топор, а секира целая».

Утро для Леонида Ковальски началось с починки старой сети, которая порвалась неделю назад. Он перегородил на ночь небольшой приток Егозы, бегущей с уральских гор к Кыштыму.

Тут до реки-то всего ничего, а все равно «буханку» свою заводи и чеши километров пять по проселочной дороге. Как же они прямо у горы поселились? Зато жителям Некрасовки, потомкам рудокопов и охотников за драгоценными и поделочными камнями, за зверем ходить далеко не надо. Его тут – мама дорогая. Волка столько, что без работы Леонид сидеть не будет. А хищник ведь не зеленью питается. Травоядных всяких тут по ущельям, урочищам и ложбинам чертова уйма.

Потомок поляка-коммуниста, покойного ныне, плотно позавтракал и сосредоточенно водил туда-сюда челноком, заделывая прореху.

«Вот хоть и капрон, не выдержал. Видать, что-то острое на дне. Кое-как выдрал, честное слово. Надо место запомнить и больше туда не соваться. Коряга там или что, не нырнешь, не посмотришь. Может, лодка затонула», – раздумывал он.

Мужик, живущий через три дома, неожиданно появился у калитки. Хоть и не впритык, а все одно сосед, на одной улице обитает. Пусть она и единственная во всей деревне.

– Привет, молодежь! – поздоровался с Леонидом Вестовой, не решаясь без хозяйского разрешения отворять легкую калитку, сбитую из тонкого штакетника.

Ковальски разогнулся и посмотрел на гостя через сетку, развешенную на горизонтальной жерди.

– Здравствуйте, Егор Федорович.

Леониду недавно исполнилось двадцать два. В силу своего еще не устоявшегося характера он не стал томить гостя ожиданием. Годы пока не испортили этого парня, не влили в него желчи, не научили сомневаться в людях и уж тем более отказывать всяким просителям.

Охотник предложил Егору войти, оставил работу и пошел ему навстречу. А вот был бы старше лет на двадцать, не стал бы ноги мять. Сам, мол, пришел, пусть заходит и говорит, чего ему вдруг понадобилось.

– Ты как, Леонид, не занят ничем? – Егор вытащил очередную сигарету и предложил угоститься соседу.

– Я не курю. – Леонид сморщил нос и сделал пару шагов назад. – И меня, Егор Федорович, не окуривай.

– Забыл совсем, – спешно проговорил гость и убрал сигарету. – Тут такое дело. У меня Рыжуха пала.

– Ветеринарам сообщите. Пусть приедут, анализы возьмут.

– Зачем? Она это… – Егор подбирал слова. – Ей чем-то голову пробило. Прямо через крышу. И все, сдохла прямо на месте.

Леня оглянулся на сеть и нехитрый инструмент, разложенный подле нее. Ему тут же захотелось сходить и полюбопытствовать. Оставить все как есть или прибраться?

– Ты бы помог разделать.

Леонид очень позитивно посмотрел на Вестового. Вознаграждение в виде нескольких килограммов мяса замаячило перед глазами. Рыжуха была доброй коровой. Элитная, можно сказать, говядина. На травке местной, чистой! Это вам не жилистая и вонючая дичь, которая уже надоела. Какие Алла – девка из поселка, которую он приласкал, – котлетки сообразит!

– Как там баба Катя после такого?

– И не говори. Пошла доить, и прямо при ней! Сердечко-то и повело. В больницу отправим, в Кыштым. Пусть недельку отлежится.

– Погоди, я сейчас. – Ковальски засуетился.

Егор наконец-то отошел к калитке, чтобы не прокоптить, не дай бог, не только хозяина, но и его дом, и с легким волнением затянулся. Ему не впервой потрошить животину. Но вдвоем оно все же как-то ловчее.

Ковальски собрался быстро. Папаша у него был строг и аккуратен. Эти качества передались и сыну.

Прошлым летом он окончил экономический институт, не остался в Челябинске, вернулся обратно в Некрасовку. Был бы жив отец, убил бы. Вместо того чтобы в люди выбиваться, парень осел в глуши. Больше подсказать было некому. Мать свою он не помнил вовсе, умерла, когда малой еще был, от воспаления легких.

Папенька на охоту натаскал с детства. Теперь любимое занятие как-то само собой превратилось в основной источник дохода Леонида. Одних родственников с дорогими ружьями покатай по окрестностям. Другим лосиные рога принеси. Медведя-шатуна успокой. Рыбаков пропавших найди. За год столько всего случилось. Просто МЧС.

Когда Егор с соседом вошли во двор, их встретил Полкан, черный как уголь, раскормленный пес средних размеров и дворянской породы. Вместо того чтобы заигрывать перед хозяином и выказывать ему бесконечную радость по поводу прибытия, Полкан, бряцая цепью, повел мордой в сторону сарая и зарычал, не разжимая пасти, лишь поднимая губы и обнажая нешуточные клыки.

– Ну-ка, в будку пойди! – прикрикнул на фордыбачащего пса Егор. – Еще и выделываешься. Я с гостем, а ты, значит, рыком на нас.

– Смерть чует, – сказал Леонид, перекладывая топор из одной руки в другую и стаскивая с плеча сумку с инструментом.

Ни с того ни с сего занялся соседский пес, хотя Полкан и не провоцировал его.

Все деревенские шавки мгновенно занялись нешуточным лаем.

– Как думаешь, за пару часов управимся? – с тревогой спросил Егор под такой вот аккомпанемент. – На работу мне скоро. Опоздаю. Опять наша Серафима выть начнет. Ей ведь ничего не объяснишь. Все мы для нее тупая пьянь и неотесанная деревенщина. Но мясо же не бросишь.

– Если болтать не будем, то успеем, – сухо отозвался охотник.

Вестовой подхватил правильный настрой подсобника и зашагал к дверце хлева.

– Слушай, Леонид, я тебе доверяю. Может, отвезешь на своей машине мясо на рынок да сдашь там побыстрее?

– Почему нет, – с улыбкой проговорил молодой охотник.

Пес снова зарычал, трусливо поджал хвост и побежал следом за хозяином, вытягивая длинную цепь.

Егор не ожидал от кобеля такой наглости, обернулся и прикрикнул:

– Я тебе!..

Егор потянул дверь на себя, переступил через порожек и стал искать рукой выключатель, прикрученный им же слева вверху.

Пес совершенно выбился из-под контроля. Он подбежал к хлеву и рычал, стоя на задних лапах, не в силах порвать цепь, сдерживающую его.

– Глянь, – позвал Леонид, и Егор нехотя обернулся, так и не включив свет в постройке.

– Не жрал с утра, – сказал он и, не глядя, щелкнул выключателем.

Внутри тут же раздался какой-то скрежет. Егору показалось, будто рог коровы провел по струганной доске. От неожиданности он аж подпрыгнул и вывалился наружу, едва не разбив при этом голову.

– Чего там? – осведомился Ковальски.

– Да я не видел ни хрена, – сказал Егор и отступил от двери.

Он с большим почтением глянул на кобеля, который продолжал хрипеть, лаять, метаться из стороны сторону.

– Может, куница или ласка, – предположил Ковальски, как-то машинально отложил в сторону сумку с ножами и оставил в руках только топор.

Тут за соседским забором снова залился криком невидимый петух, встречая прекрасный погожий день.

Егора передернуло. Он стряхнул с себя оцепенение и шустро запер дверь снаружи.

– Кто там еще пришел воровать мое мясо, а ну-ка! – громко и уверенно пробасил он, подошел к Полкану и отстегнул карабин.

Хозяин прихватил пса за ошейник и стал раззадоривать его:

– Хочешь посмотреть, кто там, да?

– Ружье есть у тебя? – поинтересовался Леонид.

– Есть, да на мой день рождения мы палили от всей души. Все патроны расстреляли, а закупить я так и не сподобился, – сказал Вестовой, подводя кобеля к хлеву.

Полкан не отличался трусостью, не раз отчаянно дрался с другими деревенскими псами. А сейчас он вдруг потерял всякое желание проявлять геройство.

– Чего упираешься? – недоумевал Егор. – Мне тебя под зад пнуть, что ли? – Иди, проверь.

В этот момент в сарае снова что-то зашуршало. К стене будто бы привалилась огромная туша, да так плотно, что все строеньице малость покачнулось.

– Так мы точно за два часа не управимся, сосед, – заявил Ковальски, отодвинул засов и вошел в сарай.

Пес взвизгнул и замолк.

– Чего там? – спросил Егор, продолжая удерживать собаку подле себя.

– Ничего! – спокойно ответил охотник. – Одна дохлая корова.

– Но не почудилось ведь нам. Насмотришься ужастиков по телику. Тьфу! – Егор вернул собаку на цепь, подхватил инструмент и вошел в хлев.

Действительно никого.

Охотник уже присел и стал колдовать около коровы.

– Это как ты ее смог повернуть-то? – спросил он.

Вестовой подошел к открытой дверце стойла и посмотрел через спину Леонида, склонившегося над павшей скотиной.

– Кого повернуть?

Ковальски выпрямился во весь рост, едва не задел смоляной шевелюрой потолок. Он был на пятнадцать сантиметров выше не маленького Вестового и смотрелся крайне внушительно.

– А ведь она и в самом деле лежала на другом боку. У нее с той стороны глаз выбит. Такого не забудешь, – с недоумением произнес Егор и подошел к Рыжухе.

Охотник потерял всякое терпение и пнул голову скотины кирзовым сапогом. Егор отпрянул, но ничего не произошло.

– Кто ж ее, по-вашему, Егор Федорович, перевернул?

– Не знаю.

– Давай потрошить. Сам же говорил, что тебе на работу скоро.

– Да, – спохватился Егор.

– Ведра давай, хозяин, тазы, брезент. И точило принеси. Я не взял свое.

Они вышли из хлева. Вестовой подумал, что надо бы позвонить матери в больницу и уточнить, как именно лежала корова. Ковальски же стал перебирать на свету ножи, проверять, насколько те годятся для работы.

Когда в хлеву, прямо за его спиной, снова раздался шорох, Леонид дернулся и решительно вошел внутрь. Из сарая тут же вдруг донесся его крик.

Полкан вновь встрепенулся и стал брехать пуще прежнего.

Егор не успел дойти до крыльца, снова бросился в хлев.

Рыжуха стояла в стойле и крутила головой. Ее глаз, болтавшийся на жилках, раскачивался туда-сюда.

Ковальски, уже без топора, но с тесаком в руке, стоял столбом и пытался сообразить, что ему теперь делать.

– Она живая! – воскликнул он. – Ты разыграть меня решил, что ли?

– Для этого я глаз ей выбил и проломил нижнюю челюсть. Ты что, не видишь, у нее дыра в голове! Да и на язык посмотри!

– Так, может, ей не все мозги вышибло?!

– Но с такими дырами в голове не живут, – сказал Вестовой и тут же засомневался в собственных словах.

Он смотрел на прямой научный факт. Перед ним стояла корова с проломленной башкой.

Рыжуха тем временем наклонила голову вперед и сделала несколько крохотных шагов по направлению к дверце стойла, которая, как назло, осталась открытой. Если скотина находилась в сознании, то ту боль, которую она испытывала, трудно было представить. Если же воскрешение являлось механическим следствием каких-то импульсов, гуляющих по спинному мозгу, то перед ними был труп, который нужно всего лишь добить.

Корова продолжала мотать башкой из стороны в сторону. Ее рога описывали круги, небезопасные для людей.

Егор сделал шаг к калитке стойла и попытался закрыть ее, но скотина сделала шаг, склонила голову и попыталась поддеть его на рога. Такое действие, направленное на отстаивание собственной свободы, выглядело со стороны абсолютно осмысленным.

Охотник дернул Вестового за рукав и помог ему отбежать от зверюги.

Животное заревело. Белая пена стала стекать на солому из пробитой нижней челюсти.

– Рыжуха, Рыжуха, – успокаивал ее Егор, опасливо удаляясь к выходу.

Тут воскресшее достояние Вестовых перестало издавать нечто ужасное, булькающее и низкое по тону. Корова осознанно посмотрела на Егора черным зрачком, оставшимся на месте, после чего сделала шаг в направлении людей, в замешательстве застывших на пороге.

– Перестань звать ее! – визгливым голосом воскликнул поляк, забыв про собственное бесстрашие.

После этого он быстро вывалился во двор и вытянул за собой Егора.

Когда дверь снова была заперта, Вестовой отошел от хлева, упер руки в колени, согнулся и стал тяжело дышать.

– Слушай, – произнес он, очухавшись. – Может, еще спасем скотинку-то, а?

– В Москву полетите с ней операцию делать? – спросил поляк.

При этом он смотрел на сарай и крепко сжимал тесак, оказавшийся в его руке в момент воскрешения коровы.

– Да, – поддержал его Егор Федорович. – Закажу ей пластическую хирургию на радость маме. Может, лекари даже глаз с языком на место вернут. Шучу. Я нашему доктору ее покажу.

– Какому? В «Пентагоне», что ли?

– Да, в психиатрической больнице. Стаж там у меня уже четыре года. Неужели нельзя помочь сотруднику с домашней скотиной, анализы провести, выяснить, что к чему? Жевать-то теперь ей нечем, но, может, доктор вылечит, а? Вдруг сумеет?

– А чем обычный ветеринар не подойдет?

– Аркадий Петрович – заместитель главного врача по лечебной части. Он очень умный, людей словом лечит, не только таблетками. А тут случай сложный. Ветеринар мало чего знает. А Аркадий Петрович – наука. С пастью коровьей надо аккуратно. Операцию придется делать.

– Так врач твой по людям, да и то по психам, а тут скотина.

– Леонид, ты вот молодой, еще не знаешь. Их в институтах так учат, что они все могут. Наш и перевязки делает, и, если надо, швы наложит. Одному пациенту года полтора назад плечо вправил. Я вывернул, а он починил. И никто ничего не узнал.

В этот момент корова ударила головой в дверь хлева так, что рога пробили массивные доски и показались снаружи.

– Ого! – воскликнул Ковальски. – Слушай, я за ружьем сбегаю. Давай пристрелим ее к чертям!

Егор все медлил. Пристрелить всегда можно. Но живая корова все же лучше, чем мертвая. Это и молоко, и творог, и радость маме, и сметана, такая жирная, что ложка стоит.

Полкан впал в истерику и стал оглашать лаем окрестности. Собаки, живущие по соседству, торжественно подхватили его тревожный позыв.

Рога исчезли из двери, и тут же последовал еще один удар.

– Беги! – живо напутствовал охотника Егор Федорович, поднял здоровенный топор и занял напротив двери воинственную позицию на полусогнутых ногах, будто ратник на поле брани, готовящийся к отражению атаки.

Леонид по-молодецки сорвался с места и услышал сквозь собачий лай:

– Ты давай, я ее постерегу здесь!

Сокрушительный удар снова сотряс сараюшку. Послышался треск досок и мат Егора, возвещавший охотнику о том, что времени у него очень мало.

Ковальски добежал до дома, схватил «ИЖ-27», пачку патронов, снаряженных картечью, и бросился обратно.

Как только он снова выбежал на улицу, раздался истошный визг собаки. Такие звуки обычно следуют за попаданием бедняги под колесо грузовика. Псина еще некоторое время скулит, воет, кое-как отползает на обочину и помирает в ближайших кустах. Охотник услышал это и поспешил на бегу зарядить оружие.

Он с двустволкой наперевес появился во дворе Вестового, сперва увидел проломленную дверь хлева, затем и хозяина. Тот с топором в руках сидел на корточках на крыше полуразрушенного и покосившегося сарая. Корова стояла в углу двора, за невысоким кустом сирени, не успевшим расстаться с листьями, рядом с собачьей будкой.

– Не подходи к ней! – судорожно заорал Егор с крыши.

Глаза его были полны ужаса. Лезвие топора ходило вверх-вниз от крупной тряски.

– Стреляй в нее!

Корова услышала крик и подняла голову.

Ковальски немедленно скрутило живот. Он судорожно вскинул ружье и навел стволы на раскуроченную башку скотины, которая пожирала, заглатывала собаку целиком!

Рыжуха, восставшая из ада, воспользовалась тем, что Полкан был посажен на цепь. Она смогла загнать его в угол, где, видимо, и прибила. Как уж корова это сделала, оставалось неясным. Да и какая разница?!

Черные ноги и хвост торчали из кровавой деформированной пасти. Зрелище было не из приятных.

Охотник не стал дожидаться того момента, когда корова повернется к нему мордой, влепил ей с нескольких метров дуплетом под лопатку. Чудовище дернулось и повалилось на бок. Эжектор вышвырнул из стволов стреляные гильзы.

Ковальски перезарядил ружье, без промедления подбежал к скотине и дважды выстрелил ей в голову. После чего он повторил процедуру, перебил позвоночник Рыжухи в двух местах.

Егор сидел на крыше хлева и аж подпрыгивал. Он не понимал, что все кончилось, и продолжал смотреть на свой двор с изрядной высоты.

Ковальски отошел от туши и снова перезарядил ружье.

«Так вот ты какое, коровье бешенство, – зло подумал он, разглядывая заднюю часть бедного Полкана, продолжавшую торчать из пасти Рыжухи. – Нижняя челюсть у нее как-то работала. Иначе она не смогла бы проглотить пса».

– Убил? – робко поинтересовался Егор Федорович, вытягивая шею.

Ковальски оглянулся на хозяина дома, потом снова посмотрел на раскуроченный череп коровы.

– Раза три подряд, – ответил он и предложил Вестовому спуститься с небес на землю.

– Тут такое было! – проговорил Егор, поглядывая вниз, выбирая, куда бы ему спрыгнуть.

Ковальски поймал себя на мысли о том, что он не понимал, как Вестовой смог залезть на крышу. Видимо, тут действительно было «такое».

Едва он очутился на земле, как у забора появились две женщины из домов, стоящих напротив. Ульяна и Татьяна. Ульяне было под семьдесят, Татьяне – пятьдесят с небольшим. Обе с большими круглыми глазами.

– Чего палишь, Ленька? Кобеля Егоркиного пристрелил, что ли? – проскрипела Ульяна.

Он кивнул на корову, убирая за спину оружие, и сказал:

– Приболела Рыжуха. Пришлось того…

Бабы встали на цыпочки, посмотрели через забор направо и вниз. С улицы был виден лишь белый хвост, оканчивающийся метелкой, чего этим любопытным особам было крайне недостаточно.

Охотник подошел к ним со стороны двора и окончательно закрыл обзор.

Женское любопытство никуда не делось. Но остатки советского воспитания не позволяли соседкам просить молодого человека отойти в сторонку.

Выпятив грудь и не убирая топора, к односельчанам подошел Егор.

– Федорович, ты что тут устроил террор на всю деревню? – поинтересовалась Татьяна.

Бабы понимали, что произошло что-то такое, что потом не пересказать и за три стакана семечек, но им требовалось разузнать как можно больше. Виданное ли дело, Вестовой свою корову во дворе пристрелил, да не сам, а охотника позвал! Оба стоят истуканами и не говорят ничего.

– А Полкан где? – спросила Ульяна и прищурилась.

– Гулять отпустил, – тут же нашелся Егор. – Бабы, идите по домам. Чего вы меня одолели?

– А Ленка-то твоя знает? – осведомилась Татьяна.

Тут Егор понял, что сейчас обложит этих наглых особ нехорошими словами. Если бы не Ковальски, то так и случилось бы.

– Она мне и заплатила за работу, – легко соврал охотник и для верности похлопал рукой по прикладу ружья.

Бабы притихли на секунду, потом старшая все же не стерпела:

– Что ж ты, Федорович, не по-человечески со скотиной? Совсем вы уже совесть потеряли, мужики. Устроили тут сафари.

– Как? – Егор беззлобно вытянул шею, не разобрав слово.

– Сафари, говорю.

– Ох, умные слова ты знаешь. Не подумал бы.

В ответ почтенная бабка Ульяна выстрелила ему прямо в мозг:

– Я, сынок, конец твоего папашки знавала, а не только всякие слова. Так себе, кстати, конец-то был. Не ахти.

Татьяна едва не рухнула от смеха тут же, около забора, кое-как подобрала юбки и была такова. Ульяна зыркнула на Вестового и бодро отправилась к себе в дом, стоявший на противоположной стороне улицы.

Между Егором и Леонидом сразу возникло понимание того, что трезвонить о произошедшем не надо. Чем меньше людей знает о таких вещах, тем им же и спокойнее.

Чуть позже приходил с дальнего конца Фрол, матерый пропойца и балагур. Он увидел, что тут не наливают, и крайне расстроился. От нечего делать предложил подсобить разделывать скотину, но ему вежливо отказали.

Когда буча наконец-то улеглась, Егор подошел к Ковальски, снизу вверх посмотрел в его черные глаза и спросил:

– Ты думаешь, мясо пропащее, да?

Леонид отшатнулся от него как от чумного.

– Ты в пасть своей красотке загляни. Чего видишь? Кого таким мясцом потчевать?

– Верно, – нехотя согласился Егор.

Ветеринара звать он не стал. Незачем. Надо ее ковшом экскаватора поддеть, отвезти подальше и бросить в овраг. Зверье растащит за день-два. Не устраивать же бешеной корове пышные похороны.

Дабы не получить жесткое взыскание за невыход на работу, Егор пошел в дом, звонить в «Пентагон».

Другой работы тут нет. Потеряет ее, и что делать? Отец вот берилл да малахит добывал по молодости. Потом это дело прикрыли. Не рентабельно, мол, промазали геологи. Дальше он как-то бедовал на подножном корму.

Стараясь быть спокойным и уверенным, Вестовой попросил к телефону главврача Карпатову Серафиму Ильиничну.

– Здравствуйте! – начал он, но продолжить ему не дали.

– Егор, что у тебя опять стряслось! Мне надоели твои звонки! Егор, что ты делаешь со мной с самого утра? Сколько можно? Ты уже неделями не появляешься на работе!

Вестовой не стал слушать дальше и положил трубку. Будь что будет. Климакс – это не шутки.

Часа через полтора со свинофермы под Кыштымом приехал трактор. Так как волочить скотину не было никакой возможности, Егор убрал пролет забора, чтобы могучая техника могла въехать во двор и подцепить труп. Дабы не смущать тракториста, который ехал сюда не за здорово живешь, а с явным намерением подкалымить, корову с собакой в пищеводе он накрыл несколькими разрезанными старыми мешками.

Когда «Беларусь» с навешенным впереди ковшом въехал в село, Егор пошел встретить его.

За баранкой восседал седовласый маленький мужичонка, которого Вестовому раньше видеть не приходилось.

– Ты, что ли, заказчик?

– Я! – подтвердил Егор.

Когда тракторист осознал задачу, он произнес только:

– Не вопрос.

Трактор встал поперек улицы, опустил на землю ковш и дал малый вперед.

Вестовой и Ковальски замерли в двух шагах от хвоста коровы и более чем внимательно следили за процессом. Тракторист заметил, что они смотрели на все происходящее как-то слишком серьезно.

Как только зубья ковша коснулись рыжих пятен на спине сдохшей скотины, все тело коровы дернулось словно от судороги. Рыжуха вскочила на ноги. Мешки слезли с нее. На тракториста сквозь стекла кабины смотрела коровья башка, основательно развороченная двумя выстрелами в упор. Из пасти скотины торчали задние лапы и хвост бедолаги Полкана.

Полчерепа коровы было начисто снесено. Внутри головы просматривалось нечто красно-белое. Мозги, наверное. Там ничего другого быть не могло. Глаз на ниточках и безвольный синюшный язык дополняли дивную картину.

Водила вдарил по тормозам, заорал дурным голосом, выпустил серию фольклорных выражений. Он не стал дожидаться развития событий, дал задний ход и едва не снес противоположный забор.

Потом пролетарий вылетел из работающего трактора, уставился на уродину и констатировал очевидный факт:

– Она же собаку сожрала!

Ковальски не стал ждать, пока эта невероятно живучая тварь попробует напасть на них, сдернул с плеча ружье и стал быстро заряжать его.

Воскресшая корова не обращала никакого внимания на людей и трактор. Она старалась сдвинуться с места. Простреленный позвоночник не давал ей такой возможности, но на ноги скотина как-то встала.

Раздалось размеренное чавканье, и тушка Полкана почти исчезла в развороченном чреве. Она его просто заглатывала!

Морщась от того, что ему сейчас предстоит сделать, Ковальски подошел к корове, не способной передвигаться, и выстрелил в позвоночник сразу же за холкой. Скотина тут же повалилась наземь.

– Еще! – проорал ошалевший Егор, стоя на приличном расстоянии от охотника и коровы.

Леонид, не дожидаясь советов Вестового, выпустил еще один заряд в голову Рыжухи, хоть это было уже и неприлично. Нечего бить туда, где и так ничего нет.

Тем не менее действие свинца возымело необходимый эффект. Скотина угомонилась.

Тракторист с трясущимися руками и ошарашенным лицом подошел к мужикам.

– Что?.. – Он смотрел то на тушу, обезображенную множественными попаданиями, то на селян, вызвавших его. – Тут, может, зараза какая? Опасно?

Ни Вестовой, ни Ковальски не отвечали ему. Они уставились друг на друга словно два ребенка, играющие в «кто первый моргнет».

Первым очнулся Егор:

– Слушай, слей мне горючки с полведра, а?

Тракторист засуетился:

– Да. Конечно. Не вопрос, мужики. Сделаем.

Лена вместе с сыном, успевшим отучиться в школе, вернулась на попутке из райцентра. Там она не только посидела со свекровью в больнице, но и спустила немного деньжат в магазинах, чтобы избавиться от стресса.

В это время ее муж уже прилаживал пролет забора обратно.

– Ты почему не пошел на работу? – набросилась она на него. – Зачем дерн срезал? Я хотела тут смородину сажать. А пахнет-то чем? Ты жег чего?

Василий стал нарезать круги вокруг того места, где словно по волшебству не стало травы.

– Это трактором? – спросил сын у отца, который не обращал особого внимания на кудахтанье жены и продолжал возиться с пролетом забора.

– Василий, не буянь, – тихо ответил отец.

В это время женушка подошла к хлеву.

– Ты корову разделал уже или нет? Господи! А с сараем-то у нас что?

Егор молчал как партизан.

– Папа, смотри, что я нашел.

Отец отвлекся от работы и глянул на руку сына, в которой были две стреляные гильзы.

– Это двенадцатый калибр?

– Ага, – буркнул отец, быстро забрал из рук пацана улики и засунул их в большой накладной карман песочных штанов старой афганки. – Мамке ни-ни, понял?

Василий согласно кивнул и пошел следом за матерью осматривать хлев, пострадавший непонятно от чего.

Серое высокое двухэтажное здание, построенное в восьмидесятых, едва ли не опиралось спиной о скалу рядом с огромными металлическими воротами, закрывавшими вход в заброшенную шахту. Высокие, почти квадратные окна, усиленные стальными решетками, пялились на каждого человека, который по какой-либо причине забредал сюда. Колонны, тотально испещренные трещинами, поддерживали треугольную крышу. Гранитное крыльцо с пятью обшарпанными ступеньками, черные кованые перила на входе в специальное учреждение.

Время подходило к двум часам дня.

Егор Федорович не испытывал особых иллюзий по поводу собственной участи. Он вошел в калитку, собранную из металлического уголка и рабицы, и вяло поплелся по асфальтовой дорожке к главному входу. Шиповник, рассаженный с двух сторон, не пускал его ни влево, ни вправо. Сразу за колючим кустарником росли яблони. Они уже начали сбрасывать листву, но многие еще стояли в ярком осеннем убранстве, добавляли позолоты этому месту, несколько запущенному и обособленному от иного человеческого жилья.

Впереди Вестовой увидел дворника, давным-давно, еще до его устройства на работу, выбранного администрацией из тихих пациентов. Пожилой мужчина в потрепанном длинном черном пальто лениво сметал в кучу опавшие листья. Время от времени он останавливался, чтобы почесаться, после чего продолжал свое нехитрое занятие. Можно было подумать, что беднягу достают вши, но на самом деле ничего подобного у дяди Саши не было. Просто нервное.

Серафима Ильинична была начальницей экспрессивной, можно даже сказать, бешеной, под стать некоторым своим пациентам. Но с личной гигиеной на вверенных ей койках был полный порядок. Душевнобольных здесь обиходили на совесть, мыли, брили, регулярно меняли белье. Образцово-показательное учреждение. А если кто-то грыз ногти!.. подобные срывы персоналу обходились крайне дорого.

– Егор! – воскликнул дворник и от восторга так резко взмахнул граблями, что половина кучи, собранной им, разлетелась по сторонам.

– Привет, – вяло проговорил санитар и стал подниматься по ступенькам.

На посту в холле сидела молодая медсестра Нинка, такая же, как и Егор – из местных. Вся в белом и накрахмаленном. Дура та еще. Как можно трахаться с имбецилом? Зачем?!

– Карпатова ждет тебя. Рвала и метала тут часов с одиннадцати. Поднимись к ней.

– И тебе привет, – грустно сказал Егор.

Для того чтобы подняться на второй этаж, ему нужно было открыть замок, вваренный в решетчатую дверь, а затем и второй запор, уже на верхнем этаже. Учреждение специальное, этим все сказано. Ключи он не сдавал, так и ходил со связкой с работы домой и обратно.

Три смены санитаров по два человека в каждой обеспечивали работу учреждения, рассчитанного на сто двадцать постояльцев. Уже несколько лет заведение использовалось на треть от номинальной мощности. Пациенты начала девяностых, крыша у которых съехала из-за экономических проблем в стране, со временем рассосались. Остались лишь те, кого отпускать в свободное плавание было опасно как для общества, так и для них самих.

Финансирование областной специальной психиатрической больницы № 141 на данный момент нельзя было назвать достаточным, но на кашу и мелкий текущий ремонт хватало. У заведующей всегда были наличные деньги на то, чтобы подкупить чего-то самого необходимого. Как она умудрялась, никто особо не спрашивал. Может, мертвые души или какие левые договора. В их медвежьем углу не бедствуешь, вот и ладно.

А так, лес кругом, грибы, ягоды. Рыба в озерах. Деревня под боком. Свежее вареное яйцо на завтрак.

Легко ли было Егору работать здесь, с психами? Вряд ли. Общение с душевнобольными сжигает тебя изнутри, расшатывает нервы, заставляет находиться в постоянном напряжении. Иногда бессонницу не унять ни алкоголем, ни капельками с травками. У тебя пред глазами стоит лицо какой-нибудь сумасшедшей бабы лет тридцати, засадившей себе в пищевод ложку вместе с рукояткой и теперь стремительно синеющей от недостатка кислорода.

Это просто обед. А какие ужины тут бывают! К вечеру народец приободряется. Если бы не тонны таблеток, то персонал пал бы под натиском пациентов за час, максимум полтора. Те, кто еще ничего, содержатся в Челябинске. Им же достаются такие, от которых самый большой толк будет только после кремации – удобрение на поля.

Ему было с чем сравнивать. Он два года провел на свиноферме, той самой, откуда сегодня приезжал трактор. Там, стоя по уши в дерьме, в центре свиного концентрационного лагеря, Егор осознал все прелести человеческого бытия.

А тут все ж больница как-никак. Чисто. Все в белом. Аккуратно. Везде покрашено. Лампочки горят. Персонал вежливый или старается таковым быть.

Исключение – заведующая. Просто сука. Он сам притянул бы ее кожаными ремнями к койке на недельку. Чтобы она хоть на минуту остановилась и подумала о вечном.

Пока же ему приходилось терпеть. Все банально просто – нужны деньги. Сына надо как-то поднимать. А где еще взять их? Промысловик из него был никакой. По строительству он мог бы и поехать куда, да на кого оставит семейство и двор? Да и возраст уже сказывался.

До кабинета Карпатовой Егор не дошел метров десять. Скрипнули дверные петли самой крайней камеры. В коридор кое-как вышла Лизка, хромоногая и худая дочка начальницы. На ней мятая цветастая юбка до пят, расстегнутая белая блузка с длинными рукавами, обшитыми обильными кружевами в чисто колхозном стиле.

На мордашку-то она была ничего. Если бы не несчастный случай в детстве, то, может, и от кавалеров отбоя бы не было, а хромоножка никому не нужна.

Лиза славилась своим нахальным нравом и нешуточным пристрастием к пиву уже в нежном шестнадцатилетнем возрасте. Еще она пылала искренней любовью к классической литературе, так как забываться долгими одинокими вечерами ей все-таки как-то приходилось.

Дверь в камеру она закрыть не успела. В коридор, шаркая старыми тапками, вышел Петр в одних синих больничных штанцах. Это был тот самый олигофрен, с которым ублажала себя и Машка. Полуовощ массировал обеими ладонями бритую голову, вытаращил на Вестового голубые, почти бесцветные глаза и заулыбался, пуская обильную прозрачную слюну.

– Ты чего вылез? – набросилась на него девка. – Давай к себе. – Она двинула его в плечо так, что он развернулся лицом к своей камере, а затем ловко втолкнула внутрь.

Егор хотел было пройти мимо, прикинувшись привидением, но Лиза успела прихватить его за рукав куртки.

– Вестовой, ты же не скажешь матери?

Маленький курносый нос, умные карие глаза, высокий лоб. Она смотрела на него дико и одновременно умоляюще.

– И вам добрый день, Елизавета Макаровна, – ответил санитар, стараясь изобразить на лице дежурное приветствие, будто он и не видел ничего.

Она почувствовала его настроение, тут же приосанилась и быстро пошкандыбала к лестнице, ведущей на первый этаж.

В приемной главврача было пусто. Несколько лет назад здесь еще сидела секретарша, но в нынешние времена Серафима обходилась без помощницы.

Егор ступал аккуратно, но входная дверь предательски скрипнула, выдала его появление в предбаннике.

– Вестовой, ты, что ли?! – пробилось стальное прокуренное контральто через дверь, обитую кожзаменителем.

Серафима сидела в кабинете.

На голове копна рыжей соломы, завитушки спускаются от висков по щекам. Ярко-красные ногти. Пиджак в крупную клетку. Третий, а то и четвертый размер груди. Близко посаженные серо-зеленые глаза. Мясистый нос, испещренный рытвинами, с возрастом все сильнее сжимавшийся щеками, розовыми от постоянного пьянства, покрытыми мелкой сеткой лопнувших сосудов. Толстые масляные губы, желтые ровные крупные зубы за ними. Два подбородка, имеющие обычай трястись в порыве гнева. Содом и Гоморра в одном лице, параноидальная властительница нескольких десятков квадратных километров практически дикой земли.

– Садись, – грубо бросила главврач санитару, указывая на деревянный стул, стоящий перед ее массивным столом, сделанным где-то в семидесятых.

– Ничего, я постою.

– Садись! – надавила эта баба, и он сделал так, как она велела.

– Почему ты до сих пор не переоделся, Вестовой?! Сколько сейчас времени, Вестовой?! Я тут одна должна за всех работать, Вестовой?! Когда ты переложишь плитку в пищеблоке, Вестовой?! Почему опоздал? – нервно бросила она, схватила со стола пачку сигарет, закурила и откинулась на высокую спинку кресла.

Вестовой выдохнул. Еще немного, и он не сдержался бы. Доведет его когда-нибудь до греха эта тварь.

– Корова пала. Надо было прибрать там.

– Почему ты врешь?! – снова стала долбать она. – Что ты все время изворачиваешься?! Тебе надоело работать у меня, да?!

– Ничего не надоело. Пока жгли… – Он поздно понял, что брякнул лишнего, потому как не собирался распространяться о случившемся.

– Кого ты жег? Корову, зачем? Ты врешь! На сеновале девку щупал.

Тут Вестовой понял, что ему хочется положить на нее по полной программе.

«Да на тебе, сука, переваривай».

– Потому и сжег, что эта корова сперва сдохла, потом ожила и съела мою собаку.

Жаль, никто не видел того, что приключилось дальше.

Серафима рванула вверх с тягой межконтинентальной баллистической ракеты, аж толстые коленки мелькнули над крышкой стола. Но топливо в ней сразу кончилось, и злобная бестия рухнула обратно.

Селектор, наследство советской эпохи, работал вполне исправно. Именно поэтому она орала в него, выдавала на выходе сто двадцать децибел. Да, прямо как в машинном отделении подводной лодки, на которой пришлось служить Вестовому в молодости.

– Иртышный, идите сюда! Доктор, ко мне немедленно! – Она снова уставилась на санитара. – Я долго терпела вас, Вестовой! – Когда Серафима кипела, она частенько срывалась на «вы». – Вы у меня из работника превратитесь в пациента!

Не успела она заткнуться, как в кабинет медленно и размеренно вошел стройный, не особо высокий молодой мужчина. Это был Аркадий Петрович Иртышный, единственный дипломированный специалист в этом богоугодном заведении. Хорошо, что его кабинетик располагался прямо тут, за стенкой.

– Вот! – взвыла она и ткнула в санитара накрашенным толстым пальцем.

– Добрый день, – спокойно поздоровался худощавый подтянутый врач и как ни в чем не бывало протянул руку Вестовому.

Егору Федоровичу сейчас поддержка была нужнее, чем воздух. Он быстро поднялся и вцепился в протянутую руку.

Демонстрация мужской солидарности не могла понравиться Горгоне.

– Расскажите еще раз ему!.. – Она старалась успокоиться, что давалось ей с трудом.

Иртышный спокойно прошел по кабинету до окна, посмотрел во двор.

– А дядя Саша все метет, – сказал он.

– Ты говори, Егор!.. – Карпатова заскулила от бессилия.

Доктор повернулся, отбросил челку пепельных волос и улыбнулся уголками рта.

– Егор Федорович, подождите, пожалуйста, в коридоре.

Серафима повернулась к молодому доктору, и ее зеленые глаза сверкнули.

Дважды просить Вестового не пришлось.

Как только он закрыл дверь, за ней послышался томный женский вздох.

Вестовой вышел на улицу, закурил, угостил дядю Сашу, тут же подошедшего к нему.

Минут через пятнадцать к лавочке в яблоневом саду, где грустил о своей доле простой деревенский мужик и задумчиво сидел пожилой молчаливый дворник, подошел доктор, слегка взъерошенный и заметно уставший.

– Не волнуйтесь, Егор Федорович, пожар потушен, – сказал он.

– Ага, белой пеной. – Вестовой вяло улыбнулся. – Как же она орет! Еще немного, и я бы ее…

– Угу, – спокойно пробурчал доктор, присаживаясь рядом. – Громко до неприличия.

Дядя Саша тут же поднялся с лавки и серьезно заявил, что втроем сидеть на одной линии нельзя.

Иртышный поспешил с ним согласиться и ровным тоном предложил дворнику очистить листву у деревьев, находящихся в глубине сада. Тихий псих получил новую, буквально фантастическую идею, тут же подхватил свои грабли и отправился на трудовые подвиги. Иртышный откинулся назад, затянулся, запахнул куртку на тонкой подкладке и поднял голову к осеннему свинцовому небу.

– Так в чем был сыр-бор?

Егор не слишком контролировал себя, Егор прикусил губу, но после некоторой паузы подобрал самые правдивые слова:

– Моя корова съела мою же собаку.

Иртышный отвлекся от неба, скосил глаза на санитара.

– Я слышал выстрелы в деревне. Ты, что ли?

– Нет, охотника позвал. Ковальски, может, знаешь?

Иртышный отрицательно покачал головой и сказал:

– Я же с Кыштыма сюда катаюсь. Стало быть, пришлось вам корову пристрелить… – Иртышный не закончил предложение, сделал паузу, оставил неопределенность, желая вытянуть из собеседника подробности.

Егору хотелось рассказать, поделиться. Невероятное же дело.

– Ожила она.

– Кто? Собака?

– Нет, корова.

Доктор перестал балдеть и вернулся в реальность. Тот человек, который хоть раз видел, как психиатр общается с пациентами, должен запомнить его рабочую маску. Взгляд в никуда, спокойный тон, практически полное отсутствие жестов и вместе с тем постоянный контроль за поведением своего подопечного.

Вестовой тут же отсел от врача на метр, благо лавка длинная.

– Что? Думаете, я свихнулся?

Доктор аккуратно, двумя пальцами взял бычок, занес его над урной, стоящей рядом, и отпустил. При этом он на мгновение повернулся к Вестовому затылком, что говорило о высочайшей степени доверия. После фразы о том, что корова ожила, Егору уже не могло казаться, что Иртышный воспринимает его как здорового человека.

– Это правда! – воскликнул он так, как будто собирался убедить учителя начальных классов в том, что гномики действительно существуют и мешают делать домашнее задание.

– Егор Федорович! – Доктор поднялся и посмотрел на растерянного санитара. – Может быть, по чашечке чая в моем кабинете? Холодно тут.

– Мне, наверное, надо еще раз зайти к Карпатовой.

– Забудь, – небрежно бросил психиатр и первым пошел к крыльцу.

Вестовой сидел в мягком кресле, занимавшем чуть ли не половину кабинета Иртышного. Врач устроился напротив, в таком же. Между ними стоял маленький журнальный столик, на котором парили две чашки черного чая с мятой. Тут же были сушки и свежее малиновое варенье.

Доктор отхлебнул чайку, взял в руки блокнот и сказал:

– Можно я запишу все, что вы мне расскажете? История необычная, я просто хочу ничего не упустить.

Вестовой эмоционально хлопнул ладонями по коленям.

– Не ожидал от вас!

– Простите, – согласился Иртышный и отложил бумагу и ручку. – Привычка.

Он снова взял чашку, зачерпнул ложечкой варенье из хрустальной розетки. Доктор с великим, совершенно неподдельным наслаждением отправил в рот ароматные темно-красные ягоды в сахарном сиропе, просмаковал их и приготовился слушать.

Санитар все дулся. Ему уже не хотелось рассказывать этому высоколобому самовлюбленному интеллектуалу, по каким-то соображениям ублажающему начальствующее чудовище, о событиях сегодняшнего утра. Поэтому он просто молча пил ароматный, действительно великолепный чай.

Доктор уловил его ступор, поставил чашку на столик, встал из глубокого кресла, подошел к тумбочке рабочего стола и вынул из нижнего ящика большую желто-коричневую коробку с сигарами и бутылку самого настоящего виски.

– Я тут пару месяцев назад консультировал одного довольно состоятельного человека, – пояснил он.

Когда в бутылке осталось не больше четверти, доктор имел полное представление о произошедшем. Более того, ни одна из его уловок не сработала. Вестовой находил на все объяснение, не путался в деталях и последовательности действий.

– Куда же вы дели останки? – бросил Иртышный, отстраненно рассматривая полки, прикрученные к стенам и уставленные книгами.

– Они в овраге. Это минут двадцать пешком.

Когда они подошли к склону довольно глубокого оврага, на дно которого местные жители десятилетиями сбрасывали мусор, доктор поморщился. Если он хотел увидеть все своими глазами, то ему предстояло спуститься по крутому склону, не изобилующему деревьями, прямо к немаленькой куче всяческого мусора. В исследовании помойки приятного мало.

Если бы Иртышный был трезв, то он бы еще подумал, стоит ли это делать. А сейчас он решительно полез вниз, скользя по жухлой траве меж пустых пластиковых бутылок, перехватываясь временами за кусты.

– Экий ты прыткий! – заявил Вестовой, провожая взглядом психиатра, спускающегося по крутому склону.

Егор присмотрел место, где было больше деревьев, да и сам склон поположе, и стал спускаться следом за врачом, тихо проклиная сегодняшний день.

Когда он наконец-то оказался внизу, Иртышный уже нашел останки коровы, которых, надо сказать, было немного. На кремацию Егор дров не жалел. Фрагмент черепа Рыжухи уцелел чудом. Это была чистая удача.

Доктор ковырялся в основательно прогоревшей земле металлической крышкой от майонезной банки, найденной в куче мусора. Постепенно он смог очистить от комочков земли и пепла куски лобной и скуловой кости, не рассыпавшиеся в прах. Кроме того, ему удалось обнаружить и несколько фрагментов нижней челюсти. В костях головы сохранилось отверстие, свидетельствующее о том, что какая-то штука действительно пробила голову скотины.

«Выходит, санитар не врет, – подумал Иртышный. – Уцелела именно та кость, которая была повреждена».

Он порылся в куче, пытаясь найти и другие фрагменты, но их не было.

– В костер-то что кидал, Егор Федорович?

– Дрова, да и солярки тракторист плеснул, чтоб скорее зашлось.

– Понятно, дрова. Сосну, осину, березу?

– Березу не пожалел. Подумал, пусть сгорит дотла.

«Угу, тысяча двести градусов, в самый раз. А жаль».

– Почему дотла?

– Да Леня Ковальски, тот охотник, в нее раз десять выстрелил. Уж и не помню, сколько точно. Он и в голову бил, и в позвоночник, и в сердце. А она никак подыхать не хотела. Это же не просто так. Вдруг заразно? Вот я и решил не рисковать.

– А ту штуку, которая ей голову пробила, нашел?

– Откуда? Уже жена из города вернулась, начала кричать, чтобы я на работу отправлялся. Если что и было в голове, то там уж ничего нет. Сгорело все.

Иртышный принялся складывать на земле мозаику из раздробленных кусочков нижней челюсти.

– Вот здесь это вышло из нее, – сказал доктор.

– Думаешь, Аркадий Петрович?

– Точно тебе говорю.

– Да мы с Ковальски тоже… так же, да времени не было ковыряться. Там такое было!.. Она как обезумела, дверь разворотила в хлеву.

Доктор выпрямился и огляделся. Лес подходил к помойке плотной стеной. Папоротник, разросшийся между соснами и лиственницами, плотным ковром накрывал все вокруг. Осень, птички уже не бесновались, но откуда-то из чащи все одно доносилась то слабая трель, то пересвистывание.

На дне ложбины резко стемнело. Там, наверху, продолжался день. Здесь, под деревьями, еще можно было различить детали, но с каждой минутой флора вокруг все больше теряла цвета и становилась серой.

– А не зайти ли мне завтра с утра к вам в гости? – оптимистично спросил Иртышный.

С мамой, слава богу, все было намного лучше, чем могло бы случиться. Всего лишь микроинфаркт.

Вечером Лена узнала, что к ним прямо с утра пожалует молодой врач из «Пентагона». Она поднялась пораньше и сбацала в старой печи пирог с яблоками.

Да кто бы ждал того гостя? Васятка с отцом с утра сели за стол и навернули больше половины пирога. Красота!

К моменту появления на дворе Иртышного ребенок был уже в школе. Сам хозяин получил порцию Ленкиной любви и медитировал на крыльце вместе с кошкой Муськой.

«Пса не хватает. Жаль. Как же так? Никто не лает. Потрепать за загривок некого. А ладони просят», – думал он.

Соседский петух с неприлично шикарным, зелено-красным с сапфировыми отливами хвостом вспорхнул на штакетник, разделяющий два владения, и выдал три заливистых колена.

Тут же, как по волшебству, появился Иртышный. Он предстал перед Вестовыми трезвым, отдохнувшим и жадным до работы. За спиной у него висел небольшой рюкзак, явно не пустой, а сам он был облачен в новенький черно-бело-серый камуфляж.

Хозяйка тут же вышла на крыльцо и предложила перекусить, но Иртышный вежливо отказался.

– Потом, Лена, – поддержал гостя Егор и указал пальцем на дыру, зияющую в стене хлева. То, что осталось от двери, было приставлено рядом.

– Я тебя отпросил на полдня, – сообщил доктор Вестовому, чтобы тот не переживал.

– Спасибо, – сказал хозяин и зашел следом за Иртышным в собственный хлев.

Доктор достал из рюкзака две лампы, прикрепил их на стенки стойла и включил. Они светили очень ярко.

– Как твоя скотина во время дойки стояла?

– Аркадий Петрович, а где ты такие светильники купил?

– Новые, светодиодные. Потребляют мало. Вчера специально заехал в магазин и купил. Так, где голова была у коровы?

– Мордой сюда, к нам. Вот прямо тут.

Иртышный окончательно добил хозяина дома, когда вытащил из небольшого продолговатого футляра пинцет, а потом еще и здоровенную лупу с раскладной ручкой.

– Начнем, – сообщил он и склонился к соломенной подстилке.

Рядом присел и Вестовой, стараясь следом за ученым человеком заметить на сухой траве что-нибудь необычное. Так, почти упершись друг в друга лбами, они провели пару десятков секунд.

– Может, солому в сторону убрать? – почему-то шепотом спросил Вестовой.

Доктор тут же перестал смотреть через увеличительное стекло на подстилку.

– Почему ты шепчешь, Егор Федорович?

Вестовой вытаращил на психиатра глаза.

– Да так, само собой как-то получается.

Лена едва не отправилась к праотцам из-за любопытства, разрывающего ее. Ноги сами привели к хлеву.

– Ну что, метеорит нашли?

Иртышный встал и осведомился:

– Почему вы думаете, что это был метеорит?

– Сынулька наш только об этом и твердил весь вчерашний вечер. Фантастики начитается и давай придумывать.

– А чего сами не достали тогда?

– Так муж пришел и сказал, что сегодня вы придете.

– А вдруг он золотой? – серьезно спросил доктор. – А вы меня ждете. Стали бы богатые… тайно.

Лена аж остолбенела от такой вот неожиданной мысли.

Следом за гостем выпрямился и Егор.

– А кто тебя отсюда с золотом-то отпустит? – тихо и несколько зловеще прошептал санитар доктору на ухо, но так, чтобы слышала и жена.

– Эй, вы чего? – не поняла она.

Когда доктор заржал как раскормленный конь, женщина махнула на них рукой.

– Два идиота, – резанула она и ушла.

Была бы в хлеву дверь, она обязательно резко хлопнула бы ею, а так ей оставалось только руками махать.

– Придурки! – донеслось уже со двора.

Посмеиваясь, они откинули траву в сторону и расчистили площадку до земли.

Пол был достаточно хорошо утрамбован. На нем не имелось никаких следов, говорящих о том, что в него что-то вошло.

– У тебя ведь есть лопата. Надо срезать верхний слой, он сильно затерт.

– Я сейчас, – откликнулся Вестовой, повернулся к двери стойла и увидел в правом нижнем углу пучок разросшейся плесени.

«Вот черт, – подумал он. – Вроде слежу, доски меняю».

Вестовой взял один из светильников и присел к тому, чего в его хлеву не должно было быть.

– Не трогай! – воскликнул над его ухом Иртышный.

Доктор тоже увидел зеленый нарост на досках, замененных совсем недавно и еще не успевших потемнеть. Он подхватил Вестового под мышки и оттащил подальше.

– Назад, Егор Федорович!

– Не кипятись, молодежь, – важно ответил ему хозяин, вставая на ноги и отряхиваясь. – Видишь, я же нашел.

– Нашел, конечно, – согласился с ним Иртышный.

Глаза великого ученого, засунутого судьбой в этот вот глухой угол, сверкали в предвкушении великих открытий.

– Срикошетил, значит, от скулы. А окалина сошла с него, когда он сквозь доску на крыше прошел. Иначе ничего бы и не случилось.

– Зараза, думаешь?!

– Надо проверить, – тихо произнес доктор, вынимая из рюкзака, повешенного на шест, торчащий из загородки, два респиратора.

Вестовой по требованию доктора натянул на лицо поролоновую маску, проверил, плотно ли сидит носовой зажим, потом спросил:

– Думаешь, поможет?

– От вирусов нет, а вот от крупной органики вполне, – проинформировал его доктор и начал сквозь лупу рассматривать изумрудное новообразование на струганой сосновой доске.

– Видишь? – Он передал Вестовому лупу.

– Похоже на еловые иголки. Только они маленькие и прямо из деревяшки растут.

– Точно, – согласился Иртышный. – А камень видишь в середине?

– Нет.

Доктор вытащил из нагрудного кармана ручку и, не касаясь, указал ею в центр новообразования:

– Вот холмик.

– Вижу, но он зеленый.

– Приглядись. – Доктор обошел стойло, чтобы увидеть доску с наружной стороны. – Отверстие не сквозное. Отлично. Он в ней застрял. Весь.

– Да где?

– В толще доски. Прямо под иголками, приглядись.

Хозяин дома приблизился вплотную, согнулся.

– Да, вижу. – Вестовой выпрямился, явно довольный. – Черная косточка с сиреневыми точками. Драгоценный камень. Таких, наверное, и не знают еще. Продам его, и двинем на Канары. Эх, заживем! В кои-то веки бабе своей шубу куплю. Достала меня, спасу нет. Серьезно говорю, как на духу.

Между тем лицо доктора под маской было не таким веселым.

– Если продавать, то надо понимать, что это. Да и первому встречному не спихнешь, – проговорил он.

– Пойду, Ленке расскажу. – Вестовой так шустро рванул к выходу, что Иртышному пришлось подсуетиться, чтобы перехватить его у двери.

Он закрыл проход своим телом и заявил:

– Егор Федорович, не торопись. Эта штука может быть очень… необычна. Тогда несдобровать нам. Приедут те, кому не надо, и…

Вестовой сделал шаг назад.

– Да кто ты такой, чтобы мне указывать в моем доме. Это мое, понял?! Мое! Я тебе его не дам! – Крепкий мужик подошел вплотную к Иртышному.

Он не отдавал себе отчета в том, что почти утратил контроль над собой из-за волны жадности, нахлынувшей на него, и туманных перспектив стать богатым.

Психиатра нельзя было отнести к людям впечатлительным. Он и не такое на своем веку видывал, поэтому был готов к интеллектуальному поединку.

– Но ведь мы даже не знаем, что это, – медленно проговорил он, делая шаг в сторону, снимая маску и как бы приглашая хозяина выйти на свежий воздух и там, во дворе, немного проветриться.

Главное, чтобы санитар не касался, не думал даже дотронуться до этой вот залетной дряни.

Егор пропустил трезвый аргумент оппонента мимо ушей.

Он, разгоряченный словно бык на корриде, действительно вывалился во двор, но тут же повернулся к Иртышному и проговорил тихо, чтобы жена не могла его слышать:

– Да ты не представляешь, что значит жить в нищете!

Достаточно простая, но емкая фраза, идущая от самого сердца, влетела Иртышному в голову и разорвалась там, снесла менторские перегородки. Он чувствовал, что меняется в лице, понимал, что пропустил сквозь собственную ментальную броню осколочный фугас невиданной силы. Перед ним стоял мужик, доживавший пятый десяток. Он кое-как влачил свое существование уже на протяжении нескольких лет и не видел ни для себя, ни для семьи своей ничего впереди.

Но беда была еще и в том, что и сам Иртышный не мог похвастаться распрекрасным бытом и достатком. Этот умный человек, отсидевший в медицинском институте семь лет, по уровню жизни был подобен обывателю глухой деревни. Поэтому его и сразила столь простая фраза.

– Знаешь, я за десять лет не купил в дом вообще ничего. Уже не могу смотреть на этот дурдом, – продолжал шептать, почти шипеть Вестовой. – Ладно! Черт с тобой! Я поделюсь, дам тебе десять процентов. Найди того, кому может быть нужна эта штука.

«Так-то лучше. Главное, чтобы он мне доступ не перекрыл».

– Что ты молчишь, Аркадий Петрович? Десять процентов тебе мало? – Вестовой завелся основательно.

Теперь ему казалось, что как только он договорится с психиатром, несметные деньжищи мигом окажутся у него в руках. Ладно, через день-два, но никак не позже.

– Для того чтобы понять, что же там такое торчит в доске, мне потребуется мощный микроскоп, не исключено, что и спектрометр, экспресс-анализатор, стеклянные контейнеры, лабораторные стекла, чистые вещества и реактивы, питательные среды, культуры бактерий, штаммы вирусов, аминокислоты. Ты понимаешь? Дело обязательно дойдет до анализа структуры ДНК. Ты представляешь, сколько это стоит? – Тон доктора был настолько занудным, что Вестовой не выдержал и спросил:

– Так я тебе еще и должен?!

Иртышный картинно вытаращил на деревенщину глаза и промолчал.

– Ну, хорошо, – отступил Егор. – Сколько нужно на все? У меня тут есть немного. Мать там пенсию откладывает. Не пожалею ради такого дела.

Аркадий Петрович секунд пятнадцать-двадцать мотал головой, прикидывая сумму, потом сказал:

– Тысяч триста, думаю, хватит для начала.

– Ты врешь!

– Долларов.

– Да у нас вся деревня столько не стоит.

– Можем хоть сейчас позвонить в милицию. Пусть власти занимаются.

– Неужели ничего нельзя сделать? Давай мы с тобой разбогатеем, Аркадий.

– Пятьдесят на пятьдесят, – заявил Иртышный. – Это по-божески, потому как большую часть работы придется делать мне. Да и возможности достать денег у тебя нет.

– А у тебя?

– Посмотрим, – отстраненно ответил доктор.

– Ладно, держи краба! – сурово и торжественно провозгласил Егор Федорович и протянул собеседнику пятерню.

Мужчины скрепили договор рукопожатием.

– Придется кусок доски выпиливать из стенки. – Доктор посмотрел на Вестового так, будто тот проиграл ему в карты и теперь должен кучу денег.

– Ладно, – быстро согласился Егор Федорович.

Он понимал, что вся грязная работа в их тандеме будет лежать на нем.

Ножовку Егор нашел быстро. Он пошире расставил ноги, прихватил левой рукой стенку стойла для упора и стал сверху вниз делать пропил в широких свежих досках.

– Можно снять маску? – взмолился он через пару минут.

Иртышный выдержал паузу и ответил:

– Да, она лишняя. Снимай, я тоже это сделаю. Вряд ли оно летучее. А если так, то мы уже подхватили.

– Как? Ой, не пугай, доктор. Выпьем водки, и все будет нормально, – заявил Вестовой и с удовольствием избавился от респиратора.

Иногда он останавливался, переводил дух, примерялся, затем снова продолжал пробиваться ниже, к той деревяшке, внутри которой и застрял черный камень, успевший вырастить вокруг себя кучку еловых иголочек.

А может быть, это все-таки мох?

– Послушай, Аркадий Петрович, а откуда ты знаешь про всякие там анализаторы и микроскопы? Ты же психолог.

– Психиатр, – поправил врач. – Вначале я занимался микробиологией, но кафедра у нас слабовата была, приборов и денег не хватало. Да и замучился я бульоны варить.

Хозяин дома перестал работать пилой, повернулся к ученому человеку и спросил:

– А зачем?

– Для того чтобы понять, инфицирован или нет какой-либо продукт бактериями, надо отщипнуть от него кусочек и поместить в благоприятную среду.

– В бульон.

– Да, в питательную среду, иногда и в бульон, в зависимости от того, что мы подозреваем. А дальше остается ждать. Если зараза есть, то она проявит себя через день или два. Колония разрастется прямо в чашке Петри.

– Чашке кого?

– Юлиуса Рихарда. Скоро?

– Почти все. Вот, готово.

Иртышный взял кусок доски за угол, поднес плесень к светильнику и стал внимательно рассматривать ее. Вестовой тоже таращился на зеленый нарост. На свету черный камень, покрытый еловыми иголками, вспыхивал крохотными фиолетовыми огоньками.

Настроение у исследователей было загадочным, восторженным, тревожным, можно даже сказать, новогодним. Их находка оказалась невероятно красивой.

– Миллионы долларов, – прошептал на ухо Иртышному мужик в кирзовых сапогах и старых портках, растянутых на коленях.

– Держи. – Доктор протянул хозяину его сокровище, но тот замялся и ухватил ножовку двумя руками.

Зеленый бугорок, внутри которого мерцали фиалковые всплески на фоне угольной сердцевины, теперь пугал его больше, чем когда они смотрели на него в тридцати сантиметрах от земли. На свету он выглядел как-то нехорошо. Вроде как и тепло от него шло, но какое-то не настоящее.

– Вдруг это чье-то яйцо? Доктор, пусть оно будет у тебя.

– Подержи, мне надо из рюкзака контейнер достать.

Вестовой нахмурился, собрался, отложил пилу и взялся за конец деревяшки двумя руками.

– Это чего? – За спиной у мужа возникла супруга и уперла руки в боки.

Егор вздрогнул.

– Напугала, черт тебя побери! Ничего. Вот навоз, который от Рыжухи остался, на анализы берем.

– Все строго по науке, – подтвердил Иртышный со стеклянной плошкой в руке. – Сейчас палочкой соскребем вот сюда.

Лена покачала головой, даже не пытаясь зайти в хлев.

– Ты подумай, до чего дошел прогресс! – заявила она и ушла.

Мужчины выдохнули.

Тайна.

Вот заработают денег, тогда и сюрприз будет.

Горгона по имени Серафима пребывала в своем обычном состоянии, испытывала бескрайнюю ненависть ко всему миру, окружающему ее.

– Ты чего так сиськи подняла да выпятила, еще и красный лифчик под халат нацепила? Форму одежды будешь соблюдать? У нас тут больница!

Нинка сидела на посту дежурной медсестры первого этажа, смотрела на свою начальницу большими карими коровьими глазами и часто моргала.

– Я же ничего такого. Вот и кофточка… – промямлила она.

– По-моему, прелестно, – оценил великолепное декольте Иртышный, появляясь на первом этаже вместе с Егором.

Оба глубоко дышали после быстрой ходьбы, но выглядели вполне себе бодрыми огурцами.

Заведующая повернулась к ним и заявила:

– Так, Вестовой, Коленьку кормить немедленно!

– Я хочу вас попросить. – Иртышный нежно взял под локоток красноволосую, постоянно бешеную женщину.

– Да-а, – протянула она, не замечая томности в голосе.

– Ме-е, – передразнил кто-то интонацию властительницы.

К ним быстро приблизился коротко подстриженный худощавый юноша, возвращавшийся с обеда. Лицо его было гладким, будто спелая слива. Эдакий резиновый шарик, наполненный водой. Его черные глаза были затянуты мутноватой пленкой. Так сказывалась приличная доза психотропных препаратов.

– Алексей, вы не видите, мы разговариваем, – мягко отреагировал доктор. – Пойдите лучше, посмотрите, какая у Нины прекрасная грудь.

Псих тут же переключился на медсестру, которая, услышав подобное, вспыхнула и поспешила встать со своего места. Хорошо, что ее от всех остальных отделяли перегородка и стол.

– Аркадий Петрович! – возмутилась Карпатова.

– Пардон, сейчас все исправим. Алексей, помогите мне! Возьмите у меня рюкзак.

Биоробот тут же забыл про Нину, вернулся к нему и принял багаж.

– Я хотел вас попросить, – продолжил Иртышный, страстно глядя в глаза властительнице неразумных душ, – позвольте мне привлечь Вестового в качестве помощника для моих исследований. – При этом он встал так, чтобы никто не мог видеть его левую руку, сжимающую в данный момент правую ягодицу Серафимы.

Кто же откажет перспективному врачу, живо интересующемуся наукой!

Шел первый час ночи и шестой – бесконечного мозгового штурма, устроенного под вечер после разгребания текущей рутины.

Фрагмент доски вместе с камнем, впившимся в нее, лежал на дне стеклянного контейнера. Крышка была снята, и свет от настольной лампы падал прямо на изучаемый объект.

Пока доктор склонялся к версии с метеоритом как самой очевидной. Если космический бродяга смог выдержать нагрев до 2500 градусов Кельвина, то под лампой ему ничего не угрожало.

Доктор совершенно не разбирался в минералогии. Жаль, в больнице нет Интернета. Дома есть, надо будет посмотреть, что же это может быть за камушек.

Иртышный не был фанатом кофе, но иногда не отказывал себе в этом удовольствии. Время было позднее, однако спать ему не хотелось. Странно.

Доктор потянулся и обратился к санитару, находившемуся рядом и охранявшему свою собственность:

– Егор Федорович, как себя чувствуешь?

Санитар пожал плечами. Он сидел в глубоком кресле и попыхивал сигарой, любезно предоставленной ему доктором. Они же теперь компаньоны. А что такое сигара? Всего лишь жест.

На находку он уже насмотрелся. Как привыкнешь, так кажется, что ничего особенного.

На все его предложения выковырять камень из доски ученый человек отвечал категоричным отказом. Чего он боялся? Орех наверняка твердый, не развалится. Он ведь не раскололся, когда пробил крышу и коровью башку.

– Тебя не удивляет, что уже глубокая ночь, а мы рядом с этим камнем чувствуем себя очень хорошо? – как-то слишком уж загадочно произнес Иртышный.

Вестовой перестал дымить, напрягся и ответил:

– Да. Точно. Я не хочу спать. Может, мы уже заразились чем?

Иртышный ухмыльнулся и заявил:

– Это адреналин. Надо отдохнуть, собраться с мыслями и расписать план исследований.

Санитар снова развалился в мягком кресле.

– Подшучиваешь надо мной, Аркадий Петрович?

Доктор молча улыбнулся и придвинул лампу поближе к образцу.

– Главное, Ленку предупредили. Все-таки телефон в доме – отличная вещь, – продолжал Егор, вспомнивший о жене. – И ведь поверила, что по делу, а могла бы и заревновать.

Доктор взял из манипуляционной пузырек с дистиллированной водой и пипетку. Он прикрыл глаза рукой и, глядя на объект сквозь пальцы, – мало ли, – нанес на зеленые иголки три капли, одну за другой. Иртышный сделал это так, чтобы вода гарантированно коснулась и черной сердцевины.

Жаль, у них не было фотоаппарата. Приходилось полагаться на замеры и описание, сделанные перед началом эксперимента.

Времени прошло порядочно, но ничего так и не произошло. Капли просто высохли. Не впитались.

Иртышный аккуратно накрыл находку увесистой прозрачной крышкой, но оставил щель для притока воздуха. Может, оно живое? Кто знает.

– На сегодня, пожалуй, все. Я останусь ночевать здесь, а ты можешь идти домой.

– А ты как же?

– На двух креслах. Поставлю вплотную друг к другу. Я ж не такой здоровый, как некоторые.

Доктор действительно был невелик в габаритах. Если его поставить рядом с Ковальски, то им даже общаться будет не слишком удобно. У одного шея вытянется, у другого согнется.

– Темно, не пойду домой. Залягу в кают-компанию. – Так сотрудники заведения называли между собой ординаторскую.

Это произошло с подачи самого Вестового, некогда служившего на флоте.

– Жаль, денег не заработали, – грустно, по-детски проговорил Егор.

– То ли еще будет, – оптимистично изрек доктор, доставая из узенького шкафчика, встроенного в нишу, дежурную подушку и клетчатый плотный плед.

«Как быстро выросли ногти», – подумал Иртышный.

Он оторвался от громоздкого старого микроскопа, за которым две недели назад ездил в Челябинск, и почесал щеку, покрытую нитевидной щетиной. Что делать, борода в оклад у него не росла. Именно поэтому нечего там и брить, когда надо работать. А ногти уже торчали над подушечками пальцев, но этот факт не сильно смущал психиатра, продолжавшего жить в своем кабинете. Мало того что он редко выходил из него, так еще и не открывал окно.

С момента находки уголька, как доктор стал называть камень, обнаруженный в хлеву Вестового, прошло более четырех недель. За это время он успел испортить отношения со всеми пациентами и сотрудниками больницы. Наука, знаете ли, не терпит посторонних вмешательств и чужеродных взглядов на проблему.

Как ни странно, темпераментная Серафима бунтовала лишь вначале, когда лишилась мужского внимания. Затем она приняла изменения, произошедшие в ее кавалере, и оставила его в покое, дала карт-бланш.

В один из первых дней к нему в келью заходила смазливая хромоногая дочка заведующей. Молодая, интересно ей.

К тому моменту он уже удалил камень из доски и спрятал его на верхнем стеллаже, поэтому показывал Лизе лишь зеленые иголочки, растущие прямо из двух расщепленных досок, да читал лекцию о мхах и лишайниках. Что ж поделаешь – дитя начальства, надо уделить время.

Лиза, сунув курносый нос прямо в банку, долго пялилась на изумрудные иголки, а потом разогнулась и спросила:

– Вы из этого мха пенициллин извлекать будете?

Аркадий Петрович пожал плечами:

– Может быть.

– Не интересно, – выдала деточка, резко развернулась и вышла прочь.

Иртышный помнил, как зеленый нарост за первые сутки, пока в доске был камень, увеличился на пару сантиметров, захватил новые площади вокруг уголька. Пришелец явно являлся стимулятором, источником некой силы. Не исключено, что в нем содержалось что-то такое, что могло давать толчок к восстановлению растений и животных, а то и к новой жизни.

Утром доктор расщепил доску, с помощью пинцета аккуратно вытащил камень и опустил его на дно пробирки. На ее боку были нанесены деления, показывающие объем жидкости, находящейся в ней. Иртышный отметил подъем уровня воды, а потом взвесил камушек. Оказалось, что его плотность составляла 4,31 грамма на кубический сантиметр. В полтора раза больше, чем у гранита!

Это был явно не металл, но структура весьма плотная, сравнимая с корундом или какой-то магматической горной породой. Для Земли вещество с такой плотностью скорее экзотика, чем норма.

После удаления камня сосновые иголки росли еще несколько часов, увеличивали площадь захвата. Потом их развитие прекратилось. Культура оставалась зеленой еще два дня, а затем просто изжила себя. Полив и попытка подкормки азотом ни к чему не привели.

День за днем доктор искал проявления живительной силы камня. Он начал с простейших организмов и продвигался вперед семимильными, но бесполезными шагами. Ни инфузории, ни дрожжи, ни дафнии не хотели ни увеличивать численность, ни помирать. При этом уголек был рядом с ними, вступал в непосредственный контакт.

Потом доктор взялся за дождевых червей. Он разрезал их пополам и выбрасывал хвостовые сегменты. Головные должны были бы восстановить весь организм гораздо быстрее, чем через два месяца, как оно и происходит в природе, если бы камушек влиял на них. Но ничего подобного не наблюдалось.

Но корова-то ожила после смерти и получения множества ранений, несовместимых с жизнью!

В какой-то момент психиатр стал сомневаться в словах санитара. Но он всякий раз вспоминал обуглившийся пробитый череп коровы и лишь усерднее брался за исследования. Оказалось, что ему многое нужно было прочитать, вспомнить. Но он не останавливался, рассчитывал рано или поздно получить какой-то результат от своих опытов.

Доктор каждый день смотрел на уголек и с удовольствием отмечал, что фиолетовые вкрапления не тускнеют. Не исключено, что таинственные силы, скрытые в нем, еще живы. При этом он не замечал никакого пульса, изменения цвета или запаха, выделений. С виду камень, пусть не самый обычный, но ничего больше.

Иртышный разочаровался в простейших организмах и решил сделать шаг в сторону. Он пошел на улицу, по дороге напугал своей небритостью медсестру Нинку, отломил от яблони ветку и принес к себе.

Доктор положил ее на стол, привязал камень к срезу и стал ждать. Он как завороженный смотрел на ветку без листьев, лежащую под лампой, в надежде на то, что она зазеленеет.

Ничего подобного не произошло.

Иртышный исчерпал все свои моральные и физические силы, не выдержал и под утро провалился в сон.

Вначале ему снились его пациенты. Коленька сидел на стуле напротив него, достал из кармана деньги и протянул доктору. А Иртышный продолжал мотать перед носом у юноши золотой монетой, висящей на ниточке и надраенной до блеска.

«Ожил Коленька-то, – думал доктор. – Он оправился, выздоровел, теперь предлагает мне деньги. Да, семья богатая. Значит, мне тоже от них перепадет. Я смогу работать, искать и найду.

А почему я все сильнее мотаю золотой монетой? Это неправильно. Маятник нужен только на момент погружения пациента в сон. Ладно, пусть так.

А что должен рассказать мне Коленька?»

Неожиданно худой юноша вскочил со своего места. Это было невозможно! После аварии он не мог ходить. Парень бросился на Иртышного с кулаками, крича что-то неясное, но гневное.

Доктор взмахнул руками во сне. Его плечи дернулись. Иртышный очнулся и почувствовал, что он тяжело дышит, лежа на импровизированной кровати, устроенной из двух кресел.

«Живой, черт меня дери, проснулся. Все хорошо! Свет в окне!»

Первым делом он встал и посмотрел на ветку и камень. Уголек никак не повлиял на растение, зато погрузил Иртышного в жуткую депрессию.

Психиатр помылся, побрился, напоил Серафиму, напился сам, налюбился с ней же и стал похож на человека.

После этого он отправился домой, вернулся оттуда дня через три, вошел в кабинет и снова бросил взгляд на ветку. Та просто ссохлась.

«Ужасно понимать, что счастье было у тебя в руках, а теперь его нет и никогда больше не будет. Ладно, как говорится, так не доставайся же ты никому!»

Иртышный покопался в хозяйстве клиники, нашел наковаленку, крепенький молоток, пилу по металлу, плоскогубцы и маленькие тисочки. Все это он с оптимистичным задором доставил к себе.

Дабы не быть обвиненным в порче образца, исследователь-неудачник пригласил для участия в экзекуции и компаньона.

– Ну так что, Федорович, достанем инопланетянина из его корабля? – спросил он.

За шесть недель доктор, и без того стройный, серьезно сбросил вес. Он стал еще более угловатым и нервным, что несомненно добавляло моменту остроты и жесткого задора.

– Бей, я держать буду, – уверенно произнес санитар, сжимая ручку плоскогубцев, в которых был зажат уголек.

Его задача – проще не придумаешь. Когда доктор будет лупить молотком по камню, он должен удерживать его над наковальней.

Санитар тоже человек. Он видел сны про Турцию, олл-инклюзив и все такое прочее. Да и про девок молодых было, конечно. Не мужик, что ли? Разве не богат? «Мерседеса», что ли, нет?

Во сне все есть, да вот только вряд ли он сбудется.

Иртышный размахнулся и впечатал плоскогубцы в наковальню. Рука Вестового дернулась, но удержала их, надежно придавила к стальной поверхности.

С камнем не случилось ничего.

– Крепкий какой! Может, в тиски его и ножовкой попробовать отпилить кусочек? – предложил Вестовой, но Аркадий Петрович лишь свел брови и заявил:

– Ну-ка еще разок!

Раздался очередной глухой удар, но камень снова выдержал.

– А вдруг это такой алмаз? – предположил Вестовой.

Иртышный снова занес молоток.

– Алмаз прочен под давлением, а не под ударом. Найдешь драгоценный камень, не торопись лупить по нему, – проговорил он и опять ударил со всей силы.

Тут дверь открылась, и на пороге появилась красноволосая бестия.

Вестовой невольно повернулся на шум и чуть отвел руку в сторону. Удар пришелся по краю камня. Тот вылетел из плоскогубцев, как пуля просвистев над ухом Серафимы, и врезался в косяк.

– Ай! – вскрикнула она. – Совсем уже рехнулись? Тихий час! В больнице все спят. Вы чего тут колотите?! – Она обернулась, посмотрела на камушек, торчащий в деревяшке, разглядела фиолетовые точки, мерцающие на нем, и воскликнула: – Как красиво! Подари мне, Аркадий!

Тот уже потерял всякий интерес к этому раритету, плюхнулся в кресло и небрежно махнул рукой.

– Как? – запротестовал санитар. – Он мой. – Но голос его прозвучал не слишком уверенно.

– Егор Федорович, неужели вам для меня жалко такого пустячка? – Серафима выпятила губы и стала наматывать на накрашенный палец длинный локон, вьющийся у виска. Ее грудь, и без того немалая, приподнялась и стала еще на размер больше.

Как мог простой санитар спорить с заведующей, причем с такой?!

Она запросто выковыряла длинными ногтями камень из косяка и ушла.

Вслед за этим Вестовой тоном шантажиста потребовал налить ему из научных запасов.

Утром следующего дня доктор вошел к себе в кабинет и первым делом посмотрел на косяк, на то самое место, куда ударился уголек. Камень сбил старую краску с древесины, оставил на ней глубокую вмятину. Вот и все. Не более того.

– Но не может такого быть, – прорычал доктор, полный решимости доработать идею, возникшую у него в голове.

Он прошел в соседний кабинет, со скандалом забрал у нее камень и наобещал, что они станут богатыми, причем скоро. Дура стала таращиться на него воспаленными глазами и тут же потребовала кругосветный круиз.

Женщины…

Иртышный снова пошел в сад, но теперь отпилил ветку потолще. Придя к себе, он положил ее на наковальню и, рискуя отбить пальцы, двумя ударами молотка вогнал камень в дерево.

После чего исследователь остервенело бросил все это на подоконник и заявил:

– Попробуй только, падла, не роди!

Он взял из коробки последнюю сигару, спустился в сад, запорошенный снегом, и предался на морозе долгой медитации.

Вернувшись в кабинет, доктор, подергиваясь больше от нервного истощения, чем от холода, подошел к ветке, лежащей на подоконнике. Он, поднеся к глазам то место, где сидел уголек, попытался разглядеть, что там да как, но не смог. Тогда Иртышный вынул камень и срезал бритвой тончайший слой древесины в том месте, где был контакт уголька и волокон. Он вставил образец в микроскоп, скривив рот от лихорадки, донимающей его, склонился над бинокулярной насадкой и посмотрел в мощную оптику.

– Да! – Доктор резко разогнулся и всплеснул руками.

Трубчатые целлюлозные клетки дерева, уснувшего в зиму, стали набирать хлорофилл в том месте, где камень касался их!

Иртышный спешно убрал уголек в стеклянный контейнер, сел в кресло, обнял трясущиеся колени и произнес в пустоту:

– Вот оно как.

Через минуту исследователь сидел в ординаторской напротив Егора и его толстопузого напарника по санитарной работе – Семена Неверова.

Этот мужик тоже был из Некрасовки. Умом он не блистал, говорил односложно, а вот смеялся часто. Такая судьба у человека.

– Здорово, – сказал Семен, увидев Иртышного и отвлекаясь от сборника кроссвордов. – Насекомое с фасеточными глазами, три буквы.

– Жук, – с ходу влепил Иртышный. – Мужики, мышь поймайте мне, а?

– Подходит, – согласился Семен.

– Зачем? – не сообразил Вестовой, лежа на кушетке и читая вчерашний номер «Челябинец Daily».

– Две бутылки водки.

– Сколько штук? – Неверов тут же забросил кроссворд.

– Чем больше, тем лучше. Но десятка хватит.

Мышь, если разобраться, это ж мелкий грызун, вредитель. Когда он не нужен, его море, а когда надо, так всю деревню приходится на уши ставить.

К третьему дню мужики по хлевам да подвалам отловили ради науки аж восемь голов. Если их оставить в покое в тепле и сытости, то через пару месяцев будет двадцать четыре, ну и так далее. Только вот времени нет.

Вестовой зашел к Иртышному и плотно прикрыл за собой дверь. При нем была старая пластиковая канистра молочного цвета со срезанной верхушкой.

– Я сразу понял, Аркадий Петрович, что ты чего-то нашел.

Доктор с благодарностью принял поклажу, заглянул в канистру и удовлетворенно причмокнул. В обратном направлении прошли два пузыря сорокаградусной «Сталеварной».

– Пока ничего, – соврал он. – Но надо пробовать.

– Я хочу посмотреть, – настойчивым тоном заявил Вестовой.

Старший по квалификации и должности коллега был вынужден уступить. Не будет же он спорить с санитаром, работающим в дурдоме. Бесперспективно.

Экспериментатор надел перчатку из толстой кожи, заранее приготовленную для такого дела, ловко пролез худенькой ручкой в пластиковую емкость и быстро схватил самую крупную мышь. Он с помощью резиновых жгутов закрепил тело и голову грызуна на старой разделочной доске, взял скальпель.

Перепуганная мышь пищала, но доктор старался не обращать на это внимания. Надо оттянуть лапу, оттяпать стопу, затем приложить к поврежденному месту камень и перетянуть. Сработает или нет, неизвестно.

– Это зачем? – брезгливо спросил Вестовой, машинально утирая пот, выступивший на лбу, и на рефлексах скручивая горлышко бутылки.

– Нет. – Иртышный отложил скальпель в сторону. – Не верно. Вбивать нужно. Егор Федорович, придется тебе отрабатывать свои пятьдесят процентов.

Санитар сделал пару глотков из горла и сурово наклонил голову. Сапогом этой попискивающей твари на башку наступить – нет проблем, но вот так, под лампой, со скальпелем, это не просто жестоко, а даже как-то дико.

– Живодерничать прикажешь?

– Отнюдь. Я сейчас разведу ноги мыши влево и вправо, ты наложишь камень на левую и вдолбишь его молотком поближе к тазовым костям.

– Тьфу ты.

– Миллионы долларов! – стимулировал его Иртышный.

– Ты ноги-то ему раздвинь, – предложил санитар и сглотнул от волнения.

Доктор взял уголек из контейнера и поднес его к телу мыши.

– Егор, не стой! Давай, долби!

Вестовой глотнул еще. Мышь лежала на спине, попискивала и смотрела на него маленькими черными глазками.

– Долби по ноге! Да бей же ты, наконец! – не своим голосом заорал Иртышный в ухо санитару.

Вестовой взмахнул молотком. Стук в крохотной комнате прозвучал как выстрел, заглушая треск ломающейся бедренной кости.

Мышь заверещала и задергалась так, что вся разделочная доска заходила ходуном.

Брызнула кровь, но адепт от науки продолжал орать:

– Колоти, не стой! Еще давай!

Вестовой опять взмахнул молотком. Раздался удар, после которого вокруг камня, находящегося на раздробленном бедре, стала растекаться красная жидкость.

– Отлично! – Доктор оттолкнул санитара в сторону и, не обращая внимания на трепыхание зверюшки, зафиксировал камень прямо в раздробленной конечности с помощью длинных металлических скоб. – Ну вот, мой дружочек, все и закончилось. Дядя Егор плохой, он тебя по ноге лупил. А я хороший. Я доктор. Я тебя вылечу.

– Не смешно, – заявил раскрасневшийся экзекутор, отбросил в сторону молоток и сделал еще один глоток из початой бутылки. – Каким же мерзким делом приходится заниматься. Мышка-то жива?

– Сам глянь. Грызуны живучие как тараканы. Ногой больше, ногой меньше.

Минуты через три подопытная зверушка перестала попискивать и затихла.

Иртышный помрачнел и схватился за фонендоскоп. Он приложил мембрану к обездвиженному телу и, к своему глубокому удовлетворению, услышал бесконечный поток ритмичных импульсов.

Доктор едва успел отхлебнуть из той же бутылки, как зверек очнулся и начал жалобно попискивать.

– Занятно, – прокомментировал доктор. – Значит, кровью он не истек.

– Перекурим?

– Не помешает.

Когда они вернулись, доктор осмотрел рану. Оказалось, что камень врос в плоть грызуна.

– Ого! – заявил доктор, снял скобу, удерживающую уголек, и прикинул время.

Иртышный попытался вынуть камушек из тела мыши. Оказалось, что к нему приклеились, приросли, присосались мышцы с сухожилиями. Пришлось отдирать их. На месте разрывов возникли кровоточащие раны, которые прямо на глазах стали затягиваться.

Вестовой смотрел на раздробленное бедро как завороженный.

– Не может быть! – заявил он.

– Ты погоди, Егор Федорович, утро вечера мудренее.

В восемь утра санитар уже ждал врача под дверью его кабинета. Он не решался вышибить запоры и посмотреть на мышь, распластанную на доске. В пять минут девятого, когда Вестовой был истерзан ожиданиями, как раб бичом надсмотрщика, появился исследователь.

– Давай смотреть, – вместо «здравствуйте» произнес санитар, для пущей солидности надвигая брови на глаза.

– Давай, – в тон ему ответил доктор, нервно открыл дверь и пропустил санитара вперед.

Когда включился свет, Вестовой увидел на столе Иртышного вполне живую мышь с тремя задними ногами.

– Ура! – прохрипел Вестовой.

– Да, – буднично сказал создатель монстров, когда подошел к столу. – Нога восстановилась. Менее чем за сутки организм вырастил еще одну, так сказать, про запас.

– Похудел он сильно.

– Еще бы. Зато не какался и не писался. Все в дело пошло. – Доктор взял с подоконника пластиковую канистру с остальными «счастливцами». – Я тут думал всю ночь, вспоминал твой рассказ про корову. Теперь вторая серия. – Он освободил из оков трехногого самца и бросил его к сородичам.

Оказавшись на дне пластиковой канистры, исстрадавшийся здоровяк выбрал самую маленькую и слабую особь и стремительно бросился на нее. Он за секунду перегрыз бедняге хребет и принялся пожирать жертву. Мелкий монстр заглатывал ее целиком, с головы.

– Все верно. В отличие от твоей коровы его мозг не поврежден. А голод вполне объясним.

– Но как он так быстро смог ногу-то?..

– Пока я не могу ничего сказать. Посмотрим, остальных будет жрать или про запас оставит.

Расправившись с сородичем, жуткий мутант занял один из четырех углов канистры, свернулся калачиком и моментально уснул.

– Вывод таков. – Иртышный довольно потер руки. – Голод он контролирует. У него есть стадия насыщения.

– А он хоть что-то соображает, когда голоден?

Доктор выдержал паузу, посмотрел сквозь окно на улицу, где крупными хлопьями шел снег.

– Да, вот тут возникают риски. А они нам пока ни к чему. Разведи в саду костер. Нам надо избавиться от всего материала.

– А камень?

– С угольком все в порядке, вон он лежит на полке в контейнере. Его мы пока кидать в огонь не будем, не так ли?

«Здравствуйте, уважаемый Кирилл Вениаминович!

Вас беспокоит Аркадий Иртышный, ваш бывший студент. На данный момент я работаю в больнице № 141 заместителем по лечебной части, однако суть в другом. По стечению обстоятельств я наткнулся на интересный феномен, который требует дополнительных исследований. Так как финансирование у нас отсутствует, я хотел бы предложить вам в обмен на помощь с оборудованием и расходными материалами работать над исследованиями вместе со мной, так как считаю их необычайно интересными и перспективными…»

Через день бывший научный руководитель ответил следующее:

«Здравствуй, Аркадий!

Прости, но я так загружен сейчас, что не могу найти для тебя времени. Что касается денег, то ты сам понимаешь, какая сейчас ситуация с финансированием науки. Не сдавайся в своих поисках. Удачи!»

Аркадий плюнул на бывшего научного руководителя и вспомнил про визитку, оставленную ему немцем Дитрихом фон Гейне, с которым он встречался на форуме в Санкт-Петербурге.

С немецким дела у него обстояли не очень, но он как-то сподобился и отбил несколько предложений.

Ответ пришел на следующее утро. Суть его сводилась к тому, что нет времени, очень сильно загружен, с наилучшими пожеланиями, успехов, всех благ.

Иртышный не отступил, выудил еще несколько контактов из старых записных книжек. За две недели он получил еще десяток отрицательных ответов. Самое поразительное состояло в том, что никто из этих жирных тварей не спросил, о чем идет речь. Шестеро вообще не ответили. Как жить после такого отношения к тебе?!

Иртышный влетел в кабинет к любовнице. Он не обращал никакого внимания на ее протесты, без каких-либо разговоров схватил ее за талию и не отпускал, пока не обиходил прямо на рабочем столе.

Потом доктор перевел дыхание, оторвался от нее.

– Здравствуйте, Серафима Ильинична.

Она попыталась восстановить то, что недавно было прической, улыбнулась одними уголками рта, покрытого размазанной помадой.

– Что произошло, Аркаша?

– Пойду сполосну инструмент, приду, расскажу.

Вскоре партнеры закончили заниматься гигиеной. Иртышный подергивал ногой от стресса, не отпускавшего его, и терпеливо ждал, когда эта курица закончит перебирать свои перья.

Наконец-то она закурила и выдала:

– Слушаю вас, Аркадий Петрович.

– Мне нужны деньги на исследования. Никто не дает. Я изнасиловал весь Интернет, поднял все свои связи. Ни копейки!..

Серафима поднялась и включила чайник, стоящий на маленькой тумбочке.

– Мой милый насильник, ты слишком много работаешь. Ну а насчет денег удивляться нечего. Ситуация-то в стране не из лучших, сам знаешь.

Он встал со стула, перегнулся через стол, вторгся в ее личное пространство и спросил:

– Как насчет ножки у Лизы?

Она побледнела.

– Ты сможешь ее вылечить? Но ведь доктора сказали…

– Я мог бы попытаться, но для этого нужно дорогое оборудование, операционная. А у меня ничего этого нет! И никто не даст!

– Это тот красивый камешек, да? – тихо-тихо прошептала она.

– Да, – серьезно ответил он и вернулся на свое место.

Копна рыжих волос качнулась из стороны в сторону.

– Ты сумасшедший.

Он откинулся назад и поднял указательный палец, как бы предостерегая ее.

Чайник зашумел, но Иртышный знал, что до закипания еще далеко. Эта темно-красная пластмассовая сволочь с серыми вставками начинала хрипеть загодя.

– Я бы постарался, будь у меня такая возможность. Шансы невелики, но я уже видел, как камень может влиять на ткани.

Не успел пар вырваться через носик кипятилки, а Серафима уже нашла в записной книжке нужный номер и стала набирать его на дисковом телефоне.

– Кому звонишь?

– Отцу Коленьки. Больше у меня вариантов нет.

– Это тот, с кем ты двадцать лет назад…

– Тебе-то какое дело, – заявила она, слушая длинные гудки.

Отец не часто навещал сына. Нет, он любил его всей душой и сердцем, но не мог видеть, в кого, точнее сказать, во что превратился этот красавец, попав в автомобильную аварию. После удаления внутричерепной гематомы его сын потерял способность узнавать окружающих и следить за собой. Коленька продолжал жить, но сознание навсегда покинуло его.

Сергей Семенович Рыжов погоревал, вспомнил о Карпатовой и после недолгих пересудов отдал сына под присмотр персонала психиатрической больницы. Большего он сделать не мог.

Сегодня бизнесмен по просьбе своей бывшей любовницы приехал в заповедник неприкаянных душ, страшно не любимый им. Он стоял и мокрыми от бессилия и жалости глазами смотрел на сына. Еще недавно отец возлагал на него все свои надежды.

Николай сидел без движения в инвалидном кресле. Он совершенно не воспринимал мир, окружающий его. Длинные красные шрамы, идущие через скулы и нижнюю челюсть, изуродовали лицо, свидетельствовали о жуткой боли, перенесенной парнем.

Отец не выдержал, вышел из одноместной палаты и спросил у Серафимы, сопровождавшей его:

– У тебя в кабинете можно курить?

– Для тебя здесь нет никаких запретов.

Рядом с ними шагал Иртышный, которого коробило панибратское отношение толстосума к его женщине. А его ли она?

– Что скажете, доктор? – задал дежурный вопрос Рыжов, проводя руками по внушительному животу, скрывающемуся за полами бирюзового костюма.

Они неспешно вернулись в кабинет главврача. У Иртышного было время для того, чтобы подобрать слова, но он так и не смог этого сделать. Что в такой ситуации можно сказать?

Этот бизнесмен приезжал к ним на своем «шестисотом» «Мерседесе» где-то раз в полгода. Привозил подарки, в основном экзотические консервы и чудные конфеты, трепался минут тридцать с Карпатовой и растворялся.

Рыжов взглянул на камень, лежащий на дне стеклянной плошки с высокими краями, поморщился и спросил:

– Не заразно?

– Я не знаю, – честно ответил Иртышный.

– Закройте, – тут же попросил буржуин и поспешил посторониться.

Он выслушал предположения доктора о том, что могут дать исследования, и пристально посмотрел на Серафиму.

Аркадий абсолютно правильно уловил, что теперь разговор от ожиданий и прогнозов переходит в практическую плоскость. Деньги он просил немалые. Да и Карпатова дурой не была. Понимала, что если ничего из этой науки не выйдет, то ей придется отвечать за это по полной программе.

– Не смотри на меня так! – Она отвернулась.

– А на кого мне смотреть? – Бизнесмен говорил ровным, но наставительным тоном. – Звонил-то мне кто? Разве не ты?

– Ты сможешь забрать себе все результаты. Может быть, из них что-то выйдет. Лекарство сделаем, ты его продавать будешь.

– Простите, – вклинился Иртышный. – Мы еще не обсуждали данный аспект. Кроме того, в доле должен быть и санитар Вестовой.

– Какой санитар! – выкрикнул Рыжов и налился помидорным цветом. – Уважаемый, я покупаю вас полностью, целиком. Теперь этот камень мой! – Он вытащил пачку долларов, скрепленную платиновым зажимом. – Вот тебе, Иртышный, лично. – Бизнесмен схватил доктора за шею, подтянул к себе, запихал деньги в накладной карман халата. – Пойди, купи себе новые трусы. – Олигарх оттолкнул от себя ошалевшего Аркадия Петровича и вышел из кабинета.

Пройдет еще неделя, и снега не станет. Он заберет с собой холод, полностью откроет землю, даст ей вздохнуть полной грудью. Вновь поднимутся травы, цветы покроют маленькие полянки. Скорей бы.

У охотников не было ни единого лишнего дня. С момента жуткого случая, приключившегося в клинике, прошло более трех суток, а они до сих пор не могли исправить оплошность, допущенную доктором.

Дюжина мужиков расселась под вечер у двух костров, разведенных рядом с «Уралом» и легковыми автомобилями. В будке грузовика для Рыжова были созданы все условия, но он сидел с народом, время от времени чокался с собутыльниками и активно уничтожал водку с собственного завода. «Сталеварная» расходилась на ура.

Ну и отлично. Кругом сырость, влажность, грязь. Простыть – нечего делать. Деревенским полегче, попривычней. А он еще и своих ребят из офисов дернул. Они время от времени выезжали пострелять, но все одно организмы у них не такие крепкие. Обильная еда и спиртное – лучшая защита иммунитета.

В котле доходили зайцы, коих мужикам удалось подстрелить во время прочесывания очередного квадрата.

Рыжов поднялся от огня, подошел к психиатру и попросил его отойти в сторонку.

Свой резкий выпад там, в кабинете у Серафимы, уважаемый человек загладил давно. Он извинился перед доктором, объяснил, что лишился рассудка при виде сына.

– Аркадий Петрович, как завтра поступим? – спросил Рыжов, попыхивая сигареткой.

– Я говорил с Ковальски. Он предлагает проверить ущелье километрах в семи отсюда. Ближе к горам.

– А где он сам, что не пьет?

– Спит в своей «таблетке». Это мы с комфортом путешествуем, он пашет будь здоров, круги наматывает.

– Ничего, мужик молодой, потерпит. Сам знаешь, привлекать к этому делу мы никого не можем.

– Найти бы зверюгу, – поделился сокровенным доктор, для которого беготня по лесам была все же экзотикой. – Надо будет всем моим подопечным датчики вшить под кожу.

– Опять денег?

Доктор промолчал.

– Ладно, не оскудеет рука дающего.

От смеси кислорода, физической нагрузки и спирта сознание у Иртышного внезапно помутилось. Он нечленораздельно попрощался с собеседником и поспешил на боковую.

Доктор кое-как доплелся до машины Ковальски, десяток лет назад списанной со «Скорой помощи», разваливающейся и дребезжащей, но по-прежнему бороздящей просторы вселенной. Там он развернул свой спальный мешок, бросил его на резиновые коврики, накрытые старым одеялом, и упал между сиденьями рядом с охотником.

Доктор думал, что мигом уснет, но не тут-то было. Мысли кружились в голове, не позволяли забыться.

«Почему же из космоса к нам должно прилетать только что-то плохое, ужасное, мерзкое? Почему мы не хотим себе представить, что на Землю может прийти нечто чистое, благородное? Какой-то организм, минерал, иная, но по-своему великая сущность, способная сделать наш мир лучше? Нечто прекрасное, доброе, светлое, готовое преобразить нас?

Исчезнут многие болезни и уродства, страхи за собственное здоровье. Травмы, которые мы не могли врачевать, поддадутся нам. Людей с физическими недостатками станет в несколько раз меньше.

Разве это плохо? Почему мы думаем, что в иных, неведомых нам мирах может быть только гадость, дрянь и зараза с щупальцами?

Но ведь моя работа действительно продвигается. За несколько месяцев я смог вывести чистую культуру.

Теперь мне ясно, что внутри уголька скрываются споры бактерий. Камень отдает их лишь при резком ударе. При соприкосновении с питательной средой они способны заставлять организм восстанавливаться. Уголек стимулирует регенерацию в невероятных масштабах.

Млекопитающие показывают прекрасные результаты, а вот аквариумные рыбки, тритоны и курицы радуют не всегда. Именно наличие у подопытного животного высокоразвитого мозга позволяет рассчитывать на успех.

Если же головы нет, то восстанавливаются только ткани. Но организм продолжает жить и латать себя с невиданной скоростью.

Только представьте себе аптечку для солдата, геолога, спасателя, полицейского или обычного водителя. Один укол, и через полчаса вы как новенький. Только вам есть хочется. Очень».

Тут Иртышного передернуло от холода. Перед его глазами встали жуткие детали эксперимента, проведенного им.

Ковальски пришел к нему в клинику с брезентовым шевелящимся мешком часов в шесть вечера. Точно, помнится, уже смеркаться начало. В мешке кто-то скулил и время от времени дергался.

Доктор встретил охотника на первом этаже.

– Кто там? – спросил он, поглядывая на кровавое пятно, проступившее на ткани мешка.

– Сейчас увидишь. На охоте добыл. Сдохнет скоро.

Они быстро прошли в камеру, расположенную в подвале. Раньше в ней содержались буйные психи, а теперь проводились эксперименты, связанные с угольком.

С клетками проблем не было. Вестовой наделал их тут в достаточном количестве. Он загонял стальные стержни прямо в бетон. Никто никуда не убежит и не ускачет.

Небольшой угол, отделенный от внешнего мира железными прутьями, был приспособлен как раз для особей покрупнее. В нем одно время томились собаки, ставшие жертвами экспериментов. Ковальски вынул из стальных колец дужку замка, открыл створку, осторожно всунул в клетку шевелящийся мешок и вытряхнул из него годовалого волка.

– Что это у него? – Иртышный плюхнулся на колени, чтобы лучше рассмотреть бедолагу.

Зверь никак не среагировал на резкое движение, даже не смог отползти в дальний угол. Он неестественно склонил голову набок и застыл, не закрывая глаз.

– Спрятал, – пробурчал Ковальски. – Ему надо башку в другую сторону повернуть.

Доктор встал на ноги, исчез в коридоре и вернулся через несколько секунд. В руке у него была швабра.

– Сейчас посмотрим, – заявил он, засунул между прутьев черенок, подцепил волчью голову и шевельнул ее так, чтобы она перекатилась на другую сторону.

Животное захрипело, резко дернулось и чуть отползло в глубину клетки. Но теперь можно было рассмотреть рану.

Часть черепа была снесена выстрелом. Зверь продолжал жить, хотя левая половина его тела была парализована.

– Я добить хотел, потом вспомнил, что ты собирался провести опыт, если ранение в голову.

– Судя по двум мохнатым шарикам, которые мы видим между ног волка, это самец. Как вы считаете, коллега?

– Определенно, – поддержал его Ковальски.

– Ну вот, один непреложный факт мы уже установили. – Иртышный поднялся, достал из шкафчика стеклянную банку с камнем, стальную плошку с невысокими краями, молоток и флакон с дистиллированной водой. – Ну, подумаешь, укол, укололся и пошел. – Напевая древнюю песенку, недвусмысленную в данной ситуации, доктор налил немного воды в стальную емкость, положил на ее дно камушек, примерился и от души лупанул по нему молотком. – Готово! – воскликнул он. – Теперь споры в воде!

Наполняя шприц, Аркадий Петрович посмотрел на охотника, стоявшего у входа в лабораторию.

– Леонид, ты присаживайся. В ногах правды нет.

Поляк был нормальным человеком. Попадая в заведения, связанные с медициной, где все такое белое, он испытывал жгучее желание выйти на воздух.

Ковальски редко болел. Он пару раз лечил зубы, а еще по молодости хотел с лисой подружиться. Рыжая бестия цапнула его за руку. Пальцы на месте остались благодаря тому, что руку успел отдернуть. Потом уколы от бешенства в живот делали. Какая гадость! Смотреть на то, как ему в пузо входит игла, он мог, даже гордился этим перед другими пацанами, но лучше все-таки без приключений.

А у Иртышного на лице было нарисовано манящее священное любопытство с оттенками страсти и вожделения. До сего дня вопрос о том, могут ли бактерии, пришедшие из космоса, восстанавливать мозг, оставался открытым. Доктору нужно было именно высокоразвитое животное с тяжелой черепно-мозговой травмой, но остающееся в сознании. Он уже думал раскрутить Рыжова на обезьян и на сотрудничество с каким-нибудь продвинутым нейрохирургом, но ему улыбнулась удача.

– Усыплять не будем, – заявил Иртышный, стоя рядом с клеткой со шприцем, наполненным пятью кубиками «живой воды». – Открой клетку и черенком швабры прижми его башку к полу. Я дотянусь и сделаю укол в живот.

Ковальски передернуло.

– Что с тобой? Ты боишься?

– Неприятные воспоминания из детства, уколы от бешенства, – ответил Леонид.

Доктор опустился на корточки, посмотрел на охотника снизу вверх:

– Понимаю. Упрись ему концом палки в шею, но не дави. Кто знает.

– Хорошо, – согласился охотник, схватился за швабру двумя руками и прижал шею животного.

Волк дернулся, но не двинулся с места.

– Ты мой хороший, – начал ласково приговаривать Иртышный, медленно приближая руку со шприцем к дрожащему телу зверя.

– Доктор, быстрее, – заявил охотник. – Не тяни.

– Хорошо. – Иртышный вонзил наконечник иглы в живот волка.

Тот дернулся, но Ковальски тут же утопил швабру в его горле, и сопротивление прекратилось.

Доктор закачал раствор, быстро вытащил шприц, убрал руку из клетки, закрыл створку и вернул дужку замка на место.

– Вот и все. Что, Леонид, много волков по округе?

– Хватает. А вот копытных не видать. Потому хищники и начали доставать окрестные деревни. Как бы в позднюю весну на людей нападать не стали. Видишь, он худой какой.

– Значит, злой, – дополнил доктор, продолжая смотреть на зверя, состояние которого пока оставалось прежним. – Интересно, что дальше будет.

– Я промок в лесу, обогреться надо, – проговорил охотник.

– Нет проблем. Мы сейчас ко мне поднимемся. Я тут на днях консультировал одну пару из города. Не поверишь, рассказывал им, как зачинать детей.

– Ну да? Неужели в Челябинске так все плохо?

Доктор рассмеялся:

– Нет, у них другая проблема. Нужен ли им пятый ребенок? Муж хочет, жена нет. Психология.

– Что ты им ответил?

– Убедил даму рожать. Я же патриот. Так ее супруг презентовал мне три бутылки отличного виски. Широкой души человек.

Прошло достаточно много времени, прежде чем стальная дверь лаборатории, находящейся в подвале, снова жалобно и тихо скрипнула. В бетонный мешок вошли развеселые доктор и охотник.

– Ну и где ты тут у нас? – протянул доктор, собирая глаза в кучу и пытаясь поймать фокус. – А бодрячок-то наш на лапках.

– Доктор, а ведь я свое оружие у тебя в кабинете изволил забыть.

– Леня, ёшкин перец, какое ружье, друг мой! Ты посмотри на него. Он же ожил! Давай скорей дадим ему покушать. – Иртышный насыпал в большую металлическую миску несколько ложек спортивного питания. – Знаешь, Леня, что едят культуристы? Эти мутанты жрут белки и аминокислоты. Все, что нужно молодому растущему организму. Ну-ка открой клетку, я всуну ему миску с пойлом.

Волк действительно оклемался и выглядел живее всех живых. Он ходил по клетке, плохо переставляя ноги, и пока не представлял никакой опасности.

Охотник оттолкнул его подальше в угол черенком швабры, а доктор поставил внутрь плошку с коктейлем из питательных веществ.

Волк тут же бросился к еде. Он не обратил никакого внимания на тяжелый удар, который Леонид нанес ему в грудь, дабы не дать малейшей возможности вырваться на свободу.

Иртышный закрыл створку, отскочил на метр и вытаращил на животное пьяные глаза.

– Смотри, Ленька! У него бугор на шее. Вторая голова растет, друг, ты понимаешь! Новая!

Волк с остервенением опустошал миску. Глаза его были осмысленными и сосредоточенными. Он насыщался.

Два пьяных мужика смотрели на животное, на шее которого определенно начало развиваться какое-то белое, не покрытое шерстью образование. Его размеры уже были больше куриного яйца, а форма и едва уловимые черты напоминали череп.

– Это прорыв! – заревел Иртышный, подбежал к высоченному Ковальски и обнял его. – Новая вселенная! Ты понимаешь, что это значит?!

– Зачем ему две головы? – с некоторой опаской спросил охотник и начал вжиматься спиной в голую стену напротив клетки. – Пойду-ка я за ружьем. Я уже видел в деревне фокус. Не так давно это было.

– Дурачок! – Доктор рассмеялся, плюхнулся на стул и ткнул указательным пальцем вверх. – Тебе без меня там не пройти. Везде решетки и звоночки. Ключи нужны. Страшно? Не боись, никуда твоя стрелялка не денется. Смотри, как жрет эта бестия!

Волк опустошил миску, отполз в угол и мгновенно уснул.

Глаза доктора, подернутые блестящей пленкой, уставились на молодого охотника.

– А знаешь, Леонид, завтра, когда новая голова вырастет, старую-то я возьму и отрежу. У нас появится новое животное. Интересно, а будет ли оно бояться людей? Ведь страх перед ними – это не врожденный инстинкт, а приобретенный. Мы же не думаем, что старая голова может передать новой всю информацию, имеющуюся у нее? Или она способна на это? Нет, диск переформатируется, сто процентов. Зверюгу можно будет выпустить в вольер и посмотреть, как он себя будет вести.

– Тут есть вольер?

– Пока нет. Построим. Неужто мы для волка вольер не сделаем. Запросто, Леонид! Да мы теперь горы местами поменяем, так, ради развлечения. Ладно, смотреть тут пока не на что. Как мыслишь, на посошок и по домам? Бутылка вискаря наверху осталась. Как раз хватит событие обмыть. А хочешь, Нинку позовем. У нее такие!.. Да ты видел.

– У меня есть девушка. Ее Алла зовут, – просопел Ковальски.

Утром следующего дня Иртышный, не полностью протрезвевший, спустился в подвал. Громыхая связкой ключей, топая по полу, выложенному желтой мелкой плиткой, он подошел к едко-зеленой стальной двери лаборатории.

Он открыл створку глазка, оставшегося с незапамятных времен, прижал к нему зрачок и ознакомился с обстановкой. Внутри ничего не изменилось, все стояло на своих местах. Видеть клетку с волком Аркадий Петрович не мог, так как она располагалась сразу же слева от входа.

Ему пришлось прислушаться. Он сосредоточился, пытаясь уловить малейший шорох или дыхание животного. Да, клетка прочная, но мало ли что.

– Нина, я тебе сколько раз говорила, прикрывай грудь! В больнице работаешь, не в борделе! – донеслось откуда-то сверху.

«Серафима Ильинична на работу пожаловала. Снова-то не в духе. Надо будет заглянуть, утешить».

Иртышный подождал, пока звуки с первого этажа перестанут проникать в подвал, и снова затаился.

Ухо, приложенное вместо глаза к круглому отверстию в двери, уловило легкое сопение, раздававшееся именно слева.

«Прекрасно», – подумал он и зашел внутрь.

Волк смотрел на человека осмысленно. Всеми четырьмя крупными бледно-желтыми глазами. Черные точки зрачков уставились на Иртышного сквозь прутья клетки и не отпускали его ни на секунду.

– Ого! – Адреналин скакнул с места в карьер. – Отрастил-таки башку. – Доктор внимательно оглядел монстра и, не думая о последствиях, хлопнул ладонями перед его носом.

Тварь в ту же секунду молча атаковала его. Волна невиданной ярости отбросила доктора назад! Стальные прутья клетки вздрогнули. С потолка, из тех мест, где стержни были вмурованы в бетон, посыпалась мелкая пыль. Гул от удара жилистого тела о сталь на мгновение застыл между стен.

– Спокойно, дружище, – проговорил доктор, изрядно струхнувший, и направился к металлическому шкафчику за порцией транквилизаторов.

По дороге он успел пожалеть, что не пригласил для страховки Ковальски или Вестового. Ладно, в случае чего выскочит, закроет дверь и позовет на помощь.

Доктор вытряхнул из коричневой стеклянной банки горсть белоснежных таблеток, взвесил ее на ладони и посмотрел на двухголовую зверюгу, ходящую взад-вперед на полутора квадратных метрах.

Аркадий Петрович подошел к клетке и опять стал разглядывать творение рук своих. Мало того что у волка выросла сбоку еще одна голова, так и прежняя восстановилась полностью. Монстр чувствовал себя превосходно. Он был жив, агрессивен, демонстрировал прекрасную моторику и врожденные инстинкты.

– Жрать хотите-с? Сейчас я вам наведу питательную баланду.

Вот незадача! Пустая миска осталась внутри клетки. Вчера-то они с Ковальски забыли ее вытащить.

Доктор взял с тумбочки, стоящей рядом с умывальником, старый электрический чайник и наполнил его из-под крана. Затем он подошел к клетке, примерился и стал наполнять миску водой из носика по баллистической траектории. Тварь тут же начала пить. Она не обращала внимания на капли, разлетающиеся в стороны и иногда бьющие ее прямо по морде.

Право прикоснуться к воде было отдано новой голове.

– А как же покушать? – Доктор примерился и швырнул таблетки в миску.

С полдюжины белых колесиков разлетелись по бетонному полу, но это не беда. Главное в том, что в воду их угодило достаточно для того, чтобы заставить животину уснуть.

Иртышный подумал, разболтал протеин и витамины прямо в чайнике и стал лить молочную жижу в миску.

Чудище ело с осатанелым рычанием. Его головы часто меняли друг друга. Одна морда ела, вторая не моргая смотрела на Иртышного.

Волк, не отрываясь от миски, вдруг поднял одну ногу и стал мочиться. Хорошо, что делал он это в глубь клетки, а не на доктора.

Ого!

«Он ничего не помнит. Нет понимания метки, стремления к чистоте. Ест и гадит одновременно».

Еще через мгновение лапы мутанта подкосились, и он рухнул мордой прямо в миску с молочной жижей. Монстр не успел вылакать все три литра, которые намешал ему доктор в несколько приемов.

Таблетки подействовали.

Иртышный подсоединил к носику крана резиновый шланг, смыл остатки еды и нечистоты в слив, сделанный заранее. Спасибо Рыжову за ремонт. Потом он стал поливать и обе морды волка, испачканные в питательной смеси.

Чистота – залог здоровья. Порядок прежде всего.

Пока он возился, прошло минут десять. Зверюга не подавала признаков жизни, что было вполне нормально. Феназепам на многое способен.

С помощью швабры, оставшейся в кабинете со вчерашнего дня, Иртышный сквозь решетку стал двигать пустую миску поближе к створке клетки. Эмалированная посудина бряцала по полу, но потихоньку ехала в нужном направлении.

Наконец-то доктор решил, что достаточно. Теперь он сможет очень быстро забрать миску, если откроет дверцу. Нужно только протянуть руку.

Для пущей осторожности он надел толстые кожаные перчатки, так как не горел желанием подхватить ту самую дрянь, которую испытывал на животных. В слюне она есть, сто процентов. Проверял уже.

Дужка замка с тихим лязгом стала выходить из стальных колец.

Двухголовый волк, до этого момента лежавший без движения, внезапно очнулся и бросился в атаку. Его старая морда, правильно сидящая на теле, вцепилась зубами в стальные прутья и стала надрывно рычать.

Иртышный растерялся и плюхнулся на пол. Дужку замка он выпустил, и тот отлетел в сторону. Теперь ему нечем было запереть дверь!

Тварь отскочила назад и предприняла новую атаку, но человек успел сориентироваться и припер створку ногами. Животина взбесилась, но весила она недостаточно много, чтобы оттолкнуть взрослого мужчину.

Ситуация была мерзкой. У него не было под рукой ничего, чем он бы мог заблокировать выход из клетки.

Волк, отбежав к противоположной стене, опять разогнался. Его старая голова вновь так вцепилась в решетку зубами, что клыки вместе с носом прорвались через узкую щель. Невыносимый скрежет заставил оцепенеть доктора, продолжавшего лежать перед клеткой и упираться ногами в дверцу.

Доктор смотрел на рехнувшееся лохматое чудище, а оно – на него! Голова, грызущая стальной прут, тряслась словно под током и выла от боли. Мелкие крошки желтого зубного камня падали на пол. Иногда отлетали и целые зубы. Хруст, рычание вперемешку с визгом от боли. Иссушающая, сводящая с ума жажда то ли человеческой крови, то ли свободы.

Иртышный не мог дотянуться до замка. Он не был готов оставить дверцу без опоры с внешней стороны, а таковой сейчас служили его собственные ноги.

Мутант вдруг перестал бесноваться и затих.

Доктор тут же перехватил ртом пару порций кислорода и перевел дух. Он присмотрелся к тому месту, которое атаковал волк, и испугался. Стальной прут был разгрызен на половину своей толщины!

Монстр будто питался человеческим страхом. Он восполнил собственные силы, резко вскочил и вновь метнулся к дверце.

Удар оказался сильнее прежнего. Зверюга снова кусала то же самое место. Она выла, визжала от боли, продолжала истирать зубы до десен, но грызла металл, обильно разбрызгивая в стороны невероятное количество слюны.

Иртышный напрягался на полную. Он вытянулся на полу и уперся руками в противоположную стену.

Если так пойдет и дальше!.. Да, пора было звать на помощь.

– Эй! Я здесь, в подвале! Помогите мне! – истошно проорал врач.

Услышав сильный крик, волк вначале отступил, а затем с утроенной силой набросился на препятствие. Теперь все его тело извивалось в каких-то эпилептических конвульсиях, когти врезались в бетонный пол. Башка, грызущая металл, тряслась как отбойный молоток. Визг стал сплошным. Тварь неистовствовала.

Вскоре монстр, пошатываясь, отошел от решетки и выплюнул на пол кусок железа вместе со сгустками алой слюны. Желтые бешеные глаза прирожденного убийцы без эмоций смотрели на бледного перепуганного человечка, находящегося по другую сторону преграды.

Волк переступил с лапы на лапу, мотнулся в одну сторону, в другую, сунулся в щель, но сразу понял, что ничего из этого не выйдет. Двухголовый монстр взвизгнул, отпрянул, прошелся по клетке. Затем он вновь прыгнул на решетку и с диким рычанием вцепился зубами в соседний прут.

Дела у Иртышного и до этого шли неважно, а теперь назревала катастрофа. Если тварь выгрызет и второй фрагмент решетки, то она сможет пролезть в дыру.

– Эй! Кто-нибудь! Вы оглохли там, что ли?! Эй! – Он орал все сильнее.

Чем громче становились крики доктора о помощи, тем сильнее неистовствовало животное.

– Господи, да помогите же мне!

Волк уже стер зубы полностью. Теперь его старая голова, еще вчера пробитая пулей охотника, продолжала пилить арматуру деснами.

Волк больше не визжал, он хрипел, бился в судорогах, в предсмертной агонии, но не останавливался.

Решетка тряслась, доктор вместе с ней. Его черные, еще зимние ботиночки с длинными шнурочками подрагивали от непрекращающихся ударов. От страха за собственную жизнь на глаза Иртышного навернулись слезы. На какое-то мгновение он сдался, сник.

Доктор представил, как тварь вырывается из клетки, набрасывается на него и вырывает ему горло. Очень скоро он узнает, что же находится там, за порогом.

Волк вновь взвыл, вцепился в изрядно потрепанный прут и стал вырывать его. В какой-то момент монстр неловко дернулся, и второй кусок арматуры оказался на полу.

– Господи! Помогите мне кто-нибудь! Сюда! Я в подвале!

Волк, поскуливая, отступил, потом мягко подошел к отверстию и засунул в него новую голову. Старая закатила глаза и тихо хрипела, истекая кровью.

Человек и волк поняли, что и в этот раз проема не хватает.

Доктор даже заулыбался:

– Ну что, птичка, придется тебе и вторую башку источить на опилки. Ничего у тебя не выйдет, скотина!

Искромсанные челюсти плотно обхватили еще один стальной прут. Все тело монстра стало дергаться в конвульсиях. Затем он стал неестественно закручиваться, цепляясь лапами за прутья. Тварь билась, хрипела, но продолжала удерживаться челюстями за решетку. Она старалась свернуть себе башку!

Монстр вдруг оттолкнулся от стенки клетки и прокрутился в воздухе вокруг своей оси. Раздался выразительный щелчок. Два желтых глаза потухли, а челюсти, намертво обхватившие прут, так и застыли на нем.

Новая голова продолжала управлять процессом. Волк стремился освободиться от ненужной, мертвой части тела. Он рвался прочь, в глубину клетки, к стене. Все это происходило под яростный хрип и скрежет когтей.

Тварь яростно отдирала от себя ненужную часть тела. После нескольких дюжин рывков новая голова смогла извернуться и схватить старую. Волк рычал и вырывал из себя кусок за куском, не особенно торопясь, но и не останавливаясь.

Доктор не был дураком. Он понимал, чем все это закончится, перестал орать и огляделся.

Швабра в углу, у умывальника и мусорного ведра. Надо успеть туда добежать.

А дверь? Она приоткрыта. Может, рвануть к ней? Нет, не успеть. Монстр не даст ему выскочить в коридор и захлопнуть дверь снаружи, догонит еще здесь.

Раздался треск шкуры. Волк отскочил в сторону. Мертвая голова осталась висеть на решетке клетки. Кровь из разорванной шеи текла на пол тоненькой струйкой еще несколько секунд.

Теперь зверь точно сможет пролезть. Причем сделает это очень быстро.

Как только волк просунул окровавленную морду в прореху, Иртышный лягнул его в нос, чего не делал ранее из-за недостатка длины собственного тела и страха потерять опору. Зверь заскулил, откатился назад и встал несколько боком, так, чтобы глаза на новой голове, растущей чуть правее оси симметрии, могли в естественном для себя положении рассмотреть человека.

Волк вновь ринулся на свободу. Доктор неуклюже дернул ногой, но ударил вскользь. Хищник мгновенно просунул наружу всю голову.

Иртышный вскрикнул, вскочил на ноги и бросился к швабре. Он схватил ее, в следующее мгновение оказался на операционном столе, встал на одно колено и выставил вперед черенок.

Тварь всунула голову обратно и медленно вышла из клетки через открывшуюся дверцу. Монстр, мягко ступая, подошел к Иртышному и посмотрел на него, зарычал и обнажил новенькие, готовые к работе молодые полуторасантиметровые клыки. В следующее мгновение он подпрыгнул.

Иртышный едва успел отпрянуть и ткнуть палкой. Удар пришелся хищнику в бок. Он отлетел в угол лаборатории, увидел просвет, боднул мордой дверь и выбежал в коридор.

«Что же теперь будет?!» – подумал Иртышный, медленно вышел в коридор и тут же услышал невыносимый предсмертный женский крик.

Он отбил от черенка щетку и с дрыном наперевес бросился из подвала на первый этаж. Доктор вжимал подошвы в бетон, перепрыгивал через ступеньки.

Он материализовался на первом этаже и увидел скульптурную группу, стоящую на столе, вполне живую и истошно орущую. Местная фурия в обнимку с грудастой медсестрой.

– Иртышный, сволочь! – выкрикнула Карпатова и, не отпуская из объятий Нинку, ткнула пальцем куда-то в сторону входной двери.

– Там? – справился Аркадий Петрович, выставляя впереди себя черенок.

Ему нужно было убедиться в том, что зверь на свободе, не затаился в тамбуре, так и не выбежал на улицу. Он стал продвигаться к двери, медленно толкнул ее палкой от себя.

В следующую секунду волк выскочил из сестринской, небольшой комнаты рядом с Нинкиным постом, и бросился к свободе. Бесшумно, беззвучно.

Иртышный краем глаза заметил тень в тот самый момент, когда женщины вновь завизжали. Он и сам не понял, чего больше испугался, внезапной атаки или крика.

А бабы, доложу я вам, на стрессе воют похлеще любой падающей мины. А если их две, обе с голосом, в замкнутом пространстве, да еще и на столе!..

Иртышный успел отскочить в сторону и махнуть палкой так, что лохматый монстр впечатался в пластиковую дверь. Под действием удара створка отошла в сторону. Волк мгновенно сообразил, где выход, и, загребая лапами, рванул по направлению к свободе, туда, где еще недавно была щель. Мутант не смог сразу вырваться на волю, потому как оказался между двойными дверями.

«Только бы сейчас никто не вошел!» – подумал доктор.

Зверь был настолько умен, что методом тыка обнаружил именно ту дверь, которая наконец-то вывела его на крыльцо.

Не успел волчий хвост окончательно исчезнуть с глаз, а Серафима уже орала:

– Я тебя уволю, слышишь! Я тебе такое в трудовой напишу!..

Бледный и взъерошенный Иртышный повернулся к начальнице и заявил:

– В следующий раз показывай туда, куда надо. – Он хотел добавить вежливое определение «корова», но не стал.

Нинка спустилась со стола, подошла к Иртышному и тихим голосом пожаловалась:

– Он на нас прыгал. Знаешь, как страшно было.

Следом за медсестрой на пол снизошла и начальница.

Иртышный хотел было помочь ей, но наткнулся на строгое заявление:

– Не надо меня трогать, Аркадий Петрович! Немедленно показывай, что там у тебя в подвале. Все, Иртышный, инспекция!

Дверь в лабораторию была открыта. Остановить Серафиму он не мог.

Фурия сбежала вниз, очень быстрым шагом прошла по коридору и оказалась в лаборатории.

Старая голова волка встретила заведующую туманным взглядом расширенных зрачков, продолжая висеть на металлическом пруте.

Серафима вылетела обратно с круглыми, наполненными ужасом глазами. Иртышный едва успел сделать шаг в сторону. Дама не смогла затормозить, врезалась в стену рядом с лестницей и села на пол.

– Серафима Ильинична, вы как? – Он подбежал к ней и обнял за плечи.

Она посмотрела на него робко, по-детски, глаза в глаза.

– Ты же больше не будешь заниматься этим, Аркашенька?

Он глубоко вздохнул.

– А как же Лиза? Ты же хочешь, чтобы она избавилась от хромоты? – Иртышный сел с ней рядом. – Нам придется продолжать. Рыжов уже вложился. Ему нужен результат.

– А это?.. – Она посмотрела в сторону лаборатории. – Голова там и висит. Она живая, смотрела на меня.

– Не может быть! – воскликнул доктор и бросился проверять.

Он вернулся через минуту и заявил:

– Обычное дело. Мышцы рефлексируют. Зрачки расширены, мозг мертв. Пройдет через час, может, через два.

– Сожги ее! – приказала Серафима и стала подниматься на ноги.

– Обязательно. С этим у меня строго.

Он очнулся от воспоминаний в темноте, холоде, сырости. Доктор жутко хотел спать, но никак не мог забыться.

Им придется выследить и убить волка, сбежавшего из лаборатории. Где он может быть? Успел ли загрызть кого-нибудь, жив ли вообще? Смог ли приспособиться к жизни в лесу?

А если его самого разорвали сородичи? Тогда совсем плохо.

Опасны не сами бактерии, а споры. Рано или поздно зараженный волк умрет. Среда для бактерий станет некомфортной. Колония законсервирует сама себя, сбросит оболочку, ненужную для спячки, а вместе с ней и информацию о ее носителе и будет ждать, может быть, даже миллионы лет.

Шансы заново подцепить посреди тайги споры бактерий не велики. Есть опасная фаза продолжительностью в несколько дней, когда тело еще не разложилось окончательно и остается привлекательным для падальщиков. Они могут и споры зацепить.

Если бактерии крайне живучи, то споры появятся не сразу. Для заражения они должны попасть внутрь организма. Только тогда бактерии включат непонятный пока механизм, отвечающий за восстановление всего носителя, его укрепление и, может быть, даже развитие. С точки зрения природы все просто. Чем здоровее носитель, тем лучше всей колонии.

Доктор пока не мог сделать окончательный вывод о том, какая это форма симбиоза. Если хорошо и бактериям, и организму, в котором они живут, тогда мы можем говорить о мутуализме. Если организм рано или поздно откажет, то это паразитизм.

Зараженная тварь после регенерации становится очень голодной, невероятно хочет жрать. Но это объективная реальность, надо восполнять запасы белков. Голод является сильным побочным эффектом. Это вполне объяснимо, вписывается в общую картину, где-то предсказуемо. Хороший аппетит – большой шаг к выздоровлению.

А если комменсализм? Польза одному и безразличие для другого. Вдруг для развитого организма от бактерий только польза? Сами они могут жить внутри тела вечно и постоянно восстанавливать его?

Тогда это не только Нобелевская премия, но и конец всей медицине. Абсолютное лекарство.

А как насчет старости? Смогут ли бактерии заставить наши клетки не накапливать мутацию при делении и всегда находиться в эталонном состоянии? Что насчет того же гриппа, как там с иммунитетом? Как насчет гепатита, геморрагической лихорадки или сибирской язвы? Будет ли сопротивление? Абсолютный иммунитет – это вряд ли. Такого не может быть.

Мрачные мысли будоражили доктора, не давали ему заснуть. Он вырубился лишь перед самым рассветом.

Бессердечный Рыжов растолкал его в половине восьмого и предложил чаю.

Свет бился в окошко. Начался новый день. Ковальски рядом не было. Его спальник был аккуратно свернут и заткнут под лавку.

Иртышного нехорошо потряхивало. Выбравшись из машины, он увидел, как мужики разводят костры.

Рядом возник Вестовой, бодрый и розовый как новорожденный поросенок.

– Доброе утро, Аркадий Петрович!

– Доброе.

– Ну что, сегодня забьем, наконец, нашего мутанта? Шкура, чур, моя.

– Все сожжем, – возразил Иртышный. – Причем на месте.

– Эх, жаль. Чего не сделаешь ради науки! – Он весело подмигнул доктору.

Вестовому и так не на что было жаловаться. На отступные, которые отстегнул ему бизнесмен, он планировал летом пристроить к дому пару комнат, перекрыть крышу и отделать фасад красным кирпичом. Василия своего в хоккей определил. Денежный вид спорта, совсем не то что борьба. Жене наконец-то шубу справил. Еще бы джип прикупить, и жизнь станет малина.

Настроение у Иртышного было куда хуже. Во-первых, монстр убежал. Во-вторых, информации на него валилось столько, что он физически ощущал, как высыхает изнутри. Пахать приходилось сутками. Если бы не его амбиции, не находившие выхода в прошлые годы, то он давно сдался бы. Но Аркадий получил шанс к самореализации и впрягся по полной, забыв про отдых, личную жизнь и маленькие радости. Он даже пить толком перестал. Некогда!

По сути, доктор тащил на себе весь проект, зато конкурентов со стороны приглашать не спешил. Надеялся на собственные силы. На помощь того же Вестового, на деньги Рыжова, на свою счастливую звезду, наконец.

Он уже знал, что бактерии погибают при нагреве до семидесяти пяти градусов, а споры выдерживают до трехсот. Колонии для развития достаточно получить доступ к любому белку. Она растет буквально на всем.

Не успел Иртышный позавтракать, как у костров появился Ковальски со своим «ИЖ-27». Высокий, статный, с черными глазами, поджарый красавец. В зимнем комбинезоне, теплых ботинках, подпоясанный патронташем. Мужчина!

Иртышный не скрывал нервозности, не хотел, чтобы тот сейчас пригубил хоть каплю.

Он встал, подошел к охотнику, усевшемуся на обрезиненный коврик, наброшенный на старое дерево, и спросил:

– Ну и что?

Леонид пожал плечами, принял от Вестового кружку с дымящимся чаем и бутерброд с ветчиной.

– Пройдем облавой по ущелью. Если не найдем, то надо будет вернуться и начать снова, от больницы. Что-то мы пропустили. Или же твой волк забился в какую-то ямку да и сдох там.

Вскоре Рыжов распределил людей по местам. Своих, городских, он берег. Они вставали на номера на выходе из ущелья, растянувшегося на шесть с лишним километров. Деревенским, к которым причислялись и доктор с Ковальски, предстояло сперва ехать, потом топать в обход, лезть на гору, спускаться с обратной стороны и гнать на стрелков всех живых тварей, которые в тот момент окажутся между двух горных хребтов.

Спорить с ним никто не стал. Все-таки Сергей Семенович Рыжов – авторитет областного масштаба. Фиг до него дотянешься. Уважаемый человек.

В деревенскую команду входили еще двое. Старый, но крепкий дед Афанасий, живущий напротив Вестового, и его сын Прохор.

Деревенские на микроавтобусе Ковальски доехали до хребта. Там им пришлось спешиться и топать вверх. Высота метров триста, не меньше.

Дед Афанасий едва терпел.

– Чего не отказался-то? Рыжов ведь предлагал тебе с ним остаться, – досадовал Прохор, глядя на то, как отец сдает с каждым шагом.

Старик старался загнать усталость поглубже. Он продолжал размеренно шагать по каменистой почве, монотонно огибал огромные сосны.

Ковальски, идущий впереди, не гнал. Он понимал, что народ у него в отряде разномастный и по большому счету к настоящим охотникам отношения не имеющий. Хотя пострелять-то все мужики были горазды, особенно под Новый год, по бутылкам.

Но сегодня им палить не придется. Знай себе топай. Кричи погромче, топориком или ножом по котелку постукивай да поглядывай, не дернется ли впереди какая тень.

Когда люди преодолели вершину и начали спускаться в ущелье, Ковальски отметил густой кустарник, разросшийся в низине. Значительная часть его была скрыта рельефом. Жаль. Осторожный зверь сможет укрыться там и уйти от них незамеченным.

Надо учитывать и непредсказуемость поведения волка. Он способен затаиться и внезапно напасть. Шестеро вооруженных мужчин – серьезная сила. Но тварь-то бешеная, ей не объяснишь. Ковальски прекрасно помнил корову Вестового, ее агрессию и желание сожрать все, что находилось в зоне досягаемости.

Охотник подозвал к себе санитаров Егора и Семена, Прохора, сына деда Афанасия, указал им позиции на склоне и сказал, что спустится вниз и войдет в кустарник с конца ущелья. Если волк дернется с лежки, мужики должны будут пристрелить его.

Стрелки встали в пятнадцати шагах друг от друга и замерли на изготовке. Их двуствольные ружья обратили свои зияющие смертоносные глазницы вперед и вниз. Там, между жиденьких веточек кустарника и хлипких стволов молодых деревьев, в любой момент мог пробежать зверь, которого они ждали.

Ковальски двигался вниз, стараясь не производить лишнего шума. Там, где он шел, снега уже не было, но коварная сырость осталась. Стоило какому-либо подлому камню вырваться из-под рифленой подошвы ботинок, и человек мог бы покатиться вниз, стать на некоторое время беспомощным, не способным защитить самого себя. Излишний риск был недопустим. Мужики и так играли в кошки-мышки непонятно с кем.

Как только Вестовой потерял из виду охотника, скрывшегося за деревьями, он тут же сосредоточился и стал караулить свой сектор. Никто не знает, какое чудище выбежит из кустов. Тут нельзя расслабляться.

Позиция наверху, на более-менее ровном пятачке, придавала ему уверенности. Какой бы бешеной ни была эта тварь, вряд ли она бросится на него и других стрелков вверх по склону. Все одно уходить зверюга будет по ущелью.

Ожидание затянулось. Вестовой чувствовал, как его спина, пропотевшая после перехода, начинала подмерзать.

«А ноги ничего, в тепле. Это хорошо. Говорят, где-то в мире есть материалы, которые весь пот от тела отводят, и ты всегда сухой. Чудно. Вот если бы у меня была такая футболка, то я бы сейчас совсем не мерз.

Ну и где ты там?» – Егор убрал палец с курка и почесал нос.

Тут у Иртышного заработала рация.

– Спускайтесь! – приказал охотник. – Я внизу. Здесь никого.

Топать по лесу всем порядком надоело, это не у костерка водку хлебать. Поэтому народ все чаще высказывал желание пристрелить побыстрее скаженную животину и наконец-то отправиться в баню. Конечно, Рыжов оплачивает такие прогулки. Это хорошо. Но хочется к теплой мягкой сиське, и ничего с этим не поделаешь.

Мужики кое-как спустились с горочки.

По ухмыляющемуся лицу Ковальски доктор сразу догадался, что тот обнаружил нечто такое, что заслуживало всеобщего внимания.

Иртышный тут же подскочил к нему:

– Где? Показывай!

Все шестеро не могли пролезть сквозь ветки к нужному месту. Поэтому мужики вначале пустили вперед ученого человека, из-за которого они, собственно, тут и прозябали. Клетку он, видите ли, не смог закрыть.

Иртышный увидел, что ему сперва надо пролезть на четвереньках под прогнившим стволом, потом продраться сквозь ветки.

– Что там? – спросил он негромко и с явной опаской.

Ковальски заверил его в том, что впереди нет ничего опасного, и сделал пригласительный жест.

Аркадий Петрович преодолел естественные преграды, лежащие на его пути, и оказался на небольшом пятачке, свободном от зарослей. Взрослый человек мог бы лечь здесь и вытянуться во весь рост в любом направлении. Но Иртышный не собирался валиться в смесь снега и грязи.

В небольшом естественном углублении, прямо под ногами доктора, лежали обглоданные кости и череп крупного кабана. Кровь и свежесть растерзанной туши свидетельствовали о недавней победе и обеде одной из сторон конфликта.

Доктор заметил, что скелет не полный, и принялся крутить головой по сторонам в поиске недостающих фрагментов. За месяцы экспериментов он заметно подтянул свои знания в анатомии братьев наших меньших.

Иртышный присел на корточки, подобрал палку и повернул разгрызенную берцовую кость.

– Будто грубой пилой!

– А как тебе вот это? – Ковальски указал на обглоданную башку кабана.

– Да, здоровенный был, – согласился доктор. – Наверное, наш волк убил кабана, притащил его сюда и сожрал.

– Нет. – Ковальски покачал головой. – Это кабанья лежка. Впереди, метров пятьсот отсюда, полянка, там дубы. Кабаны зимой постоянно на ней кормятся. Кто-то в одно рыло убил секача весом около двухсот килограмм, сожрал его полностью, не забыл при этом разгрызть ему череп и достать оттуда все, что было съедобно.

– Почему ты думаешь, что нападал один хищник? – Доктор поднялся и по-детски шмыгнул носом, оглядывая место недавнего пиршества.

Ковальски молча указал на край пятачка.

Доктор сделал широкий шаг и увидел след, отпечатавшийся на снегу.

– Он никак не может принадлежать тому волку, – заявил Иртышный.

– Почему?

– Очень уж большой.

– Но и волку он вряд ли принадлежит. След скорее похож на собачий. Может, гибрид, но маловероятно. Есть еще одна особенность. Нет отпечатков когтей. Такое впечатление, что здесь был пес, у которого лапы растут куда быстрее, чем когти.

– Не испугаешь, – проговорил Иртышный, продолжая рассматривать неопровержимое доказательство пребывания здесь некоего крупного хищного животного. – Повышенная скорость метаболизма после инфицирования. Но я не замечал подобного при проведении экспериментов.

Охотник промолчал.

Спустя минуту все желающие тоже смогли насладиться зрелищем. Но спецы более не давали никаких комментариев.

Да, волк съел кабана в этих самых кустах. Обычное дело.

Ковальски учитывал возросшую опасность ситуации. Он приказал скомбинировать заряды ружей, первый ствол – пуля, второй – картечь, запретил стрелять в любого зверя с расстояния двадцати метров или меньше. Более того, для усиления огневой мощи охотник сформировал три тройки. Парам было приказано не отходить друг от друга более чем на десять метров и не перекрывать друг другу направление возможной стрельбы.

Ковальски поспешил поговорить по рации с Рыжовым.

– Сергей Семенович, вы на месте? – осведомился он.

– Давно уже. Как дела?

– Два варианта. У нас тут бродит матерый зверь с выдранными когтями. Или это наш подопечный разросся до неприличных размеров.

– Что мы должны предпринять? – серьезно спросил Рыжов.

– Поставьте людей парами. У одного автоматическое нарезное, у второго – гладкоствольное с картечью, для ближнего боя.

– Но мы и так едва перекрываем выход из ущелья, – пожаловался бизнесмен.

– Я не знаю, чего нам ждать. Увеличьте расстояние между парами. Оставлять охотника один на один со столь крупным зверем крайне рискованно.

– Хорошо.

– Еще, Сергей Семенович, напоминаю, что по мере приближения к вам мы будем шуметь все больше. Я остановлю цепь за сто метров, дальше дело за вами. Зверя, прорвавшегося через нашу цепь, будем бить сами.

– Понял вас, – небрежно проговорил Рыжов. – Конец связи.

«Богатей хренов!» – Ковальски сморщился как от лимона.

– Народ, не стоим, обозначаем себя. – Охотник первым достал из кармана куртки красную накидку из непромокаемой ткани, сшитую из старой ветровки.

Остальные тоже взялись набрасывать поверх себя яркие рубашки без рукавов, красные или оранжевые, дабы не словить свинца в фигуру при подходе к стрелкам.

Пришло время начинать настоящую облаву. Мужикам предстояло пройти более пяти километров по сырой низине. По ходу движения загонщики не должны были пропустить тот момент, когда ущелье начнет расширяться. Там им придется отдаляться друг от друга, увеличивать дистанцию и использовать подручные средства для создания как можно большего шума.

Ковальски еще раз напомнил людям, что охотникам, сведенным в пару, нельзя далеко отходить друг от друга.

По центру пошли Ковальски с Иртышным, справа – Афанасий и Прохор, слева – Егор и Семен.

Неожиданно из-под ног Семена вылетела птица. Его глаз еще не определил, кто же это, а рука сама сорвала с плеча двустволку. Одна рука нырнула под цевье, вторая сдвинула предохранитель. Выстрел! Тетерка не успела подняться на высоту двух этажей и упала.

– Что?! – заорал Ковальски и побежал на фланг, чертыхаясь и срывая с плеча рацию. – Всем оставаться на своих местах!

Довольный Семен подошел к трофею и с настоящим восторгом поднял его.

Охотник быстро дошел до мужиков и набросился на незадачливую деревенщину:

– Я же просил!

– Леонид, глянь, тетерка-то какая упитанная. Это по весне! Знатно отъелась в свое время.

Ожила рация в руке охотника.

– Что случилось? Это у вас палят? – спросил Рыжов.

– У нас, Сергей Семенович. Ничего не случилось. Дисциплина хромает.

– Ясно. Потом расскажете.

«Твою мать! Вот я теперь уже и виноват перед хозяином».

– Неверов, перезарядите оружие и больше так не поступайте.

– Уже, – буркнул нарушитель.

– Леня, это же шедевр. Тетерка из-под него выскочила. Он пальнул по уходящей! – вступился Вестовой за односельчанина и коллегу.

Ковальски не стал менять озабоченного выражения лица, хотя оценил выстрел.

Бить уходящую, тем более взлетающую дичь очень тяжело. Надо взять упреждение так, чтобы мушка поднялась выше цели и стволы ружья закрыли от охотника дичь. Только стрелок с опытом может исполнить такой номер. Или мужику просто повезло?

Ковальски бросил взгляд на амуницию Семена.

Унты, широкий поясной ремень, нож с большой ручкой и укороченным лезвием на бедре – хорош для разделки туш, спортивная черная шапочка. Никаких фишек в виде перчаток с отрезанным указательным пальцем, для курка, мол, или оружейного ремня, начищенного до блеска, – такое тоже случается.

Опытный стрелок в команде – хорошо, но Ковальски ведь не няня.

– Еще раз прошу больше без надобности не палить.

– Да, Леня, – согласился Семен, ловко продел голову рябой лесной курицы в петлю из проволоки и подвесил добычу к кольцу на ремне.

Мужики снова разбились на пары и пошли дальше. Минут через десять Ковальски дал команду бить в котелки и громко кричать.

До линии стрелков оставалось еще прилично, но кто его знает, этого зверя. Он же не тупой, живет здесь, может затаиться и сидеть до последнего. А что дальше, при встрече? Скорее всего он убежит, поджав хвост, но если болен, то может и атаковать.

За несколько дней поисков народ растрясся, втянулся, но нагрузка все одно ощущалась. Ковальски не гнал. Ясный взор людям важнее, чем скорость. Тот монстр, которого они ищут, втрое опаснее обычного зверя. Прежде всего тем, что никто не знал, чего от него ждать.

Пары растянулись так, что теперь между ними было метров по триста – слишком много, до бестолковости. А делать нечего. Людей мало.

Ковальски заставил доктора бить ножом в котелок, а сам уже с километр шел с оружием на изготовку. Неопределенность возрастала. Расстояние между напарниками увеличилось еще больше. Иначе им не перекрыть ущелье. Мысли о том, что они опять впустую потеряют день, начинали давить на сознание и невольно отвлекать.

Поляк включил рацию.

– Сергей Семенович, слышите нас?

– Покричите, – ответил бизнесмен.

– Аркадий Петрович, ори! – скомандовал Иртышному Ковальски.

Доктор остановился, опустил котелок, нахмурился.

– Чего?..

– А просто так. Ори, да и все.

– Хорошо, – согласился доктор, напряг не слишком развитые голосовые связки и спародировал прокуренными гландами павлиний крик, пугая все живое в округе.

Неожиданно впереди раздалась автоматная очередь.

– Они здесь! Их много! – донеслось из рации.

Затрещали еще несколько автоматов.

– Быстрее, помогите нам. Тут война самая настоящая!

– Мы идем на ваш правый фланг. Не заденьте! – Ковальски орал что есть мочи, будто не в рацию, а в рупор.

Плотное перестукивание автоматов стало прерываться выстрелами из ружей.

Бедному деду Афанасию и его сыну пришлось рысцой мчаться на противоположный фланг следом за Ковальски и Иртышным. Стрельба не стихала.

До позиций стрелков оставалось менее километра. Но понять, что происходит там, на выходе из ущелья, пока было невозможно.

Стена из деревьев пока исключала попадание в загонщиков даже шальной пули, но чем ближе они будут подходить, тем выше риск. Им придется забраться на склон и бежать туда, где шел настоящий бой.

Ковальски не стал дожидаться, пока соберется вся его группа. Он оставил за старшего Вестового, а сам бросился на помощь.

Леонид понимал, что успеет только к шапочному разбору, но все равно рвал когти. Охотник считал себя ответственным за жизни тех людей, которые вошли в лес вместе с ним. Он опытнее, живет здесь, остальные в этих дебрях как в гостях. Чувство долга заставляло его шевелить поршнями, а разум продолжал надеяться на благополучный исход дела.

Рыжов стоял, прислонившись спиной к стволу старой березы, на краю крохотной полянки. Он не двигался. Автоматический дробовик горизонтально висел на ремне, перекинутом через плечо. Руки отдыхали на оружии, а вот загривок начал отекать. Он всматривался в противоположную кромку леса.

Рядом стоял начальник охраны Володя Макаров, вооруженный натуральным «АК-47». Где взял – военная тайна. Он старался выглядеть беззаботным, на самом же деле тоже напряженно буравил глазами пространство. Просторный капюшон маскхалата был наброшен на серую спортивную шапочку.

Они стояли на правом фланге, на самом комфортном, совершенно открытом участке, где растительность не мешала прицеливаться. Пары в центре и на левом фланге не имели таких вот условий, напоминающих тир. В случае выхода зверя им придется куда труднее, чем их начальникам. Ничего, управятся. Народ опытный. Одни повоевали, другие в ментовке служили, а третьи и по иную сторону.

Они искали одного годовалого волка. Пусть, по словам доктора Иртышного, очень злого, крупного и опасного.

– Покричите, – сказал Рыжов в микрофон.

Вскоре из леса прилетел хорошо различимый крик.

Это были загонщики.

Буквально через секунду Макаров заметил движение среди деревьев, на той стороне поляны. Кто-то мелькнул между тонкими стволами и ветками кустарника, еще не одевшегося в зелень. Тварь бесшумно бежала рысцой по подстилке из мириад павших иголок, сливаясь с зияющей чернотой, исходящей из глубины леса, коричневыми стволами сосен и елей. Через миг Макаров понял, что тень была не одна.

В следующее мгновение стрелки, стоявшие в центре, разразились огнем.

Тишина взорвалась!

Стая решила обойти открытое пространство и наткнулась на пули, которые заставили одного волка заскулить и закрутиться на месте. Молодая пара, шедшая следом, рванула прочь и вылетела на поляну по левую руку от Рыжова и Макарова. Повинуясь стадному инстинкту, на открытое пространство следом за ними вывалились еще несколько зверюг.

Рыжов что-то выкрикнул в микрофон рации и вскинул оружие. Макаров поймал в прицел ближайшего волка и завалил его. Расстояние между животными и людьми стремительно сокращалось. Бизнесмен выбрал того хищника, который был ближе к нему, и дал из «сайги» четыре выстрела один за другим. Тварь повалилась на землю.

Визг сестер и братьев не мог остановить тех хищников, которые неслись прямо на стрелков.

«Калашников» калибра 7,62 начал долбить интенсивнее. Еще один волк поймал в грудь тяжелую пулю. Стая не смогла перестроиться, но что такое для нее двадцать метров? Мгновения!

В магазине у Рыжова осталось еще четыре патрона. Именно столько крупных хищников и неслись на него. Бизнесмен не к месту вспомнил, как медик из дурдома говорил что-то там про бешенство у этих тварей.

Стрелять!

Он нажал на курок и дал четыре выстрела.

Два хищника легли, вторая пара отвалила в сторону. Слава богу!

Макаров был бы рад помочь боссу, но на него неслось нечто огромное. Волк, каких он не видел никогда. Сколько патронов в рожке, Володя не мог сказать даже примерно, он потерялся, лишь осознавал, что тот пока не пустой. Движущаяся темно-серая масса заслонила весь остальной мир.

Макаров повел стволом вниз, к собственным ногам, и дал длинную очередь. Благодаря отдаче пули стали уходить чуть выше, ударили в морду волка. Животное рухнуло. Тело его скользнуло по мокрой листве и остановилось у башмаков стрелка.

Рассматривать зверя было некогда. Начальник охраны заменил магазин и с немалым облегчением увидел, что Рыжову уже ничего не грозило.

– Добить всех! – возбужденно закричал бизнесмен.

Он зарядил «сайгу» и хотел было двинуться на поляну, к подранкам, ползающим или замершим на месте, но Макаров вовремя остановил его:

– Серега, не ходи! Стой на месте!

В следующее мгновение справа от бизнесмена с земли взлетело нечто жуткое.

Макаров даже не успел сообразить, что не сможет помочь. Рыжов управился сам. Он повернулся к небольшому волку, летящему на него, и выстрелил. Картечь попала в живот зверя и отбросила его на десяток шагов.

– Да уж, – судорожно выдавил бизнесмен.

Он больше не слушал никаких советов, подходил к волкам и всаживал свинец в голову каждого.

Макаров схватил в прицел подранка, отползающего в сторону, и добил его.

На мгновение он отвлекся и слишком поздно увидел, как ожил волк, раненный в живот картечью. Голова у него почему-то торчала сбоку, казалась вывихнутой. Хищник напал на Рыжова сзади. Он резко оттолкнулся от земли, подпрыгнул и вцепился ему в шею.

Рыжов испуганно вскрикнул, отбросил ружье и постарался сорвать с себя волка. Но в следующее мгновение боль стала настолько сильной, что в глазах у него потемнело.

Макаров громко заорал, пытаясь спугнуть тварь. Но та даже ухом не повела, продолжала висеть на человеке, оседающем на землю.

Володя вытащил из ножен штык-нож и подбежал к боссу, надеясь, что еще не поздно. Он размахнулся и всадил лезвие в бок хищника по самую рукоять. Волк сдох, но его челюсти продолжали сжимать шею Рыжова.

Макаров повернул раненого работодателя на бок и попытался разжать захват, но куда там. Шеф хрипел и косился на напарника.

Впереди раздалось легкое шуршание. На полянку со стороны ущелья выбежал раскрасневшийся Ковальски. Он подскочил к месту, где разыгралась трагедия, и помог Макарову разжать волчьи челюсти. На землю сразу же полилась кровь.

– Аптечку достань! – крикнул Ковальски начальнику охраны.

Сам он отнес тушу волка в сторону, бросил ее на землю и сделал два выстрела в череп. На этом охотник не успокоился, перезарядил ружье и повторил процедуру.

– Да что ты делаешь?! Помоги мне. Спасать его надо! – Макаров не понимал, почему мертвой зверюге отдаются такие почести, держал пальцы на шее друга, истекающего кровью. – Серега, держись, мы все сделаем! Слышишь, не сдавайся! – Повреждения были настолько серьезными, что остановить кровотечение не представлялось возможным. Но Рыжов этого не знал. Он лежал на спине, хрипел и с напрасной надеждой смотрел на друга.

Следом за Ковальски на поляну выскочил и доктор. Он тут же бросился к охотнику, взглянул на труп хищного уродца, сорвал с пояса небольшую флягу.

– На, сожги его!

Ковальски тут же облил мертвого зверя бензином и чиркнул длинной охотничьей спичкой. Пламя вспыхнуло и начало быстро пожирать мертвого волка. Леонид не выпускал из рук оружия, продолжал пристально смотреть на хищника.

– Да что такое?! – никак не мог взять в толк Макаров. – Сюда, ко мне! Вы же врач!

Доктор подсел к Рыжову, сорвал с плеч рюкзак, достал упаковку ваты.

– Потом объясню. Руки уберите, дайте осмотреть!

Макаров убрал пальцы с шеи босса. Алая кровь полилась сильнее. Она ритмично вырывалась из поврежденной артерии. Под головой бизнесмена натекла уже целая лужа. Лицо его быстро бледнело.

«Раны глубокие, рваные. Не помочь», – понял Иртышный и отстранился.

– Да ты чего! – Макаров оттолкнул доктора и попытался остановить кровотечение кусками ваты, выдранной из упаковки, отнятой у Иртышного.

Бизнесмен осмысленно глянул на врача и прохрипел:

– Аркадий Петрович, прошу тебя, сына моего вылечи. – Он закашлялся, и кровь стала сильнее бить из ран.

Рыжов хотел было сказать еще что-то, но не смог. Он так и умер, удерживая в кулаке край утепленной куртки доктора, лежа в луже собственной крови и глядя вверх, в весеннее хмурое небо.

Макарова и Иртышного передернуло. Сквозь них прошла волна, состоящая из смеси первобытного страха и крайнего волнения. Разверзлась невидимая, но явно ощущаемая пропасть.

Доктор резко поднялся. Встал и растерянный Макаров.

Он схватил Иртышного за плечо, развернул к себе и промямлил:

– Как же так, Аркадий? Почему вы ничего не сделали?

– А вот так! – резко ответил невысокий сухенький психиатр, неожиданно легко избавился от захвата и сжал руку Макарова так, что тому стало больно.

Он подошел к Ковальски, глянул на обгорающий труп волка и мрачно сообщил:

– Рыжов умер.

Молодой охотник обернулся и увидел тело бизнесмена всего в паре десятков метров от себя.

– Ох! Я даже не…

– Ты видишь, прибился мой волк к стае, значит, не обезумел. Они приняли его. – Доктор неосознанно пытался спрятаться от беды, постигшей их, за энергичными, но совсем ненужными сейчас действиями и выводами. – А вон на том конце полянки лежит и тот здоровяк, следы которого ты мне показывал. Видел?

– Еще нет. Да погоди. У нас же человека убили. – Ковальски пошел к мертвому Рыжову, а Иртышный не унимался:

– Всех волков, которых подстрелили, придется сжечь. И со следами, там, в кустарнике, у кабана, ты что-то недоглядел.

– Может быть, – безразлично согласился Ковальски.

Подошли стрелки с соседних номеров, потом и загонщики. Все какое-то время стояли вокруг мертвого бизнесмена. Потом люди справились с шоком. Ходили, рассматривали расстрелянных хищников, выволокли из леса самого крупного, даже больше, чем тот, которого завалил из автомата Макаров прямо у своих ног.

Иртышный заставил себя заткнуться, стоял в стороне и курил. Он тяжело дышал, старался успокоиться, смотрел на тело, уже накрытое брезентом, на костер, на волков, сваленных в кучу. Так продолжалось до тех пор, пока сигарета не обожгла его пальцы. Он очнулся, бросил ее под ноги, придавил ботинком и полез в пачку за следующей.

На его плечи навалилось ощущение того, что он вступает на какую-то тропу, совершенно не нужную ему, забирает куда-то в сторону, в темноту, уходит на дикую неизведанную территорию. Доктор часто заморгал, бессознательно пытаясь отогнать чувство опасности, внезапно поработившее его. Легкая судорога свела плечи и исчезла.

«Нахлынет же такая дрянь!»

Ему хотелось выпить. Пусть и не чокаясь.

Экран монитора освещал маленькую комнату. Перед ним сидел на жестком стуле амбициозный ученый, заброшенный судьбой в дикую глухомань, и пересматривал до боли знакомую, изученную по секундам запись в ускоренном режиме. На дисплее было видно, как час за часом вторая голова волка, находящегося в клетке, становится все больше.

Потом Иртышный посмотрел, как сражался с мутантом. Вот он собственной персоной, растянувшись на полу, подпирает ногами клетку. Далее пляска на операционном столе со шваброй в руках. Выглядит нелепо. Но в тот момент ему было страшно до жути. Пьяный доктор непроизвольно рыгнул и полез за сигаретами.

Он без меры нажрался на поминках Рыжова, а потом, в ночь, поехал вместе с Карпатовой в больницу. К поселку, где проходили скорбные мероприятия, учреждение было ближе, чем его собственная квартира.

В кабинет вошла Серафима. В расстегнутой блузке, без лифчика, юбки и колготок. Плюшевые тапки с мордами нелепых зверюшек, смахивающих на каких-то грызунов. Откуда они здесь?

Ее рыжие волосы были распущены и свободно падали на плечи, глаза сверкали. В руках два бокала и бутылка шампанского.

Он отвернулся от монитора и заявил:

– У нас вроде похороны. Не слишком ли праздничное питье?

Она села на стол рядом с ним, закинула ногу на ногу и стала разливать по бокалам шипучку.

– Сережа хорошим человеком был, всю жизнь крутился, не лоботрясничал. Со всеми, конечно, добрым не будешь. Как руководитель, говорят, строгий. Но не жадный. – Она поставила наполненные фужеры на стол и принялась в задумчивости загибать пальцы. – Он любил свою жену, сына, а когда-то давным-давно – и меня. – Серафима взглянула на него.

Он, не вставая, резко схватил свой фужер, залпом осушил его и спросил:

– Скучала по нему хоть когда-нибудь?

– Зачем? У меня есть ты. – Серафима отодвинула полы рубашки в стороны и провокационно выпятила грудь.

Что делать, когда вы одни в маленькой комнате, пьяны и одиноки? Вокруг ночь, из форточки тянет пряной весенней свежестью, внутри бродят соки нового сезона, а напротив такой удобный, теплый и знакомый партнер.

Очередной порыв страсти компьютер едва пережил.

Серафима продремала в кресле доктора до самого утра. Она проснулась в половине девятого, не стала будить Иртышного, свернувшегося калачиком, и поспешила удалиться в свой кабинет за стенкой, где можно было кое-как привести себя в порядок.

Дочь увидела маменьку почти нагишом, с голым задом и с мешками под глазами. Девчонка сидела за ее рабочим столом.

– Ой! Ты чего здесь?! – Серафима вздрогнула и запахнула блузку. – Выйди отсюда, дай одеться!

Лиза кое-как поднялась с кресла и, ничего не говоря, с трудом пряча улыбку, похромала в приемную.

Мать привела себя в порядок, позвала кровиночку обратно и спросила:

– Ты чего шатаешься? Откуда у тебя ключи от кабинета?

– Ты не закрыла, – ответила девчонка, пока еще худая, не совсем развитая там, где надо.

Она крутилась в кресле, едва не задевая не сгибающейся ногой стол и тумбочку.

Лиза не слишком походила на мать. Формы бровей и губ выдавали родство. А вот глаза отличались. У Лизы они были карие, а не серо-зеленые, как у Серафимы. Волосы дочери были пепельными, почти как у Иртышного, а не рыжими. Лоб не особо высокий, зато скулы определенно не столь широкие, что делало ее личико довольно милым.

Нечего и гадать, мать никогда не была такой красивой, как ее собственная девочка. Обе чувствовали это.

Но вот нога!.. Ужасное, нелепое несчастье во время школьного кросса по лесу. Ее кто-то нечаянно толкнул. Лиза слетела с натоптанной тропы, угодила ногой между двумя стволами поваленных деревьев. Перелом оказался очень сложным. Врачи не смогли восстановить подвижность коленного сустава.

Вот и все. До и после – это две разные жизни. С годами ее сверстницы становились краше, начинали встречаться с парнями, загорали и развлекались на речке, ходили на танцы, кто побогаче, отправлялись на отдых за границу. А Лиза сидела дома, но и там не находила себе места, знала, что калека никому не нужна.

Она не сдавалась, стала лучше учиться, больше читать. Спустя два года после несчастья Лиза знала о своем колене все. Как называются косточки, связки, мышцы и сухожилия.

Она ставила сама себе диагноз по рентгеновским снимкам, разглядывая их на свет:

– Сожалею, но вернуть подвижность вашему суставу нельзя.

Пока мать моталась по любовникам, маленькая худенькая Лиза брала пиво из холодильника и ревела ночами над страницами «Анжелики» Анн и Сержа Голон. «Унесенные ветром» Митчелл и «Сага о Форсайтах» Голсуорси стали ее любимыми книгами. Она обожала Цветаеву, «Темные аллеи» Бунина, Есенина, Льва Толстого, «Вишневый сад» и «Чайку» Чехова, «Мастера и Маргариту» Булгакова. Бесподобный роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» заставлял ее засыпать с крепко сжатыми кулачками и надеждой на то, что она сможет, перетерпит. Рано или поздно ее жизнь изменится. Лиза преодолеет все трудности, станет другой, и мать будет гордиться ею.

А пока она иногда заходит к Петру. С мозгами у него не очень, зато там, где надо, полный порядок. Главное, не залететь, мать убьет. Но она пока не знает об этом.

А еще к недоумку ходит Нинка. Как же Лиза ее ненавидит! Эта ненасытная тварь с оттопыренным багажником и здоровенными буферами уже давно могла бы найти себе нормального мужика. Зачем ей дурак? Так, ради забавы? Ладно Лиза хромоножка, но у Нинки же все нормально. Почему она делает это всякий раз в ночное дежурство?

Лиза знает, она специально оставалась в больнице и видела. В первый раз случайно, среди дня. Потом спросила, и медсестра призналась ей. Она не смогла объяснить, что можно делать в камере у олигофрена целых полчаса.

Промучившись месяц, Лиза решила попробовать. Предварительно ей пришлось напиться. Она и без истории болезни знала, что Петр может впасть в истерическое неконтролируемое состояние, что крайне опасно для людей, контактирующих с ним. Но если его не раздражать и говорить ровно, то он вполне ничего. Нормальный.

Она вошла к нему. Дурак сидел на краю кровати, не обращал внимания на работающий телевизор, раскачивался из стороны в сторону, витая в собственных мирах. Она поздоровалась. Петр ответил ей кивком, не прекращая медитировать.

Тогда ей пришлось…

– Как поживает доктор Иртышный? – беззаботно осведомилась доченька.

– Не твоего ума дело, – резко проговорила маман.

– Почему же? Вдруг он найдет лекарство для моей ноги, и я буду порхать как балерина?

– Откуда ты знаешь? – прошептала старшая Карпатова, обернулась через плечо и взглянула на входную дверь.

Закрыта, вот и хорошо.

– Нинка всем раструбила, как неделю назад из подвала выбежал волк с новой башкой. Прежней у него уже не было. А вы как две козы скакали на столе, орали и страшно боялись, что он вас сожрет.

– Убью эту девку! – воскликнула матушка. – Я же говорила…

– Убей, конечно, – подначивала ее дочка. – Только доктора не трогай. Если он новые головы волкам выращивает, то что ему стоит мне новую ногу смастерить.

Мать нежно посмотрела на свое страдающее дитя.

– Послушай, я еще немного подкоплю, и мы поедем в Германию. Там тебе все сделают. У тебя будет новое колено.

– Протез, а не новое колено! Мама, я не хочу чужое внутри себя. Мне нужно свое! Он же может вырастить мне новую ногу, да?

Мать подошла к дочери, вздохнула, обняла за плечи.

– Послушай, Иртышный не хирург. Он психиатр, экспериментирует просто так, от скуки. Да и денег у него уже нет. Раньше Рыжов помогал, теперь некому.

– Может, ему не деньги нужны, а подопытные кролики? Так у тебя их целая больница. Кому нужны эти недоноски!

Карпатова резко отстранилась от дочери.

– Замолчи!

Лиза оттолкнулась от подлокотников, вскочила и направилась к выходу.

– Любовнички хреновы! – заявила она и резко хлопнула дверью.

Нижняя челюсть матери, задетой таким вот ревностным хамством, медленно опустилась, но орать что-то в ответ было бесполезно. Дочка уже шлепала по коридору.

Иртышный прекрасно знал всех своих подопечных, тридцать семь человек. В хорошей больнице лечащий врач делает обход каждое утро, но в их медучреждении такое не практиковалось. Зачем? Медсестры таблетки раздадут, санитарки кого надо вымоют. Заходить и кланяться каждому интересно поначалу. Но тебя встречают одни и те же пустые глаза, ты или не видишь никакой реакции, или вдруг наталкиваешься на острый психоз. Со временем оптимизма становится куда меньше.

Недавно в заведении появилась своеобразная парочка. Суровые, крепкие кемеровские мужики. Доктор ознакомился с историями болезни и поселил новых клиентов в одиночки поближе к себе, сделал их соседями олигофрена Петра, тут же, на втором этаже.

Бывшие шахтеры. Максим Викторович Баров и Денис Викторович Кормильцев. Баров постарше, ему почти пятьдесят, а Кормильцев вполовину моложе. Повозились с ними в Челябинске да и сослали к ним как совершенно безнадежных.

Год тому назад на шахте, где они работали, приключилась авария. Метан детонировал. Штольню завалило. Семь человек были отрезаны от остального мира. Главное, не погиб никто. Их откопали на вторые сутки. Пятеро нормальные вышли, а эти двое – чудные.

Максим Баров перестал по ночам спать нормально. Он стягивал с жены одеяло, залезал под кровать, закутывался в него и трясся. Это после четверти века под землей. Как-то раз сердобольная супруга полезла к нему с валерьянкой, так он ее там, под кроватью, и придушил.

Понятно, суд. Пока шел процесс, шахтер успел лишить жизни еще одного бедолагу, прямо в следственном изоляторе, тоже посреди ночи, под шконкой.

Вони было много, конечно, а ему-то что?! Угодил в спецучреждение, подальше от цивилизации, понятно, по решению суда.

Кормильцев тоже сумел отличиться. Как на поверхность вышел, пил неделю, а потом горлышком от бутылки продавщицу в магазине выпотрошил. Почему, для чего, объяснить так и не смог.

Лечили их, вроде успокоили. Капельницы с транквилизаторами, химия, даже импортная и дорогая. Родня, видать, на деньги не поскупилась. Травки-муравки, БАДы, витамины.

Но в итоге у того и другого рецидивы пошли. Тот, что постарше, на санитаров стал бросаться, с целями вполне определенными – придушить. Который помоложе стенки царапал подручными средствами, а если их нет, то когтями. Наверное, он все еще пытался выбраться из-под завала.

Иртышный для пущей надежности позвал с собой Вестового, отодвинул заслонку и посмотрел в камеру. Кормильцев сидел на стуле, прикрученном к полу, и методично возил пальцем по бетонной стене.

Доктор вошел в палату.

Денис вполне осмысленно посмотрел на него:

– Здравствуйте, Аркадий Петрович.

– Доброе утро. Как вы себя чувствуете?

Психически нездоровый человек продолжал возить пальцами по стене. Простой вопрос заставил его задуматься.

– Полностью чувствую себя, Аркадий Петрович, везде, – ответил он и вдруг пожаловался: – Стена холодная.

Вестовой, стоявший за шефом, повернул голову в сторону и тихонечко произнес только одно слово. Очень нехорошее. Потом он вновь словно окаменел, но чутко следил за пациентом.

– Конденсат, Аркадий Петрович! – продолжал псих. – Стена станет мокрой. Потом капли скопятся, и мне конец. Я утону. Еще я давно хотел вам сказать, что стена по ночам шевелится и душит меня. Я полдня трачу на то, чтобы ее успокоить. Видите?..

Иртышный глядел на монотонные движения руки пациента и думал:

«Он уже не скребет стенку, а гладит. Дня через три выведем на прогулку, а пока пусть еще таблетки поглотает. Теперь надо бы к Барову заглянуть. Тот тяжелый, черт».

Душитель лежал на кровати, закинув ногу на ногу, и читал «Наполеон и Жозефина».

Завтрак только что закончился. Настроение клиента было бодрым, его мозг требовал интеллектуальной пищи. В данный момент поведение пациента выглядело вполне разумным. Но доктор знал, что так бывало далеко не всегда.

Если потушить свет и не зафиксировать Барова ремнями, то он будет спать под кроватью, в маленьком уютном гнездышке, свитом из постельного белья и матраца. Днем или при искусственном освещении он образцовый труженик, находящийся на курортно-санаторном лечении. У него даже не было синей больничной пижамы. Карпатова согласилась на черный спортивный костюм и тапочки. Более того, при свете ему разрешены были очки и ручка, предметы хрупкие, а в изощренных руках психа еще и опасные.

Постоялец отложил книгу и попытался сесть на кровати.

Иртышный жестом остановил его и сказал:

– Можете не вставать.

– Ничего, доктор, я сяду. Можно?

– Конечно. Что читаете?

– Вот про императора Франции.

– Как находите, интересно?

– Императором мне уже не стать. Хотя у вас тут все возможно. Я же прекрасно понимаю, где нахожусь. А в этом Наполеоне не вижу ничего интересного. Надо же ему было всю жизнь воевать, а в перерывах жить с мотовкой на шесть лет себя старше! При этом он еще и предпочитал ее во всей натуральности, немытую.

– Что ж не прекратите тогда читать это?

– А другого ничего нет.

Тут Иртышный обратил внимание на то, что металлическая дужка кровати у изголовья посередине вогнута внутрь. Он быстро поискал в памяти, но не смог обнаружить подтверждение того факта, что так было и раньше.

– Что случилось с кроватью, Максим Викторович? – Доктор указал на повреждение.

Вестовой, прикрывавший Иртышного, напрягся.

Шахтер обернулся и посмотрел на эту самую металлическую трубу.

Он спокойно почесал затылок с остатками волос, пожал плечами и сказал:

– Не знаю, Аркадий Петрович. Не помню.

– Понятно. – Доктор кивнул. – Я распоряжусь, вам принесут еще книги.

– А как насчет прогулки? Очень скучно здесь.

– Пока еще на улице не слишком тепло. Из-за специфики лечения ваш организм ослаблен. Пока я не могу вам рекомендовать находиться на улице. Потерпите немножко, – проговорил Иртышный и отправился на первый этаж, к посту медсестры.

– Нина, кто дежурил этой ночью? – осведомился он.

Молодая спелая девка была вынуждена перестать болтать по городскому телефону.

– Я сейчас посмотрю, Аркадий Петрович, – сообщили темно-красные губки, а пухленькие пальчики взялись перелистывать один из журналов. – А что случилось?

– Скажите мне фамилии. – Иртышный проигнорировал вопрос.

При этом мягкости в его голосе не прибавилось.

– Санитары Кузнецов и Столяров, медсестра Рябинова.

– Понятно. Они только что ушли со смены. Когда будут работать днем, пусть зайдут ко мне.

– Все?

– Да, все, – резко проговорил Иртышный. – Запишите, Нина, а то ведь вы все забудете.

«Надо выяснить происхождение глубокой вмятины на дужке кровати, – подумал доктор. – Такое ощущение, что Максим приложился головой сам или кого-то приласкал таким вот образом. Но убийство в психической больнице, в одиночной камере скрыть невозможно.

Может быть, он в состоянии аффекта скакал там, на койке, ногой встал или ударился. Но металлическая труба сантиметра три-четыре в диаметре. Это с какой же силой надо приложиться? Шум должен был быть.

Я вчера делал обход, вмятины не было. Помню точно. Он так же пытался сесть при осмотре, отложил книжку. Углубление появилось за последние сутки. Надо расспросить людей».

К вечеру его одолела рутинная усталость. Иртышный распрощался с работой и с радостью вырвался на свободу.

Завтра он снова будет рассылать письма по электронной почте, искать людей, которые смогли бы помочь ему деньгами. Проблема состояла в том, что Иртышный не желал делиться с каждым встречным результатами своих опытов. Во-первых, он хотел, чтобы приоритет по части открытия бактерий остался за ним, проявлял здоровый творческий эгоизм. Во-вторых, стороннее финансирование не должно было привести к потере независимости. В-третьих, перед ним маячила отличная перспектива, возможность наладить выпуск лекарственного препарата. Да, скорее всего, не через год. При планомерной работе лет через десять доктор сможет избавить человечество от очень многих болезней и недугов.

Размышляя о перспективах, Иртышный шел по недавно заасфальтированной центральной улице Некрасовки к автобусной остановке, расположенной на другом конце деревни. Затем ему предстояло надеяться на то, что маршрутка, приползающая к ним один раз в два часа, неожиданно не изменит своей весьма полезной привычке.

«Кстати, не помешало бы устроить остановку прямо у клиники. Надо с Карпатовой поговорить. Асфальт теперь есть, пусть ездят», – подумал доктор.

Воздух был свеж. Дорога под ногами не заставляла выбирать место посуше. От нечего делать голова Иртышного начала возводить воздушные замки.

Он видел себя академиком, почетным доктором всех университетов, мудрым старцем, увешанным регалиями до пят. Его именем названы улицы и целые города, ему поставлены памятники при жизни. О его здоровье молятся все патриархи мира.

Иртышный наконец-то добрался до дома. Замок щелкнул. Мираж, выстраиваемый почти целый час, испарился за доли секунды.

Доктор взглянул на убогую обстановку собственной квартиры, бросил портфель в коридоре и развернулся на сто восемьдесят градусов. Он не отличался склонностью к времяпрепровождению в барах. Зарплата врача не позволяла ему вести столь роскошный образ жизни, но с появлением Рыжова, точнее сказать, его денег, Иртышный успел натоптать дорожку в бильярдную, находящуюся буквально через дом.

Он пошел пить пиво, катать шары и слушать музыку. А чего? В последний раз ведь. Доктору снова придется затянуть пояс. Ему теперь никто не поможет.

Как и положено, в третьем часу ночи, на третьем литре пива, за тридцать третьей партией в русскую пирамиду и с тринадцатой сигаретой в зубах, Иртышный неожиданно вспомнил, что утром ему надо бы пойти на работу.

Яркий свет ламп, висящих под потолком, был направлен на изумрудный стол. Лицо соперника, находящегося по другую сторону, разглядеть было не просто, да доктор и не напрягался. Другое дело, что проигрывал он пока всухую, четыре партии подряд. Какой-то мужик разделывал его в пух и прах.

– Аркадий, вот уж никогда не думал, что ты в бильярд начнешь играть, – проговорил соперник, увидев, что продолжать Иртышный не собирается, и подошел к нему.

Такого же возраста и роста, как и доктор, только плотнее. Темные волосы. Тонкий длинный нос. Проигравший смотрел на победителя и не мог вспомнить, где они встречались.

– Иртышный, ну ты даешь! – картинно воскликнул этот персонаж.

Доктор был пьяным и уставшим. Он морщился, мотал головой и хмурился.

– Никак не вспомнишь?

– Извини. – Доктор выпятил губы.

– Шесть лет назад. Ординатура в областной больнице. Валерий.

– Прости, не узнаю.

– Партия в покер. Сестрички еще были с нами.

Наконец-то! Мозг нашел нужную информацию.

Как можно забыть матч века?! Сутки без сна. Шесть человек, включая заведующего отделением, отгородились от остального мира и рубились в холдем не на жизнь, а на принцип. Победитель получал бутылку чешского пива.

Это было эпично, концептуально, непостижимо для всех остальных. Блеф и искусство били ключом. Каждая пауза загоняла адреналин в кровь в невиданных дозах. Непроницаемые лица. Каре на четверках! И фул-хаус из тех же четверок и дам уходит в небытие. Напряжение, сводящее с ума.

В манипуляционной спят две девчонки, решившие посмотреть, чем дело кончится. Они проснулись и увидели.

Кто победил? Заведующий отделением, но это не важно. Главное – игра.

– Да, конечно! – Доктор наконец-то признал знакомца.

Домой Аркадий вернулся в пять утра. Злой, растоптанный и униженный.

Нет, его знакомый не виноват. Разве только в том, что стал за шесть лет успешным человеком, открыл сеть аптечных киосков. Он смог купить себе все, что хотел, и побывать во всех уголках планеты.

А что Иртышный? Ничего. Он даже вылечить никого не мог, потому что те персонажи, с кем ему приходилось работать, не поддавались никакому воздействию. За его пациентами можно было только наблюдать, вести записи и констатировать один и тот же факт: безнадежен! Современная психиатрия может успокоить, поставить диагноз, да и то не всегда верно.

В расстройстве доктор осознал, что спать ложиться уже не стоит. Он решил, что при случае поспит в клинике, умылся, побрился, выпил кофе, сменил рубашку и вывалился на улицу.

Василий Вестовой сидел перед новеньким компьютером, который всего три недели назад появился у них дома, и бил врага. Сказочные лабиринты, черные тоннели, открытые пространства, трамплины, телепорты, кучи оружия, люди и монстры вперемешку. Незабываемый металлический бас ведущего, возвещающего о начале нового раунда и раздающего награды за успех. Бонусы, увеличивающие здоровье, мощь и скорость. Булькающее высокое хлюпанье, возвещающее о реинкарнации или выбросе противника из телепорта где-то рядом. Рвущиеся ракеты, топот, крики! Как это классно!

Книги были забыты.

Вестовой вошел к сыну и посмотрел на экран. Сам он пока и не пытался освоить сей предмет. У него и так дел по горло. Они с женой купили новую корову, назвали Барыней. Завели кобелька. Сын предлагал дать ему кличку Полкан-два, но на семейном совете этот вариант не прошел. Назвали Титаном, сокращенно Тит.

Бабушка сокрушалась, мол, что за имя для пса, но ее переубедили. Накупили ей иностранных витаминов. Сидит, пьет теперь целыми днями из цветных коробок, здоровье поправляет, сердце лечит.

Известие о смерти бизнесмена все Вестовые восприняли с неподдельной скорбью. Потому как понимали, откуда деньги идут. Отцу снова придется работать за гроши. Хорошо хоть, что не разбазарили, все разложили по полочкам, прикинули, как потратить.

О вновь наступающих финансовых тяготах Егор Федорович внезапно задумался за ужином, когда сын сообщил, что хоккейная секция планирует летом организовать сборы на юге. Понятно, не на голом энтузиазме.

Сегодня Вестовому-старшему в ночь на дежурство. Будет о чем подумать, честное слово.

Иртышный собирался уходить, когда к нему в кабинет вошел Вестовой.

Санитар уже успел переодеться в рабочее, а доктор, наоборот, повесил халат в шкаф. Теперь получалось, что Вестовой вроде как официальное лицо, а Иртышный не имеет ни прав, ни власти.

– Аркадий Петрович, я хотел спросить.

Можно было и не гадать, о чем пойдет разговор. Аппетиты у санитара были совсем нешуточные. Теперь он явно озаботился будущим проекта, к которому имел самое непосредственное отношение.

– Ты рассчитываешь найти инвесторов?

С места в карьер. Ай, молодец!

Обратите внимание на уровень разговора между санитаром и врачом дурдома. «Инвесторов», каково, а?

Иртышный успел выспаться, а потому был готов к наскокам. Да и профессия у него такая – давить неадекватные мысли в зародыше.

– Что ты предлагаешь? – спокойно осведомился доктор.

Вестовой понял, что кроме апломба предложить ему нечего, быстро сдулся и заявил:

– Я рассчитывал, что ты со своими связями сможешь найти средства на продолжение исследований.

– Егор, я ищу, – проговорил Иртышный, хорошо скрывая раздражение, и набросил на плечи легкую куртку. – Выкрутимся.

Вдова сидела перед Иртышным, вся разбитая и опухшая. Похороны мужа она едва перенесла. Почечные отеки под глазами, набухшие веки, белая кожа на лице и руках, тихая речь с придыханием, гулко разносящаяся в гостиной пустого коттеджа, выдавали отказ всех систем.

Немолодая и некрасивая служанка подала чай с баранками и удалилась, оставила позднего гостя и Викторию Яковлевну наедине.

Он отхлебнул из чашки. Она закурила. Доктор спросил разрешения и присоединился к ней.

Здоровенная театральная хрустальная люстра под высоким потолком, нежно-сиреневые стены, светло-коричневая дорогая мебель: сервант, шкаф, бар, мраморные кожаные кресла по далеким углам, журнальный столик. Вазочки с искусственными цветами. Пол из серого мрамора, укрытый ковром.

– Теперь я здесь вот так, без него, – произнесла женщина и посмотрела на клубы дыма, уносящиеся под потолок.

– Когда я входил, та пара на крыльце…

– Да, губернатор с супругой. Заехали поддержать меня в это непростое время. – Она машинально, как-то по-детски почесала нос, громко выдохнула, расправила плечи, убрала назад длинные черные распущенные волосы. – Что вы хотели со мной обсудить, доктор?

Риск был. Но отпускать ситуацию Иртышный не хотел. Вскоре Рыжова будет снова вменяема и упряма. Вряд ли тогда ему удастся растрясти ее.

– Я хотел бы поговорить о вашем сыне.

Она встрепенулась.

– Есть прогресс, доктор? Что произошло? – Женщина застыла.

– Пока мне нечем порадовать вас. Ваш муж финансировал мои исследования…

– Я знаю, он мне рассказывал. Я не верю в исцеление сына. Для своего ребенка мне не жаль денег, но медицина бессильна в таких случаях. После аварии он не дышал десять минут, а то и больше. Точно никто не знает. Я сейчас готова убить того придурка, который откачал его и вернул к жизни. Зачем?! – Мать сорвалась на крик. – Для чего надо было ставить эксперимент над моим сыном? Потом они ему еще и операцию на мозге сделали. Для чего?!

– Врач обязан бороться за жизнь пациента.

– Он приехал на «Скорой», увидел, что машина всмятку, водитель мертв. Что еще нужно? Для чего?! – Она спохватилась, когда ее рука смахнула со стола чашку.

Та упала на ковер, но осталась цела. Лишь чай из нее вылился.

– Простите. – Она поставила посудину на блюдце и посмотрела на него размокшими от горя глазами.

– Понимаю, – проявил участие доктор. – Я хотел бы рассказать несколько больше о своих исследованиях.

– Хорошо.

Аккуратно выбирая слова, Иртышный за пять минут попытался внушить вдове, что если она хочет вернуть сына к нормальной жизни, то ей нужно продолжать финансирование его работы.

Подло?

Все ради науки.

Она молча выслушала его монолог про камушек, бактерии, все прочее, снова закурила и спросила:

– Сколько давал вам мой муж?

– Не мне лично. На исследования.

– Лично вам! – довольно резко проговорила Рыжова и взяла паузу.

– Две тысячи долларов в месяц плюс небольшой ремонт и оборудование. В среднем пока получалось пять с небольшим. Ну и благоустройство в поселке. Не знаю, сколько за него было заплачено.

Вдова крутого бизнесмена старалась сдержаться, но не смогла.

– На то, чтобы вернуть моего мальчика к жизни, он тратил пять тысяч долларов в месяц. В среднем!.. – Последнее слово она произнесла издевательским едким тоном, так, будто стала свидетелем врожденной бестактности собственной прислуги. – Да я в парикмахерской… – Тут она благоразумно осеклась, вернулась к делу, проговорила быстро и страстно: – Если бы я знала. Я буду платить вам в два раза больше. Крупные покупки согласуем отдельно.

– Там есть перспектива…

– Мне плевать! – горячо перебила его несчастная женщина. – Вы сможете вылечить Коленьку?

Рыжов насупился и спрятал глаза.

– Что вы молчите?

– Года через два я мог бы сказать что-то.

– Два года. Хорошо, я согласна. Вы получите деньги.

– И еще, если можно.

– Да, – теперь она слушала его, не дыша.

– Мне не помешал бы помощник. Но хороший ученый стоит серьезных денег.

Виктория Яковлевна уже не обращала внимания на лепет доктора. Призрачный шанс вернуть сына воскресил ее. Рыжова плевать хотела на то, что на самом деле Иртышный был самозванцем без соответствующей квалификации. Она знала, что если все пойдет как надо, то ее родной сын будет специально заражен какими-то инопланетными бактериями, и была согласна на это. Да, за два года набежит двести сорок тысяч долларов, но женщина не собиралась считать деньги. Ей было достаточно, что этому невысокому щуплому психиатру доверял по каким-то причинам ее муж, ныне, увы, покойный.

– Ищите напарника, потом поговорим о гонораре и для него.

Доктор выехал с водителем вдовы из элитного поселка. Он сидел в «Лексусе» и плохо скрывал восторг, рвущийся из самой глубины души. Ему пришлось до боли сдавить пальцами колени и прикусить нижнюю губу.

«Подумаешь, какие-то там аптечные ларьки! На то, чтобы обманывать бабушек на аспирине и корвалоле, большого ума не надо. Ты попробуй сделать что-то реальное для людей. Значимое. Кому ты нужен, богатей Валерочка, хорошо играющий в бильярд! Таких персон, как ты, тысячи. А я один.

Десять тысяч неподотчетных долларов в месяц!»

Доктор не стал откладывать дознание в долгий ящик. На следующий день он напал на санитаров, дежуривших в ночь, принялся выяснять, от чего же, собственно, пришла в ненадлежащий вид кровать в камере пациента Барова.

Кузнецов и Столяров были застигнуты врасплох в коридоре. Один с капельницей, второй со сменой белья в руках. Мужики средних лет только пожимали плечами, разводили руками и таращили глаза. Дядьки были крепкими. Кузнецов прежде работал трактористом, Столяров – забойщиком скота на мясокомбинате.

Мол, тихо все было, начальник. Никто не буянил.

Иртышный нервно постучал новым ботинком по затертому линолеуму.

– Пойдемте посмотрим. Я вам покажу все на месте. Может быть, вы вспомните.

Санитары оставили белье и капельницу в манипуляционной и поплелись за энергичным доктором, в котором пульсировали сверхплотные сгустки энергии.

Кузнецов открыл камеру Барова, отодвинул засов и широко распахнул дверь перед Иртышным. Ему осталось только поклониться и сделать пригласительный жест. Доктор не стал заострять внимание на этом представлении и широкими шагами вошел в комнату.

– Почему тут пусто? – крикнул он.

Санитары заглянули внутрь.

– Завтрак, – лениво сообщил Столяров, но врач не слышал его.

Он подошел к кровати и, не веря глазам своим, провел ладонью по абсолютно ровной дужке. Никаких деформаций и иных повреждений на ней не было!

«Обязательно спрошу у Вестового. Он был позавчера вместе со мной, – решил доктор. – Тут чуть-чуть себя отпустишь и пропадешь. Психи так накрутят, что сам станешь с прибабахом, причем с плохо скрываемым.

Спинка была точно согнута. Я не мог ошибиться. Да что же это такое?! – Не обращая внимания на санитаров, Иртышный склонился над спинкой кровати и стал дотошно рассматривать металл. – Ничего! Никаких следов».

– Вам помочь, Аркадий Петрович? – поинтересовался Столяров.

– Нет, не надо. – Доктор откатился к стене и прижался к ней спиной.

«Холодная. Хорошо, что я это чувствую. Что, Аркашенька, попутал маленько?»

Тут на пороге появилась бесстрашная баба Нина, ведущая с завтрака здорового шахтера.

– Кто разрешил? – справился у семидесятилетней женщины единственный на всю больницу лечащий врач.

Он имел в виду то обстоятельство, что выпускать Максима из камеры было преждевременно.

– Здравствуйте, Аркадий Петрович, – сказала женщина и посмотрела на него без особых эмоций. – Зря вы его томите. Нормальный он.

– Спасибо, Нина Валерьевна, – поблагодарил ее постоялец в спортивном костюмчике, успевшем измяться, прошел к себе в палату и брякнулся на кровать, которая жалобно скрипнула под крепко сбитым телом. – Порция маловата сегодня, Аркадий Петрович. Я как будто ничего и не покушал, – пожаловался лысый здоровяк.

– Еды вам дают вполне достаточно, – заявил Иртышный и строго посмотрел на пациента.

Тут-то он и увидел небольшую вмятину на той спинке кровати, что была ближе к нему, в ногах пациента, а не у изголовья. Доктор плавно сделал шаг вперед и остановился на полпути.

«Будь осторожнее!» – приказал он себе.

Иртышный не мог повернуться к душителю спиной. Этого просто нельзя делать ни в коем случае. Но встать вполоборота, так, чтобы периферийным зрением контролировать пациента, доктор все-таки осмелился.

Стараясь выглядеть как можно более естественным, он спросил Кузнецова:

– Как Кормильцев в соседней палате?

А в это время между его полушариями искрились мысли:

«Он выдернул из пола кровать, повернул ее и выпрямил трубу. В то, что вырвал штыри из пола, ладно, верю. А вот голыми руками гнуть трубу? Не может этого быть!»

Санитар, бывший тракторист, вытянул шею. Он явно не понимал, с чего такие перепады и тупые вопросы. Совсем на доктора не похоже.

– И того уже привела с завтрака, – вставила баба Нина.

– Мы с вами позже поговорим, Нина Валерьевна, кого и как нам кормить. – Доктор вежливо взял санитарку под локоток и легонечко подтолкнул ее к выходу.

Когда обиженная бабуля скрылась из виду, он вновь повернулся к пациенту. В этот же миг молния пришпилила доктора к полу как иголка мотылька. Он смотрел на пациента, лежащего перед ним, и не мог поверить собственным глазам. На голове у пятидесятилетнего мужика появилась свежая черная поросль!

Доктор убрал с лица эмоции, спокойно, не дергаясь и не паникуя, подошел к Барову.

Он краем глаза заметил трещины в бетонном полу у ножек кровати и поинтересовался:

– Как себя чувствуете?

Пациент закинул руку за голову и ответил:

– Знаете, прекрасно, Аркадий Петрович. Энергия так и прет, прямо как из молодого. Может, разрешите прогулку сегодня? – Бывший шахтер попытался подняться, но доктор жестом остановил его и сказал:

– Давайте-ка, друг мой, я осмотрю вас. – Он сел на край кровати, взял большую руку пациента, быстро нащупал пульс.

«Девять ударов за десять секунд. Тон ровный, насыщенный».

– Головные боли, приступы удушья, боль за грудиной?

– За последние дни точно ничего такого не было, Аркадий Петрович.

«Новая поросль на голове, уже три миллиметра. В камере есть умывальник и маленькое зеркальце, вмурованное в стену. Не факт, что он видел свою макушку. Мог почувствовать на ощупь, но не придать значения».

– Таблеточки пьете?

– Строго по часам, доктор. Они действительно помогают. Мне очень жаль. Я жутко переживал, Аркадий Петрович, по поводу того, что натворил раньше, схватился за кровать и случайно согнул спинку. Вы же видели уже. Я исправил, вернул на место, не хотел ничего портить. Простите.

Аркадий Петрович похлопал Максима по плечу и заявил:

– Не волнуйтесь, вы же все поправили. Да и у нас такие вещи заложены в бюджет. Мы с вами на правильном пути. Не переживайте. Пожалуй, дня через три я разрешу вам прогулки перед обедом. Но пока не более одного часа, хорошо?

Пациент снова повернулся к лечащему врачу. Слезы катились у него из глаз.

«Нестабильное подростковое поведение, повышенный уровень гормонов, чувство вины».

– Я вас не подведу, Аркадий Петрович. Я же здесь навсегда. Нам надо дружить. Я это понимаю.

– Ну почему же, – не согласился психиатр. – Прогресс налицо. Со временем вы получите больше свободы. Но все надо делать постепенно. Кстати, не вижу книг. – Иртышный посмотрел на пустую тумбочку у кровати.

– Я положил внутрь, мне принесли, спасибо, Аркадий Петрович.

Мелодрама закончилась, как только Иртышный оказался в коридоре.

Не сказав ни слова ничего не понимающим санитарам, он отправился не к себе в кабинет, а в приемную Карпатовой, неосознанно сжимая кулаки, спрятанные в карманы халата. Кровь сама прилила к шее, отчего та стала багровой. Мышцы груди и плечи свело. Кровь кипела. А ведь еще три минуты назад доктор находился в прекрасном, расслабленном и беззаботном состоянии.

«Все. Нам здесь трындец!»

Он дернул дверь так, что едва не получил по носу. В приемной никого не было. Только холодильник. Вот он-то и был сейчас очень нужен Иртышному. Там стояла бутылка пива.

Доктор свернул пробку, не глядя, бросил ее куда-то в угол, туда, где обычно стояла корзина для мусора. Он принялся пить взахлеб, не обращая внимания на капли, прорывающиеся на свободу и падающие на халат. На половине объема доктор прервался, передохнул. Он с бутылкой в руке подошел к зеркалу и посмотрел на себя, испуганного и облившегося.

«Что, доигрался, придурок?!»

Серафима услышала, что кто-то хозяйничает в приемной, и вышла из кабинета.

Она увидела, в каком состоянии находится ее подчиненный, по совместительству любовник, и тут же включила сирену:

– Аркадий Петрович, объясните мне, по какому такому праву вы употребляете пиво едва ли не в моем кабинете, даже не в обед, а с утра?!

Он неприветливо зыркнул на нее.

Уловив напряжение, она наигранно поправила прическу и поспешила смягчить ситуацию:

– Да еще и не делитесь напитком с дамой!

– Там больше нет, – сообщил Иртышный, перевел дыхание и выбросил пустую бутылку в корзину.

С пары метров он попал без труда.

Карпатова подпрыгнула как коза.

– Прекратите так себя вести!

Не говоря ни слова, он вдруг резко схватил ее за грудь и, не давая опомниться, затолкал обратно в кабинет.

– Что происходит?! – Она отбивалась от него не особо активно.

Доктор добился своего, потом отошел к окну, стоял там и тяжело дышал.

– Я тебя таким никогда не видела, – страстно прошептала она.

Он резко повернулся к ней:

– Опомнись, дура! У нас заражение!

Серафима открыла рот и попыталась что-то произнести, но выражение его лица было настолько растерянным и опустошенным, что она проявила благоразумие и не стала выказывать собственную важность. Субординация, пусть иногда и показушная, в данную минуту была полностью уничтожена.

Внутри доктора в секунду сломалось нечто рабское, послушное. Сгорели невидимые подпорки, стерлись границы социума, заставлявшие его терпеть над собой эту грымзу. Раньше он делал это за нищенскую зарплату, теперь – ради своих экспериментов.

Иртышный выпрямил спину, властно, по-царски глянул на Карпатову и тоном профессионального дознавателя-садиста задал вопрос:

– Где ключи от лаборатории?

– Да какое тебе дело?! Как ты смеешь!.. Я тебя уволю, Иртышный!

Теперь он имел за плечами стипендию в десять тысяч долларов и мог позволить себе многое.

– Дорогая, ты лучше заткнись. Через две стенки отсюда на койке лежит человек, остановить которого в случае чего будет невозможно. Санитары не справятся, уколы приведут его в бешенство. Говори, где ключи!

Она откинулась на спинку кресла, зацепила кончиками пальцев верхний ящик стола. Тот выехал. Среди бумажек, скоб для степлера, канцелярского клея и прочего лежала связка ключей.

– Вот так просто?! – продолжал негодовать доктор.

– Аркаша, сядь, успокойся. Хочешь, я тебе чаю с мятой заварю?

– Завари, – сказал он тихо и безразлично, продолжая смотреть на ключи.

– Ага, – живо подтвердила она и осторожно, стараясь исключить всякое касание, обошла его сбоку.

– Кто мог взять ключи? – вернулся к старому доктор.

– Даже не знаю. – Серафима промывала чайник под краном, собираясь засыпать туда новую порцию заварки.

Иртышный посмотрел на особу, суетящуюся у мойки, и поймал себя на мысли, что есть женщины, которые достают тебя, пилят, долбят тебе мозг. В итоге ты в один прекрасный момент взрываешься, да так, что вокруг не остается ничего живого. Дамы ловят кайф от этого. Остается неразгаданным только одно. Делается все специально или по наитию?

Серафима поставила перед ним чашку, вернулась на свое место и быстро закурила.

– С мятой, как просил. Что будет, Аркадий?

– Пока ничего. Итак…

– Да, ключи. Санитарка, которая убирается здесь. Вот и все.

– Все? Подумай, прошу тебя.

На второй затяжке она скривилась.

– Что? Говори, Серафима!

– Лиза могла. Но я не думаю.

– Где она?

– В школе.

– Понятно.

Он вышел из кабинета и решительно отправился искать и инструктировать санитаров.

Кузнецов со Столяровым стояли посреди ординаторской, морщили лбы, терли ладони, равномерными движениями массировали собственные бицепсы и трицепсы. Сцена напоминала постановку задачи команде регбистов в раздевалке перед ответственным матчем. Только эти самые спортсмены не могли взять в толк наставления тренера. Тот велел им вовсе не скручивать шахтера и не надевать на него смирительную рубашку. Они должны были силой слова и мысли убедить пациента прекратить буйство, если он вдруг его проявит, и спокойно сидеть в палате.

– Не прикасайтесь к нему, слышите! Это опасно!

– Он что, заразный? – не выдержал Столяров.

Иртышный вытер тыльной стороной ладони влажные губы.

– Не важно. Я пойду звонить. Ни в коем случае не выпускайте Барова из камеры и не вздумайте заходить внутрь.

Доктор не мог выгнать главврача из своего кабинета, а звонок надо было сделать без лишнего шума. Ему пришлось спускаться на первый этаж, к посту медсестры.

– Ниночка, дайте-ка мне аппарат, – попросил Иртышный, взял телефон и скрылся вместе с ним в сестринской, находящейся рядом.

Благо дамы сами попросили сделать провод подлиннее, чтобы можно было спокойно поболтать за закрытой дверью. Сейчас у доктора был как раз такой случай.

Вестовой отсыпался после смены, и жене пришлось будить его. Прошло не меньше минуты, прежде чем в трубке раздался хриплый голос санитара.

– Егор Федорович, я тебя прошу сходить к Ковальски. Пусть придет в больницу с оружием. Я ему заплачу.

– Что случилось? Опять кто-то сбежал?

«Что ему ответить?»

– Пока нет. Ты тоже подходи.

– С оружием? – Вестовой начинал очень сильно подозревать, что у доктора что-то пошло не так.

– Вначале сходи к охотнику, узнай, дома ли он. Если нет, записку напиши. Пусть подходит при первой возможности. Упомяни про двести долларов. Потом перезвони на пост. Я буду ждать.

Как назло, Ковальски дома не оказалось, а раз так, то кроме Вестового и помочь было некому.

Иртышный шепотом обрисовал Егору Федоровичу ситуацию с Баровым, приказал тому взять с собой ружье и вышел из сестринской.

Надо же, как странно. Нина почему-то оказалась прямо под дверью.

– Все на месте? – отстраненно справился Аркадий Петрович, без эмоций глядя на не успевшую загореть ложбинку между двумя холмами, торчащими под халатиком.

– Да, – звонко ответила Нина, приняла аппарат и поставила его на законное место.

Вестовой быстро шагал к больнице. По дороге с ним успели поздороваться две женщины, взгляды которых были направлены не на него, а на зачехленное оружие.

Раскрасневшийся санитар вскоре подошел к лавке в саду, на которой нервно покуривал доктор.

– Ты что же, Аркадий Петрович, хочешь, чтобы я в человека выстрелил? Не стану. Это уголовщина, – вместо «здравствуйте» выпалил Вестовой.

– Чего тогда ружье принес? – Иртышный поднялся и подошел к нему вплотную. – Денежки тебе карман не жали пока?

– В тюрьму не хочу.

– Ты, если придется, по ногам не сможешь ему пальнуть, что ли?

– У меня дробь только с собой. Сам знаешь, как она разлетается.

– Не важно. Если он действительно заразился, то ему ничего не будет. Волка вспомни. Главное, чтобы бедняга сам не понял, кем стал.

– Подведешь ты нас всех под монастырь. А если ошибаешься?

– Хорошо бы. Не волнуйся, Егор Федорович, ты еще себе остров в океане не купил. Погоди, раскрутимся. Это так, рабочий момент.

«Вдруг Баров не один?» От этой дикой мысли сердце чуть не выскочило из груди Иртышного.

Доктор бросил бычок и мысленно унесся в дали, неведомые санитару. Он быстро вернулся оттуда и настоял на том, чтобы тот собрал ружье, но по больнице не мотался, а тихо засел бы в сестринской.

– Можешь даже подремать, – проговорил Иртышный.

– Как же, поспишь тут. Я уж лучше покурю.

Иртышный, взволнованный собственными подозрениями, взял с собой Кузнецова со Столяровым и приступил к визуальному осмотру остальных пациентов.

Для начала он посмотрел в глазок обиталища Кормильцева, второго шахтера. Клиент, как и всегда, гладил бугорки и впадинки на стене. Он заранее успокаивал ее, пытался предотвратить ночные эксцессы.

«С этим все нормально, похоже», – решил доктор.

Из-за недостатка времени Иртышный даже не стал заходить к нему. Тем не менее он отметил в голове, что у всех, включая медперсонал, придется брать анализы крови.

Потом доктор заглянул в камеру к Петру и увидел напряженное белое лицо, повернувшееся к нему.

– Гулять хочу, – лающим голосом сообщил олигофрен и надул щеки.

«Петр сегодня разговорчив. Гримасничает, лицо против обыкновения бледное. Надо сказать медсестре, чтобы померила давление».

– Скоро уже, – успокоил его доктор и перешел через коридор к камере, в которой жил Коленька.

Иртышный не любил заходить в палату к Николаю. У них психиатрическая больница, а не хоспис.

«Но как же деньги и милосердие? Ладно. Давай-давай!»

Доктор отодвинул заслонку. «Глазок» – это только название. Никакой оптики в нем нет, обычная дыра. Он посмотрел внутрь узкой камеры, заканчивающейся зарешеченным окном, и увидел, что налицо нарушение расписания. Пациент лежал на кровати и смотрел в потолок, а не сидел в коляске.

«Николай Рыжов, двадцать один год, брюнет, метр восемьдесят, дистрофия. Отсутствие реакции на внешние раздражители. Влеплю выговор медсестре. Сейчас пациент должен сидеть, а не лежать».

Николай медленно приподнял с подушки голову и посмотрел в глаза Иртышному.

Доктор от неожиданности отпрянул. Чтобы не потерять равновесие, он вцепился в плечо Кузнецова. Да и сами санитары были начеку и подхватили врача.

– Что там? – осведомился Столяров.

– Будьте готовы ко всему, – прошептал Иртышный, щелкнул замком и первым вошел в камеру.

Пациент снова плавно положил голову на подушку.

– Николай, ты слышишь меня?

Иртышный склонился над кроватью.

Слезы лились по ввалившимся щекам юноши. Веки его были опущены.

Доктор пытался вспомнить, вертелась ли шея у Рыжова раньше, но почему-то не мог.

«Черные зрачки! Прямо на меня. Они сужаются, реагируют на свет, фокусируются!»

Если бы Иртышный не среагировал, то получил бы тонкими как плети руками по лицу.

– Ты глянь, дистрофик наш взбунтовался, – заявил Столяров.

Но благодушное настроение санитаров мгновенно улетучилось.

– Что встали?! Вяжите его к кровати! – прикрикнул на них психиатр и сам первым набросился на оживший овощ.

Он старался поймать в воздухе и прижать к туловищу распустившиеся конечности. Санитары помогли ему. Они без труда справились со своей работой, зафиксировали кожаными ремнями блуждающие руки, неподвижные ноги, заодно перехватили широкой полосой и худосочную грудь. Теперь пациент уже не мог причинить вред ни себе, ни окружающим.

Иртышный снова склонился над ним.

– Ну что, друг ты мой сердечный? На сегодня представление закончено?

Веки жертвы аварии, привязанной к койке, снова закрылись, тело обмякло.

Иртышный нащупал пальцем пульс сразу под ремнем, чуть выше запястья, и облегченно выдохнул. Не умер Коленька.

Все трое вышли в коридор, и доктор распорядился:

– Прогулка отменяется. Для всех! Пациентов запереть по палатам. У каждого, включая персонал, принимая все меры предосторожности, берем кровь из вены. Образцы ко мне в подвал, в лабораторию.

– Неужели война, доктор? – пошутил Столяров.

– Не паясничайте! Вам пять минут на то, чтобы расфасовать народ по палатам. Все делать с максимальной осторожностью! Если кто-то будет кривляться, мягко настаивайте до победного конца. Обо всех эксцессах сообщать мне лично. Медсестру Рябинову сюда с пустыми пробирками. Начнем с Петра.

Доктор начал бояться, что кто-то намеренно заразил пациентов. Что делать, если так и было?

Металлический стук из камеры, в которой сидел душитель Баров, вырвался в коридор.

Иртышный дернулся.

«Выдержит дверь или как? Неизвестно. Исходя из того, что я видел ранее, скорее нет».

– Максим, что у вас случилось?

– Аркадий Петрович, – донеслось с той стороны. – Можно мне добавки после завтрака? Есть очень хочется.

Иртышный подошел к двери, открыл заслонку и сказал:

– Хорошо, вам принесут что-нибудь.

– Спасибо. Ногти у меня выросли почему-то быстро. Подстричь бы.

«Что же, анализы у него можно не брать. Так, для порядка если».

– Да, не волнуйтесь, все сделаем.

– Спасибо, – сказал пациент, стоящий напротив двери.

В следующее мгновение он развернулся и с места резко прыгнул на койку, находящуюся в двух метрах от него. Бывший шахтер перевернулся в воздухе и плюхнулся спиной на кровать. Его голова легла точно на подушку.

Иртышный не уронил нижнюю челюсть лишь потому, что она была привязана сухожилиями к черепу.

– Здорово, правда? – с улыбкой осведомился обладатель черного спортивного костюма, лежа на тонком матрасе. – Да, доктор, я определенно выздоравливаю.

– Не будем торопиться, – пролепетал Иртышный и на ватных ногах отполз от двери.

«А есть ли у нас нервно-паралитический газ? – вдруг подумал доктор, не нашел в памяти положительного ответа и огорчился. – Вот еще одна проблема. Стоит ли кормить этого акробата? Если не давать ему еды, он будет становиться опаснее с каждым часом. В противном случае в кого превратится, например, через сутки? Какие прогулки и прочие свободы? Забудьте!»

– Аркадий Петрович, вам плохо? – спросил Столяров и с беспокойством посмотрел на бледного доктора.

Психиатр нашел себя стоящим на полусогнутых, упершимся плечом в стену и тяжело дышащим.

– Мужики, продолжаем работу, – без особого оптимизма проговорил доктор, разогнувшись. – Столяров, я вас попрошу, найдите в сестринской Вестового и приведите его сюда.

– Егор здесь? Откуда?

– Идите! – потребовал начальник, не желая ничего объяснять.

Только посыльный успел исчезнуть с этажа, как в камере Николая что-то начало мелко трястись и вибрировать.

Доктор открыл дверь и увидел, как его пациент бился в конвульсиях. Еще немного, и кровать, прикрученная к полу, сорвется со своего места и начнет путешествие по всей палате.

– Что с ним такое?! – спросил санитар Кузнецов и сел на грудную клетку бунтующего овоща, дабы уменьшить амплитуду его колебаний.

Человек, бьющийся в конвульсиях, тут же прекратил сражение с ремнями и затих.

– Может, его уколоть чем? – предложил санитар, продолжая сидеть на пациенте, которого еще совсем недавно приходилось кормить через шланг или капельницу.

– Не сейчас, – размеренно произнес психиатр, приближаясь к буйному малому. – Вы немного привстаньте и пересядьте ближе к солнечному сплетению, – попросил доктор. – Мне с его верхней третью поговорить надо.

Тут Коля очнулся, вытянул шею, попытался укусить санитара за филейную часть, но не дотянулся. Раздался лязг зубов, смыкающихся в бессилии.

Кузнецов подпрыгнул. Буйное тело получило толику свободы и опять начало трястись.

– У нас и ноженьки уже шевелятся, – прокомментировал доктор, схватил санитара за плечи и заново усадил его на пациента. – Что вы так переживаете? – успокаивал он Кузнецова, а заодно и самого себя. – Обычная лихорадка после долгого обездвиживания. – Иртышный посмотрел в лицо Рыжову: – Николай, вы меня слышите?

Больной метался по подушке из стороны в сторону. Дрожь в его теле стала затухать и через минуту прекратилась.

– Николай, откройте глаза!

Лицо несчастного ожило. Пересохший, почти коричневый язык зашевелился во рту.

– Дайте пить.

«Восстановилась речевая функция!»

– Я не понимаю. Все не так, – продолжил пациент.

– Коля, что не так? – допытывался доктор, забывшись и приблизив свой нос на небезопасное расстояние к психу.

– Все перевернулось, стало вверх ногами. Я сошел с ума, да?

Санитар едва успел одной рукой отпихнуть доктора в сторону. Челюсти Николая едва не сомкнулись на щеке Иртышного.

– Извините, – тут же произнес буйный клиент. – Я себя не контролирую. Где я? Где мама? Отец? Вы сообщили им?

Бледный Иртышный стоял в метре от безнадежного пациента. Он быстро осознал, что десять тысяч долларов в месяц не увидит.

«Все, дите здорово. Спасибо, доктор. Мы вам очень благодарны.

Нет, шучу. Куда его отпускать-то?»

– Вы в больнице. Скоро мы маму позовем, – уверил Коленьку Аркадий Петрович. – А пока вам показан покой.

– Воды дайте, я пить хочу! Помню, я попал в аварию.

– Распрекрасно! – Психиатр всплеснул руками и спросил: – Кусаться будем?

– Нет, – прохрипел Николай. – Обещаю. Все перевернуто. Я глаза закрываю.

«Кто ж тебе поверит, друг мой ситный?»

– Что у вас со зрением?

– Не знаю. – Коленька действительно опустил веки. – Вы. Комната. Я без ума. – В знак подтверждения данного факта по телу пациента вновь пробежала дрожь.

В результате затрясся и санитар, сидящий на нем.

– Думаю, что к вечеру у вас все придет в норму, – сказал доктор. – Ваш мозг восстанавливается. Изображение попадает на сетчатку в перевернутом виде. Оно приходит в норму уже в голове. Пока полного восстановления нет, но вам уже значительно лучше.

– Что у меня внутри? – забеспокоился пациент и вновь открыл глаза. – Какой препарат мне дали? Мама где? Вы кто?

Доктор предпочел не отвечать на эту череду вопросов. Он не рискнул хлопать пациента по плечу и даже касаться трясущейся руки, промямлил, что наука не стоит на месте, а я, мол, ваш лечащий врач.

– Я помню аварию. – Зрачки Рыжова как-то сами по себе закатились вверх, но, к облегчению доктора, быстро вернулись на место.

– Превосходно.

– Я закрою глаза. Все кружится.

– Конечно.

– Дайте таблетку. Я очень хочу спать.

Иртышного бросало то в жар, то в холод от одной только мысли о применении чего-либо в комбинации с бактериями.

Факт заражения отрицать бессмысленно. Вот она, полная регенерация, прямо тут, пощупать можно.

– Предлагаю пойти по естественному пути. Давайте обойдемся без таблеток. Процесс выздоровления займет еще некоторое время.

– Смотрите, Аркадий Петрович, он заснул. – Дюжий санитар, сидящий на впалой грудной клетке, стал размеренно подниматься и опускаться в такт дыханию.

– Сможешь так? – осведомился доктор и хмыкнул. – Давай-ка слезай с него. Только медленно.

Когда они вышли в коридор, Кузнецов навис над доктором, почесал в затылке так, что белая шапочка съехала на лоб, и осведомился:

– Сынок олигарха, выходит, выздоровел?

– Выходит.

– Радость-то какая! – воскликнул дядька, замученный дежурствами. – Дерьма-то теперь меньше станет.

Доктор не был уверен в этом, но все же высказался достаточно оптимистично:

– Как ни крути, а одного калеку мы вылечили.

Тут невдалеке появились новые действующие лица. Возглавляла процессию медсестра Рябинова, сволочная языкастая баба сорока лет, химическая блондинка, с чемоданчиком для взятия крови в руке. За ней следовал санитар Столяров. Замыкал колонну Вестовой с ружьем.

Кузнецов глянул на них, вернул на место съехавший чепчик и заявил:

– Солидно. А Карпатова в курсе, что тут происходит?

– А у нас пока ничего не происходит. Мы просто отменили прогулку и берем анализы.

– Ружье у нас чисто для красоты, – с тоскливым скрипом выжал из себя Кузнецов.

Иртышный не разделил грусть подчиненного и весьма оптимистично осмотрел свою гвардию.

– Аркадий Петрович, здравствуйте! – сказала Рябинова и остановилась аккурат напротив доктора. – Кого воевать собрались? Вон Егор с какой пушкой на работу пришел!

Иртышный глянул в карие хитрющие лисьи глаза блондинки и ответил ей со всей серьезностью, на которую только был способен:

– Это для нашей же с вами безопасности.

– Ага… – протянула она и мгновенно сникла, опустила плечи.

– Да что вы. Ничего страшного, Виолетта Ивановна. Давайте начнем с Петра, горячо любимого всеми нами.

Олигофрен отвлекся от картинки, мерцающей в телевизоре, и увидел перед собой процессию из пяти человек. По одутловатому лицу пациента было ясно, что он нисколько не смутился. Иртышному даже стало обидно от такого равнодушия. Будто столь многочисленные делегации, состоящие из куда более интеллектуально развитых людей, заходили в палату по нескольку раз на дню.

– Гулять хочу, – напомнил о своих правах Петя и машинально запустил руку в штаны.

Виолетта Ивановна работала в медицине двадцать лет, поэтому ничуть не смутилась, поставила чемодан на тумбочку и стала готовиться к забору крови.

– Сегодня ветрено, простудишься, – соврал Иртышный.

Петя приподнялся с кровати и посмотрел на улицу сквозь решетку. Ветки дерева, растущего всего в нескольких метрах от здания, и не думали раскачиваться. Но связать утверждение доктора и сей факт, находящийся у него перед носом, он не смог.

Доктор оставил санитаров на входе и непринужденно, абсолютно обыденно, лишь изредка нервно почесывая подбородок, стал осматривать одиночную камеру, где что-либо спрятать не представлялось возможным. Унитаз, умывальник, кровать, тумбочка, стул, маленький телевизор на кронштейне, подоконник, который за скудностью обстановки также можно было считать мебелью.

Виолетта Ивановна вдруг попятилась, чем тут же привлекла внимание доктора.

– Аркадий Петрович, вы только посмотрите!.. – заявила она, но эта ее фраза оказалась лишней.

Край крышки тумбочки, сделанной из ДСП, был основательно изгрызен. Крошки этого добра валялись на полу и подтверждали мрачные догадки доктора.

Он попросил медсестру отойти и не мешать осмотру больного, но прежде многозначительно глянул в сторону санитаров. Вестовой немедленно понял суть дела и встал так, чтобы в любой момент вскинуть ствол, который до поры до времени прятался за ногой Кузнецова, стоявшего чуть впереди.

Столяров посмотрел вниз и сделал шаг в сторону. До него только сейчас дошло, что доктор не шутит.

– Петр, ты зачем тумбочку грыз? – спросил Иртышный.

Он с интересом рассмотрел бы кромку, но чувство самосохранения подсказывало ему, что при пациенте не надо ни приседать, ни нагибаться.

«Позабавился здорово, сантиметров двадцать в длину изгрыз».

– Зубы чешутся, – буднично ответил Петя и резко оскалился.

Иртышный отскочил от кровати к стене. Медсестра вскрикнула, подняла руки, отбежала назад и едва не споткнулась о санитаров, не успевших отойти с дороги.

Вестовой мгновенно вскинул ружье. При этом он невольно толкнул плечом Столярова, мешавшего ему.

Не теряя контроля за объектом, Иртышный поднял руку в предупредительном жесте, дабы Егор случайно не пальнул.

– Зубы чешутся, – повторил олигофрен и повернулся, демонстрируя милый оскал младшему медперсоналу.

«От улыбки станет всем светлей, и слону, и даже маленькой улитке».

Мраморные зубы, покрытые тончайшим слоем слюны, оптимистично сверкнули гипертрофированно здоровым блеском. Резцы и клыки увеличились на несколько миллиметров. Строй зубов стал плотнее. Сомкнутые челюсти уже не были скудным набором для вялого перетирания сдобных булочек. Теперь они явственно наводили на мысли о плотоядности гомо сапиенсов, включая тех, у кого с рождения дыра в крыше.

– Ну-ка! – Иртышный старался взять себя в руки.

Его потряхивало, но все же он был полон решимости продолжить осмотр.

– Петр, дайте я взгляну.

Сохраняя голливудскую улыбку, олигофрен вновь посмотрел на доктора.

– Так-так-так. Что тут у нас? – Аркадий Петрович сощурился, но слишком близко к пациенту подходить не стал.

«Наверняка зубы увеличились и в толщину. Здоровые десны. С кариесом проблем у мужика теперь не будет».

– Петя, ты ночью хорошо спал?

Олигофрен убрал зубы и задумался, поджимая подбородок.

– Нет. Чешутся, – наконец ответил он. – Где Лиза?

Доктор проявил чудеса мужества, опустился на стул в полутора метрах от пациента и спросил:

– Зачем тебе Лиза?

– Хочу Лизу! – вдруг резко выкрикнул имбецил, покраснел, затолкнул кулаки между ног и сильно сжал бедрами собственные руки.

– Позже. Ее надо найти, – спокойно проговорил Иртышный.

Петя продолжал наливаться краской. Он вдруг указал пальцем на Рябинову и вскочил с места, заставив доктора отбежать к двери.

– Ее! – воскликнул дебил.

– Аркадий!.. – взмолилась бедная женщина, оказавшаяся зажатой между похотливым психом и санитарами.

Ситуация становилась опасной. Петя не шутил. Иртышный понимал, что озверевший узник вот-вот набросится на медсестру.

– Погоди, Петенька, сейчас мы все устроим.

Лицо блондинки обуглилось. Ее губы выпятились, щеки обвисли, а колени подогнулись.

– Как устроим? Вы с ума сошли, – тихо пролепетала она.

Столяров не знал, с чем столкнется, решил поиграть в героя и вышел на сцену.

– Вета, уходи, – сказал он, положил медсестре руку на плечо и подтолкнул ее к выходу из камеры.

В следующую секунду пациент вновь оскалился и зарычал. Его губы стали покрываться белой пеной, капавшей на пол.

Бедная женщина вскрикнула от страха и выбежала в коридор. Возбужденный придурок сорвался с места, оставил доктора за спиной и запросто, как мальчишку, оттолкнул Столярова в сторону.

Кузнецов мгновенно бросился навстречу пациенту. Когда они встретились, санитару показалось, что он столкнулся с существом, сделанным из щебенки, песка и цемента, а не из костей и мышц.

– Он очень сильный! – предупредил санитаров доктор и вскочил на подоконник.

Мужики не стали дожидаться, когда псих вырвется на свободу, набросились на него.

Петя махал руками и орал. Хорошо, что он не умел драться, иначе Вестовому пришлось бы стрелять. Но Егор и так сыграл главную роль в этом спектакле. Он точным ударом приклада в голову выключил буйного идиота.

– Вяжите его! – распорядился Иртышный, сидя на корточках на подоконнике и не торопясь слезать на пол.

Санитары немедленно подхватили похотливого дебила, находящегося в ауте, и споро зафиксировали его в горизонтальном положении.

Не успели они застегнуть последний ремень, как на пороге появились Карпатова и плачущая медсестра.

– Аркадий Петрович! – заорала Серафима, не разбираясь в ситуации. – Что здесь творится? Вы совсем с ума посходили!

– Серафима Ильинична, мне нужно с вами срочно переговорить, – заявил доктор, слез на пол и встал напротив нее в проходе.

Когда его левая бровь поползла вверх, женщина отступила в коридор и сказала:

– Хорошо, пойдемте. – Только теперь она заметила оружие в руках Егора. – А зачем вам это, Вестовой? Вы рехнулись?!

Санитар и доктор молчали.

Серафима наконец-то сложила два и два. Иртышный диагностировал прозрение. Для того чтобы полностью развеять сомнения Карпатовой, он продемонстрировал ей Коленьку, мирно спящего в палате напротив, и кое-что рассказал о нем.

– Не может быть, – прошептала она. – Слушай, Иртышный, давай мы с тобой клинику откроем.

– Дочурка где твоя? – спросил доктор, оказавшись в ее кабинете.

– В школе. – Серафима достала сигарету и задымила, крутясь в кресле. – Зачем она тебе?

– Зачем она нужна была Пете? Вот это по-настоящему интересный вопрос.

– Какая же я дура! Да что же это?.. Ты видишь, я одна, Иртышный. Не могу уследить. Давай выпьем. – Она запустила руку в тумбочку и достала початую бутылку ликера.

– Погоди пить. – Он решительно встал со стула и забрал бутылку. – В самом худшем случае у нас заражены все пациенты.

– Ты думаешь, что это сделала Лиза? – Мать до последнего была готова выгораживать свое дитя.

– Да. Твоя дочь. Звони в школу. Пусть она срочно едет сюда. Ей будет что нам рассказать. А я все-таки пойду и попробую начать забор крови.

К великому облегчению Иртышного, симптомов регенерации у остальных пациентов визуально обнаружено не было. Но до проверки крови, забранной у постояльцев, окончательные выводы делать было рано.

Когда приехала Лиза, он оставил в покое современный анализатор и поднялся к Карпатовой.

Мать за минуту хорошо поставленного истеричного крика вытрясла из дочери чистосердечное признание плюс раскаяние.

Когда вошел Иртышный, дело уже было сделано. Дочь развозила по щекам слезы вперемешку с соплями. Мать, вдоволь наоравшись, нервно курила и отсчитывала успокоительные капли, падавшие в чашку.

Доктор вдруг подумал, что на самом-то деле поступок Лизы был крайне полезен для него. Сам он не решился бы проводить эксперименты на людях, а тут такой подарок. Ему осталось только отслеживать состояние персонажей, зараженных девчонкой. Но это так, к слову.

Сейчас его интересовал один вопрос. Сколько всего человек она успела инфицировать?

Когда Иртышный вошел, Лиза посмотрела на него как на врага. Благодаря матери девчонка подрабатывала санитаркой, иногда оставалась и на ночные дежурства. Карманные деньги это хорошо. Потому в больнице она могла открыть любую дверь.

Иртышный набрался такта, поздоровался и спросил:

– Ты проникла ко мне в лабораторию, забрала споры и сделала уколы пациентам?

Она утвердительно мотнула головой.

– Кому?

– Я уже рассказала маме, – заявила девчонка и затолкнула ноги дальше под стул, едва ли не к задним ножкам.

– Лиза! – Он подошел к ней, присел, заглянул в лицо. – Я тебя прошу, все очень серьезно. Мы не можем терять время. Олигофрен Петр, дистрофик Коля, шахтер Баров, кто еще?

Она скривилась и сказала:

– Второй шахтер тоже.

– И все?

– Все.

Иртышный отметил для себя, что Дениса надо немедленно привязать к кровати, и продолжил:

– Когда?

– Позавчера ночью.

Доктор посмотрел на часы и посчитал время.

«Инкубационный период более двух суток. Так-так. У волка процесс шел быстрее. Вероятно, не столь сложный организм.

Но зубы же не за минуту выросли у Петра, а у Коленьки мозги на место встали тоже не за час. Выходит, что сутки. Пусть пока так. Все равно очень быстро.

Вспомни корову. Да, с людьми возни больше, а уж с их мозгами!.. Взять хоть того же Коленьку».

– Деточка, я уже переговорил со всеми. Ты не успела заразить больше людей лишь потому, что Нина Валерьевна увидела, как ты выходила из палаты Рыжова, и стала с пристрастием расспрашивать.

Серафима только теперь очнулась и спросила:

– Дочка, ты хотела всех их, что ли?..

– Да какой от них прок. Они только жрут и гадят!

– Замолчи!

Иртышный резко вскинул руку и прервал перепалку.

– Последний вопрос. Скажи, как ты узнала, что именно нужно вколоть?

Хромоножка дерзко вздернула нос и заявила:

– На компьютере пароль поставьте. Не солидно как-то.

«Видеозаписи экспериментов! Вот ведь шельма».

– Видите, Серафима Ильинична, дети с компьютерами на «ты». Акселерация. У тебя остались еще споры?

Лиза отвернулась от него и буркнула:

– Нет.

– Не ври! – потребовала мать.

– Да нет же!

– Но ты хотела сделать уколы всем, – поймал Лизу Иртышный.

Девчонке стало совсем плохо.

– В комнате у меня, под кроватью. В коробке от обуви. – Она встала и, не обращая внимания на возмущение матери, вышла прочь.

– Я поеду, – спохватилась Карпатова. – Аркадий Петрович, все привезу.

– Привези, – спокойно согласился доктор, продолжая скрывать океанский шторм, клокочущий внутри его. – Надо бы у Лизы анализы крови взять. Да у тебя.

– Тогда и у тебя! – выкрикнула Серафима.

– У себя я беру регулярно, – сказал он и вышел вслед за девчонкой.

Живые бугорки, только что бегавшие по стене, остановились. Представление прервалось. Денис, находящийся в глубокой задумчивости, отодрал голову от стены и посмотрел на Иртышного и санитаров, вошедших к нему.

– Скучали без меня, доктор? – тихо спросил он гостей, продолжая гладить рукой стену.

Иртышный чуть улыбнулся одними губами и плавно сделал пару шагов к пациенту.

– Вы позволите вас осмотреть? – мягко спросил доктор.

– Хорошо, – согласился Кормильцев и поднялся.

Иртышный оглядывал палату, искал следы чего-то странного, необычного, того, что выбивалось бы из казенного порядка, поддерживаемого десятилетиями. Ничего подобного он не заметил.

– Прошу вас лечь. – Доктор открытой ладонью показал в сторону кровати.

Шахтер с подозрением взглянул на Кузнецова со Столяровым, которые спокойно стояли у двери, но все же подчинился.

Как только доктор присел на край кушетки и взял запястье пациента, якобы для того чтобы замерить пульс, санитары медленно подошли к ним и набросились на Дениса.

Он даже не стал дергаться, сдался без боя этим мерзким людишкам в белом.

Когда ремни были затянуты, Иртышный с удивлением посмотрел на Кормильцева и заявил:

– Вы молодец.

Повязанный потрошитель продавщиц молчал.

– Покажите-ка мне свои зубы.

Псих зарычал и дернулся навстречу доктору.

– Голову!.. – заорал Иртышный и вскочил.

Санитары бросились к Денису, но выполнить боевую задачу оказалось не так-то просто.

Хорошо, что Вестовой с ружьишком стоял у камеры в коридоре, чтобы не создавать толпу. Он зашел в палату и снова пустил в ход приклад. Но действовал Егор гуманно, ударил не сильно. Только бровь безумцу рассек.

– Перевязать бы его, – проговорил Кузнецов.

Доктор поглядел на рассечение, отверг эту идею и потребовал обездвижить индивидуума.

Когда голова пациента была притянута к кровати широким ремнем, переброшенным через лоб, Иртышный вытащил из нагрудного кармана ручку и медленно приподнял верхнюю губу клиента. Двухсантиметровые новенькие клыки почти касались нижней челюсти.

Ого!

«Странно. У других пациентов подобной картины не наблюдалось. У этого не гипертрофия уже, а аномалия».

– Столяров, возьмите и сожгите во дворе, – распорядился доктор и протянул санитару ручку.

Тот скривился и принял от доктора этот подарок, стараясь держать пальцы как можно дальше от мокрого участка.

– Ты же говорил мне, что заражение может произойти только через споры, попавшие в кровь, – заявил Вестовой.

– Осторожность не помешает. Это касается всех! – Врач строго посмотрел на санитаров.

В пять вечера приехала из дома Карпатова и привезла споры. Она приняла дюжую дозу алкоголя и едва удерживала в руках розовую коробку из-под туфель. В ней лежали одноразовые шприцы, наполненные заразой, и наводили на Серафиму ужас. Она споткнулась на лестнице, но вовремя схватилась за перила и кое-как удержалась на ногах, чудом не уронила коробку.

Серафима поднялась на этаж и сквозь решетчатую дверь увидела Вестового. Он сидел на стуле, вынесенном из ее приемной, с ружьем на коленях. Напротив него, у противоположной стены расположился неизвестный ей вооруженный молодой мужчина в темно-зеленой пятнистой куртке.

Вестовой слышал, что по лестнице кто-то идет, но вставать не торопился. Если медсестра или санитарка, так у них свои ключи. Нечего суетиться раньше времени.

– Вестовой, вы меня не видите! – громко проговорила Серафима и требовательно постучала золотым кольцом по решетке.

Егору пришлось вставать.

Проходя мимо неизвестного человека, Серафима не удержалась и заявила:

– Вы почему не в белом халате? – Она застыла напротив Ковальски.

Лицо ее было красным. Дамочку одолевал зеленый змий, но сдавать руководящие позиции она не собиралась.

Охотник отклонился в сторону, чтобы ее грудь не загораживала ему Вестового, стоящего за ней, и спросил:

– Она?..

Санитар кивнул.

– Что значит «она»?! – закричала Карпатова.

Тут же из своего кабинета выбежал Иртышный.

– Серафима Ильинична, идите сюда. С коробочкой поосторожнее, пожалуйста.

– Он без халата, – пожаловалась психиатру пьяная начальница. – Хам! – Это вежливое определение было адресовано Ковальски, пребывавшему в восторге от такого вот гостеприимства.

Доктор аккуратно забрал из ее рук коробку, тут же отдал ее Вестовому и распорядился:

– Егор Федорович, сожги во дворе.

– Хорошо. – Санитар принял опасный груз и медленно пошел вниз.

– Что у вас происходит? Вы объявили войну нашим пациентам, Аркадий Петрович? – Серафима шла вперед только благодаря поддержке доктора.

– Я налью вам кофе, и мы все обсудим, – мягко проговорил Иртышный, и парочка скрылась от посторонних глаз.

В кабинете Аркадий усадил Серафиму в кресло и поспешил к чайнику, стоящему на тумбочке. Растворимый кофе лежал, как и обычно, в первом ящике, сахар – во втором.

– Иди ко мне, перестань там возиться, – заявила дама и принялась расстегивать блузку.

Он с недоумением посмотрел на нее, выпрямился и отрицательно покачал головой.

– Почему нельзя? Я тебе не нравлюсь? Знала бы, что ты будешь так себя вести, отдалась бы таксисту. Ах… – Серафима споткнулась о собственные фантазии. – У меня же была эта коробка.

Даму развозило все больше. Она настойчиво требовала внимания к себе. А у Иртышного перед глазами продолжали стоять шахтер с огромными зубами, дистрофик, олигофрен.

– Пьем кофе! – настойчиво произнес доктор.

– Ненавижу, когда ты такой! – Серафима поняла, что ничего у них сейчас не будет, с досады лягнула ногой по боковой панели стола, ударилась, взвыла, бросилась на столешницу в растрепанных чувствах, уткнулась носом в сгиб локтя и заревела.

Через минуту женщина подняла на него заплаканные зеленые глаза и сказала:

– Что же ты наделал, Аркаша? Я ведь не могу дальше скрывать все твои незаконные махинации, должна рассказать о них.

Он был рад слышать вменяемые речи. Иртышный держался как джентльмен, не стал упирать на то, что в заражении пациентов виновата ее дочурка. Главным было внушить этой особе иную мысль, посложнее.

– Давай покурим, – мягко предложил он и открыл окно.

Женщина ухватила его за руку.

– Поцелуй меня, – потребовала она и подняла к нему заплаканное лицо.

Кавалер чмокнул даму в лоб, словно ребенка, и устроился поближе к свежему воздуху.

Чайник вскоре напомнил о себе. Доктору пришлось встать и разлить кипяток по чашкам.

После нескольких глотков он перешел к насущным проблемам.

– Серафима, послушай меня, только не перебивай.

Она затаилась, понимала, что ничего хорошего этот доктор, еще молодой, находящийся в самом расцвете сил, ей не скажет.

– Сейчас я делаю анализы крови. Мне нужен еще час. Не исключено, что у нас четверо зараженных. Петр, Коля и два шахтера.

– Видишь, Лиза не врала, – вскинулась мать.

– Вижу, – мягко согласился он и продолжил: – Я их осматривал…

– Ну и что?

– Имеет место не только регенерация, но и некоторые побочные эффекты. У пациентов быстро растут ногти, волосы и зубы. Они испытывают постоянный голод, что небезопасно при общении с ними.

– Кормить не пробовал? – спросила Серафима, поднесла чашку к губам, непроизвольно икнула и едва не залила ароматной жидкостью рабочий костюм.

– Нет, не пробовал. Я велел санитарам привязать их всех к койкам. Одни уже проявляют агрессию, другие могут озвереть позднее.

– Как? – Серафима стала белой как смерть. – На тебя кто-то бросился?

– Был эпизод, – подтвердил он. – Но это не главное. Я не знаю, что будет дальше, понимаешь. Неизвестность. Неопределенность. Они стали очень сильны физически. Я просто не представляю, что происходит у них в головах.

– Ты боишься?

Таков извечный женский тест на мужественность и реальную опасность. Если мужчина не боится – все нормально, если ему страшно, то действительно надо суетиться.

Он утвердительно качнул головой и раскурил еще одну сигарету.

– Что же делать? Я сообщу в Челябинск. Приедет милиция. Ты уже вооруженных людей в больницу привел. Ты ненормальный, Аркаша.

– Это ради нашей безопасности.

– Я позвоню! – Серафима решительно потянулась к трубке телефона, но его рука перехватила ее запястье в воздухе. – Ну-ка отпусти! – закричала она. – Ты вечный неудачник! Даже не можешь найти себе девку. У тебя кроме меня, наверное, и не было никого. Убери руки!

Иртышный залился краской и выдернул телефонный шнур из аппарата.

– На, звони! – Он швырнул ей на колени бесполезный телефон и вернулся на свое место, к стулу, стоявшему у окна.

– Я от тебя такого не ожидала, – пролепетала Карпатова.

– Угу.

– Что же нам делать? Ты не представляешь, как в области трахают за смерть пациентов. А еще их родственнички, такие же бешеные, только на свободе. Ты что предлагаешь? И как я, по-твоему, буду разговаривать потом с вдовой Рыжова, матерью Коленьки? Да как тебе такое в голову могло прийти? Нет!

– Да! – резко ответил он. – Пойдем, я тебе что-то покажу. Вставай.

– Да что бы ни увидела! Я уже сказала «нет»!

Не слушая возражений, он поставил ее на ноги.

Когда они вновь вернулись в кабинет, Карпатову подташнивало. Вид свеженьких двухсантиметровых клыков у пациента вызвал у нее некоторые ассоциации.

– Я смотрела передачу про природу. У павианов точно такие же. А почему Кормильцев спит? Ты дал ему успокоительное? – Женщина кое-как добралась до своего кресла.

«С того момента, как Вестовой шибанул прикладом пациента, пытавшегося кусаться, прошло довольно много времени. Он должен был прийти в себя. Может, подергался и действительно уснул? Или я что-то проглядел?»

– Вот видишь, не исключено, что человек действительно произошел от обезьяны. Но обратную трансформацию мы допустить не можем. Правда? Ты представь, приедут к нам власти, начнут тут копать. Найдут или придумают какие-то грехи. Мы с тобой завтра же работу потеряем.

– И что?

– У тебя яд есть? Может, в сейфе?..

– Нет у меня никакого яда. – Серафима трезвела, с каждой минутой становилась все более адекватной.

– Все равно рискованно, – буднично проговорил доктор. – У нас в подсобке, помнится, неплохой топор был. Головы им надо отсечь. Сперва застрелим, конечно. А после всего кремируем.

– С ума спятил! – Она, чуть не плача, поднялась и подошла к шкафу с карточками пациентов. – Убить четырех человек. Сумасшедший. Рехнулся! Я не могу тебе этого позволить, слышишь?! Я вас увольняю, Аркадий Петрович, сегодняшним же числом. Сейчас! – Серафима оставила карточки, подошла к сейфу и, бряцая ключами, решительно вынула оттуда коробку с трудовыми книжками.

– Боюсь, ваш пассаж мало что изменит, – скупо ввернул он.

– Изменит, вот увидите, Иртышный. – Начальница нашла его трудовую, выпрямилась и вернулась на свое место.

Мегера нашла в книжке последнюю запись о приеме на работу, не глядя на Иртышного, взяла ручку.

Он спокойно наблюдал за всем этим, снова задымил.

– Я уволю вас по статье. – Серафима занесла ручку над документом.

Кисть тряслась, авторучка ходила ходуном над страничкой и не думала успокаиваться.

– Да что же это? Я не помню номер статьи. – Ее заметно потряхивало.

Она была вынуждена вернуться к шкафу, где стоял Трудовой кодекс.

– Я вам покажу, кто здесь царь и бог.

В дверь кабинета постучали. Вошел Вестовой. Он легко уловил напряжение в кабинете, но пришел по работе, поэтому плевать хотел на такие мелочи.

– Все сжег, – доложил Егор.

– Спасибо, Егор Федорович, идите, – проговорила Серафима.

Они снова остались вдвоем. Карпатова стала листать кодекс.

– Вот это годится. Пьянство на рабочем месте. Отличная статья, Иртышный.

– Да, бухой начальник увольняет трезвого подчиненного.

– Выйди отсюда, – тихо потребовала она.

Он беспардонно выкинул бычок в окно, вместо того чтобы ткнуть его в пепельницу, и направился к выходу, громко декламируя:

– Не забудь найти у своей дочки еще один шприц.

– Стой! Что ты знаешь?

Иртышный и не думал подчиняться.

– Я пошел собирать свои вещи. Я уволен. Останавливать меня надо было раньше.

Ей пришлось забыть про гордость, про селектор, стоящий на столе, и идти следом за ним в его маленький кабинет.

– Подожди, Иртышный, скажи мне.

Он сжалился над ней. Ему было противно и безразлично. Хватит терпеть это самодурство.

– Лиза использовала четыре шприца и выбросила их. Пятнадцать штук сжег Егор. Значит, где-то есть еще один. Очень вероятно, что она набрала двадцать, круглое число. Так уж устроен мир.

Он не успел договорить, а Карпатова уже неслась по коридору вниз, туда, где на посту медсестры стоял исправный телефон. Лиза должна была быть уже дома. Мать три шкуры спустит с этой маленькой стервы.

Нина увидела заведующую заранее. Той еще надо было открыть решетку, отделявшую лестницу от первого этажа.

– Дай мне телефон! – проорала Серафима, проворачивая ключ в замочной скважине.

Испуганная медсестра передвинула аппарат к краю стола.

– Где Лиза? Когда ушла? Ты видела?

– Серафима Ильинична, она здесь, в сестринской.

Иртышный решил закончить с образцами крови и спустился в подвал. Перед продолжением работы он опустошил мерзавчик, очень кстати завалявшийся в ящике стола. Теперь это уже не имело значения.

Не успел он насладиться послевкусием, как распаленная Карпатова ворвалась в заново оборудованную лабораторию.

– Не надо придумывать! У моей дочери ничего больше нет! Вы уволены. Вот ваша трудовая. – Она положила документ между держателями с пробирками, клавиатурой и мышью.

– Ну и ладно, – безразлично проговорил он, засовывая книжку в нагрудный карман халата. – Я доработаю день.

– Еще как доработаете! До конца смены полтора часа. А потом чтобы духу вашего не было в моей больнице! – заявила вздорная баба и исчезла.

В половине седьмого Иртышный был уверен в том, что среди пациентов и сотрудников носителей бактерий больше нет.

Он пару минут посидел в лаборатории, потом поднялся в свой кабинет. По пути доктор протопал мимо Ковальски, честно отрабатывающего деньги, обещанные ему. Иртышный попросил того пока не уходить и потерпеть. Леня и не протестовал. Двести долларов за полдня – это же очень хорошие деньги.

Ему надо было выгрести стол, собрать книги. Провозится он с этим час, а то и полтора. Потом приедут следователи, дальше, наверное, специалисты какие-нибудь секретные, раз Серафима решила рассказать обо всем.

В крови доктора рассосался излишний адреналин. Он взялся за наведение порядка в кабинете.

Тут ведьма вошла к нему и заявила:

– Отдайте мне метеорит!

Он скорчил презрительную гримасу, будто смотрел на низшее существо.

– Не вы приносили, не вам и забирать.

Так он и отдал ей уголек. Если разобраться, то источник спор вообще собственность Вестового.

– Хорошо, – согласилась она. – Ключи от лаборатории верните.

«Да, лаборатория. Там тоже не помешало бы прибраться».

– Закончится день, оставлю на посту медсестры.

Серафима так хлопнула дверью, что косяк гудел еще секунд десять.

«А как ты хотела, душечка? Прянички закончились».

Доктор собрал кое-какие бумаги, ставшие теперь ненужными, и вышел с ними в коридор. Он хотел поручить Вестовому сжечь их во дворе, так как не хотел выбрасывать в ведро. Это были черновые заметки о его изысканиях.

Там еще оставалось много вопросов. Один только механизм считывания чужого ДНК чего стоит. Каким образом бактерии заставляют питательные вещества поступать к поврежденным участкам организма? Как они «понимают», на какой стадии находится процесс восстановления, передают друг другу мегабайты информации?

Дверь в камеру к Коленьке Рыжову была открыта. Доктор подошел к ней да так и застыл на пороге.

Мать с хромоногой дочерью пытались беседовать с пациентом, прикрученным к кровати. Лиза сидела, а Серафима стояла рядом с ней и держалась за металлическую спинку стула, дабы не рухнуть от позитивных перемен, произошедших с юношей. Он ведь был безнадежен.

– Ты помнишь, когда родился? – допытывалась Лиза, с не меньшим удивлением, чем мать, разглядывая этого человечка.

– Да. – Николай выглядел оптимистичным и бодрым. – Я помню все. Каждый день. Ремни, пожалуйста. Они давят. Зачем меня привязали?

– Мама!.. – Дочь посмотрела на мать и тут же увидела Иртышного, но полностью проигнорировала его. – Ты видишь, он выздоровел. – В ее голосе плясали умоляющие и оптимистичные нотки. – Я снова смогу нормально ходить! Мама, я буду танцевать!

Карпатова не была настроена столь оптимистично.

– Коля, я уберу ремень с твоей головы, но сперва покажи мне свои зубы, пожалуйста.

– Кушать. Ужин, да? – Он попытался улыбнуться, и у него это получилось.

Карпатова не увидела ничего необычного и потянулась к ремню.

– Он может кусаться, – предупредил Иртышный.

Карпатова повернулась к нему и заявила:

– Вы больше здесь не работаете!

Психиатр не обратил внимания на ее выпад и спросил пациента:

– Как зрение?

– Я спал. Оно вернулось. Я вижу.

«Оживились клетки, умершие после аварии. Речевая функция полностью восстановилась. Логическая цепь рвется, но ее можно проследить. Он адекватен».

– Вот видишь! – воскликнула Лиза и стала отстегивать ремень, удерживающий голову Николая.

Как только фиксатор был удален, девчонка без всякого страха взяла с тумбочки подушку, взбила ее и подложила под голову Рыжова.

– Спасибо, лучше. В туалет. Пить хочется, есть, – снова сообщил Коленька свои желания всей честной компании. – Если ремни, как я поем? Снова шланг?

«Он помнит все. В том числе и дни, проведенные в больнице. Да, это не самые лучшие воспоминания», – подумал доктор, продолжая стоять у двери.

Лиза сидела около сынка богатых родителей, исхудавшего за месяцы, проведенные в клинике, и не могла насмотреться на него. Она никогда раньше не видела Николая осмысленным, настоящим, реальным. Он казался ей умным и мужественным. Этот парень перенес столько страданий! Он настоящий герой.

Лиза не забывала хвалить и себя за то, что рискнула вколоть ему вещество, буквально воскресившее его, вернувшее с того света. Она ведь молодец, помогла ему и другим людям. Придет время, и она обретет новое тело! Интересно, как там Петр? В своем ли он уме? Надо переговорить с ним, а то он разболтает матери об их свиданиях.

Лиза снова кое-как привстала и заботливо стала поправлять дальний конец подушки. При этом она невольно вытянула руку над лицом Коленьки.

Дистрофик схватил ее стремительно, резко, с нечеловеческой животной быстротой! Его зубы вонзились в нежную белую кожу чуть ниже левого локтя.

Бедняжка вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться. Сделать это ей не удалось, и волна дикой невыносимой боли накрыла ее.

Карпатова вскрикнула, но не растерялась и влепила дистрофику пощечину.

Он лишь сильнее сжал челюсти, от чего Лиза заорала как дикое несчастное животное, схваченное хищником.

Иртышный сорвался с места, а в ушах его уже стоял хруст дробящейся кости. Бедная девочка истошно вопила, мать лупила сумасшедшего.

Тот, не закрывая глаз, продолжал работать челюстями и вращал головой из стороны в сторону, уклоняясь от неточных и слабых ударов матери.

Иртышный не имел ничего под рукой. Он вскочил на койку, согнул колено и въехал озверевшему мутанту точно в пах.

– Отпусти ее, тварь!

Эффект был достигнут, но совсем не тот, на который рассчитывал доктор. Вместо того чтобы разжать зубы и выпустить жертву, Коленька с еще большей силой сжал челюсти.

Лиза припала на колено здоровой ноги и продолжала выдирать руку из крепко захлопнувшегося капкана, оглашая клинику дичайшими воплями.

В следующее мгновение Иртышный подобрался к голове Рыжова и стал наносить ему сильные удары, стараясь выдвинутой костяшкой среднего пальца попасть в глаз.

Кровь из прокусанной раны начала хлестать в разные стороны. Она пачкала лица, искаженные гримасами ужаса, заливала халаты, простыни и стену.

Мутант продолжал мотать башкой так, что тело Лизы дергалось вместе с ним. Бедняжка выла. Она завалилась рядом с койкой, дергала отгрызаемой рукой и не могла подняться.

Карпатова долбила кулаком в пах мутанта, но тот не останавливался. Хруст перегрызаемой кости прорвался сквозь вопли и удары. Иртышный увидел, как рука девочки переломилась, и продолжил лупить людоеда.

На крики и звуки борьбы из ординаторской вылетел Кузнецов. Когда санитар забежал в палату, он на мгновение остолбенел, но быстро взял себя в руки, оттолкнул Карпатову и Иртышного и бросился на пациента, привязанного к кровати.

Крики несчастной девчонки и тошнотворный вид ее руки, болтающейся в зубах психа, заставили Кузнецова бить так, будто от этого зависела его собственная жизнь.

Но Коленька все-таки отгрыз руку.

Санитар опоздал.

Лиза наконец-то получила свободу и отползла от кушетки. Кровь хлестала из культи, куски мяса и кожи болтались подобно красным драным тряпкам.

Не успела мать схватить ее, как дочь, размахивая фонтанирующим обрубком, выбежала из палаты.

Ковальски быстрыми шагами шел из дальнего конца коридора, не подозревая ничего такого. Мало ли в дурдоме буйных. Да и санитар уже помогает.

Он столкнулся с Лизой, выбежавшей в коридор. Струи алой крови залили ему лицо и куртку, втоптали его в реальность жестче армейского сапога.

Следом из одиночной камеры вылетела Карпатова и бросилась следом с надрывным криком:

– Доченька, постой!

Охотник мгновенно сдернул с плеча ружье и влетел в камеру.

Иртышный обернулся и закричал:

– Стреляй в него!

Ковальски увидел руку Лизы, лежащую подле головы психопата. Его передернуло. Он без сомнения приставил двустволку к сердцу ублюдка и нажал на спуск.

Картечь пробила тело под углом, прошла сквозь матрац, лежащий на металлической сетке, ударила в бетонный пол, выбила из него острую крошку и срикошетила.

Рыжов дернулся и обмяк.

Ковальски и Кузнецов охнули и повалились на пол, оглашая больницу стонами и ненормативными эпитетами.

– Какой я тупой! – заявил Ковальски в конце недвусмысленной тирады.

Иртышный разрывался, не знал, то ли бежать за Лизой и ее бешеной маман, то ли помогать раненым.

Кузнецов задрал белые штанины и сообщил, что у него не так все плохо. А вот Ковальски был не столь оптимистичен.

Тело мутанта не шевелилось. Кровь быстро пропитала тонкий матрасик и стала капать на пол, прямо под койку.

Иртышный выскочил в коридор. Он увидел, что мать поймала дочь, перехватила то, что когда-то было аккуратной маленькой ручкой. Она старалась унять кровотечение и повела ее вниз, на первый этаж.

Оттуда уже неслась наверх медсестра Рябинова, забывшая про земное притяжение. Это было очень кстати. На то, чтобы разобраться с запорами на решетках, требовалось время.

– В перевязочную! – голосила мать.

Рябинова, вся бледная, перепуганная внезапным видом страданий и крови, не теряла самообладания, тут же подхватила Лизу. Женщины повели ее вниз.

Доктор убедился в том, что они помогут девочке, вернулся в палату и склонился над Ковальски. Армейские ботинки защитили его ступни от мелких осколков бетона, а вот голени были посечены в нескольких местах.

– Что там? – спросил охотник, выворачивая шею в сторону кровати, на которой неподвижно лежал людоед, застреленный им.

«Не шевелится. Вот и хорошо. Это главное».

– Жить будешь, сто пудов, – оптимистично ответил доктор, хотя и не видел еще порезов. – Встать сможешь?

Охотник, пострадавший от рикошета, попробовал подняться. Это у него получилось.

– Все не так страшно, – с удовольствием заметил Иртышный. – Пойдем в процедурную. Я приведу тебя в порядок.

До его ушей донесся громкий тугой хлопок. Человек открыл глаза и посмотрел на белый потолок, нависающий над ним. Он попробовал дернуться, но не смог. Ремни надежно удерживали его.

«Меня зовут Денис Викторович Кормильцев. Мне двадцать четыре года. Я родился в селе Пустовое Кемеровской области, был шахтером. Я чувствую себя хорошо, хочу на свободу и жрать!»

Он дернулся. Локти из-за слабого люфта ремней смогли упереться в матрац. Денис напрягся и попытался прогнуть спину, не обращая внимания на широкую ленту, перетягивающую грудь.

Раздался скрежет. Металлическая сетка начала расходиться под локтями.

Кормильцев на секунду замер от неожиданности. Как можно продавить металлические прутья через тонкий матрац, не имея возможности использовать полностью вес собственного тела? Он настолько силен? Или кушетка, к которой он был притянут, никуда не годится?

Жрать!

Денис дернулся еще несколько раз. Постепенно ремни стали ослабевать. Он попытался выгнуться и повернуться на бок. Не получилось. Еще раз!

Кровать ходила под ним ходуном. Он стал биться на ней словно припадочный, стараясь вырваться из оков. Ножки, прикрученные к полу, тряслись, но держались. Сетка скрипела, но не собиралась расходиться под ним. Денис дергался изо всех сил. Ремень, фиксирующий грудь, чуть ослаб, однако руки и ноги оставались зафиксированными.

Кормильцев почувствовал новую волну ненависти ко всему, что его окружало, и рванул обеими руками так, что на глаза навернулись слезы. Недавно обновленные ремни выдержали очередной тест на разрыв, но придурок продолжал трястись и извиваться, не успокаивался.

Раздался треск. Он замер в надежде на то, что один из ремней не выдержал. Но его ждало разочарование. То, что сквозь собственный припадок показалось ему разрывом толстой кожи или ткани, переросло в лязганье замка.

В камеру с ружьем в руках вошел Вестовой.

– Бежишь? – зло поинтересовался санитар, не думая приближаться. – Давай!.. Такого, как ты, кончили только что напротив. Выстрел слышал?

– Вы сумасшедшие, – прошептал Денис, смачивая языком пересохшие губы.

– На себя посмотри, – проговорил Егор Федорович, подходя ближе. – Даже и не думай, не получится. Доктор всерьез размышляет над тем, чтобы вас всех избавить от мучений.

– Тварь! – Кормильцев покраснел от натуги и снова выгнулся.

Вестовому это определенно не понравилось.

– А ремни-то разболтались. Сейчас поправим. – Он закинул ружье на плечо, подошел к психу, надавил ему коленом на грудь и затянул ремень на одну дырочку. – Ты, милок, не быкуй, если помереть по-человечески хочешь. Послужишь науке. Для экспериментов сгодишься или на органы.

– Я тебя убью, – прошипел псих.

– Я тебя сам убью, – сказал Вестовой и вышел из камеры.

Снова лязг засова, хруст замка, удаляющиеся шаги и полная пугающая тишина во всей клинике. Как ни старался, Кормильцев не мог уловить ни единого шороха.

Жаль. Было бы чем развлечься. Лежишь, слушаешь…

Жрать!

Он просунул между зубами собственный язык и, полностью отдавая себе отчет в том, что делает, прокусил его. Псих пил собственную кровь и ощущал, как теплые питательные струи сползали вниз, куда-то в бездну. Потом он активно заработал челюстями, стал отгрызать плохо пережевываемый бесполезный отросток, находящийся во рту.

Когда приступ ярости прошел, боль прорвалась к мозгу. Но она была на удивление быстро купирована сознанием. Денис смог спокойно прожевать ту часть языка, которую сумел отгрызть.

«Я ем сам себя», – подумал он, но не прекратил жевать и даже стал гордиться тем, как лихо преодолевает трудности, свалившиеся на него.

Дверь снова заскрипела. На пороге появилась старушенция Нина Валерьевна.

«Наконец-то ужин. Она принесла мне что-то поесть. Жрать!»

Санитарка с двумя небольшими металлическими бачками широко отворила дверь камеры и застыла на пороге.

– Господи, Денис!.. Что с тобой?

Он ответил, что с ним все нормально, но звуки, вырвавшиеся изо рта, были мало похожи на слова.

– У тебя в крови весь рот! Я доктора позову.

Кровотечение было остановлено. Жизни дочери перестала угрожать реальная опасность. Карпатова, все еще пребывающая в полушоковом состоянии, рванула на второй этаж.

Она застала Иртышного за обработкой ран на ноге Ковальски.

– Я тебя прошу!.. У вас же есть оружие!

– Я тебе предлагал, – ответил доктор, не отрываясь от процесса.

– Аркаша, давай все-таки милицию вызовем.

– Не вариант, – не поддержал докторшу Ковальски. – Я тут по вашей милости человека убил. Дело быстро состряпают.

– А кто-то пациентов клиники намеренно заразил. Эксперименты на людях, это не хорошо, – подбросил дровишек доктор.

– Она ребенок!

– Шестнадцать лет – это не шесть, – не согласился с доводами матери Иртышный. – Да и меня по головке не погладят. Тебя тоже, душечка моя.

Серафима хлюпнула носом и сказала:

– Я тут уже подумала. Наверное, мы сможем замять это дело.

Ковальски одобрительно закивал.

– Вы мне только скажите, они все такие? – Охотник все же хотел удостовериться в том, что в убийстве столь агрессивных сумасшедших с задатками каннибалов греха не больше, чем в утоплении уродливых котят в унитазе.

– Не все, – ответил доктор. – Еще три человека. Пока они привязаны к своим койкам, сделать это не составит труда. Вначале выстрел в сердце, потом отрубание головы. Трупы сожжем во дворе.

– Я не буду, – по-детски запротестовал Ковальски.

– Не зацикливайся. Ты стреляешь, я рублю. Пойми, мы уже тут все повязаны.

– Убивать больше никого не буду!

Доктор на минуту забыл о нем и переключился на Карпатову:

– Лизе капельницу наладили?

– Наладили. Там Рябинова колдует. Хотите, я скажу, вам принесут сюда из столовой покушать. Ужин уже, – тихо проговорила Карпатова. – Ну как же так, доченька моя… – Она встала, на выходе из манипуляционной обернулась. – Я вас прошу, убейте их всех!

– Видишь? – заявил доктор.

– Это ваши проблемы, не мои, – снова взбрыкнул поляк.

– А в Коленьку кто пальнул? – осведомился Иртышный, продолжая обрабатывать небольшие раны на ноге Ковальски.

– Так ты кричал, стреляй, мол. Он же девочку покалечил.

– Ты все сделал правильно. Леонид, веди себя хорошо, и получишь две тысячи долларов. Обещаю.

Появился Вестовой и сообщил:

– Аркадий Петрович, там шахтер молодой буйствует.

– Вырвался?

– Нет, бесится просто. Ремешки на нем я подтянул.

– Придется, Егор Федорович, понапрягаться сегодня еще немного.

Ковальски почувствовал решительность в голосе Иртышного и сдался.

– С кого начнем? – поинтересовался он, забирая ружье, лежащее на кушетке.

– Откладывать не будем. Надо проследить, чтобы на этаж не входил никто, – распорядился Иртышный.

– Валерьевна со своими котелками тут уже! – заявил Вестовой и вылетел в коридор.

За ним последовали доктор с охотником.

Санитарка как раз выходила из камеры Кормильцева.

– Кто разрешил?! – закричал Иртышный. – Нина Валерьевна, вы зачем тут?!

Бабуля опешила.

– Так ведь ужин.

– Почему с вами нет санитаров? Где Кузнецов и Столяров?! – Рассвирепевший доктор первым вбежал в одиночку.

Денис с окровавленным ртом не произвел на Иртышного большого впечатления. Он чисто для справки спросил у бабушки, не она ли ему по зубам врезала.

– Он уже был такой, когда я вошла. Мычал что-то. А санитары, Аркадий Петрович, к Лизе приставлены, чтобы она сама с собой ничего вдруг не сделала.

Доктор осознал, что вся больница уже в курсе происходящего.

Под прикрытием Вестового и Ковальски он подошел к Денису и спросил:

– Что, язык прикусил?

Тот что-то пробурчал и открыл рот.

Иртышный увидел обрубок языка где-то у начала глотки и все понял.

– Ему надо помочь, – страдальчески произнесла бабушка.

– Все в порядке, – заявил Иртышный. – Заживет. Ни здесь, ни в камерах никого не кормить, не заходить в них и даже в глазки не смотреть! Вам ясно?

Бабушка обиделась, громыхнула емкостями, из которых торчали рукоятки половников, и медленно вышла из палаты. Даже ворчать не стала.

Тело, перехваченное ремнями, томилось от вожделения. Денис пытался хотя бы унюхать, что же было в бочонках.

– Кушать хочется? – осведомился доктор.

Псих закивал, насколько это было возможно с ремнем, фиксирующим лоб.

– Подожди, для тебя отдельное меню. Сейчас бабушка всем харчи раздаст, и мы к тебе снова зайдем.

– Зубы собственные пока погрызи как орешки, – добавил санитар, чем привел Кормильцева в неподдельный экстаз, проявившийся в мычании и тряске с частотой в десять герц.

Бедная Лиза, обколотая обезболивающим и напоенная успокоительным, в беспамятстве лежала на кровати.

Напротив, как им и было велено, сидели Кузнецов со Столяровым. Иногда они невольно посматривали на окровавленные бинты.

Со второго этажа прибежал Иртышный.

– Ну и как тут дела? – Он знал, что все далеко не радужно, но уныние для врача перед пациентом – это даже не грех, а моральный садизм.

Даже в том случае, когда все понятно и нет никаких шансов, надо находить в себе силы. Беда только в том, что он не хирург и не терапевт, а психиатр. Оценить состояние Лизы Иртышный мог и без осмотра. В режущие адские мгновения бытия люди надламываются, слетают с катушек, не находят в себе сил вернуться. Он должен был говорить с ней. А Лиза спала.

Следом за врачом в палату вошла и мать с чашкой теплого чая и горстью таблеток.

Он повернулся к женщине, постаревшей на десять лет и осунувшейся. Орущая стерва со вспышками бешенства матки исчезла. Осталась несчастная матушка с ребенком-калекой на руках. Без планов, надежд, целей.

Она села на кровать рядом со своей кровиночкой и тихо заплакала. Таблетки выпали из руки и покатились по полу. Иртышный едва успел подхватить чашку и отставить ее в сторону.

Лиза спала, мать плакала, а три мужика посматривали друг на друга. В них закипало понятное и предсказуемое желание обезопасить себя.

Тут пришла Рябинова, чтобы поддержать главврача. Медсестра не любила Карпатову, но никто не останется безучастным при таком несчастье.

Мужчины вышли из палаты.

Иртышный понимал собственную ответственность за все, что здесь происходило.

– Поднимайтесь наверх. Я за топором, – заявил он.

– Может, перекурим перед таким делом? – спросил Столяров.

Медперсоналу не позволялось дымить в комнатах или на лестнице, приходилось выходить на улицу.

Иртышный согласился, но к санитарам присоединяться не стал. Он отправился в хозблок, просторную комнату в конце левого крыла на первом этаже, аккурат рядом со столовой.

Вестовой оставил на втором этаже Ковальски, который не курил, и присоединился к мужикам.

– Как чувствовал, что дымить пойдете. – Он нагнал Столярова и Кузнецова на крыльце, предусмотрительно убрал за спину ружье.

Они вышли на улицу.

Вечер спустился быстро и привычно овладел тихой заимкой, расположенной на окраине мира.

Дядя Саша увидел санитаров, прекратил махать метлой и поклонился им несколько раз. Из-за сумерек они не могли видеть его лица, но неказистая фигурка так и сочилась почтением, не ответить на которое они не смогли.

– Привет.

– Здоров, Сашок.

– Что он тут делает? – спросил Кузнецов неизвестно кого и посмотрел на часы. – Забыли мы о нем со всеми передрягами.

– Он и на ужин-то не ходил, – посочувствовал Вестовой, усаживаясь на лавку и продолжая смотреть в спину помешанному, метущему и без того чистую дорожку, ведущую к калитке. – Тут такое дело. – Егор Федорович поднял голову и прищурился на свет фонаря, стоящего неподалеку. – Карпатова дала добро на то, чтобы мы избавились от четырех буйных психов. Точнее сказать, уже трое осталось.

– Да мы поняли. Доктор только что просветил и самолично за топором пошел. – Кузнецов поежился скорее от мыслей, нежели от холода. – Перед таким делом грамм по двести принять бы.

– Ага, – поддержал Столяров. – Смотрите, как наш робот Вертер целину возделывает. Объясните мне, почему дураки такие сильные. С ними хрен в одиночку справишься, даже когда они в адеквате.

– А потому, что животными становятся. Это тебе надо о всяком думать, а они на инстинкты переключаются, и им фиолетово. – Вестовой посмотрел на сигарету, истлевшую до половины. – Сейчас еще мараться придется. Мужики, смотрите, никому. Если кого сцапают, молчать, не подставлять друг друга.

Столяров с Кузнецовым закивали.

Потом Столяров ни с того ни с сего произнес:

– Сядем в рядок. – Он тут же опустился около Вестового.

Кузнецов без слов поддержал его.

Когда три санитара уселись на лавке, Столяров позвал дворника:

– Дядя Саша, иди сюда! Говорить будем.

Псих оставил работу, повернулся и взглянул на крепких мужиков в белых халатах и чепчиках, сидящих на лавке под фонарем. Они смотрели на пациента без всякого сочувствия и желали услышать от него истеричные наставления о невозможности находиться втроем на одной линии.

С чем был связан данный пунктик у бедолаги, санитары знали давно. Дядя Саша в былые времена играл в бильярд на очень большие деньги. Он лишился разума после своего же неудачного удара, когда поставил три шара на одну линию. Противник дяди Саши этим воспользовался, оставил его без копейки и рассудка.

Дворник бросил метлу там, где его застало приглашение, и быстро приблизился к санитарам.

Мужики замерли, предвкушая начало спектакля. Если долго сидеть в ряд и не реагировать на Сашины заявления о неправильности этого, то он очень скоро бросится на того, кто окажется ближе. Как только Саша исправит ситуацию, он мгновенно успокоится. Ему даже можно будет без проблем отвесить подзатыльник. Главное – вновь не садиться по трое на одной линии, иначе дворник бесконечно беситься будет.

Иртышный нашел топор, который в далеком прошлом висел на пожарном щите. Об этом говорила красная потертая ручка.

Доктор шел мимо палаты, в которой лежала Лиза. В его груди вдруг что-то екнуло, и он решил заглянуть туда еще раз. Не человек, что ли?!

Доктор вошел и неловко задел топорищем о кровать. Раздался громкий металлический звук.

Мать, сидящая подле дочери, недовольно посмотрела на него.

Лиза тут же открыла глаза и заревела. В глубине, за слезами и болью хаотично промелькнули сцены, не самые лучшие в ее жизни.

Вот она со шприцами в первом часу ночи выходит из палаты Кормильцева. Ее буквально хватает за руку Нина Валерьевна и просит объяснить, что Лиза делала в одиночке. Мол, что ты колешь пациентам?

Лиза отпихивает бабулю, кричит на нее бранными словами и кое-как бежит вниз. В руке у нее остается еще один наполненный шприц. Его надо выбросить, но так, чтобы не нашли. И все! Никто не узнает и ничего не докажет.

Она бежит к выходу, вываливается на крыльцо и сталкивается с дядей Сашей. Он не спит, стоит, кутается в старое черное пальто и думает о чем-то своем. Для него нет режима, он дворник, живет здесь давно и свободно, как хочет.

Дворник оборачивается к ней, узнает, улыбается. Лиза на взводе, расстроена, хочет отомстить всем этим психам с нормальными руками и ногами. Да лучше бы она была дурной на голову. Почему бы и нет? Ведь дуры очень даже неплохо живут на этом свете.

Она обнимает его, прокалывает ему шею и шепчет ошалевшему стареющему уборщику, что это витамины. Лиза его очень любит.

Она сука и дрянь! Но ей очень хотелось знать, сможет ли она когда-нибудь снова нормально ходить и танцевать! Пусть они тоже вылечатся, если смогут.

Доктор собирался молча уйти, но Лиза остановила его.

– Стойте! Есть еще один. Я соврала, – простонала она.

Карпатова схватила дочь за плечи.

– Кто, девочка моя? Говори!

Дворник подошел к санитарам на расстояние десяти шагов, когда на крыльце появился Иртышный с вытаращенными белками и с топором в руках.

– Осторожнее с ним! – громко произнес он и стал приближаться к мужикам.

Тем временем дядя Саша успел встать напротив Кузнецова, сидящего с краю.

– Встань, – без обиняков попросил он санитара.

Дураков в Некрасовке нема. Мужики успели смекнуть, что доктор появился тут не просто так.

– Встань, – повторил дядя Саша. – Давай быстро! – Дворник увидел Иртышного с топором, вдруг замолчал и перестал настаивать на своем.

Он повернулся к персоналу спиной и отправился в сад, под деревья.

– Что, Аркадий Петрович? – включился Вестовой. – Он?.. – Рука Егора сама нашла оружие.

За спинами санитаров, вставших и повернувшихся как бараны к Иртышному, раздалось громкое шуршание.

Доктор стоял к ним лицом и увидел все первым. Да что с того. Псих действовал настолько быстро, что Аркадий не успел и рта раскрыть.

Из-за ближайшего ствола яблони дворник выволок под свет фонаря бездыханное тело женщины в белом халате, испачканном грязью. Узнать ее было невозможно. Псих, пришедший в бешенство, без усилий поднял труп и бросил его прямо в спину Кузнецову.

Руки, обглоданные до костей, взметнулись в воздухе и в момент удара успели садануть по щекам Столярова, стоящего рядом. Кузнецов рухнул на живот, чувствуя на себе тяжесть мертвого тела.

– Стреляй! – заорал доктор Вестовому.

Санитар рванул двустволку с плеча и таращил глаза, пытаясь разглядеть психа.

Но дядя Саша не собирался дожидаться, когда получит в грудь заряд картечи. Он схватил за ногу Кузнецова, так и не успевшего ничего понять. Хилый дворник быстро потащил в глубину сада мужика весом за девяносто килограммов. При этом он не обратил никакого внимания на то, как затылок его жертвы со всего размаху ударился о бордюрный камень, отделявший дорожку от фруктовых деревьев.

– Вон он! Егор, бей его! – выкрикнул доктор.

Вестовой успел только повести стволами. Псих вместе со своей добычей настолько стремительно растворился в сумерках, что мужики на миг оцепенели.

Мутант оттащил бездыханное тело на несколько десятков метров, бросил на землю и одним ударом ноги в район шеи перебил позвоночник. Раздался мерзкий хруст, который долетел до ушей перепуганных медиков, стоявших на крыльце.

– Там! – крикнул Иртышный, указывая пальцем и пытаясь разглядеть в полумраке хоть что-то.

Мысль о том, чтобы покинуть желтый круг света у крыльца, не пришла в голову никому из мужчин. Она просто не могла там появиться, да и все. Страшно же.

Взгляд доктора невольно упал на тело женщины с обглоданными руками. Это была Нина, красавица, томившаяся день за днем на посту медсестры.

Как же они не заметили? За что он ее?..

Иртышный подошел к телу, увидел свежие раны. Монстр не только обглодал руки, но и разодрал в клочья белье, а потом съел грудь.

Доктора повело. Да, он видел трупы, и не раз. Но не так вот.

Столяров тоже посмотрел на тело и взвыл как животное:

– Убью суку!

На крики выбежала на крыльцо Рябинова.

– Что случилось? – Она увидела изуродованное тело медсестры быстрее, чем Иртышный смог затолкать ее обратно, взвизгнула и хотела было броситься к Нине.

Но доктор удержал ее.

– Ковальски позови, быстро!

Звать не потребовалось. Охотник уже стоял у решетки, ведущей на первый этаж, и требовал, чтобы ему открыли дверь.

Когда Рябинова скрылась, из-под деревьев донеслись смачные ритмичные звуки.

– Невкусный санитар, – сообщил дядя Саша с набитым ртом.

Вестовой сжал зубы, плотнее прижал приклад к плечу и сделал шаг в направлении сада.

– Стой! – На крыльцо вывалился Ковальски.

Первым делом он, как и Рябинова, увидел изгрызенный труп, рядом с которым стоял Столяров и не знал, куда ему деваться и что делать.

– Пошли! – Вестовой не оборачивался, чтобы не потерять контроль, обошел кустарник и осторожно ступил на голую землю.

Ковальски машинально открыл бокфлинт, посмотрел на два целехоньких капсюля и без эмоций вновь сомкнул вместе стволы и приклад.

Впереди раздалось шуршание.

– Уходит левее.

Профессиональному охотнику не требовались комментарии санитара. Он пригнулся, быстро догнал Вестового и стал продвигаться параллельно с ним в глубину сада.

Два стрелка на полусогнутых шагали в полутьме, рискуя нарваться на людоеда.

– Дядя Саша, ау! – в голос позвал Вестовой.

Тут же чуть впереди раздалось частое хихиканье.

«Метров десять, за деревом!» – мгновенно сообразил Ковальски и тут же выстрелил на звук.

Мутант выскочил на них, выбрал себе цель и бросился на охотника.

Стрелки ответили ему одновременно, да так, что он отлетел назад.

– Ты посмотри только! – Вестовой подбежал к телу и стал испуганно озираться. – Это Кузнецов. Дядя Саша прикрывался им как щитом, а потом бросил его в нас.

Охотник задергался. Он не знал, за что ему хвататься, перезаряжать ружье или доставать нож. У них на двоих оставался один патрон в стволе у Вестового. А дворник мог быть прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Ковальски выбрал перезарядку и шепотом бросил:

– Прикрой.

Егор Федорович опустился на одно колено рядом с молодым охотником. Они слушали, смотрели, втягивали носами воздух в надежде получить хоть какую-нибудь подсказку.

Всего в пятидесяти метрах от них крыльцо больницы. Безопасность, толстые стены. Телефон. Возможность вызвать милицию. Только наряд с парой пистолетов, абсолютно не готовый к тому, что здесь происходит, им не поможет. Да и как это будет выглядеть?

«Здравствуйте! Вас беспокоит психиатрическая клиника. У нас взбунтовались пациенты. Они стали есть людей. Помогите!»

Кто приедет на такой вызов?

Вестовой и Ковальски стояли в полумраке под развесистой старой яблоней, с ружьями наготове. Они не замечали, что прижимаются друг к другу спинами, не чувствовали холодного липкого пота, крохотными ручейками сползающего по спинам, колотящихся сердец и влажных ладоней.

Это вам не кабанчика стрелять!

Шорох рядом, почти под ногами, заставил их повернуться в одном направлении и вдарить из четырех стволов.

Мутант взвыл и отлетел в сторону.

– Попал! – заорал Вестовой, намереваясь броситься вперед.

Ковальски успел ухватить санитара за шиворот и рвануть на себя.

Вой раненого подтвердил попадание.

– Всех съем! – пролаял дядя Саша из темноты.

– На, жри! – Ковальски успел перезарядить ружье и выстрелил дважды.

– Уходит за больницу! – заявил Вестовой.

– Патронов мало взял, – досадовал Леонид. – Два в стволе, пара в кармане.

– А у меня уже ни единого, – испуганно прошептал санитар. – Нет, вот один и в ружье еще два.

Стрелки поднялись на опустевшее крыльцо и постучались в дверь больницы. Иртышный открыл им.

– Он ушел на другую сторону, – сухо доложил Вестовой.

– Его надо пристрелить! – заявил психиатр и встал так, что вроде и не собирался пускать их обратно в здание. – Надо идти всем! Он опасен! А если убежит?

– Патронов мало, и людей нет, чтобы ловить его, – мрачно сообщил Ковальски, плечиком отодвинул из прохода маленького доктора и протопал берцами прямо по кровавым разводам на полу.

Нина лежала тут, в вестибюле. Рядом с диванчиком для посетителей. Из-под простыни по недосмотру торчала окровавленная грязная кисть.

У стены стояли Серафима и Лиза. Девочка еле держалась на ногах.

Ковальски подошел к ней и заорал:

– Кто еще кроме тех четверых наверху и садовника?!

Мать бросилась к нему с кулаками, пытаясь защитить раненую дочь, но неожиданно получила такую пощечину, что отлетела на пару метров и села на пол.

– Нет! – воскликнула безрукая хромоножка, оттолкнулась от стены и бросилась к матери.

Ковальски не унимался:

– Кто еще?!

– Никого больше!

Охотник получил ответ, поверил в его искренность и тут же утих.

Иртышный подбежал к Карпатовой и стал помогать ей подняться.

– Все-таки двадцать этих гребаных шприцев! Вы набитые дуры, что мать, что дочь! – заявил он.

– Я тебя уволю! – провыла Серафима на весь холл.

– Забыла, старая тупая корова? Ты ведь меня уже уволила!

Она отошла от него как от чего-то мерзко пахнущего, поспешила вернуться к дочери и обнять страдающее дитя.

Мир с привычными координатами «я начальник, ты дурак» рухнул.

Карпатова оставила дочь, решительно подошла к посту медсестры и сняла телефонную трубку.

Иртышный тут же поспешил следом и надавил на рычаг.

Она пыталась бунтовать, но он не давал воспользоваться связью и заявил:

– Поймаем дворника и разберемся с остальными. К утру все будет так же, как и час назад.

– А смерть медсестры мы как объясним? Кузнецов где? – Голос заведующей снова набрал обороты.

Вестовой поспешил с ответом:

– Где-то в саду. Мы пока не нашли.

– Он жив? Аркадий Петрович, что вы молчите? Не знаете? Так отойдите отсюда. – Серафима оттеснила уволенного доктора от стойки и набрала «02».

Пошел гудок.

– Дежурный лейтенант Шестаков. Что у вас случилось?

Карпатову на секунду закоротило.

Потом она очнулась и проговорила:

– Это психиатрическая клиника.

– Как вас зовут?

– Я главврач Карпатова Серафима Ильинична. Вы записываете? У нас ЧП, человек сбежал.

– Пациент? – уточнил лейтенант.

– Он очень буйный. Во дворе. У нас уже два убийства. Помогите.

– Вижу телефон. Вы в Некрасовке?

– Да, правильно. Приезжайте скорее, с оружием, пожалуйста. Он нас всех тут перегрызет!..

Повисла пауза.

Потом служитель закона хмыкнул и с некоторым скептицизмом сообщил, что все машины на выезде. Патруль к ним может приехать часа через два, а то и два с половиной.

– Вы издеваетесь! – привычно взревела рыжая настоятельница дома умалишенных.

– Сохраняйте спокойствие, – посоветовал Шестаков. – Я записал. Два трупа и бегающий псих. Вы можете укрыться в здании?

– Мы в здании. У санитаров есть оружие, но он очень опасен. Я вас прошу, как можно быстрее.

– Ждите.

Серафима повесила трубку, посмотрела на Иртышного и заявила:

– Они сказали, что пришлют патруль через два часа.

Трясясь на полусогнутых, по ступенькам спустилась старенькая Нина Валерьевна. Она открыла дверь, но не сделала ни шагу вперед.

– Там… – тихо произнесла бабуля, по-детски тыкая сухеньким пальчиком вверх. – Он лезет, решетку дергает в палату Коленьки.

Охотник осознал, что кто-то с улицы пытается пролезть в клинику, и рванул по лестнице. Вестовой бросился за ним.

Они влетели на второй этаж.

Предусмотрительная бабушка закрыла дверь на ключ. Санитару пришлось потратить несколько секунд на то, чтобы открыть ее.

Они неслись по коридору к камере Рыжова. Топот отражался от стен, сливался с биением сердец. Белый свет люминесцентных ламп бил по зрачкам. Зачем столько?!

Мужики подбежали к камере, о которой говорила санитарка, и прислушались.

Тихо.

Вестовой отодвинул заслонку и осторожно поглядел в отверстие.

Стекло было разбито, но решетка осталась на месте.

Рыжов услышал шорох, зашевелился и простонал:

– Кушать дайте!

Ковальски сглотнул ужас. Человек, застреленный в упор, ожил.

Вестовой отпрянул, но решился и под прикрытием напарника медленно открыл дверь камеры.

– Дайте есть. Ужин хочу. Кушать! – заявил живой труп, увидев гостей. – Гады!

– Надо бы башку ему разнести, – предложил Вестовой и вскинул ружье.

– Патронов мало, – заявил Ковальски.

– Убей меня! – простонал Коленька, когда Вестовой отвел стволы. – Стреляй, фашист!

– Это я фашист? – Санитар настолько возмутился, что в который раз за день приложился прикладом к чужому черепу.

Тут тяжеленный металлический грохот взорвал тишину!

Мужики бросились на шум, в другой конец коридора, к камере, в которой квартировал молодой шахтер-потрошитель.

Кто-то с чудовищной силой лупил чем-то тяжелым в металлическую дверь.

– Еще давай! – донесся изнутри голос дворника, сопровождаемый азартным мычанием Кормильцева, съевшего собственный язык.

Новый у него, наверное, пока не вырос.

Сталь дрогнула и загудела.

– Их двое, кроватью долбят! – заявил Вестовой.

Ковальски не стал вести дебаты по этому поводу, открыл глазок, вставил в него стволы. Не дожидаясь очередного удара по двери, уже изрядно деформированной, он поприветствовал повстанцев всем, чем располагал на данный момент.

Первый раз охотник стрелял вперед вниз и чуть влево, затем пальнул правее. Он не рассчитывал, что причинит сильный вред мутантам, но спокойно смотреть на то, как они ломятся на свободу, тоже не мог.

После тугих разрывов с той стороны двери донесся вой, переходящий в визг.

– Как дела? – зло и весело осведомился охотник, раскрывая ружье.

Эжектор выбросил гильзы. Они шлепнулись на линолеум и откатились в сторонку.

Поглядывая на Вестового, Ковальски отправил в стволы последнюю пару патронов. Нижний, верхний. Щелчок ствольной коробки. Стволы закрыты. «ИЖ-27» к работе готов.

У мужиков осталось пять патронов на двоих.

Прежде чем вставить в круглое отверстие вороненую сталь, Ковальски рискнул заглянуть внутрь.

В камере никого не было. Покореженная койка лежала на боку. Психи действительно использовали ее как таран. Решетка с окна была сорвана. Рамы с остатками стекол покорежены.

– Вроде никого, – заявил молодой охотник. – Проверять будем?

– Не надо. – Вестовой был настроен не столь браво и открывать дверь не торопился.

Тут на этаж забежали Иртышный и Столяров. Первый с топором, второй с тяжеленным стальным ломом. Махать такой дурой нелегко. Зато эффект будет еще тот.

Помощники не видели перед собой никого, кроме Вестового и Ковальски, и поспешили опустить оружие.

– Что у вас? – спросил Иртышный.

– Дядя Саша освободил Кормильцева. Они теперь бродят вокруг больницы.

– Милицию вызвали? – поинтересовался Егор Федорович. Иртышный ответил, что патруль будет через два часа. Наверное.

– Да тут за это время!.. – Вестовой крепко сжал цевье и огляделся.

– Патронов мало, – пожаловался Ковальски. – Надо бы сбегать.

– Кто ж тебе побежит? – Вестовой с ужасом посмотрел на него. – Они сейчас в саду. – До калитки никто не дойдет. Сожрут по дороге.

– Точно, – согласился Иртышный. – На улицу нам соваться никак нельзя. Надо тут сидеть.

– Тогда надо позвонить людям Рыжова. Начальнику охраны, – предложил Ковальски. – Номер телефона у кого-то есть?

Иртышный задумался, покачал головой.

– Карпатова точно знает. У нее наверняка есть. Погодите-ка. – Он положил топор на пол и начал рыться в кармане пиджака под халатом. – Вот визитка его жены. Придется звонить богатой вдовушке.

Тихий скрип за спинами заставил мужиков заткнуться. Лицо доктора вытянулось, руки сами нашли топорище. Он медленно отступил в сторону и встал так, чтобы Ковальски не мешал ему видеть источник звука.

Дверь стала медленно, с тягучим скрежетом открываться.

Ковальски и Вестовой вскинули ружья и направили стволы в проем. Вначале они видели лишь тоненькую ручку с длинными пальцами, которая толкала дверь. Затем в коридор медленными шажками вышел бледный дистрофик Коленька. Он сжимал в руке кусок стекла, с помощью которого и смог, похоже, выбраться на свободу.

– Окно разбили. Мне повезло, – заявил он.

Череп, обтянутый кожей, теплые добрые человеческие глаза, широкая улыбка. Чудо-юдо приветственно махало зрителям.

– Я иду, – сообщил он тонким слабым голосом.

Пижама, застегнутая не на все пуговицы, позволяла видеть худющее тельце с невообразимо быстро затянувшейся раной посреди груди. Кожа его была белой как мел.

– Он что, не был привязан? – осведомился охотник, с маниакальным удовольствием почесывая указательный палец о курок.

Коленька тут же среагировал на вопрос, протянул руку со стеклом к Леониду и проговорил:

– Зачем ты в меня стрелял? – Он удивленно поднял брови и перестал улыбаться. – Позовите мою маму. Дайте кушать. – Псих потянулся к Ковальски тонкими пальчиками с нешуточными коготками.

Столяров взял лом в обе руки. Он удерживал его горизонтально перед собой словно шлагбаум, вышел вперед и перекрыл Ковальски направление выстрела.

– Узнаешь меня, Николай? Вернись в палату.

– Узнаю. – Коленька тут же остановился. – Ты сволочь. Ты меня не кормил.

– Не подпускай его к себе, – торопливо подсказал Иртышный.

– Давайте ужинать, пить чай, – вдруг предложил Коленька. – Маму надо позвать.

– Я только что собирался ей звонить, – сказал Иртышный.

– И топор взял! – заявил дистрофик.

– Кто тебя выпустил? – спросил доктор.

– Он лез в окно. Его бабушка спугнула. Мне прямо в руку стекло… и я тут.

Столяров с ломом в руках продолжал медленно приближаться к дистрофику.

– Вернись в камеру!

– Не пойду. – Коленька встал в позу и гордо поднял подбородок. – А где та девочка, ручку которой я скушал? – Кусок стекла стал почесывать предплечье другой руки, как раз в том месте, где он укусил Лизу.

Хруст вырываемой оконной решетки саданул по ушам. Треснула деревянная рама, посыпались остатки стекла.

Коленька только успел повернуться, а из одиночки стремительно выскочил дворник.

Обладатели ружей не могли стрелять, так как Столяров подошел слишком близко к дистрофику. Им осталось только губы кусать.

Дядя Саша, облаченный в то же самое замызганное черное пальто, появился будто черт из табакерки. Он схватил Рыжова за воротник и затащил его обратно в камеру.

Судя по звукам, там был еще кто-то. Кормильцев, конечно, больше некому. Они вдвоем справились с этой решеткой.

Иртышный едва не стал заикой, но собрался и попросил Столярова отойти в сторону.

Санитар же поступил по-своему. Он бросился к двери одиночки, шаркнул увесистым засовом и закрыл ее.

Доктор с укоризной посмотрел на Вестового, опустившего оружие.

– Да, это я забыл, – виновато проговорил тот. – Они ломиться начали, и мы побежали. Скажи, Леонид.

Ковальски утвердительно покачал головой.

– Так, теперь их на свободе уже трое, – как-то нехотя проговорил Иртышный. – В камерах остались два клиента. Идем к Петру, – сделал выбор доктор.

Мужики медленно, стараясь особо не топать, стали приближаться к палате.

Тут доктору пришла мысль, что шахтеры хорошо знакомы.

Он замахал руками, отменяя прежнее направление и указывая новое.

Стрелки встали напротив камеры Барова. Иртышный с топором вжался в стену. Столяров приложил ухо к двери и прислушался.

Для того чтобы мутанты могли проникнуть в камеру с улицы, им надо было сорвать решетку на окне и разбить стекло. Никакого шума слышно не было.

– Аркадий Петрович, а откуда они знают, кого надо вытаскивать? – вдруг спросил Вестовой.

Эти слова, сказанные шепотом, кирпичами упали на барабанные перепонки, а потом раскатились по больнице.

Вдруг в другом конце коридора послышался грохот, а затем и истошный вопль:

– Помогите!

Все как один бросились на звук.

И тут же другой, более высокий голос принялся поддерживать первый:

– Спасите!

– Что там такое?! – проорал Вестовой.

– Откуда мне знать! – ответил Ковальски, ритмично передвигая ходулями.

С каждой секундой крики, прорывающиеся сквозь бетон и металл, становились все более надрывными и все менее человеческими.

Вот и камера.

– Там два молодых парня, бывшие наркоманы, – сообщил Иртышный.

– Открывай! – приказал охотник Столярову. – Да лом-то свой оставь пока. Засов отпирай.

– Может, подождем? – предложил Вестовой.

– Чего ждать? Когда нас тут всех сожрут? – не согласился Иртышный.

Истошные вопли за дверью сменились глухими ударами.

– К черту! – выругался Столяров, отодвинул засов и рванул полотно на себя.

Дядя Саша схватил за ноги одного из наркоманов, позвоночник которого был уже сломан. Он азартно долбил несчастного, ставшего в его руках тряпичной куклой, головой о подоконник. Маньяк забавлялся с ним как с игрушкой, использовал череп вместо погремушки.

Кормильцев же умудрился оторвать руку у второго наркомана и интенсивно пожирал ее.

Ковальски стоял точно перед дверью, а Вестовой – сбоку. Они стреляли крест-накрест. Охотник прицелился в спину дворника, а санитар – в Кормильцева.

Картечь ударила в грудь каннибала и бросила его на стену. Вторым выстрелом Вестовому удалось обездвижить мутанта, но в голову попасть он не смог.

С дворником получилось намного хуже. Первый выстрел в спину заставил мутанта отпустить безжизненное тело парня и бросил его к открытому окну. Второго попадания он ждать не стал, дернулся в сторону, подпрыгнул и рванул в ночь. Дядя Саша двигался так быстро, что поляк даже не был уверен в том, что попал в него.

Стрелок подошел к окну и посмотрел вниз. На дорожке у здания корчился от боли дворник. А добить его нечем!

– Патрон! – закричал Ковальски, поворачиваясь.

Кисть Вестового скользнула в карман быстрее перепуганного таракана. Охотник ловко поймал патрон, брошенный ему, и воткнул его в ствол. Когда он снова посмотрел вниз, стрелять уже было не по кому.

Столяров с тяжеленным ломом наперевес снова оказался в первых рядах. Он подбежал к не дышащему Кормильцеву и попытался воткнуть плохо заточенный конец лома тому в голову. Металл скользнул по черепу, пробил ключицу и вошел в тело сантиметров на тридцать.

Парнишка-наркоман сидел рядом на полу и трясся в агонии. Из того самого места, где еще недавно была рука, кровь била тугой струей, обильно заливала пол. Когда Иртышный подсел к нему, тот уже ничего не понимал.

Доктору не составило труда определить, что пострадавший безнадежен. Он не стал пытаться остановить кровотечение. Бесполезно. Невозможно. При столь глубокой травме и огромной кровопотере жить ему осталось не более пяти минут. В такие мгновения Иртышный ненавидел себя за собственную беспомощность.

Доктор сильно ошибся. Аж на четыре минуты и пятьдесят секунд.

Бедняга пытался что-то произнести, но не смог. Голова его завалилась набок, и он умер.

В это время мужики схватили Кормильцева за ноги и растянули его на полу. Лом из тела они так и не вынули. Мало ли, вдруг придется пошевелить внутренние органы.

– С его кровью поосторожнее, – предостерег врач, поднимаясь от тела. – Если кровь попадет на вашу слизистую, тем более в рану, вы станете носителями бактерий. – Иртышный резко выдернул лом из тела Кормильцева и отошел в сторонку, чтобы кровь не забрызгала ему ботинки. – Возьмите. – Он передал железяку Столярову. – Под краном не мыть! Простыней протрите. Затем идите на кухню и прокалите над газовой горелкой.

– Один не пойду, – заявил Столяров.

– Ладно, обойдемся пока тряпками.

Голова шахтера вдруг дернулась. Он открыл глаза!

– Бей его! – заорал Иртышный, бросаясь к топору, лежавшему рядом с умершим наркоманом.

Столяров тут же вогнал лом в тело мутанта. Раздался хруст. Голова психа дернулась. Его тело обмякло.

Иртышный без промедления и раздумий схватил увесистый топор. Одного удара оказалось мало. Ему потребовалось размахнуться не менее полудюжины раз, чтобы отделить голову от туловища. Потом Иртышный сдернул наволочку с подушки и аккуратно протер ею сперва лезвие, перепачканное в крови, а потом и топорище.

Мужики смотрели на него с большим пиететом.

– Вот так и будем бить врага! – высказался психиатр. – Время терять нельзя. В двух палатах психи привязанные лежат. Надо бы навестить их.

– А как же дворник с дистрофиком? – спросил Вестовой.

– Пусть пока бегают. – Доктор покрутил топором. – Леонид, как с патронами?

Ковальски хмыкнул и ответил:

– Никак. Всего один остался.

– Значит, вы с Егором Федоровичем спускаетесь вниз, на пост медсестры. Наберете мать Рыжова. Вот ее визитка. Попросите, чтобы она дала вам номер начальника службы безопасности. С ним на охоте были, помните? Пусть он берет своих людей, побольше оружия и едет сюда. Глядишь, они из своего элитного поселка подоспеют на час раньше милиции. А мы с санитаром Столяровым пойдем восстанавливать биологическое равновесие.

Идея разделиться Вестовому не понравилась, но Иртышный настаивал на своем:

– Вы с Леонидом идете вниз, к телефону! Кстати, там и женщины без всякой защиты. Вы звоните и вызываете помощь. Она необходима нам, ты понимаешь это?! – надавил доктор.

– Может, они больше не будут убивать, – предположил Столяров.

– Может, и не будут, – спокойно проговорил доктор, удаляясь по коридору вместе со Столяровым. – Ключики от камер у вас с собой, коллега? Вот и замечательно. Идемте.

Снизу донесся пронзительный женский вопль.

Твою мать!

Мужики сломя голову бросились на первый этаж. Их здорово достали замки, но решетка – хоть какая-то преграда. Первым они разумно пустили Вестового со связкой ключей.

– Коленька на кухне! Макароны сухие ест. Прямо из мешка. Что с ним? Я за компотиком девочке пошла. А там он! – вопила Рябинова.

Иртышному чуть полегчало.

– Славно кричите, душечка.

Влетев в холл, он следом за охотником и санитарами помчался по коридору в сторону столовой, за которой находилась и кухня.

На ходу доктор бросил взгляд на растерянную Карпатову.

– Жене его звони! Пусть службу безопасности пришлет!

Она сразу же поняла, о ком речь, и схватилась за телефон. Четверо мужчин с топором, ломом и почти бесполезными ружьями рванули к кухне.

Немногочисленные пациенты были предусмотрительно убраны в палаты и опоены таблетками до беспамятства. В коридоре никто не болтался, и это было правильно.

А вот Карпатова, несмотря на стресс, продолжала соображать. На том ей огромное спасибо.

Ковальски не знал дороги, а потому был вынужден следовать подсказкам медиков.

– Теперь направо, – крикнул Вестовой. – Вот дверь в столовую, через нее и в кухню выйдем.

Ковальски сбавил ход и посмотрел через стекло.

Помещение, рассчитанное человек на сто, пустовало. Светильники горели, позволяли разглядеть не только общую картину, но и детали.

Никаких вазочек, салфеточек и цветочков. Просто столы. Из сосны. Сделаны в незапамятные времена силами персонала. Не покрашены.

Витрин, прилавка и буфета не было. Раздача обозначалась длинным деревянным столом, обитым стальным листом. Дальше кухня. Плиты, котлы. Электрическая печь. Никакого движения.

Мужики вошли в пустое помещение. Они шли вперед, образуя круг, спинами внутрь, готовые отмахиваться от всего, что движется.

Вскоре Ковальски без труда перемахнул через длинный стол и оказался на кухне.

Здоровенная электрическая мясорубка на отдельном стальном столике, рядом шинковальная машина. Двадцатилитровые алюминиевые баки. Кастрюльки на стеллажах.

Ковальски сосредоточился и стал медленно подходить к плите, за противоположным концом которой вполне мог укрыться дистрофик. Он шел медленно, стараясь не производить ни малейшего шороха. По его лбу, вискам и щекам текли капельки пота.

До точки, с которой он сможет увидеть, есть ли кто за плитой, осталось всего два метра. Близко, черт возьми! Жалко, что патрон у него один, иначе долбанул бы, не пожалел бы кафель на стенах.

– Макароны дальше и вправо.

Долбить тебя в глаз, дорогой товарищ!

Ковальски невольно дернулся от слов, внезапно прозвучавших в полной тишине. Вестовой продолжал руководить. Охотник чуть принял в сторону на случай, если за плитой притаился Коленька.

Фух! Никого.

– Спасибо, – поблагодарил охотник санитара, продолжая потихоньку продвигаться вперед.

В десяти шагах перед ним стоял громадный шкаф, в котором лежал несметный запас стальных тарелок, кружек и ложек. Вилки по понятным причинам здесь не приветствовались. За этим гигантом обозначился проход без двери.

– Туда, – прошептал санитар.

Охотник направился в кладовку.

Пол там был усыпан рогульками, рожками, или как там они называются. Не наступить на них было невозможно. Хрустеть, выдавать свое присутствие раньше времени Ковальски не хотел. Он так и встал на полусогнутых на входе. Так выглядит стрелок-спортсмен на траншейном стенде, ожидающий вылета тарелочки.

На стеллажах покоился небольшой запас муки, круп, сахара и консервов. Впереди стоял холодильник. Настолько солидный, что в него войти можно было.

Напарники не шумели и соваться вперед не пробовали. Ковальски закрыл собой весь проход. Чего они сделают-то?

– Никого, – тихо сообщил охотник, выдержал небольшую паузу и стал продвигаться вперед.

Под его ногами хрустели макароны. Он не забывал заглядывать под стеллажи, стоящие на тонких металлических ножках.

– Не стреляйте! – неожиданно выкрикнул Коленька и появился на пороге холодильника.

Он сжимал в руках замороженную свиную ногу.

Ковальски не мог понять, как он не нажал на спуск. Наверное, инстинктивно пожалел последний патрон.

– Я уже покушал! – Коленька улыбнулся и помахал этой самой ногой, на которой отсутствовал внушительный кусок мяса. Ничего, что она была схвачена двадцатиградусным морозцем и до сих пор оставалась покрыта тонким слоем льда.

Рыжов не знал, что если он сейчас нападет на мужиков, то шансов у них не будет. Но, видимо, необдуманный террор в его планы не входил. Он легко отбросил в глубину холодильника тяжелую свиную ногу и сделал шаг навстречу медперсоналу.

Иртышный собрался с духом и спросил:

– Николай, как ты себя чувствуешь?

– Я лечусь. Что со мной? Я долго не ел. – Коленька вытер о пижаму руки, запачканные в сыром мясе, и сделал еще один шаг вперед.

Ковальски угрожающе дернул стволами, но Иртышный, стоящий рядом, мягко надавил на ружье, и охотник опустил его в пол.

– Николай, скажи, пожалуйста, где дядя Саша? Это наш дворник. Он схватил тебя в коридоре, – осведомился Иртышный.

Коленька приблизился к нему. Теперь между ним и доктором осталась всего пара шагов.

– Он по крыше меня таскал, потом прямо в кухню приволок, к холодильнику.

«Зрачки не расширены. Дыхание ровное. Жестикуляция и мимика без отклонений. Цвет кожи нежно-розовый. Ему определенно лучше. Хотя слова глотает».

– Как он тебя сюда?..

– Вон!.. – Николай эмоционально вскинул руку и указал на дверь, ведущую во двор.

Лучше бы он этого не делал.

Ковальски перестраховался и пальнул дистрофику в бок! Мужикам вдарило по ушам так, что мало никому не показалось.

Худущее тельце в синей пижамке отлетело почти на десяток метров. Коленька ударился головой об оштукатуренную и покрашенную стену под окном, привалился к коричневому деревянному плинтусу и не подавал признаков жизни.

– Спасибо! – Иртышный вежливо поблагодарил Ковальски за проделанную работу, засунул указательный палец себе в ухо и легким потряхиванием возвратил барабанную перепонку на место. – Молодцом! – Он взмахнул топором и оптимистично проговорил: – Хочешь ты, Коленька, или нет, но придется головушку тебе отсечь. – Доктор деловито приблизился к дистрофику, лежащему неподвижно.

Рядом с ним стоял Столяров с ломом в руках. В некоторых ситуациях железо становится очень близким и желанным из-за своей прочности и безотказности. Мало ли.

Доктор неспешно присел на одно колено и собрался навсегда обезопасить общественность от очередного мутанта.

В следующее мгновение из холодильника вылетел пожилой дворник и бросился на мужиков. Он не кричал и не выл, просто бежал, размахивая той самой замороженной и объеденной свиной ляжкой как дубиной.

Столяров оказался ближе всех к мутанту. Он успел выставить лом вперед как пику в надежде насадить на нее психа, но тот не собирался поддаваться.

Мутант метнул ногу в Вестового и Ковальски, оказавшихся позади, а сам навалился на передний редут.

Доктор выскочил из-за спины санитара и неловко взмахнул топором. Дядя Саша легко отклонился в сторону, одним движением вырвал у него топор и рубанул им. Отсеченная рука Столярова шлепнулась на пол как собачья кормовая косточка. Он тут же выронил и лом, который гулко звякнул и никого не задел. Бедняга даже понять ничего не успел. Мутант отхватил его руку чуть выше кисти.

Ковальски не тупил. Он увернулся от обгрызенной ляжки и бросился в атаку. Охотник пытался стволами ружья ткнуть мутанта в голову, но у него ничего не получилось.

Тот увернулся с нечеловеческой быстротой и следующим движением попытался лишить Иртышного головы. Доктор отклонился, и лезвие со свистом прошло в нескольких миллиметрах от его кадыка. Мутант, увлекаемый инерцией, на мгновение потерял равновесие. В этот момент Вестовой рванул вперед четвертым темпом и смог ударить тварь под дых.

Данный фортель позволил Ковальски оттолкнуть плечом Столярова, орущего от боли, схватить с пола лом и воткнуть его дяде Саше под колено. Сделать это было не так уж и легко.

Мутант взревел! Он прогнулся в спине, схватил лом, который Ковальски не успел убрать в сторону. В следующую секунду осатаневший дворник, вооруженный топором и ломом, поднялся на здоровую ногу.

– Убью! – заорал он, вращая круглыми от боли глазами, и кинул топор в Столярова, убегающего из комнаты и сжимавшего целой рукой обрубок, пульсирующий кровью.

Оружие просвистело в воздухе и встретилось с затылком беглеца. Череп был пробит не острием, а обухом. Санитар успел уже выбежать в кухню, проехал по маленьким кафельным плиткам метра полтора и растянулся мертвый.

Свихнувшийся бильярдист-неудачник не мог воевать со всеми сразу. Вестовой воспользовался шансом, ухватил ружье за стволы и очень качественно отоварил беса прикладом по плечу. Псих упал. Лом он так и не выпустил, но это обстоятельство никак не могло ему помочь. Ковальски уже подобрал свое ружье. Они с Вестовым стали колоть стволами тварь, которая ползала по полу и орала от страшных побоев.

– Бери топор! – выкрикнул Ковальски между ударами.

Он старался попасть в голову монстра. Сделать это было не просто. Паскудник извивался, как пиявка в кислоте.

Иртышный выбежал в кухню, где вдруг увидел трясущуюся Лизу с окровавленной перевязанной культей и кухонным ножом в здоровой руке. Она ошарашенно смотрела на мертвого Столярова, слышала крики, собиралась с силами, но боялась войти.

– Вон! – яростно заорал Иртышный, схватил топор и возвратился в кладовку.

Он улучил момент, бросился на колени, пролетел между двух мужиков и со всего размаху всадил топор в лоб яростно сражающемуся упырю.

Лезвие прошло наискосок, выбило глаз и едва не отрубило треть черепа. Смотрелось это весьма неплохо.

– Не подкачал наш доктор! – выкрикнул на животном азарте Вестовой. – Уделали суку.

Ковальски аккуратно положил в сторону ружье, затем споро вытащил из черепа мутанта топор.

– Моя очередь! – заявил он и стал отделять башку от туши. – Сдохни, выродок! – приговаривал охотник, покрываясь маленькими капельками крови.

– Лицо в сторону! Закрой! – тут же подсказал доктор.

Ковальски справился с делом за четыре удара, выпрямил спину и пнул башку в сторону.

– Вот теперь я покурю! – зло сообщил Ковальски.

– Ты же не куришь? – удивился Иртышный.

– Не курю, но студентом-то был. Да и школа у нас была та еще. Дайте сигаретку, самое время. А что с этим, с санитаром вашим?

Иртышный пошел на кухню. Столяров лежал на полу и не двигался. Да и как, если мозги рядом лежат? Доктор оглядел кухню и убедился в том, что Лизы в ней уже нет.

Доктор влетел на склад.

– Дистрофика нет! – сообщил неприятную новость охотник.

Вестовой подтвердил:

– Проглядели мы его, Аркадий Петрович!

Иртышный, чуть не плача, посмотрел на место, где еще недавно лежал Коленька.

– Такого не может быть, – прошептал он.

Ковальски подошел к распахнутой двери и заявил:

– Курить все-таки вредно. Да и расслабляться в неурочное время тоже.

– Его надо поймать, – настоятельно потребовал доктор от себя и двух бойцов, оставшихся в строю. – Этот вход нам надо заблокировать.

– Их ничто не остановит, – заявил Вестовой. – Да и чем тут?..

– Стеллажи с мешками, – подсказал Ковальски.

На сооружение сносной баррикады у них ушло всего несколько минут. Без шума сюда уж точно теперь не войти.

Холодильник был просто вмурован в пол, и сдвинуть его не представлялось возможным. Жаль. Зато стенку удалось использовать как опору для стеллажей, перегораживающих вход. Все дыры мужики забили здоровыми кастрюлями с консервами, уложенными внутрь. А мешки с мукой пригодились для блокировки самого входа.

Затычка получилась вполне сносной. Теперь пробиться сюда мутантам будет непросто. А обычному человеку так и вовсе невозможно.

У Иртышного, да и у всех остальных крутилась мыслишка о том, что они сами себя замуровывают, но никто вслух по этому поводу не высказался. А раз так, то и говорить не о чем.

После того как Иртышный рявкнул на Лизу, она, удерживая перед собой нож, бросилась прочь из столовой. Девчонка боялась за собственную жизнь, тряслась при любом постороннем шорохе. Еще бы, бедный Столяров выбежал из кладовки, а следом ему топор в голову. Мозги брызнули в стороны, и все. Смерть.

Девушка прохромала по узкому коридору, повернула в главный, из которого уже просматривался вестибюль. Там она неожиданно столкнулась с ошалевшей матерью, обыскивающей больницу в поисках покалеченной дочери. Серафима как раз выбегала из очередной палаты.

– Ой! – вскрикнула Лиза.

Мать почувствовала боль, охнула и шагнула назад. Холодное оружие вошло в ее печень не меньше чем на десяток сантиметров.

Однорукая хромоножка истошно заорала.

Рябинова и старушка Нина Валерьевна услышали крик и бросились в коридор, готовые принять свой последний бой.

– Не вынимай нож, – прошептала дочери мать, оседая на пол.

Женщины положили Карпатову-старшую на кровать в пустую палату, рассчитанную на шестерых. Ту самую, из которой она так опрометчиво выбежала. Они расстегнули на ней халат, разрезали блузку. Кровь сочилась из раны.

– Мамочка, я не хотела, – прошептала дочка, пошатываясь у изголовья. – Я…

– Перестань. – Серафима тяжело дышала. – Приедет «Скорая», и меня вылечат.

– Сейчас. – Медсестра побежала к телефону. – Ноль три надо набрать.

Громкий стук в наружную дверь, запертую изнутри, заставил ее остановиться и замереть в нерешительности.

Помощь? Но еще рано. Может, кто из деревни. А чего в ночь?

Рябинова подошла к двери.

– Кто там?

– Вы чего заперлись? Открывай!

Рябинова узнала голос Семена Неверова, напарника Вестового по смене, и от сердца у нее отлегло. Да, уже восемь вечера. Мужчина им точно не помешает.

Семен был мужиком невысоким и коренастым. Богатырским здоровьем он не отличался, к водке и сигаретам не был равнодушен. Нет, санитар и пил, и курил. Но вы же не обращаете большого внимания на гречневую кашу по утрам, не придаете ей особого значения. Вот так и водка с сигаретами для Семена являлись частью повседневного пайка. Но на работе ни-ни, в смысле выпить. Не в начале смены.

– Здорово, Рябинова! Кого пугаешься? Меня, что ли? – Он вошел внутрь, не подозревая ничего такого.

Тонкая грязная цепкая ручка с острыми коготками упала на плечо санитару, уже стоящему внутри.

Медсестра отшатнулась.

– Дайте бинтик. Я ранен.

Худое желтое лицо. Глаза человека, измученного страданиями, наполненные болью и слезами. Ввалившиеся щеки с тошнотворно резкими очертаниями скул. Сухие потрескавшиеся губы. Умоляющий взгляд, старающийся дотянуться до глубин мягкой человеческой души, взывающий о милосердии.

Полуголый Коленька, трясущийся от очередного ранения, едва передвигал тоненькими косточками. Он медленно и несколько криво вошел следом за санитаром, не забывая подталкивать того в спину.

Семен от неожиданности и сориентироваться-то не успел. По напуганному лицу Рябиновой он осознал, что тот человек, который находится за его спиной, вряд ли друг. Он обернулся через плечо и встретился с глазами психа.

– Рыжов?! Ты как вообще тут? Ты ж лежал. Рябинова, ты чего? У вас тут праздник, мальчик ожил. Давно?

Коленька обогнул санитара и, придерживая рукой простреленный бок, прошаркал в вестибюль.

Неверов поспешил закрыть за собой дверь.

Началась его трудовая вахта.

Рябинова отходила от сменщика все дальше, но речевой аппарат у нее переклинило, поэтому она не могла издать ни единого звука.

Зато санитар, пришедший на работу, не унимался:

– Красавец-то какой! Даже без фуфайки гуляет. Давай, дуй наверх. Подожди, Николай. Что это на спине у тебя? Ты когда и где так поранился?

Коленька повернулся к санитару. Теперь Семен смог увидеть кровавые разводы не только на спине, но и на груди.

– Ох!.. – Его заклинило на полуслове. – Дорогой мой, да тебе надо срочно прилечь.

– Он опасен, – наконец-то промямлила Рябинова, взвизгнула и унеслась в сестринскую.

В голове санитара щелкнул тумблер.

Он решительно подошел к психу, взял его под руку и спокойно проговорил:

– Коленька, пойдем баиньки.

Квалифицированный санитар спецучреждения не ожидал, что не сможет сразу сдвинуть с места худющее израненное тельце.

– Кушать хочется… опять, – грустно поведал недавний человек-овощ.

– Я тебе принесу, – спокойно проговорил санитар, увлекая подопечного к запертой решетке, за которой начиналась лестница, ведущая на второй этаж.

– Ага, – тихо согласился самый легкий экспонат кунсткамеры, спрятанной у подножия Уральских гор.

В это время по коридору, мимо палаты, где лежала раненая Карпатова, бежали три мужика, измученные непосильной нагрузкой, выпавшей на их плечи. Они рысцой ворвались в вестибюль и увидели жуткую картину. Семен, ничего такого не подозревая, вел под ручку Коленьку к лестнице на второй этаж.

Санитар на ходу достал ключи и по-житейски так обернулся. Мол, кто там еще? Он увидел Иртышного с окровавленным топором в руке, Вестового с ружьем, Ковальски с ломом и дробовиком, закинутым за спину. Такая дивная картинка заставила его сжаться.

Очень вовремя.

В следующее мгновение он уже летел в стену со скоростью реактивного снаряда.

Коленька угрожающе завыл и прытко ретировался через входную дверь.

Странно, но никто и не стремился его остановить. По ходу дела он еще и замок вышиб. Ну да ладно. Ушел, вот и хорошо. Иртышный на выдохе опустил вскинутый было топор и приблизился к Семену. Тот кое-как собирал себя после непродолжительного полета. Дело происходило аккурат под доской объявлений. Это такая штука прямоугольная из пробки, к которой можно кнопочками бумажки прикалывать.

– Как это? – спросил Нестеров, потирая ушибленную поясницу и морщась.

Он с трудом восстанавливал себя в пространстве, поглядывал на инструменты, явно побывавшие в работе.

– Куда это?..

Иртышный хотел было описать ситуацию. Но тут щелкнул символический запор.

Из сестринской показалась Рябинова и заявила:

– Вы чего?! Там Серафима Ильинична! – Она тыкала пальцем обратно, в том самом направлении, откуда только что прискакала эта гвардия.

– Как? Где? – спросил Иртышный, пытаясь понять суть дела.

– Лизка мать свою случайно ножом пырнула! Она к вам побежала. Не уследили мы. Мать искала ее, и они столкнулись, – прокричала Рябинова. – Я «Скорую» вызову!

Иртышный бросился к палате.

– Заблокируйте вход чем-нибудь! – озадачил он товарищей по несчастью.

Дочь сидела у кушетки, на которой лежала мать, и раскачивалась из стороны в сторону словно маятник. На что-то большее у нее просто не было сил.

Доктор скользнул глазами по телу, увидел нож.

«Печень! Глубоко. Как же это?»

Он опустился на пол, встал на колени около нее.

– Серафима!..

Она посмотрела на него как маленькая нашкодившая собачка.

– Нет, не говори ничего. Лежи. Мы вывезем тебя отсюда.

«Пока машина приедет да довезет ее до Челябинска. Может быть, и получится».

Из-за переживаний, свалившихся на его голову всего за пару часов, доктор на минуту вырубился. Он просто сидел, взяв Серафиму за руку, и молчал. Лизе даже показалось, будто Аркадий Петрович вдруг уснул.

Вбежали санитары и Ковальски.

– А, чего? – Доктор очнулся.

– Все сделали! – услышал он.

– Его надо убить! – выкрикнула Лиза.

– Как? – не мог взять в толк запыхавшийся Семен.

На помощь ему пришел напарник по смене.

– Ему надо голову отрубить, – проговорил Вестовой негромко, но четко.

Лиза в подтверждение его слов тут же закивала и сказала:

– Это я во всем виновата. Я думала, они выздоровеют. Я только хотела ногу вылечить.

– Да, но вместо того чтобы заразиться самой, ты решила поставить опыты на людях. – Иртышный был беспощаден. – На других. Хотела посмотреть, будет ли результат.

– Вот! – Она заревела, начала тыкать в него огрызком руки, обмотанным окровавленными бинтами. – Тебе мало, да?!

Старенькая Нина Валерьевна подошла к ним и обняла несчастную калеку, пострадавшую от собственной авантюры.

Появилась Рябинова и заявила:

– Машина будет через тридцать минут. Раньше никак.

Иртышный решил провести совещание. Мужики вышли в холл, расположились на диванчике и креслах. Закурили тут же. Не в сад же выходить.

– Нам надо нейтрализовать Коленьку как можно быстрее, до того как здесь появятся врачи, – заявил доктор.

– На улице стемнело. Вряд ли мы найдем его там. – Ковальски давно вернул себе самообладание, а потому был единственным, кто не курил.

Вестовой глянул на письменный стол, вынесенный ими в тамбур и закрывающий центральный вход, и поспешил поддержать его:

– Аркадий Петрович, да и патронов-то у нас нет.

Иртышный стукнул себя кулаком по лбу и полюбопытствовал:

– Ну а куда вы собирались?! – Он поочередно испепелил взглядом Ковальски и санитара. – Трудно было в карман патронов насовать?!

– Да кто же знал… – промычал Вестовой.

– Помолчите! – попросил разошедшийся врач и перевел взгляд на уголок с вешалками на стене, огороженный стальными прутьями. – Идите в подсобку, притащите оттуда ножовку по металлу, электроточило и переноску, – приказал он Неверову и Вестовому.

Мужики все поняли без лишних слов. Доктор предлагал сделать пики из подручного материала.

– Да, – поддержал его охотник. – Топор и лом не очень годятся.

– Может, его приманить чем-нибудь? – предложил Егор Федорович.

– Я вас прошу, – не унимался Иртышный. – Несите инструмент. Хватит болтать!

Мужчины сходили в подсобку и стали быстро выпиливать из решетки стальные прутья. Как только новый стержень извлекался из сварной конструкции, они тут же заостряли его конец на электроточиле. Затем доктор – самый хилый, к тому же начальник, не ножовкой же ему махать – наматывал изоленту на рукоятку. Получалось острое и относительно легкое полутораметровое оружие, управляться с которым было куда проще, чем с тяжеленным ломом.

Когда три пики были готовы, с улицы донесся нахальный прерывистый гудок.

– Ворота замкнуты на цепь, Аркадий Петрович, – напомнил Вестовой. – Надо пойти и открыть, а то не въедут.

В данном случае фраза «Ну так пойди и открой», адресованная кому-то персонально, могла вызвать резкое неприятие. Мужикам пришлось отодвигать стол-преграду и медленно выходить на свежий воздух.

А лучше бы в туалете спрятаться. Серьезно, там ведь безопасно.

Вместо машины «Скорой помощи» в конусе тусклого света фонаря стоял джип непонятной марки с острыми контурами кузова.

Отряд, вооруженный пиками и ружьями, стал медленно подходить к калитке.

– Вова, они там с ума посходили, – проговорила Рыжова, сидящая рядом с водителем, начальником службы безопасности всего многопрофильного холдинга.

«Отпирай!» – хотел было по-барски рявкнуть Макаров, но увидел выражения лиц людей, приблизившихся к нему.

Его мыслишки и настрой сразу поменялись.

– Что у вас случилось, мужики? – осведомился он.

Вестовой стал отпирать замок, висящий меж звеньев цепи и сковывающий створки ворот.

– Пока не выходите из машины, – ответил Ковальски. – Сколько с вами человек? Оружие привезли?

– Привез, – беспокойно сообщил Макаров, начиная вникать в ситуацию.

Поляк подошел к машине, увидел начальника охраны в спортивном костюме и хорошо одетую ненакрашенную женщину в джинсах и в светлой курточке. Больше в салоне никого не было.

Охотник оставил в покое дипломатию и без обиняков поинтересовался:

– Вы кто?

Рыжова аж языком подавилась.

– Я ваш спонсор, дружочек. Отойдите с дороги, мы проедем к крыльцу. – Она сделала отработанный жест из восемнадцатого века.

Мол, трогай, кучер. Не хватало только кружевного платочка.

– Погоди, – остановил водителя охотник.

Из-за его спины появился Иртышный.

– Здравствуйте, Виктория Яковлевна.

– Здравствуйте, Аркадий. – Она приосанилась, но разумно доверила мужчинам действовать по ситуации. – Скажите, с Коленькой все нормально?

«Да, сука, вурдалак твой очнулся».

Шутка, конечно. Никто так не отвечает женщинам, тем более ничего не подозревающей несчастной матери. Где же ваша совесть, Аркадий Петрович, так и думать-то нельзя, не то чтобы говорить.

– Да, конечно, он спит, – успокоил ее Иртышный.

– Где оружие? – настаивал Ковальски.

– В багажнике. – Макаров хотел было оторвать зад от сиденья, но охотник достаточно грубо захлопнул дверцу и заявил:

– Подождите. Просто откройте багажник.

– Что вы себе позволяете! – взвилась дама, ничего не понимающая, напуганная, но не хотевшая подавать виду.

Визитеры глядели на то, как Вестовой и Ковальски молча рылись в багажнике, а Иртышный и Неверов прикрывали их с копьями наперевес. Дорогие гости начали обретать второе, особое дыхание. Они поняли, что благополучный мир, где все решали деньги, остался за горами, за долами.

– Патронов только три пачки. – Егор Федорович Вестовой покачал головой, разомкнул ружье и загнал заряды в стволы.

Два автомата Калашникова с парой рожков к каждому и «сайга» быстро разошлись по рукам.

Ковальски с автоматическим дробовиком в руках вернулся к водителю и сказал:

– Вы вовремя. Почему людей не привезли?

– Пацаны в бане, – пробубнил под нос седой Макаров.

В обычной ситуации данная фраза произносится с налетом гордости. Но в данный момент она прозвучала совершенно иначе.

Иртышный подошел к Рыжовой и заявил:

– Макаров пусть останется, а вы садитесь за руль и уезжайте.

– Что у вас случилось? Пока я не увижу Николая, никуда отсюда не поеду! Почему у вас столько оружия?

Доктор сдался и позволил Ковальски распоряжаться.

– Сейчас мы проводим вас, – сказал тот Макарову. – Подъезжаешь вплотную. Женщина должна выйти и сразу же подняться на крыльцо больницы.

Теперь Рыжова сидела, вжавшись в спинку и крепко стиснув переплетенные пальцы.

«Да какая я ему женщина, этому молокососу! Да вы знаете, кто я! У меня сейчас истерика начнется. Что здесь происходит?!»

– Что вы натворили, Иртышный?!

Ей никто не ответил.

Машина тронулась. Четыре человека по периметру сопровождали ее, вглядываясь в темноту. Получив в руки огнестрельное оружие, мужчины не побросали самодельные пики, удерживали их при себе вместе со стволами. Если Коленька внезапно бросится на кого-то из темноты, есть вероятность, что он все одно напорется на пику, даже если жертва, намеченная им, не успеет нажать на курок.

Дорогу они преодолели без приключений.

Заходя в клинику, Ковальски и Вестовой переглянулись и поняли, что они не бойцы, а лохи. Все на радостях побежали к машине как последние идиоты. А вход кто будет охранять, медсестра Рябинова?

– Ай! – вскрикнула Рыжова, увидев труп санитарки, прикрытый простынкой, лежащий прямо тут, в коридоре. – Что у нее с рукой?!

Иртышный молча поднял белую ткань и носком ботинка, чтобы не касаться заразы, подтолкнул руку поближе к телу.

– Надо будет сжечь потом, – буднично сообщил он своей команде.

– Как?!

– Виктория Яковлевна, не волнуйтесь.

– Ведите меня к Николаю немедленно! Ужас!

«Да, ужас самый настоящий», – вынужден был согласиться с богачкой Вестовой, поглаживая родное ружьишко, теперь заряженное.

Санитар Семен глянул на трясущуюся дамочку и подкатил к ней вплотную, плохо скрывая сатиру за личиной верного подхалима. Когда еще простому мужику выпадет возможность пообщаться на короткой ноге с сильными мира сего, да еще в столь дерганой обстановке. А какая ухоженная кожа у этой барыни. Вы бы видели!

– Как доехали? Позвольте мне быть рядом с вами и охранять вас. – Вряд ли Семен так поступил, если бы побегал с мужиками по больничке, но пока в нем был переизбыток энергии.

Человек только на смену пришел. Он так и не понял до конца, что тут творится. Разве что Коленька ожил. Пусть и агрессивный. Так ведь оклемался!

Дамочку передернуло.

– Спасибо, не надо. – Она сморщила носик и сразу же добавила санитара в черный список. – Скажите, а где Карпатова? – обратилась женщина ко всем сразу. – Что здесь все-таки происходит?

Иртышный проигнорировал вопрос. Все остальные в эту тему тоже не лезли. Чур меня.

«Маман, сынулька теперь не ваш. Он стал лучше нас, хилых и сирых», – подумал доктор.

Вестовой воспользовался паузой и крепко прикрутил пику к дробовику. Теперь ему не надо было удерживать ее. Удобно, практично, рационально.

Иртышный подошел к Ковальски и заявил:

– Нам надо идти наверх. – С этими словами он торжественно вручил самодельное копье Рыжовой, стоящей на кривых ногах, подобрал окровавленный топор, валявшийся в углу, повернулся к охотнику и провел пальцем себе по горлу.

Ковальски ответил ему легким кивком и стал отдавать распоряжения как на охоте:

– Санитары забирают Викторию Яковлевну и идут в палату к раненым. Я, Иртышный и Макаров отправляемся на второй этаж, вернемся минут через десять.

– У вас раненые? – спросила женщина.

– Пойдемте, я вас провожу. – Семен продолжал окружать дамочку заботой и вниманием.

Иртышный забросил за спину двустволку, которую получил при распределении оружия от Ковальски, забрал у Вестового связку ключей и открыл дверь на второй этаж.

Когда они поднялись выше, Макаров не выдержал и спросил:

– Чего делать-то надо, мужики?

– У нас там двое психов привязанных лежат. Придется им головы отрубить.

– Как отрубить?!

– Обыкновенно, топором. Пока Коленька где-то бегает.

– Серьезно! Сын Рыжовой выздоровел?

Мужики вошли на этаж, замерли, посмотрели влево-вправо. Оба крыла пусты. Решетки на торцевых окнах с обеих сторон на месте. Могло быть и хуже.

– Я бы не сказал, что выздоровел. Скорее поздоровел, – шепотом отшутился Ковальски, выдвигаясь к одиночным камерам.

Иртышный бросил взгляд на часы и сказал:

– «Скорая» должна быть здесь через десять минут. Наряд милиции – через час. А вы быстро к нам добрались.

– Ага, пару раз едва столб по дороге не поймали, – нервно ответил Макаров.

– А ее чего привез?

– Ей какая-то перепуганная дура позвонила и начала ездить по ушам, мол, у вас тут ЧП. После чего Рыжова не только меня к вам послала, так еще и сама со мной поехала. Мать можно понять. Сын-то ее где?

– В саду. С чего мы толпой-то вас встречать вышли? – нехотя ответил Иртышный. – Я просил только ваш номер узнать и позвонить вам напрямую. Ладно, проехали.

Коридор быстро закончился. Мужики встали, прислушались и не уловили никаких посторонних шумов.

– Идем к Петру, – сделал выбор доктор.

Ковальски осторожно отодвинул заслонку глазка и посмотрел внутрь. Потом он моргнул, ухмыльнулся и сообщил, что дверь можно открывать. Иртышный понял, что впереди что-то не так, с волнением провернул ключ и отодвинул засов.

Внутри никого не было. А окно оставалось целым и закрытым!

Иртышный аж заикаться стал:

– Кто-то зашел внутрь и выпустил олигофрена, – рассуждал он вслух. – Мы в глубокой заднице, господа-товарищи. Что с соседом?! – Доктор нехорошо дернулся, пожевал верхнюю губу, как ошпаренный вылетел в коридор и бросился к соседней камере.

Привычка соблюдать меры безопасности, выработанная за годы практики, не позволила ему сразу открыть дверь. Он посмотрел внутрь, отпрянул от створки, вскинул дробовик.

Остальные тут же ощетинились стволами. Ни Ковальски, ни Макарову не надо было знать, что же там увидел доктор. Им было достаточно посмотреть на него.

Потом Ковальски невзначай глянул на пол чуть впереди себя и увидел кровавый развод, небольшой такой мазок. Кто-то вышел из камеры, наверное, раненый.

– Работаем без предупреждения. Я открываю, вы стреляете, – распорядился Иртышный.

Ключ повернулся в замке, лязгнул засов, резко открылась дверь.

Растерзанное тело санитарки Нины Валерьевны лежало на кровати, в красном пятне.

У бедной старушки была свернута шея и оторваны ноги. Они, уже обглоданные, аккуратно лежали рядом с туловищем, тут же, на кроватке.

Макаров едва на колени не встал.

– Ай! – воскликнул он.

– Тише! – набросился на него доктор. – Жаль бабульку. Страха в ней не было вообще никакого. Она с любыми отморозками запросто общалась. – Иртышный, стараясь не придавать большого значения багровым лужам, подошел к покойнице и стал осматривать ее шею. – Тут у нас шахтер обитал. Душил всех, никак после аварии на шахте отойти не мог. Одну руку как-то высвободил, дотянулся и убил старушку. Бабушка, куда ж вы полезли? Да что это за больница?! Каждый ведет себя так, как хочет! И вот вам результат.

Мысли сами, словно назойливые мухи, стали метаться внутри черепной коробки доктора.

«Освободился, задушил, потом поужинал, взял ключи и выпустил из камеры соседа. Почему? Из солидарности? Как он мог догадаться, что за стеной такой же мутант, как и он? Те же вопросы. Затем шахтер привел гостя на пир, дал ему откушать вторую бабулькину ногу.

Что дальше? Куда они пошли? Эти психи должны как-то чувствовать друг друга.

Слишком рано все произошло. Я не готов к такому, черт меня дери.

Лиза, поганка! На хрена было всех подряд колоть? Да, посоветоваться она ни с кем не могла. Молодец. Маленькая сучка.

Почему дворник залез к дистрофику и к Денису? Что это? Запах, телепатия, острый слух, простой анализ фактов? Или мы сами все делаем слишком громко и неуклюже?

Но если они освобождают друг друга, то у них должна быть какая-то цель. Или это просто солидарность? Кстати, сами себя психи не грызут.

Может, Лиза сказала всем, кому делала укол, кого еще инфицировала? Иначе откуда дядя Саша, все время живущий на первом этаже и не имеющий доступа на второй, знал, куда ему надо лезть?

Вопросов больше, чем ответов. Но стоит признать, что имеют нас жестоко».

– Они хотя бы сыты пока, – вставил Ковальски.

Начальник службы безопасности только сейчас смог сфокусироваться на оторванных, отгрызенных и объеденных ногах старушки. На ней, точнее сказать, на них еще ботиночки оставались серенькие на толстой мягкой подошве. Такие обычно носят пожилые люди. Еще белые носочки.

Макаров попытался подавить тошнотворный спазм и неожиданно вывалился в коридор. Охотник протянул было руку, чтобы схватить его за плечо, но не успел.

Дядечка вылетел из камеры, согнулся, зажал локтями автомат, положенный поперек бедер, и стал шумно втягивать ртом воздух.

Ковальски вскинул «сайгу», быстро вышел следом за ним и сразу же присел на одно колено.

Влево – чисто, вправо…

В дальнем конце коридора стоял человек в синей больничной робе.

Ковальски немедленно показал рукой направление. Иртышный понял, что охотник видит кого-то, прищурился, пытаясь сфокусироваться.

– Это наш олигофрен, – наконец-то сообщил он.

Макаров услышал, что рядом есть персонаж, который запросто может перегрызть берцовую кость, и перестал заниматься аутотренингом. Не выпрямляясь, он проследил за взглядами охотника и доктора, вскинул автомат и выпустил короткую очередь по ростовой, хорошо освещенной фигуре.

Грохот заставил Иртышного вздрогнуть. Ковальски метнулся к стене.

– Прекратить! – заорал доктор.

Макаров успел нажать на курок еще пару раз, прежде чем требование доктора возымело действие.

– Это лишь разозлит их! Бить только наверняка!

– Я попал! – заорал Макаров. – Он там!

– Ну и что с того, что ты попал?! Они крайне живучи, – заявил Иртышный. – Вероятно, их можно убить попаданием в сердце, в чем я уже сомневаюсь, но для верности надо стрелять в голову, а лучше ее отрубать. У нас уже были эпизоды.

– Ты хорошо его приложил? – спросил охотник и покосился на Макарова.

– Я точно попал, – ответил тот. – Он дернулся и исчез. Там лестница?

– Да, – подтвердил Иртышный. – Дублирующая узкая лестница на первый этаж. Правда, она была заперта.

– Теперь нет, – сказал Ковальски и взвесил оружие на руках. – Надо идти. Может, добьем его.

– Надо, – согласился доктор. – Там женщины и санитары. – Иртышный развернулся и стал набирать ход.

Все остальные двинулись за ним.

С первыми звуками автоматной пальбы, долетевшими до палаты, Вестовой с напарником взвились к потолку. Рябинова ойкнула, Лиза взвизгнула, Карпатова застонала. Рыжова покрылась серым пеплом и так сжала пику, врученную ей, что костяшки пальцев побелели.

Вестовой с ружьишком приоткрыл дверь.

– Нет! Закройте! – потребовала богатая вдова. – Я боюсь, – созналась Рыжова и вместе со стулом перебралась за шкаф, который стоял недалеко от большого окна.

Оттуда высовывались только ее коленки, обтянутые синими джинсами, и конец копья.

После десятка выстрелов наверху наступила тишина.

Вестовой, будучи уже обстрелянным человеком, прокомментировал данный факт:

– Плохо все это. Выстрелов мало. – Он продолжал стоять у входа, направляя ружье в открытую дверь.

Семен никак не мог уловить суть дела.

– Они там что, подстрелили кого-то?

– Ты с автоматом далеко не отходи. Встань вот тут, рядом со мной.

– Егор Федорович, чего ты так переживаешь-то? – Семен никак не унимался, продолжал демонстрировать излишнюю браваду.

В первую очередь той же Рыжовой.

– Ты их еще не видел, а я уже нагляделся. Живучие твари.

– Я Коленьку видел.

– Да, точно. Ну и как, полетал немного? Силы в них как в кошках, а то и больше.

– Где мой мальчик? – донеслось из-за шкафа.

– Найдем скоро, не волнуйтесь, – твердо заявил Неверов.

– Ага, поймаем, – не удержался Вестовой, напряженно глядя в дверной проем.

Воздух вибрировал от напряжения, от страха за собственную единственную жизнь.

Лиза сидела тихо. Она то и дело гладила руку матери, не отрывая взгляда от приоткрытой двери. Там творилось что-то неестественное, нечеловеческое. Ее покалеченное тельце сжалось и стало похоже на маленькую живую мумию. Остались только опущенные брови, крохотные глазки и рот, сжавшийся в узкую полоску.

Непонятный шум на лестнице нарастал. Егор Федорович поднял стволы и замер.

Удар чудовищной силы вышиб замок решетчатой дверцы. В следующий миг Баров с шумом вылетел на первый этаж с узкой дублирующей лестницы и оказался прямо перед Вестовым. На плече у душителя лежал задом вперед олигофрен в окровавленной робе. Баров нес здоровяка на себе, нисколько не напрягаясь, практически не меняя обычной походки.

Губы его были измазаны в запекшейся крови. Зубам во рту было тесно. Поэтому душитель был вынужден постоянно улыбаться.

Раздумывать было бессмысленно.

Егор Федорович ударил дуплетом.

Картечь бросила мутанта на спину. Раненый напарник, которого он тащил на плече, отлетел в сторону. Его задница была растерзана в клочья свежими попаданиями. Он дико завизжал и ломанулся в проход, ведущий в столовую. Баров тоже стал подниматься.

– Может, ты тоже наконец-то стрелять начнешь? – спросил Вестовой ошарашенного Семена.

При этом он с удовольствием заметил, что у его цели теперь нет половины нижней челюсти.

– Это же убийство, – прошептал санитар, но, несмотря на признание столь очевидного факта, дал длинную очередь.

Пули попали мутанту в грудь и вновь бросили его на пол.

– Убил! – заорал Семен и тут же получил опровержение этого мнения.

Шахтер выл как сумасшедший, ползал около торцевого окошка, корябал длинными когтями штукатурку на стене и пытался встать на ноги.

Ковальски с автоматическим дробовиком слетел следом за мутантами на первый этаж. Душитель корчился на полу от попаданий прямо перед ним. Охотнику осталось только нажать на спуск.

– Сзади! – заорал Вестовой, выбежав в коридор.

Он нелепо, опрометчиво стоял посередине широкого прохода и перезаряжал дробовик в тот момент, когда кто-то двинулся на него.

Десятые доли секунды распались на несколько прерывистых кадров. Ковальски не собирался проигрывать. Он дважды выстрелил в дергающегося мутанта и только затем стал поворачиваться, одновременно присел и отскочил в сторону.

Коленька несся по коридору, напрягая мускулы, еще крохотные, но уже начавшие восстанавливаться. Он лез вперед не с пустыми руками. Мутант нес труп Нины Валерьевны, прикрывался им как щитом.

Вестовой не перезарядил ружье. Ковальски не успевал прицелиться, Макаров и Иртышный не сбежали с лестницы. Оставался Семен, который не сориентировался или обделался от неожиданности, не понять.

Коленька швырнул труп санитарки в Вестового, сбил его с ног и стремительно рванул дальше, к шахтеру, лежащему в луже крови. Ковальски уже готов был стрелять, и тут в прицел ему попала голова Иртышного, вбежавшего на этаж.

Какого хрена!

Охотник позволил мутанту проскочить дальше. Тому хватило мгновения, чтобы отбросить раненого Барова в сторону столовой.

Тут грохнули три выстрела! Тело дистрофика аж взлетело. Все, кто это видел, могли под присягой засвидетельствовать, что заряды нашли героя.

Он тихо лежал на боку, не подавая признаков жизни.

– Отбегался Коленька! – громко прокомментировал в наступившей тишине Семен, оглохший от грохота.

А вот это он сделал зря. Мужик хотел достать богатую даму и добился своего.

Мать услышала имя сына, рванула из-за шкафа вместе с пикой и оказалась у ног Коленьки за считаные секунды. Иртышный уже подошел к мутанту, занес топор, чтобы, не мешкая и не рассусоливая, рубануть по шее. Тут женщина с истерзанными нервами сильно уколола его в спину острием пики. Он аж выгнулся от боли.

– Не дам! Убийцы! – страшно взвыла она.

Доктор едва не прикусил язык от боли и вынужден был замереть.

– Положите топор и встаньте! – яростно потребовала она.

– Виктория Яковлевна, мне больно.

– Ему тоже! Отойдите! Немедленно!

Вестовой зашел сбоку, резко перехватил пику и оттолкнул мамашу, не давая ей и малейшего шанса взбрыкнуть.

Столяров тут же подключился к процессу, несмотря на надрывные крики и дрыганья ногами.

– Вы находитесь в специализированном медицинском учреждении, – ровно напомнил доктор несчастной женщине, извивающейся в крепких руках санитаров.

Он кое-как встал и понял по ощущениям, что бабенка палку не перегнула, хотя и могла бы. Только кожу на лопатке немного проткнула богатая стерва. Иртышный испытывал боль, чувствовал, как по его спине ползла струйка крови, и не стал добрее. Он должен был казнить ее сына. Немедленно.

– Не сметь! Я вас засужу! – орала мать, убитая горем.

Она мечтала видеть сына здоровым, способным говорить, ходить, улыбаться.

– Очень жаль, но нам придется продолжить лечение, – заявил Иртышный, повернулся к телу и снова занес над головой топор.

Цвет и структура кожи на теле дистрофика заставили его повременить с ударом.

Доктор ткнул пальцем в голое плечо Коленьки, вылезшее из-под пижамы. Ощущение плотной структуры было столь неожиданным, что заставило его одернуть руку.

«Броня! Он может быть жив!»

Глаза его налились кровью. Доктор сжал топор двумя руками, вознес его к небесам.

– Нет! – Мать неведомо как вырвалась из рук санитаров, рухнула на сына, закрыла его собой. – Он мой, живой. Я не дам!

Лиза и Рябинова следом за Рыжовой выбежали в коридор, но не вмешивались.

Пятеро вооруженных мужчин против одной несчастной, сходящей с ума матери.

Она прильнула к ребенку и стала беспорядочно целовать его лоб, щеки, губы.

– Не отдам! – провыла женщина и приложила ухо к левой стороне его груди. – Оно бьется, – радостно прошептала Рыжова, с восторгом глядя в лицо Иртышному.

Она одержала самую важную победу в своей жизни.

Психиатр, напротив, с каждой секундой старел ровно на год.

– Мой мальчик живой!..

Дистрофик вдруг дернулся и чудовищно вытянул шею. Он в два дерганых движения смог прихватить плечо матери и вогнать зубы так глубоко, что достал и ключицу. В следующее мгновение мутант поднялся на ноги, продолжая удерживать в зубах страдалицу, вопящую от неожиданности и адовой боли.

Глаза психа были наполнены болью и ненавистью, полыхали животной, совершенно неуемной тупой яростью.

– Сынок, Коленька! Коля! – Мать вся сжалась, тряслась в судорогах и истошно орала.

Руки мутанта оставались свободны. Он оттолкнул в стороны Морозова и Ковальски, одуревших от ужаса, и метнулся в небольшой коридор, ведущий к столовой. Все это Коленька проделал, не выпуская изо рта родную мамочку.

Ковальски как-то вернулся в реальность. Он жутко матерился и снаряжал магазин «сайги». В это время из столовой доносились предсмертные вопли женщины, хруст разрываемой кожи и сухожилий.

– Не стоять! – закричал опомнившийся доктор и бросился по узкому коридору следом за мутантами.

Ковальски в два прыжка догнал его.

– Легче, Аркадий Петрович!

– Его кожа!.. – заявил доктор, сбавивший ход. – Она как у слона, похожа на резину, целенаправленно меняется. Понимаешь? Организм защищается. Мы стреляли в Коленьку, и вот результат. Это не просто регенерация, Леня. Налицо возможность развивать свои качества и свойства в определенном направлении. Господи! Да это же революция! Мы их всех замочим и станем бесконечно богаты! Потом, разумеется.

Пятеро мужчин побежали к столовой. Хромоногая однорукая Лиза смотрела им вслед и плакала навзрыд.

Что же она натворила?! Но ведь это случайность, так не должно было быть. Она, честное слово, не хотела ничего такого.

Монстры разорвали Рыжову за считаные секунды, оставили только торс и голову. Конечностей не было. Женщина лежала посередине помещения, на одном из квадратных столов, тех самых, непокрашенных, деревянных, без вазочек и салфеточек. Она оставалась в сознании и продолжала дышать.

Когда Семен подошел к ней, ему показалось, что она узнала его. Не доходя до нее пары метров, он вскинул автомат и заорал. Вместе с его криком несколько пуль остановили страдания несчастной женщины.

Макаров никак не мог очухаться до конца.

– Я такого даже на войне не видел, – заявил он. – Ничего, еще немного, и я привыкну, мужики, никуда не денусь. Я же видел смерть раньше, да не один раз. – Седовласый мужчина привалился плечом к стене и посмотрел в сторону кухни. – Старый уже, наверное.

Судя по кровавым разводам, мутанты утащили руки и ноги Рыжовой туда, за раздачу. Черный ход из хозблока мужики заблокировали, но разве это удержит монстров!

– Аркадий Петрович, слушай меня! В деревню их выпускать никак нельзя. Там женщины и дети, – проговорил Вестовой.

– Наедятся, не пойдут, – ответил Иртышный. – Им белки нужны были, чтобы восстановиться, особенно Коленьке. Перекусят психи его маманей и успокоятся. Да и не знают они, что деревня поблизости. Кто им говорил-то?

Мария Ивановна была известна на всю станцию «Скорой помощи» своей филейной частью даже больше, чем Майкл Джексон лунной походкой всему остальному миру. Поэтому коллеги и прозвали ее именно так – Большая Маша.

Водители рассказывали, что, пытаясь зайти в некоторые подъезды, она на время застревала в дверях, иногда поворачивалась бочком, а в другой раз, уставшая или в дурном настроении, вырывала дверные коробки вместе с дюбелями.

Фельдшер на «Скорой» – адский труд. Ночь, пурга, дождь, а ты прешь сквозь тьму с ампулами димедрола, анальгина, папаверина наперевес. Но пока не приехала на место, можно и поболтать, особенно если у водителя язык тоже чешется.

– Смотри, Арамчик, светло как у них, и асфальт новый, – отметила Маша благоустроенность коммуникаций при подъезде к больнице.

– И не говори, – согласился царь автострад, почесывая щетину, выросшую к ночи.

– Последний вызов, и двинем домой, – произнесла пышка в томлении. – Ранение в брюшную полость, бытовуха, наверное.

– Ничего, ментов вызвали, приедут, разберутся. Ты подумай, могут, когда захотят.

– Чего?

– Ни одной кочки, говорю. Чуешь, попа на месте?

– Ох, тебе, я смотрю, мой зад покоя не дает! – Маша вспыхнула и захохотала, приходя в восторг от того, что язык мужика парализовало на несколько секунд. – Ой, покраснел!

– Маша! – Арам покосился на соседку. – С чего мне краснеть, а? – Он снял руку с рычага и сделал вид, что щиплет фельдшерицу за ляжку.

Она шутливо взвизгнула и подскочила, от чего «таблетку» повело в сторону.

– Смотри, красавица, мы скорее ментов будем на месте. Быстрей Арама никто не ездит!

– А мне и не привыкать. Никто пока на меня и не бросался. Во мне, милок, девять пудов. А что, я и шерифом могла бы быть в каком-нибудь американском штате.

Они рассмеялись, да так и катились с пересудами, пока не увидели перед собой распахнутые ворота клиники.

– Свет вроде провели, а тут как-то бедновато, мало фонариков, – сказал Арам и притормозил.

– Перестань, все видать. Ворота открыты. Поехали, вон крыльцо.

– Да вижу я. Смотри, джип какой. Крутой кто-то. В казино проигрался, лечиться привезли, да?

Покряхтывая и посмеиваясь, Маша вылезла из машины и попыталась настроиться на рабочий лад.

– И двери у них новые, – оптимистично проговорила она, потом посмотрела на выдранный замок и притихла.

Войти в учреждение оказалось не таким уж и плевым делом. Зачем тут стол, прямо в тамбуре? Маша легонько повела ножкой, и мебелишка отъехала в сторону. И не встречает никто. Такое бывает, но не часто.

Фельдшерица вошла в холл с чемоданчиком в руке и остановилась. Моторчик с точильным диском стоял на журнальном столике. Решетка гардероба была раскурочена, на полу кровь, грязные тряпки.

Дальше, около пустого поста медсестры, разбросаны, а потом и затоптаны какие-то бумажки. В больницах много журналов, карточек, всякой писанины, которую Большая Маша просто не выносила. Может, потому она и не стала врачом.

– Эй, «Скорую» кто вызывал? – Ее зычный голос отражался от стен, разнесся по пустынным коридорам.

Медсестра Рябинова появилась перед фельдшерицей через десять секунд.

– Сюда, идите. Значит, вы уже приехали. Вот и хорошо.

– Что у вас случилось? – осведомилась Маша, когда они спешно шли по пустому коридору.

Не увидеть следы от попаданий картечи на стенах и куски штукатурки на полу вперемешку с кровавыми лужами, пятнами и разводами было просто невозможно.

Маша не на шутку перепугалась, но было поздно.

– У меня водитель в машине. У него рация, он… – Они уже успели войти в палату.

Бледная женщина с кухонным ножом в печени лежала на кровати. Она даже попыталась улыбнуться, когда увидела фельдшерицу.

– Слава богу, – заявила Лиза и с возможной для себя быстротой освободила стул.

Маша была не первый день замужем и насмотрелась уже достаточно. Магнитно-резонансная томография тут не нужна, в таких ситуациях у нее самой глаз алмаз.

«Доктор сказал в морг, значит, в морг. Растрясем, не довезем. Чего тут гадать. До операционного стола, а там… хорошо, если не в машине у нас».

– Кто понесет? – спросила она как можно более оптимистично.

– И все? – не поверила Лиза. – Вы даже не осмотрите?

– Что у вас с рукой? – Фельдшерица посмотрела на окровавленные бинты, закрывающие культю. – Несчастный случай? Вам тоже надо с нами, – заявила она безапелляционным тоном.

– Я помогу, – вызвалась Рябинова.

– В больнице больше никого нет? – осведомилась фельдшерица.

– Моя мама главврач, – гордо заявила Лиза.

– Ну так тем более, нашли бы двух мужиков, чтобы дотащить маму до машины. У вас тут все на самом деле больные, что ли? – Большая Маша взяла свой чемоданчик с красным крестом, поставленный было на тумбочку, и опустила руки вдоль туловища.

Они тянулись вдоль бедер и образовали угол, лишь немного не дотягивающий до девяноста градусов.

– У вас же есть водитель, – напомнила Рябинова.

– Водитель носить больных не обязан, – заявила здоровенная баба.

– Да как вам не стыдно! У нас тут такое!.. – выкрикнула Лиза.

– А у нас такое каждый день, – парировала Большая Маша.

– Я заплачу, – тут же нашлась Рябинова.

– Ох. – Фельдшерица покачала головой. – Сейчас приглашу водителя.

Она прошлепала по вымершей больнице, вышла на улицу и сообщила Арамчику, что он за минуту может поднять с пола небольшую копейку.

Водитель почуял запах калыма, бросил курить и отправился следом за красоткой, по-борцовски потряхивая руками и ногами, настраиваясь на физическую работу.

– Только не тряси ее. Надо же, самый конец смены!..

Они решили нести раненую женщину вместе с матрацем. Арам взялся за него у изголовья, Рябинова и Большая Маша – у ног.

Фельдшерица наклонилась и вдруг увидела труп женщины, лежащий под кроватью, у самого окна.

– У вас там тело! – крикнула Маша, отпуская свой конец матраца.

– Она уже мертвая, – успокоила ее Рябинова. – Мы с вами все поедем.

Арам обернулся и тоже увидел труп.

– Женщины, что тут происходит? – Водитель не дождался объяснений.

Жгучее желание побыстрее свалить отсюда снова заставило его энергично схватиться за края матраца у головы пациентки.

– Слушайте, хватит стоять, понесли, да!

Только они оторвали матрац от кровати, как резкие хлопки автоматов и тугие разрывы дробовиков, донесшиеся со стороны кухни, заставили их бросить раненую женщину на место и присесть от испуга.

Карпатова застонала. После встряски кровь из ее раны стала вытекать еще сильнее.

Дочь прильнула к матери.

– Потерпи, пожалуйста, – прошептала она ей на ухо и сорвалась с места.

Калека не слушала предостерегающих криков Рябиновой и выбежала из палаты под грохот выстрелов.

Мужики не сомневались в том, что им надо пойти и проверить, что в кухне, на складе, как дверь, заблокированная стеллажами и ведущая на задний двор. На месте она или нет?

Шума никакого, только чавканье на продуктовом складе. Выходит, психи не торопятся разбирать баррикаду. Да незачем им, могут в окно деру дать. Решетку-то они втроем вынесут запросто, не напрягаясь.

– Жаль, гранат нет, – сказал Макаров. – Если бы кто предупредил, так я прихватил бы.

Вестовой зло поддразнил его:

– Если бы у бабушки были…

– Если быстро атакуем, то деваться им будет особо некуда, – проговорил Ковальски.

Иртышный решительно взмахнул топором и заговорил громко и четко:

– Эй! Вы слышите меня? Мы не можем позволить вам убивать!

– Слышим, – лающе ответил ему кто-то.

Все остальные психи, судя по звукам, продолжали насыщаться.

– Я должен закончить лечение! Это побочный эффект нового препарата. Вы поправитесь!

Наступила пауза, а потом послышались тихие шаги. Из продуктового склада на кухню медленно вышел душитель Баров, убирая с лица кровавые разводы рукавом больничной рубахи.

Мужики вскинули оружие и уставились на него.

– Вы не представляете, что это за голод. – Зубы, резко прибавившие в размерах, мешали ему нормально говорить.

Словам приходилось пробивать себе путь, вырываться из самой глотки и резкими импульсами достигать ушей собеседника. Речь психа получалась лающей, какой-то дикой.

– Вам нужно вернуться в палату, – сказал доктор.

Он молча сделал шаг по направлению к раздаче, которая служила единственным барьером между взбесившимися пациентами и борцами за порядок.

– Стой! – заорал Ковальски.

Иртышный вытянул вперед руку и остановился.

– Мне уже легче, я могу говорить. Мои челюсти растут. Я чувствую это, – заявил Баров.

Между ними было не менее пятнадцати метров. Иртышный не мог видеть глаз Барова, но тот был обычным. Да-да, просто человек. Никаких особых изменений. Разве что скулы чуть увеличились, но не более. В остальном он был совершенно нормален, даже говорил связно в отличие от Коленьки, чья травма головы была крайне тяжелой.

– Так чем же, по-вашему, мы больны, доктор?

Диалог продолжался на фоне рычания и чавканья собратьев Барова, перемалывающих человеческую плоть. Вот тут, совсем рядом, прямо за стенкой.

– Вы инфицированы неисследованной бактерией.

– И кто это устроил, можно узнать? Не вы ли? – Мутант сделал маленький шажок вперед. – Знаете, мне довольно приятно осознавать, что раны на моем теле заживают так быстро, будто это всего лишь укусы мелких насекомых.

– Вы испытываете боль?

– Да, с болью все в порядке, – пролаял Максим. – Вы ведь оценили, как я разорвал ремень одной рукой и придушил ту добродушную старушку. Разве так сможет обычный человек? Я и до заточения на силу не жаловался, а сейчас просто великолепен, доктор.

Высоты раздачи было достаточно для того, чтобы скрыть олигофрена Петю, медленно ползущего по полу сразу за плитой. Душитель сделал несколько шагов вперед, чтобы люди отошли подальше и не могли знать об опасности, приближающейся к ним.

– Видите, у вас осталось желание убивать. Как же вы собираетесь существовать в обществе?

– Я не виноват. Голод заставил меня, Аркадий Петрович. Ведь поужинать нам вы так и не принесли.

Обращение к Иртышному по имени-отчеству в столь напряженный момент прозвучало неестественно, как-то слишком уж ласково. Тот не обратил на это никакого внимания, а зря. Сейчас ты «Аркадий Петрович», а через минуту зубы вежливого человекоподобного существа вырвут тебе глотку.

– Вот и я вам говорю. – Психиатр опустил ружье и сделал шаг навстречу людоеду. – Надо пройти курс лечения. Не исключено, что я смогу вернуть вас к нормальной жизни. Неужели это не имеет никакого значения?

– У меня было слишком много боли, – заявил Максим и покачал головой. – Знаете, доктор, мне скоро пятьдесят, плохие легкие, сердце, артрит, язва желудка. Я ведь развалина, доктор, точнее, был таким. А вы посмотрите на меня теперь! – Шахтер вдруг согнул руки в локтях.

Ткань под больничной робой вздулась от крепких объемных мышц.

– Никто не расстанется с таким добровольно. У меня ничего не болит. Я полностью здоров. У меня даже одышки нет. Это после четверти века в шахте. Представляете?

Психиатр старался развить диалог. Он отдал свое ружье и топор Вестовому, а сам сделал еще шаг вперед. Душитель тут же сократил расстояние со своей стороны. Доктор немедленно остановился. Еще чуть-чуть, и он может быстро умереть.

Баров не выдержал и покосился в сторону. Там, под днищем духовки, стоящей на ножках, медленно продвигался к раздаче олигофрен. Иртышный этого не заметил.

– Если это вы меня заразили, доктор, то я не имею ничего против. Только теперь не надо и пытаться лечить меня. Я всем доволен.

– Но рано или поздно вас всех перебьют. Неужели это не понятно? Вы опасны для общества. Пока о том, что здесь происходит, не знает никто. Мы сможем все скрыть. Вы будете жить как раньше.

Псих с недоверием посмотрел на вооруженных людей и заявил:

– Как раньше не надо. Не хочу. Теперь у меня есть настоящая семья. Не та, что была. Я тогда правильно сделал, что придушил бывшую женушку.

Зараженный дурак, подкрадывающийся сбоку, задел старый чугунный казан, стоящий под разделочным столом. Тот едва уловимо чиркнул по кафелю. Этого тихого, но неестественного звука оказалось достаточно, чтобы спустить боевую пружину.

Иртышный только успел повернуть голову. Ковальски же не стал дожидаться изменения мизансцены. Он сделал шаг вперед и угостил картечью дурачка Петрушу.

Шахтер стоял почти напротив Вестового. Тот утратил подвижность из-за чужого ружья, навешанного на него. Да еще и топор этот в руке.

Пока Егор избавлялся от подарков Иртышного, душитель успел перемахнуть через раздачу. Он не обращал внимания на Макарова и Семена, стреляющих по нему, и приблизился к Вестовому на расстояние вытянутой руки. По дороге мутант успел отшвырнуть в сторону доктора, не представляющего для него опасности.

Иртышный, которому и так досталось от покойной Рыжовой, полетел в угол как тряпичная игрушка. Его висок наткнулся на кромку столешницы, и доктор, не производя излишнего шума, вырубился.

Все, что ни делается, все к лучшему.

Они били по нему едва ли не в упор. С двух «калашей»! Вот же он!

Руки тряслись то ли от страха, то ли от отдачи. Глаза бегали, мышцы пытались сопоставить прицел и объект, нажать на курок в нужный момент.

Душитель приблизился к Вестовому, и тот воткнул пику, примотанную к ружью, ему прямо в живот. Надо было видеть выражение лица Егора Федоровича.

«Я успел!»

Он светился как карающий ангел, спустившийся с небес.

Монстр насел на гарпун и теперь не мог отскочить назад. Более того, по инерции он продолжал наваливаться на санитара и с ужасом понимал, что сейчас в его теле появится множество дыр весьма солидного диаметра. Ему будет не просто больно, а волшебно!

Указательный палец санитара в маниакальном экстазе слился с курком.

Чтобы не задеть Вестового, Макаров и Семен прекратили огонь.

В доли секунды мутант перехватил стволы, выдернул их из собственного живота вместе с кишками, намотавшимися на пику, и перенаправил в сторону стрелков с автоматами.

Заряды бросили Семена на спину. Он умер быстро.

Макарову хватило времени на то, чтобы подскочить к шахтеру и раскрошить ему череп пульками калибра 7,62, способными прошивать сталь. Каким бы ты мутантом ни был, дружок, но не стоит недооценивать мощь быстро сгорающего пороха и пули весом 7,9 грамма, вылетающей из нарезного канала ствола со скоростью 2500 километров в час или 715 метров в секунду.

Пока его товарищи разбирались с душителем, Ковальски остался с олигофреном один на один. Все бы ничего, да четыре патрона он извел лишь на шорох.

Петр перемахнул через раздачу и, не обращая внимания на попадание в бедро по касательной, с диким ревом минотавра бесхитростно бросился к Ковальски. Тот уже и не считал, сколько у него патронов осталось.

С расстояния вытянутой руки охотник всадил в мутанта заряд. Тот дернулся и всего-навсего потерял руку. Да-да, ее оторвало картечью.

Вон она на полу валяется, пойди да подними. Смотри, дурак, шевелится сама по себе. Вот что значит борьба за живучесть в одной, отдельно взятой клинике!

Раненый монстр истошно завизжал. Водопады осколков обрушились на подоконник, столы, стулья и пол. Это Макаров успел перезарядить автомат и с фланга добивал однорукого мутанта длинными очередями. Тот силился встать, протягивал целую руку ладонью вперед, выпрашивал пощады, но безопасник не останавливался.

«Я убил эту тварь!» – ликовал Макаров, наслаждаясь видом тела, наконец-то затихшего в нескольких метрах от него.

Дистрофик Коленька, не успевший окончательно насытиться родной мамочкой, появился уже в полете. Куча растопыренных костей оттолкнулась от стола и ринулась вперед, прямо на Вестового, отошедшего чуть в сторону от трупа Барова и перезаряжающегося. Егор успел вставить в ружье лишь один патрон. Увидев опасность, он сделал шаг вправо, захлопнул стволы и выстрелил.

Коленька увернулся, отбил в сторону ружье с пикой на конце и в следующий миг прямой ладонью с острыми и крепкими когтями просадил грудную клетку Вестового.

У санитара потемнело в глазах. Он судорожно схватился за худенькие плечи убийцы, но ничего уже не мог поделать. Мерзкий монстр вырывал сердце из его груди.

Макаров обернулся на треск прошибаемой грудной клетки и дал по дистрофику очередь. Тельце Коленьки отлетело в сторону, но он не отпустил бьющийся красный комочек. Так и рухнул на пол с сердцем Вестового в руке.

Санитар тоже упал и тут же затих. Его больше не было.

Ковальски не забыл, как Коленька быстро пришел в себя в коридоре клиники после двух удачных выстрелов из дробовика, и закричал Макарову:

– Добей дистрофика!

У поляка был свой клиент. В обычной ситуации и добивать-то было бы нечего. Олигофрен поймал с десяток пуль. Но не сейчас, не теперь.

Охотник нашел новую обойму в накладном кармане куртки и быстро перезарядил оружие. Он подошел к мутанту, изрешеченному пулями, и без всякого сожаления тремя порциями картечи превратил его голову в фарш. «Вот и Коленька. Надо скорее выстрелить ему в затылок! – подумал Макаров, для верности подошел поближе и нажал на курок. – Осечка или что? Твою мать! Магазин пустой!»

– Что там у тебя? – выкрикнул Ковальски за его спиной.

– Я сейчас. Быстро. Доктора глянь! Может, живой.

Они оглохли от выстрелов и теперь были вынуждены орать друг другу.

Взвесь пыли смешалась с вязким пороховым дымом и стала кружиться под люминесцентными светильниками, стараясь поскорее разгладить, затушевать бойню, разразившуюся здесь.

Макаров отстегнул пустой рожок, отбросил его в сторону, достал другой, щелкнул, передернул.

– Воевал где? – спросил он.

– Нет, я местный, охотник.

– Ага, понятно. Что с доктором?

Ковальски склонился над Иртышным, лежащим на боку. Рана на голове оказалась несерьезной, вполне совместимой с жизнью.

– Аркадий Петрович, ты меня слышишь? – Охотник потряс доктора за плечи.

Стон, слетевший с губ раненого товарища, подарил ему надежду. У Ковальски сразу как-то отлегло от сердца, настроение стало чуть лучше. Думал, вот и все, а нет, живой доктор!

– Стреляю, – предупредил Макаров, стоя над неподвижным телом дистрофика, дабы не пугать лишний раз Ковальски и доктора.

Позаботился, да!

Мутант собрал остатки сил, дернулся и сбил с ног начальника охраны. Макаров стал падать лицом вперед. Он закричал и даже успел куда-то выстрелить, но дистрофик набросился на него, раскрыл пасть и сзади вцепился зубами в шею.

Макаров стал орать и дергаться, пытался подняться. Ковальски бросился на помощь, в падении проехал по полу ногами вперед несколько метров и наставил оружие на голову мутанта. Тот покосился на ствол, но не отпустил добычу и лишь сильнее сжал зубы.

Охотник выстрелил!

Голова Коленьки дернулась и отвалилась в сторону вместе с шейными позвонками Макарова.

Один выстрел – две смерти.

Леня отбросил в сторону оружие и вскочил как ошпаренный. Его трясло. Он не мог взять себя в руки, стоя посреди столовой, заваленной трупами.

«Поднять ружье? Зачем? Никого не осталось. Помочь доктору?

Да, конечно. Я сейчас еще немного постою, потрясусь и поору. Это мне необходимо. Скоро отпустит.

Кому это все объяснить, рассказать, сообщить? Как принять и понять?»

Стараясь не смотреть на убитых, он секунд тридцать приходил в себя. Потом охотник поднял оружие, брошенное на пол, заботливо осмотрел его, наполнил обойму и вернулся к доктору.

– Кто остался? – прошептал Иртышный, силясь подняться.

Ковальски помог ему и ответил:

– Только мы с тобой.

Иртышный встал и увидел перед собой дивную картинку. Он пошатывался от сотрясения и последующего обморока, с глубоким уважением смотрел на молодого охотника.

– Жалко людей. Всех, – заявил доктор. – Ты, Леонид, не волнуйся. Иди домой. Сейчас приедет милиция, я им расскажу, как и что тут было. Ну, почти все. Трупов много, списать есть на кого. Я уже думал над этим. Сколько же боли за один вечер. Надо их всех на задний двор вытащить и там сжечь. Заразу нельзя распространять. Да и улики нам не нужны. Пусть моим словам верят.

– Оружие надо собрать, – серьезно предложил Ковальски.

– Да. Вначале оружие, потом трупы.

После скоротечной яростной схватки, криков и пальбы, доносившихся со стороны кухни, на душе у женщин и Арама, трясущихся в палате, легче не стало.

Когда дверь резко открылась, дыхание Большой Маши едва не остановилось. Но вид живых нормальных людей с оружием несколько успокоил ее.

Иртышный прошел в глубину палаты и побросал на пустую кровать собранное оружие. Сам он плюхнулся на соседнюю и схватился за ушибленную голову.

– Вы кто? – спросил он у Маши и Арама.

– Мы на вызов приехали, – тихо произнесла фельдшерица. – А у вас тут чего?

– Все правильно, – согласился доктор. – Иртышный Аркадий Петрович, заместитель главного врача. Это со мной. – Он показал на Ковальски, который вошел в палату и нашел себе табурет.

Никто не возражал.

Доктор оглядел перепуганных людей, обнаружил недокомплект личного состава и спросил:

– Лиза где?

– Так она к вам пошла. Мы так подумали. Лиза сказала, что поможет, и быстро ушла, – протараторила Рябинова.

Иртышный оценивающе посмотрел на незнакомого ему мужика.

– Идите с Ковальски в столовую и помогите там дезинфекцию провести. А я пойду девчонку поищу.

– Я водитель «Скорой помощи». У меня есть свои обязанности. Нам надо пациентку везти, – заявил Арам.

Ковальски резко поднялся с табурета, забросил дробовик на плечо и сказал:

– А я просто мимо проходил. Пойдем!

Иртышный решил устроить костер из трупов. Объяснит потом полиции дезинфекцией. Пройдет или нет, неизвестно. Кстати, даже хорошо, что его ранили. Он теперь точно пострадавший. Очевидно.

Да, на кровати лежит бывшая любовница, которая уволила его сегодня вечером. В животе у женщины торчит нож. Ее надо как можно быстрее везти к хирургам.

– Сейчас. Я найду девчонку, и вы все вместе поедете. Леонид, сделайте мне там горку из тел. Я сам подпалю потом, как и говорил.

– Здравствуй, уголек.

Девчонка сидела в лаборатории за рабочим столом доктора Иртышного и смотрела на фиолетовые мерцающие точки, покрывающие неровную поверхность маленького черного камушка, лежащего на дне стеклянного контейнера. Внутри странного образования находился источник таинственного вещества, делающего людей сильными и здоровыми. Она беззвучно плакала над ним. Слезы сами лились у нее из глаз.

Стрельба наверху только что закончилась.

Лизе было страшно. С перепугу она закрылась изнутри и тряслась не только те недолгие секунды, пока шел самый настоящий бой, но и после. Вот уже несколько минут.

Звуки стрельбы прекратились быстро. Она не знала, кто победил, Иртышный и его люди или те существа, одним из которых Лиза и собиралась стать.

Камушек. Внутри его ее последний шанс на нормальную долгую счастливую жизнь. У нее вырастет новая рука, опять начнет сгибаться колено. Мальчики снова будут смотреть в ее сторону, как и до того злополучного кросса по лесу.

Лиза знала, что ей надо делать. Она видела все на записи. Ничего сложного. Нужно поместить уголек в дистиллированную воду и ударить по нему чем-то тяжелым, чтобы выбить споры. Затем надо сделать себе укол. Неважно куда. Но лучше в вену. Так надежнее. Она вместе с матерью полжизни провела в больнице и умела обращаться со всем тем инструментом, который использует любая медсестра в своей работе. Все было бы просто, будь у нее две руки. Но она справилась и одной, да еще как!

Лиза порылась в столе у доктора и нашла тот самый молоток, которым он выбивал споры из камня. Она промыла его под краном, буквально выкупала в спирте, положила на чистую салфетку и занялась камнем. Девчонка перенесла его в металлический контейнер для стерилизации хирургических инструментов, налила воды так, чтобы небольшой фрагмент уголька торчал над ее поверхностью, приноровилась и начала бить по нему.

Удары удавались ей не всегда. Камень время от времени скакал по контейнеру, но Лиза продолжала свое дело.

Неожиданно в двери скрипнул ключ.

Она испугалась, но поняла, что засов, задвинутый изнутри, исключал возможность того, что к ней кто-то сможет вломиться.

– Лиза, ты здесь?! Открой немедленно!

Иртышный, сволочь! Как же он быстро нашел ее.

– Не вздумай, слышишь, не надо! Лиза, это опасно. Ты перестанешь быть человеком!

Она шмыгнула носом и лишь яростнее стала лупить по камню. Вскоре девчонка была вынуждена принять на веру, что приложила достаточно усилий.

Голова Лизы кружилась из-за потери крови, она едва не теряла сознание. Но ее уже ничто не могло остановить.

«Наверное, мой никчемный организм истратил все резервы, имеющиеся у него. Ты потерпи, скоро твоя хозяйка поможет тебе. Ты получишь от нее очень сладкую конфетку».

– Лиза, не делай глупостей! Открывай немедленно!

– Простите меня. – Она тряслась, ревела.

Потом девчонка наклонилась над контейнером и, удерживая иглу в воде, зубами потащила поршень вверх.

– Совсем скоро. – Она стянула с себя кофту, осталась в одной футболке, села сбоку от стола, срезала кровавую повязку, оголила вены на сгибе поврежденной руки и затянула жгут.

– Карпатова, прекрати. Я тебя прошу. Я дам тебе тысячу долларов. Две! Только не делай ничего с собой, Лиза! Мы поедем с тобой в путешествие, туда, куда ты захочешь!

Она не выдержала и ответила:

– И кому я такая нужна в вашем путешествии?!

– Постой. Мы можем обсудить твои проблемы. У нас все получится!

– Я не верю ни единому вашему слову, Аркадий Петрович, – едва слышно произнесла она и ввела иглу в вену.

Боли почти не было. Но девчонка тряслась от страха. Еще можно все остановить, исправить. Для этого нужно только вытащить иглу.

– Открой! – взмолился за дверью Иртышный.

Она еще жива, дышит!..

Лиза сжала зубы и стала медленно давить на поршень.

Ничего такого. Не больно. Все очень естественно. Так и должно быть.

Она положила пустой шприц на стол и стала прислушиваться к собственным ощущениям.

Кружится голова, да и все.

Лиза провела пальцем по сгибу, растерла маленькую капельку крови, приложила ватку со спиртом. Зачем? Бактерии все исправят. Так, привычка.

Доктор за дверью затих.

Она посмотрела на отгрызенную руку.

«Растет уже? Нет еще. Надо подождать. У того волка голова тоже не сразу выросла. Снова стук в дверь. Эти взрослые никогда не успокаиваются».

– Сейчас, Аркадий Петрович. – Она подошла к двери и отодвинула засов.

Доктор тут же ворвался внутрь и едва не сбил ее с ног.

– Лиза, что ты делаешь?!

Она резко вывела из-за спины руку и воткнула иглу в плечо Иртышного.

Он сперва не понял, что произошло. Девчонка будто шлепнула его. Доктор стоял неподвижно и глядел на то, как содержимое шприца исчезало в его теле.

Потом их глаза встретились. Она была решительна и непреклонна, в то время как его удивление переходило в смиренность.

– Я знал, – произнес он, а жидкость продолжала вливаться в него.

Теперь было уже бесполезно бегать, скакать и взывать к благоразумию.

– Вы же присмотрите за мной, Аркадий Петрович, не так ли?

Пустой шприц отлетел в сторону, цокнул по кафелю.

– Сука! – побагровев, воскликнул он и, не сходя с места, ударил ее по лицу.

Она лишь хищно улыбнулась и заявила:

– Обратной дороги у нас с вами нет, доктор.

Рябинова сидела у постели Серафимы Ильиничны и успокаивала ее:

– Еще пять минут, и мы поедем.

– Помру скоро, – прошептала Карпатова. – Сил нет.

– Не помрешь, – уверенно ответила медсестра. – А силы в тебе, Серафима Ильинична, как в молодой кобыле. Выживешь!

– Спасибо, успокоила.

– Молчи лучше.

Иртышный вернулся вместе с Лизой, как и обещал. Он вошел в палату, весь бледный, растерянный, и плюхнулся на незастеленную кровать.

– Что-то случилось? – спросила Рябинова. – Аркадий Петрович?.. – Она не обратила никакого внимания на дочь, подошедшую к матери.

Это было совершенно естественно.

– Это я, – тихо произнесла Лиза над ухом раненой женщины. – Я тебя спасу. – Она без промедления вколола матери заранее приготовленный раствор.

Серафима Ильинична даже не дернулась. У нее не оставалось сил.

Медсестра была ошарашена.

– Лиза, что ты колешь?

– Все нормально, это витамины, – сказал Иртышный и поднялся, пытаясь не показывать остальным глаза, разбухшие от слез.

– Ну и больничка у вас! – пробубнила Большая Маша.

Иртышный хотел достойно ответить на это, но тут в палату вернулись Ковальски и Арам, плохо чувствующий время и пространство.

– Всех перетаскали, – доложил, тяжело дыша, охотник и тут же заметил, что с доктором что-то не так. – Ты в порядке?

– Да, накатило просто, не обращай внимания. Спасибо вам, – поблагодарил их Иртышный и сделал пригласительный жест в сторону двери.

Доктор с охотником вышли в коридор. Оказавшись там, Иртышный задумался, вернулся в палату и попросил Рябинову тоже выйти на пару слов.

– Спасибо вам большое! – сказал он, взял за руки медсестру и охотника и повел их к выходу из больницы. – Идите отдыхать. Остальное я сделаю сам. Вот еще. – Доктор достал из кармана пачку зеленых американских купюр и разделил ее на две неравные части. Большую он отдал Ковальски, меньшую – медсестре.

– Откуда у вас так много денег?! – воскликнула Рябинова, разглядывая сразу несколько своих зарплат.

– Это вам, – настаивал Иртышный. – Плата за работу. – Он медленно продолжал подталкивать их к выходу. – Съездите куда-нибудь, отдохните. С сегодняшнего дня вы в отпуске на две недели. Поняли меня? Нам всем довелось хлебнуть по полной. Считайте, что моя благодарность не знает границ в разумных пределах, – пытался шутить доктор. – Леонид, я тебя попрошу, проводи даму до остановки. Вам же ехать надо, верно? – Он попытался повелительно посмотреть на медсестру, и у него это получилось. – Думаю, вы можете позволить себе такси. А за Серафиму Ильиничну не беспокойтесь. Я улажу все вопросы, связанные с ее лечением.

– Что сказать в деревне? – спросил охотник, уже стоя на крыльце.

– Ты ничего не видел и не знаешь. Был на охоте. – Доктор похлопал Леонида по плечу.

– А ты?

– Я совсем другое дело, Леонид. Ты хорошо стреляешь.

– Спасибо.

Охотник и санитарка пошли по заасфальтированной дорожке прочь от больницы. Оба уставшие, вымотавшиеся, издерганные, но чуточку счастливые благодаря деньгам доктора.

А Иртышный вернулся в палату.

Раненая женщина продолжала лежать на койке, но уже смотрела на доктора ясными глазами.

– Как она? – спросил он у розовощекой Лизы.

– Лучше.

– Вот и прекрасно. – Аркадий Петрович оптимистично потер ладони.

– Нам надо ехать, – взмолилась Большая Маша, которая хотела как можно быстрее убраться отсюда.

Да и женщина эта с ножом в пузе. Не довезут ведь они ее.

– Скоро уже. Вы не поможете мне? У нас еще один раненый в подвале.

– Это ужас какой-то! – Фельдшерица резко встала со стула.

– И не говорите, – мягко согласился с ней доктор, и глаза его нехорошо сверкнули. – И вас я тоже попрошу, – обратился он к Араму и мягко, словно кот, вручил сотрудникам «Скорой» по стодолларовой купюре, что дало необходимый эффект.

– Что с пострадавшим? – по-деловому осведомилась фельдшерица, готовая шить, перевязывать и откачивать кого угодно.

– Пойдемте со мной, я вам все покажу, – сказал Аркадий Петрович и на всякий случай тяжело вздохнул.

Парочка энергично спустилась в подвал и вошла в лабораторию.

– Но здесь никого нет! – заявила Большая Маша и удивленно вскинула брови.

Водитель, основательно уставший за день, сурово посмотрел на Иртышного, стоящего у открытой двери. Он почуял неладное, попытался быстро подойти к нему, но было поздно. Доктор резко закрыл дверь лаборатории и повернул ключ в замке.

– Выпустите немедленно! Вы что делаете, ненормальный?! – прокричала фельдшерица.

– Что происходит, а?! – прорывался сквозь сталь голос Арама.

– Что-что. – Доктор почесал нос. – Часов через двадцать мне ой как жрать захочется.

В саду нашлось достаточно старых спиленных деревьев и толстых веток. Дворник дядя Саша работал старательно, аккуратно. Все в кучку собирал, вот и пригодилось.

Доктор облил трупы своих товарищей и пациентов бензином, слитым из бака медицинской машины. Потом он отставил пластиковое ведро в сторонку, поднял голову и посмотрел на звезды.

Ночь, почти нет ветра. Бесконечная необъятная вечность, поглотившая маленькую больничку. Романтика.

Он достал сигарету, прикурил от спички и, не раздумывая, бросил ее на ветки, облитые бензином.

Вспыхнуло пламя.

Аркадий стоял в нескольких шагах от кучи горящих тел и жадно втягивал в себя табачный дым. Интересно, а захочет ли он курить спустя несколько часов или нет?

Появилась Лиза.

– Доктор, там милиция приехала. Хотят вас видеть.

«Очень кстати. Надо продолжать мясозаготовки. Когда еще мы наладим поставки говядины? Кроме того, у нас появится пара часов на то, чтобы навести здесь порядок. Менты очень не скоро начнут искать свой патруль».

– Сейчас, покурю и приду. Веди их пока на кухню, к нашему холодильнику.

Лиза весело кивнула и скрылась.

Начиналась новая жизнь.

Он вздохнул, выпустил струйку дыма в воздух, изредка пронизываемый трелями и пересвистами невидимых птичек. Доктор почувствовал прилив новых сил и улыбнулся, забыл о проколе на спине, который перестал болеть сам собой.

Как только Лиза ушла, в его груди что-то екнуло. Будто стала тоньше какая-то теплая добрая связь, возникшая между ними на секунды скоротечного диалога. Ему подсознательно захотелось вернуть девочку и продолжить говорить с ней, неважно о чем, просто так. Можно даже молчать и быть рядом.

Он неожиданно подумал и о любовнице, лежащей на больничной кушетке, и так явственно ощутил ее, будто она была подле него, у скорбного разрастающегося костра. Неведомое чувство единства с такими же существами, как и он сам, зарождалось внутри, становилось все сильнее с каждой минутой. Иртышный чувствовал и мать, и дочь. Невидимые потоки тонкой всепоглощающей нежности связывали их. Это была та самая семья, которую он хотел создать на протяжении многих лет.

На Урале начиналась настоящая весна.

Когда отцу было девять дней, пришел энергичный молодой доктор. Кажется, звали его Аркадий Петрович. Он дал матери денег и сказал, что это был несчастный случай.

Так жаль, что от отца осталась только горстка пепла да старое ружье. Когда сын шел за урной с прахом, охотник Ковальски сказал ему, что так хоронят католиков и ничего странного в этом нет. Но Васятке хотелось, чтобы отца похоронили нормально, если уж так случилось. А сейчас впереди процессии несли какую-то банку.

Бабушка папину смерть перенесла плохо. Она снова попала в больницу, оттого ее не было вместе с ними.

Парень в очередной раз порадовался тому, что Интернет по проводам дошел и до их деревни, перестал лазать по сайтам и вышел на кухню.

Мама сидела без движения, положив руки на край стола, свободный от посуды, и смотрела на свечку, горящую у иконы.

Поминки прошли. Последняя соседка только что ушла. Третий час ночи. Скоро рассвет.

За готовкой мама отвлеклась немного и выглядела больше уставшей, нежели убитой горем.

Оставались еще котлеты, гора жареной картошки, салаты со свеклой и селедкой. Но есть парню не хотелось.

Он подумал, что деньги-то теперь у матери есть. Доктор и дальше помогать обещал.

– Мама…

– Чего?

– Я решил в военное училище поступать.

Она посмотрела на него с гордостью.

– Ты это серьезно? – Мать протянула к сыну руки.

Он подошел и обнял ее, такую маленькую, беззащитную и уже даже немножко старенькую.

– Тебе помочь?

– Иди. Я пока не бабушка беспомощная, чтобы мне помогать.

Пытаясь забыться, Васятка запустил на компьютере новый, только что вышедший шутер.

Титановые двери инопланетной станции, измазанные машинным маслом и испещренные ржавчиной, разошлись в стороны. Полутемный длинный коридор с множеством ответвлений едва подсвечивался мерцающими синими лампами.

Геймер бросил взгляд на пояс. Там две дымовухи, четырнадцать патронов к дробовику, пара магазинов к автомату, аптечка. Уровень брони – шестьдесят семь процентов. Долго он не протянет. Стоит ли идти дальше, туда, в черноту, в неизвестность, кишащую монстрами, разрывающими плоть? Может, откатить и переиграть заново?

Не дождетесь!

Василий Егорович Вестовой вдавил клавишу и сделал шаг в опасную и манящую тьму.

Примечания

1

А. Постников

Content

Александр Варго, Михаил Шаповал
Двое в лодке (сборник)

Александр Варго Двое в лодке

29 июля 2001 года, 19.50

19 августа 2016 года, 21.08

Михаил Шаповал Симбиоз

Примечания