Рудольф Вчерашний

Чисто компьютерное убийство

Глава 1

ОЗАБОЧЕННОСТЬ ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

Весна — она и в Африке весна. Весна везде весна. Но в Питере весна — веснее всех весен. Когда слякотная и серая стужа сменяется затяжными периодами солнечного и небесно-голубого тепла, это действует на организм освежающе и живительно, как контрастный душ.

Заместитель командира воинской части в/ч № 755605 капитан первого ранга Гаврилов сидел в кресле своего просторного рабочего кабинета. Свободно откинутая на спинку кожаного кресла голова слегка свесилась вправо и чуть вниз. Казалось, он спал и видел во сне какой-то страшный сон — на его лице застыла гримаса душевной муки, а пальцы в буквальном смысле мертвой хваткой вцепились в подлокотники кресла. Из ушей на кремовую форменную рубашку тоненькой струйкой стекала кровь.

Такую картину увидела Ниночка, Нина Васильевна Рубцова, секретарша Гаврилова, когда в восемь часов две минуты утра, придя на работу, решила заглянуть в кабинет к шефу, поскольку на ее обращение к нему по местному переговорному устройству никто не отозвался. Две минуты понадобилось ей, чтобы прийти в себя от шока, еще через пару минут прибыл вызванный по тревоге дежурный офицер с КПП, который, узнав, в чем дело, распорядился никого в кабинет не пускать до прихода компетентных лиц. К половине девятого ситуацию взяли под контроль следователь военной прокуратуры Паламарчук Василий Аполлинарьевич и эксперты-криминалисты.

Описание обстановки, в переводе с сухого протокольного языка на обычный, выглядело следующим образом. Собственно воинской частью был НИИ — научно-исследовательский институт военно-морского ведомства. Рабочий кабинет капитана Гаврилова располагался на втором этаже трехэтажного старинного здания в Шестом Бронежилетном переулке, которое фасадом выходило на площадь Танкистов, а тыльная сторона его была обращена к Неве. Окна кабинета были защищены прочными железными решетками, рамы открывались внутрь. В настоящий момент створки одного из окон были распахнуты, так что в кабинете было свежо от проникающего с реки апрельского влажного воздуха. На просторном рабочем столе стоял, мерцая заставкой в виде старинного замка в багровых лучах заходящего солнца, работающий компьютер. Рядом с ним — наполовину опустошенная чашка уже остывшего и потерявшего аромат черного кофе, а рядом с ней открытая бутылка коньяка с дефицитом содержимого граммов пятьдесят, не больше. Во всем кабинете, на рабочем столе и даже внутри него царил идеальный порядок, и это было характерно для хозяина кабинета.

В течение дня эксперты тщательнейшим образом исследовали и сам кабинет, и прилегающую территорию. Паламарчук с помощниками опросили всех сотрудников этого военного НИИ, кто был или мог быть в помещении. Ни намека на след, ни малейшей зацепки обнаружить не удалось. Специалисты военно-медицинской академии дали предварительное заключение о вероятной причине смерти. Поскольку сердце и другие жизненно важные органы были в полном порядке, сигнал на остановку сердца, скорее всего, дал мозг. По-видимому, последнее сокращение сердечной мышцы было аномально мощным, в результате чего создалось пиковое давление крови, и некоторые периферические сосуды лопнули. Но почему мозг дал приказ на прекращение жизни, медицина ответить не могла. Судебные медики лишь определили, что кровь в сосудах погибшего перестала циркулировать примерно в четыре часа утра.

Опрос сослуживцев и секретарши, а также результаты осмотра места происшествия позволили восстановить более-менее точную картину последних часов жизни капитана первого ранга Гаврилова. Накануне вечером, уже почти в двадцать два часа, он отпустил Ниночку домой, а сам остался еще немного поработать. Надо было обязательно закончить проверку отчета по какой-то плановой теме к завтрашнему дню, и он обложился многочисленными сводками и документами. В его распоряжении был только один, но заменяющий целый штат помощников, адъютант — компьютер. Он все знал, надежно хранил и по малейшему требованию выдавал необходимую информацию.

Время от времени Гаврилов взбадривал себя свежеприготовленным крепким кофе с глотком коньяка, каждый час открывал окно и минут пять проветривал кабинет. Дежурный офицер, проверяя помещение, заглядывал к нему последний раз около двадцати трех часов. Заместитель командира части был здоров, бодр, свеж и говорил, что часика два-три еще придется посидеть. А когда дежурный направился к выходу, попросил его больше не беспокоить, мол, все у него в полном порядке. И действительно порядок был полный, не стало только его самого.

Было, правда, непонятно, как согласуется время смерти с тем, что Гаврилов в двадцать три часа говорил дежурному, будто собирается еще поработать часика два-три. То есть он собирался в районе часа или двух часов ночи уйти. А тут получается, что он был еще жив до четырех часов. Разумеется, кофе, коньяк и все другое, что могло попасть внутрь организма, внимательнейшим образом проверили на предмет наличия какой-либо отравы. Следы, отпечатки и прочее на столе, предметах, дверных ручках, оконных шпингалетах и подоконниках также тщательно были изучены, но они не дали повода для каких-либо подозрений. Оставался компьютер. Нужно было установить, над чем непосредственно работал в эту ночь на компьютере погибший капитан первого ранга.

Сам Паламарчук, по его собственному выражению, был «не Копенгаген» в этом вопросе, и даже для печати своих документов пользовался допотопным по нынешним временам инструментом — пишущей машинкой и копировальным аппаратом. Поэтому для консультаций были приглашены двое молодых старлеев — программистов из информационно-вычислительного отдела. Те, растолковав предварительно следователю, что и как они делают, установили по основному меню пятнадцать последних документов, которые открывались или создавались пользователем. Это были в основном файлы баз данных и программы их обработки. Они носили характер специнформации и были защищены паролями. Последним действием компьютера было принятие сообщений по Интернету. Правда, что это за сообщения, установить не удалось, так как соответствующая страничка, высвечиваемая на экране, была пуста. На корпусе же и на клавиатуре были обнаружены отпечатки пальцев только самого погибшего. Итак, что касается улик, зацепок, даже подозрений, то здесь у следствия был абсолютный неурожай, засуха, пустыня. «Просто чертовщина!» — сокрушенно подвел про себя итог следователь военной прокуратуры Паламарчук.

Академик Софийской, Нью-Йоркской и еще нескольких Академий наук по отделениям информации и компьютерных технологий Арсенид Иванович Жуй-Жевайло выбрался на дачу, которую уже много лет снимал в Лисьем Носу. К полудню он успел хорошо физически поработать — вскопал две грядки, на которых из года в год рано по весне выращивал для себя только укроп, петрушку и лук с чесноком. Да еще хрен у него разросся. На даче. Эти занятия на микроогородике не давали застояться его дряхлеющим мышцам, обеспечивали так необходимыми по весне витаминами, а, главное, вкупе с созерцанием водной глади залива, успокаивали его нервную систему, разгоряченную научными спорами и творческими дискуссиями на всевозможных симпозиумах, заседаниях секций академий и ученых советов, а также регулярными банкетами.

Сегодня к нему за город должен был подъехать один военный следователь, которого Арсенид Иванович обещал принять по просьбе своего старого и доброго друга-академика, секретаря Российской академии наук. Следствию потребовалась консультация по вопросу каких-то паранормальных явлений в сфере информации. Поскольку академику Жуй-Жевайло давно осточертели всякие нормальные явления, он с некоторых пор переключился на изучение аномальных, или, как их еще называют — паранормальных явлений. Титул и известность в широких научных кругах придавали вес его рассуждениям на тему параллельных миров, искривленности пространства и неведомых космических псевдоэнергий.

Многие его коллеги за глаза иронизировали по поводу его увлечения, но в повседневной реальности это оказалось очень удобным клапаном для отвода разных мутных течений. Например, идут многочисленные письма с хитроумными проектами вечных двигателей — их отправляют для отзывов Арсениду Ивановичу. Засветят под опухшим после вчерашнего перепоя глазом фонарь какому-нибудь механизатору под Вологдой, а тот сразу в газету, как он «наблюдал неопознанный летающий объект!» Письма идут со всех концов нашей страны, а кому из ученых во всем этом разбираться? Разумеется, академику Жуй-Жевайло.

Конечно, все эти аномальные явления Арсениду Ивановичу тоже были «до фени». Ему вообще все было до этой самой «фени», он давно уже ничем всерьез не занимался кроме дискуссий и банкетов, причем последние для него были предпочтительнее. Но реноме его поддерживалось на высоком уровне, поскольку под его крылом, точнее, под его именем работали многочисленные ученики, аспиранты, докторанты и прочие молодые, умные, энергичные, зубастые и неравнодушные к науке люди. Но что у Арсенида Ивановича было не отнять, так это то, что он тщательно следил за всеми выходящими по паранормальной тематике публикациями. Нет, он не сидел в библиотеках и не рылся в каталогах. Копии всех статей, выходные данные книг для него старательно собирались теми же прорывающимися в науку молодыми энтузиастами и хранились большей частью на дискетах, а более ранние — в виде бумажных оттисков. За порядком в библиографии следила его жена, и делала она это, как бывший библиотечный работник, грамотно и надежно.

Василий Аполлинарьевич Паламарчук приехал перед обедом. От предложенного академического угощения отказался, согласившись только на чашку чая, и, устроившись на стареньком дачном диване в прохладной, отапливаемой калорифером комнате, сразу приступил к делу. Описав кратко, но точно ситуацию, он попытался, было, решить исход встречи одним конкретным вопросом: «Что могло послужить причиной гибели человека, если он общался только с компьютером, и никаких, так сказать, контактных воздействий на погибшего ни снаружи, ни изнутри не обнаружено? Может ли компьютер стать орудием убийства или самоубийства? И если да, то где найти прецедент?»

Нельзя сказать, чтобы Арсенид Иванович не имел дела с военными. Конечно, имел, да и не мог не иметь. Санкт-Петербург, несмотря на всю уникальность и столичный характер происхождения, похож на любой другой крупный город нашей страны тем, что со времен Советского Союза основная часть его промышленного и особенно научного потенциала работала на военные нужды. И все-таки военная прямота и конкретика следователя заставили его покраснеть и закряхтеть. Тем более что ответить такой же прямотой и конкретикой он в данный момент был не готов. Рандеву вскоре завершилось тем, что Паламарчук заручился обещанием ученого позвонить и предоставить подборку опубликованных материалов, которые могли бы оказаться полезны следователю.

Надо отдать должное академику. В отличие от подавляющего большинства нового поколения ученых мужей, он унаследовал от недобрых старых времен доброе качество бережно относиться к данному им слову, раз уж пришлось его дать. Через день на столе у следователя уже лежали распечатки нескольких статей из различных газет и журналов…

Паламарчук сожалел, что именно ему досталось это нудное и дохлое дело. Подумаешь — загадочное. Ну и что, что таинственное? Сейчас кругом одни загадки. И ни одной разгадки. Ни одно более или менее серьезное убийство не раскрыто, так что загадочностью и таинственностью сейчас никого не удивишь. А тут по горячим следам ничего не удалось продвинуть, предстоял «малоперспективный тягун». Да, собственно, и следов-то не было, ни горячих, ни холодных. Хорошо, что начальство все прекрасно понимало и не строило из себя соковыжималку. Так, давило потихоньку из формальных соображений, только потому, что оно — начальство. С другой стороны, Паламарчук привык к тому, что во всех ранее расследованных им делах четко была обозначена начальственная линия — кого, за что и как надо подводить к наказанию. Он не привык к самостоятельности в принятии таких решений и действовал, как собака, на коротком поводке у начальства. Вот и сейчас он привычно и непроизвольно ждал команды, куда бежать и кого кусать. Но за поводок никто не дергал. А тут и квартира еще не получена, все висит…

Однако дело лежало перед ним, и его надо было куда-то двигать. Возбуждено оно было по факту гибели капитана первого ранга, но естественные вопросы: убийство это или самоубийство, несчастный случай или злоумышленное преступление, каковы причины или мотивы смерти, и даже способ убийства, если это убийство, не говоря уже об орудии убийства, — все это требовало ответов. А о злоумышленнике или злоумышленниках, если, конечно, был этот злой умысел, и говорить нечего. В общем, чертовщина наблюдается, а самих чертей никто нигде не видел.

Василий Аполлинарьевич придвинул к себе копию одной из статей в какой-то провинциальной газете «Русский север», которая называлась «Тайна стекольных дырок». В числе прочего автор писал:

«Однажды, это случилось в 1982 году, мы с приятелем, профессором, заведующим кафедрой приборов точной механики, приехали на Финляндский вокзал. Привычное многолюдье, толчея у билетных касс, которые в виде будок из стекла тогда были разбросаны по всему фойе вокзала. Подведя меня к одной из таких будок, приятель обратил мое внимание на аккуратное круглое отверстие в стеклянной стенке кассы. По высоте оно располагалось на уровне глаз и имело диаметр, сравнимый с толщиной спички. Отверстие было снабжено плавной неглубокой фаской снаружи, по форме и размерам с тогдашние пять копеек.

Мы попробовали выяснить происхождение этой дырки у кассирши, однако ей ничего по этому поводу не было известно. По моим представлениям, такие отверстия в стекле оставляет пуля или плазменный пучок мощного лазера. Правда, в этом случае было бы неизбежно привлечение внимания, и были бы свидетели, и, наконец, огласка. Но не было ни свидетелей, ни пострадавших. Разумного объяснения появлению аккуратной дырочки в таком необычном месте тоже не находилось. Пахло чудом!

Но профессор еще подлил масла в огонь удивления и любопытства. Он повел меня снаружи здания вокзала, и тут я увидел, что со стороны железнодорожных путей на стеклах второго и третьего этажей красовались уже знакомые мне аккуратные отверстия фаской наружу. Их тут было несколько. При этом в двойных рамах насквозь были пробиты оба стекла, и только в одном случае внешнее стекло имело отверстие, а внутреннее — нет. И, как можно догадаться, пули или какого другого „снаряда“ в этом случае между рамами не оказалось. С разрешения администрации мы поднялись по внутренней лестнице, но никаких следов на стенах напротив сквозных отверстий не обнаружили.

Случай отличался от других известных мне „таинственных“ явлений своей реальной осязаемостью, конкретностью, и в то же время — необъяснимостью. И совсем я был добит сообщением профессора о том, что аналогичные дырочки были обнаружены в окнах некоторых служебных помещений, телефонных будок, причем, как правило, они были расположены вблизи реки Невы».

Далее автор задавался рядом вопросов: «Почему эти отверстия возникали в местах скопления людей, но никто не только не был „задет“, и даже не нашлось свидетелей самого процесса их возникновения? Почему отверстия, будь то на высоте полутора метров или десятка метров над землей, всегда оказывались перпендикулярными поверхности стекла? Почему в разных районах города они появились в одно время, судя по словам ночного сторожа вокзала, в ночь с 5-го на 6-е декабря?

На эти „почему“ ни тогда, ни сейчас нет ответа. Не нашлось его и у закрытой комиссии военно-промышленного комплекса. Пресса молчала. Продырявленные стекла телефонных будок суеверные и предприимчивые жители растащили на сувениры.

Говорят, аналогичные явления наблюдались в Прибалтике и в Северо-Западном регионе. При этом в одном из случаев, о котором рассказал житель города Вологды Николай Александрович Кротов с улицы Воровского, имелся новый отличительный признак. Дырка величиной с пятак, имевшая ровные края, обнаружена была, как и все другие, утром, то есть возникла ночью, но в данном случае „вырезанный“ кружок стекла был найден, он находился между рамами. А это очень существенно, так как отвергает одну, более или менее правдоподобную, гипотезу о происхождении отверстий, согласно которой причиной их возникновения могли послужить внутренние напряжения в самом стекле, возникшие при его варке и затвердевании. Поскольку стекло — это затвердевшая жидкость, в ней возможны включения в виде газовых пузырьков. Так же, как и в воде, они при определенных условиях, а именно при соответствующих кипению жидкости температуре и давлении, вскипают и выходят наружу. Но в данном случае это как раз и исключается, поскольку вырезанным оказался целый кусок стекла.

Убедительного объяснения до сих пор так и не найдено, ведь даже в случае только что приведенной гипотезы возникают вопросы о том, а какие же факторы побудили к одновременному в разных областях большого пространства „вскипанию“ этих пузырьков и разнородных включений? А тут еще добавляется вопрос о том, как можно ровненько вырезать целую окружность? В общем, эта загадка Природы так и не разгадана. Можно утешиться лишь тем, что и тунгусская катастрофа 1908 года, несмотря на обилие правдоподобных, но не подтвердившихся гипотез, тоже пока не объяснена. А Природа тем временем подбрасывает бедному человечеству все новые и новые тайны, никогда не раскрывая их до конца…» И так далее.

Паламарчук закончил чтение и поймал себя на мысли, что эта статья его немного развлекла. «Но каким местом она прикладывается к моему случаю?» — спрашивал себя Василий Аполлинарьевич, однако в голову лезла только всякая ерунда.

Следователь снова съездил на место происшествия в Шестой Бронежилетный переулок и еще раз, уже который по счету, осмотрел все оконные стекла, и не только в кабинете погибшего капитана первого ранга. Никаких повреждений, не говоря уже о пресловутых «дырках», он не обнаружил. Побеседовал с хозяйственниками. Хозяйственники тоже сказали, что и стекол в последние дни они не вставляли, и ничего подобного тоже не наблюдали, хотя раньше о случаях продырявленных стекол что-то слышали, кажется, в связи с полтергейстом или тому подобной нечистью.

«Итак, одно направление поиска, можно сказать, отработано», — подумал Василий Аполлинарьевич, когда во второй половине дня принялся за чтение следующей публикации из числа переданных ему специалистом по аномальным явлениям, академиком Жуй-Жевайло. Статья из журнала «Техника молодежи» была посвящена, судя по названию, неопознанным летающим объектам. Следователь недовольно поморщился. Надоела ему эта бесплодная словесная трескотня вокруг природных аномалий, которая вот уже несколько десятилетий, то стихая, то разгораясь с новой силой, не сходит со страниц газет и популярных изданий, вызывая сомнительный ажиотаж и будоража непросвещенные умы. Преодолевая чувство неприязни к предстоящему чтиву, Василий Аполлинарьевич все же решил быть последовательным в своем поиске истины и прочесть статью. Тем более что до конца рабочего дня время нужно было на что-то израсходовать. Содержание ее под названием «Еще раз об НЛО», с некоторыми сокращениями, было следующим:

«Сведения о странных летательных аппаратах, возникающих ниоткуда и исчезающих неизвестно куда, сохранились с давних времен. У разных народов их именовали по-разному: колесницами богов, небесными кораблями, огненными щитами, секретным оружием немцев, летающими тарелками и в последние годы — неопознанными летающими объектами (НЛО). В разные времена внимание к ним со стороны общественности и средств массовой информации то росло, то спадало. Обострение внимания к НЛО особенно заметно было к концу Второй мировой войны и последующего периода так называемой „холодной войны“ — великого противостояния между двумя сверхдержавами, СССР и США, а также в период конца 80-х — начала 90-х годов двадцатого столетия. Так, например, в США в 1947 году по приказу главнокомандующего ВВС под руководством майора Э. Руппольта в центре авиационно-технической разведки были развернуты работы по проекту „Знак“, целью которых была организация наблюдений за НЛО и обработка сообщений, поступающих из войск.

В феврале 1953 года представитель ПВО заявил: „Мы имеем огромную массу сообщений о летающих тарелках. Мы воспринимаем все это очень серьезно, так как потеряли уже много людей и самолетов, пытавшихся атаковать НЛО…“ Были созданы также организации по изучению НЛО во многих других странах, включая такие, как Италия и Франция. Появились группы, работающие на общественных началах в Болгарии, Великобритании, Канаде, Новой Зеландии, Японии и ряде других. Пик этой деятельности, пожалуй, приходится на 1978 год, когда вопрос об организации международного изучения НЛО рассматривался в политическом комитете на 33-й Генеральной Ассамблее ООН. Основанием для этого послужили обширные сведения по наблюдениям за НЛО, касающиеся, прежде всего, военно-политических аспектов, ведь ошибочно принятая за ракету противника какая-нибудь светящаяся фитюлька могла вызвать взаимно-упреждающий обмен ракетно-ядерными ударами и мировую катастрофу.

Однако здравый ум настоящих ученых перевел эту проблему из плоскости мистификаций в плоскость конкретно-практических действий. Изучать возможный феномен надо, но поддаваться непроверенным фактам и эмоциям — нельзя. И поскольку ни в документах, ни в выступлениях экспертов конкретных идей и предложений, что же делать с огромным ворохом часто сомнительной информации, не содержалось, — интерес постепенно стал угасать. И только у нас в стране с началом перестройки и последующим открытием цензурных клапанов все желающие выпустили информационный пар. Мыльный пузырь фальсифицированных сенсаций лопнул, и к настоящему времени остались лишь редкие, действительно оставившие реальные следы и пока еще необъясненные и потому интересные факты.

Один польский гражданин, Влодзимеж Завиша, любил отдыхать в горах. Он каждый свой отпуск проводил в Альпах с фотоаппаратом, выискивая изумительные пейзажи, и никого и ничего ему больше было не надо, он получал удовольствие от одиночества. Однажды, это было в 1953 году, во время очередной прогулки по горному плато, с ним приключилась вот такая история. На горную площадку рядом с ним бесшумно опустилась летающая посудина, из которой вышли человекообразные существа и вступили с ним в контакт на каком-то незнакомом гортанном языке. Затем, как водится, предложили продемонстрировать свои неземные способности и кое-что еще сугубо для пана Завиши личное. Они почему-то настолько были заинтересованы в доверии к ним со стороны пана Завиши, что, учитывая фотографическое его хобби, предложили прокатиться с ними в их летающей посудине вокруг Луны, чтобы он смог ее самолично сфотографировать с невидимой для землян стороны.

Полет состоялся, и Влодзимеж Завиша был доставлен обратно в ту же точку, откуда был взят. Все происшествие показалось ему приятным сном, но… при нем оказалось около трех десятков отчетливых фотоснимков, которые он по логике событий принял за снимки обратной стороны Луны. Нелишне напомнить, что в 1953 году, то есть за несколько лет до появления первых искусственных спутников Земли, увидеть обратную сторону Луны человечество не могло по той причине, что Луна, вращаясь вокруг Земли, повернута к ней всегда одной стороной. А тут в наличии оказались даже снимки — реальные, отчетливые — неведомого человеку лунного ландшафта.

Вернувшись домой, пан Завиша поведал общественности о своих необычайных приключениях, предоставив в качестве доказательства снимки неведомых участков лунной поверхности, сделанные с близкого расстояния. Поскольку пан Завиша состоял на учете по поводу нервно-психического заболевания, а также по той причине, что снимки лунного ландшафта очень уже походили на снимки земной местности, у фотографа-путешественника признали обострение заболевания, и он был помещен в соответствующий диспансер для стационарного лечения.

Эта история так и забылась бы, но спустя несколько лет, в 1959 году, советская автоматическая станция впервые облетела Луну и сделала, впервые в истории человечества, фотографические снимки обратной стороны Луны, которые были широко опубликованы в наших и зарубежных газетах. Затем кому-то пришло на ум сравнить эти снимки с прибереженными кем-то в секретных сейфах до случая снимками пана Завиши, и оказалось, что в них очень много схожего! Так эта история стала предметом обсуждения серьезных засекреченных людей в секретных лабораториях…»

Далее статья продолжалась в том же духе, но ни желания, ни рабочего времени не осталось, и Паламарчук отправился домой, во временно отведенную ему казенную жилплощадь на Васильевском острове, где его ждали заботливая жена, капризная дочка и сибирские пельмени.

А на следующий день с утра, еще раз побывав на месте происшествия, поговорив с сотрудниками и жителями близлежащего жилого района, Василий Аполлинарьевич сделал и зафиксировал в соответствующих документах следующий вывод. «Проведенная при участи Академии наук и лично академика Жуй-Жевайло разработка версии о том, что причиной гибели капитана первого ранга Гаврилова могли стать какие-либо аномальные природные явления типа НЛО, положительных результатов не дала, что и засвидетельствовано стенограммой встреч с академиком, показаниями сотрудников воинской части, жителей прилегающего района и заключением метеослужбы города».

Оперативно-исследовательская работа продолжалась, и, как ни странно, Паламарчук поймал себя на мысли, что ему хочется поглубже окунуться в загадку этого необычного дела. Он вызвал к себе мужа секретарши Ниночки Рубцовой Олега. Тот явился к назначенным десяти утра с пятиминутным опозданием. Извинился, объяснив, что подвозил попутного пассажира. Официально Рубцов считался безработным, но втихаря занимался частным извозом и не пытался скрывать это от следователя, когда отвечал на анкетный вопрос о роде занятий.

— Ну а как сейчас проживешь? Не в банду же вступать, — пояснил Олег. Он был уверен, что вызов к следователю связан именно с этой стороной его жизни. Но поскольку ничего криминального не обременяло его совесть, то и держался он спокойно.

— А что, приглашают? — шутливо улыбнулся следователь. — И на какую должность?

— Да трупы развозить по моргам, — ответил Рубцов. — Только ввиду массового их производства расценки настолько снизились, что я решил пока отказаться. Живых возить куда прибыльнее.

Перейдя с шутливого тона на официальный, Паламарчук попросил Олега вспомнить, что тот делал вечером и ночью двадцать пятого апреля. Рубцов не без запинок, что показывало на незаготовленный характер ответа, но довольно уверенно вспомнил, что в тот вечер отвозил клиента в Сестрорецк, вернулся поздно, после полуночи.

— А вы не боитесь один ездить так поздно и далеко в наше-то время? — спросил Василий Аполлинарьевич.

— Да, опасаться, конечно, приходится. И мы в таких случаях стараемся страховаться. Во-первых, ездим всегда вдвоем с приятелем, во-вторых, клиентов берем одного-двух, чтобы их было не больше, чем нас. Это хоть немного, да придает нам уверенности. Ну, и, в-третьих, под рукой всегда монтировка, а у приятеля даже газовый пистолет имеется. Конечно, с разрешением.

— Кто ваш приятель и как его можно найти?

— А что, серьезное что-нибудь случилось? — Олег инстинктивно задал этот вопрос, опасаясь, как бы ненароком не подставить друга.

— Это вы узнаете, но не сейчас, позднее, — развел руками следователь. — Так какие у него координаты?

Олег назвал его полное имя и номер домашнего телефона.

— А вот адреса я точно не знаю, мы с ним работали вместе в «Металлоремонте».

— Да ничего, этого вполне достаточно. — Василий Аполлинарьевич сделал соответствующие заметки в своем блокноте и продолжил: — А теперь скажите мне вот что, Олег Сергеевич. Ваша жена не рассказывала чего-нибудь необычного о своей работе в эти дни?

— Как же, как же, — оживился Рубцов, сообразив, наконец, для чего его пригласили в военную прокуратуру, — рассказывала. Я почему уверенно говорю, что рассказывала? Обычно она о работе вообще ни гу-гу. Уж иной раз сам спрашиваю, как тебе там посреди мужиков-то, не обижают? Смеется: «Не твоего ума дело. Много будешь знать, скоро состаришься!» А тут приходит как-то вся в слезах. Шеф ее, заместитель ихнего командира, умер. И не известно от чего! Был, говорит, и нету! Подробностей, правда, и тут не рассказала, но очень горевала. Хоть и приставал он к ней, проходу не давал — я уж, грешным делом подумывал, не устроить ли ему… — а все равно жалко очень.

Судя по тому, что рассказывал и, главное, как держался Олег Рубцов, его можно было исключить из списка подозреваемых или уж сдвинуть в самый конец этого списка. Правда, Паламарчуку приходилось встречаться за свою следовательскую карьеру с такими артистами, что даже Станиславский вместе с Немировичем-Данченко ходили бы у них в подмастерьях. Но в данном случае, склоняясь к выводу о непричастности Рубцова, Василий Аполлинарьевич руководствовался не только интуицией и своим опытом. Он разыскал напарника Олега, и тот подтвердил слова Олега об их поездке в Сестрорецк и все остальное. Правда, люфт между временем их возвращения, а они называли что-то около двух часов ночи, и временем гибели Гаврилова, это от трех до пяти часов утра, оставлял некоторые сомнения, да и слова Рубцова «…я уж, грешным делом, подумывал, не устроить ли ему…» настораживали. Но уж больно бесхитростным выглядел этот парень для такого сложного убийства, если это было действительно убийство. Короче говоря, Паламарчук пока сложил материалы по этому направлению поиска в дальний угол сейфа.

Он встретился также с компьютерщиками и проконсультировался у них относительно того, насколько опасны для человека излучаемые работающим компьютером электромагнитные поля. Вопреки расхожему мнению, электронщик из отдела компьютерного обеспечения капитан-лейтенант Максим Орехов относился к подобным угрозам весьма скептически.

— Я не буду приводить технических доводов, — сказал он в беседе со следователем, — с точки зрения биофизики тут очень многое пока неясно, и доводы против, равно как доводы в пользу благоприятного воздействия сопутствующих свечению экрана полей, нельзя считать обоснованными. Но давайте посмотрим на проблему чисто философски. Несмотря на все предостережения и рекомендуемые нормы, десятки и сотни миллионов людей сидят ежедневно по много часов за компьютерами, и около миллиарда — перед экранами телевизоров. А вы слышали когда-нибудь, что кто-то умер за этим занятием? Даже если и есть какой-то вред с этой стороны, так он неощутимо мал по сравнению с любыми другими массовыми бытовыми факторами, например, с табакокурением.

Василий Аполлинарьевич поежился. Только две недели он выдержал добровольный переход в лагерь тех сорока семи процентов мужского населения страны, которые не курят. И пару дней назад, под непреодолимым давлением физиологической потребности затянуться никотиновой отравой, вернулся в лагерь пятидесяти трех процентного большинства. Эти цифры он недавно услышал по тому же телевизору в разделе социальных новостей.

— …Конечно, разрабатываются, выпускаются и продаются защитные экраны для мониторов и телевизоров, но кто достоверно мог проверить их медико-биологическую эффективность? — продолжал тем временем электронщик. — И я уверен, что, если как следует покопаться, то за теми, кто раздувает проблему, пропагандирует и настоятельно рекомендует борьбу с побочными рентгеновскими излучениями, стоят те же производители защитных стекляшек с экранами. Типичное паразитирование на во многом искусственно раздутой проблеме. А очень дешево выпускать и сердито продавать стекляшки к мониторам — да это ж сказочно прибыльный бизнес!

— Я впервые слышу такие радикальные высказывания, — вставил Василий Аполлинарьевич. — Обычно в столь деликатных, поддерживаемых на государственном уровне делах люди осторожничают и стараются выразиться нейтрально.

— Ну, государственный ранг еще не гарантия разумности, — распалился молодой офицер. — Или вот, возьмите, даже в специальной литературе пишут, будто бы кактусы, эти ромашки пустыни, поглощают вредные излучения мониторов. Кто сказал? Почему? Кто и как это проверял? Запустили слух, он откликнулся многократным эхо в средствах массовой информации, а какой-нибудь Федот Федотыч, что стоит за спиной рынка кактусов, потирает руки.

— Ну, хорошо, — прервал красноречие капитан-лейтенанта Паламарчук, — так что же, по-вашему, все кругом одна сплошная рекламная дезинформация, и никакого вреда от компьютеров нет? А для чего же тогда эти предельные нормы допустимых значений? Ведь они же приняты на международном уровне.

— А-а! — с усталым сожалением непонятого гения закончил свое выступление Максим Орехов. — Разумеется, нет ничего идеального. И на Солнце возникают пятна, и самые лучшие лекарства не лишены побочных эффектов и противопоказаний.

— Что ж, благодарю вас. Вы обогатили меня новой информацией и существенно расширили мой кругозор. У меня к вам еще один, уже последний вопрос. На ваш просвещенный взгляд, загипнотизировать человека компьютер может? — Паламарчук с интересом смотрел на собеседника. Эта мысль пришла к нему неожиданно прямо сейчас, но она ему показалась интересной, особенно в разговоре с таким знатоком новой техники.

— Сам компьютер — это машина, и управляется она, в конечном итоге, человеком, вернее, программой, которую придумывает человек. А человек может все! В том числе и гипнотизировать себе подобных. Разные люди могут это делать с разной степенью успеха, но, в принципе, могут все. Одни используют для этой цели пассы руками, другие — средства массовой информации, а третьи — компьютер. Так что, почему бы и нет? Но это мое частное мнение дилетанта, а отнюдь не профессионала, — признался капитан-лейтенант. И на этом они распрощались.

Следующим шагом, который Паламарчук наметил для себя, — это выяснить, каков был характер той информации, над которой работал в последние перед смертью часы Гаврилов. Могла ли она представлять какой-нибудь интерес для определенных организаций за рубежом, можно ли ее похитить из компьютера, где она хранилась. Все это касалось военных аспектов работы капитана первого ранга Гаврилова, поэтому требовалось как согласование предпринимаемых действий со своим начальством, так и разрешение военного руководства НИИ на доступ к информации, которая наверняка имела гриф секретности.

Наконец все необходимые утряски были произведены, разрешения получены, и Василий Аполлинарьевич встретился с сотрудником информационного отдела, которого ему специально выделил для этой цели командир части. Этот сотрудник в чине капитана третьего ранга, что эквивалентно майору сухопутных войск, то есть тому званию, которое имел и сам Паламарчук, был немногословен и отвечал только на поставленные вопросы, не отвлекаясь на комментарии. Отвечал он не раздумывая, поэтому беседа протекала молниеносно.

— Каков характер информации, с которой работал на компьютере ныне умерший заместитель командира части?

— Ответ на этот вопрос в компетенции руководства части, но не моей.

— Могла ли такая информация заинтересовать посторонних лиц, включая иностранные спецслужбы?

— Любая информация о нашей деятельности их может заинтересовать.

— Не сочтите вопрос обидным, но входит ли в круг занятий вашего, скажем, гм… учреждения, коммерческая деятельность?

— Сейчас любая деятельность любой организации содержит элемент бизнеса. Но военными секретами мы не торгуем, если вы это имели в виду.

— Как защищены ваши компьютеры от несанкционированных вторжений?

— Защищены, как надо. У нас многоуровневая система защиты, не хуже, чем в главном сберегательном банке России.

— Не было ли попыток завладеть вашей информацией или информацией подобных вашему учреждений?

— Попыток подобраться именно к нашим компьютерам не было. А если говорить вообще о военных организациях, то несколько таких попыток были пресечены. Но все они совершались мальчишками-хакерам и из хулиганских побуждений и по недомыслию. За рубежом были случаи посерьезнее. Отмечались поползновения на взлом системы управления военными спутниками. Но они в этом склонны винить также наших хакеров. Были у них и аналогичные попытки, предпринимаемые местными, родными спецами. С целью вымогательства.

— Благодарю вас, господин капитан третьего ранга. Вы существенно просветили меня в этом новом для меня вопросе. Могу я рассчитывать, в случае необходимости, на вашу консультацию и в дальнейшем?

— С разрешения моего командира, я всегда к вашим услугам.

— М-да! — Таков был итог проведенной беседы, который подвел Паламарчук, уже находясь один в своем кабинете. Может, знакомство с еще непрочитанными материалами паранормального академика натолкнет его на какие-нибудь позитивные соображения?

Но тут вдруг раздался телефонный звонок. Звонил Жуй-Жевайло. «Вот и не верь после всего этого в передачу мыслей на расстоянии», — с иронией подумал следователь, отвечая на приветствие академика. Действительно, после их первой и единственной пока встречи они больше не общались, даже по телефону. А тут на тебе, не успел Паламарчук только подумать об академике — и он сразу откликнулся.

— Здравствуйте, уважаемый Арсенид Иванович! Легки на помине. Прямо как в опытах по парапсихологии. Только я мысленно обратился к вам, и вы сразу звоните! Как ваши дела, как здоровье?

— Взаимно рад приветствовать, Василий Аполлинарьевич! Не напутал я с вашим именем-отчеством? Стариковская память, знаете ли. Вот и думаю, зачем я вам звоню? Кстати, как ваши профессиональные дела, помогли мои материалы? Появились какие-нибудь зацепки?

— Спасибо, Арсенид Иванович. Зацепки-то появляются. Но как зацепился, так и отцепился. Правда, я еще далеко не все ваши подсказки, я имею в виду материалы, проработал. Так что стараемся.

— Ну-ну. Старайтесь. Ищущий да обрящет! А звоню-то я вот по какому поводу, вспомнил. На днях прочел в «Санди ньюс» любопытную заметку, «Mysterious death» называется, то есть «Таинственная смерть». Суть ее заключается в следующем. В этой статье сообщается о том, что некий крупный бизнесмен, по слухам, связанный с мафиозными структурами, был помещен в известнейшую клинику в штате Нью-Йорк и перенес серьезную операцию. Операция прошла успешно, но в послеоперационный период больного перевели в специальную палату и подключили для страховки к электронной системе жизнеобеспечения. Работой этой системы управлял компьютер, осуществляя функцию головного мозга. Дело быстро шло на поправку, и, по мнению медиков, жизни пациента ничто не угрожало. Но однажды утром он был найден мертвым. Сердце остановилось по неизвестной причине. Когда стали раскапывать это дело с помощью технических специалистов, отвечающих за электронную систему жизнеобеспечения, то установили, что программа была изменена вторжением в компьютер извне. Оказывается, какой-то злоумышленник через Интернет проник в оперативную память компьютера и изменил параметры жизнеобеспечения. Давление было поднято почти до четырехсот миллиметров, и мозговые сосуды не выдержали, лопнули. Вы чувствуете, Василий Аполлинарьевич, сходство с вашим случаем? — спросил академик ликующим голосом.

— Да, действительно, это очень интересно, — подтвердил следователь.

— Вы тоже так считаете? Но не менее интересно и другое. Найти лазутчика, того, кто влез в компьютерную программу, по мнению специалистов, практически невозможно. Однако сыщикам удалось невероятное — они все-таки обнаружили и задержали подозреваемого в этом убийстве. Как это им удалось, остается загадкой. Говорят, профессиональная тайна. Мотив — мафиозная разборка или месть обманутого компаньона. Но это уже не интересно. Так прислать вам перевод статьи, или сами заедете?

— Приглашением заехать я обязательно воспользуюсь, Арсенид Иванович. И, возможно, скоро. А если вас не очень затруднит переправить пока мне материал, то заранее благодарю.

Попрощавшись с Жуй-Жевайло, Паламарчук задумался. Судя по материалам, которые все чаще проглядываются в прессе, теле- и радиопередачах на криминальные темы, преступления с использованием компьютеров имеют место быть. Не случайно чуть ли не на правительственном уровне создаются специальные подразделения, назначением которых является борьба с компьютерным криминалом и защита информации.

Пока было время, следователь решил просмотреть все материалы Жуй-Жевайло, чтобы выбрать из них те, которые хотя бы гипотетически можно было связать с расследуемым им делом. На его рабочем столе появилась копия журнальной публикации под названием «Полтергейст», и он приступил к чтению.

«…Хотелось бы коснуться еще одного интересного и, можно сказать, фантастического явления, сопровождающегося непонятным перемещением предметов, неизвестного происхождения звуками или самопроизвольным возгоранием разного рода предметов. Такие явления называют полтергейстом, а в московском варианте — „барабашкой“, от слова барабанить, стучать.

По поводу полтергейста, что с немецкого можно перевести как „шумный дух“ или „громыхающий призрак“, написано уже множество популярных статей. А еще больше ходит всяких слухов, в основном на уровне народных сказок. Я сужу об этой проблеме, (а проблема, по-видимому, все-таки есть) только на основании тех событий, к которым имел непосредственное отношение либо как участник и прямой свидетель, либо как эксперт.

Просматривая недавно имеющуюся у меня информацию по полтергейсту, я обратил внимание на одну особенность в проводимом следствием деле о полтергейсте в г. Енакиево. Цитирую брошюру: „На этот раз жертвой полтергейста оказалась семья, проживающая в квартире большого многоквартирного дома. Все началось с появления в оконном стекле круглого отверстия с пятикопеечную монету. После этого в квартире начались обычные для данного феномена (то есть явления) вещи — самопроизвольное передвижение и полет предметов, падение мебели и так далее. Обстоятельством, отличавшим здешний полтергейст от большинства других, были пожары, которые вспыхивали всякий раз в присутствии Саши К. тринадцати лет…“

Что касается возгораний, то тут милиция пришла к однозначному выводу о причастности к ним подростка. Имел место самый обычный поджог с целью „выделиться“, привлечь к себе внимание, хотя мать Саши с выводами следствия и не была согласна. А вот неожиданностью стало упоминание об оплавленном отверстии в оконном стекле. Мы уже раньше писали о дырочках в стеклах, происхождение которых так и не нашло объяснения. Так что примитивным проявлением хулиганства или шарлатанства все не объяснишь!

Когда по поводу событий в Енакиево обратились в Академию наук, то ответ из лаборатории психотроники был таков: „При спонтанном полтергейсте человек или группа людей впадает в особое психофизическое состояние, близкое к самогипнозу. При этом на внешние раздражители мозг автоматически вырабатывает программу, и человек может бессознательно совершать работу с невероятными усилиями. Причем делается это мгновенно. Интересно то, что человек, выйдя из этого состояния, сам удивляется произошедшему“.

Интересно, что представители разных наук по-своему объясняют явление полтергейста. Так, геофизики объясняют это странное явление оползнями, подземными пустотами и подвижкой грунта. Акустики — ультразвуковыми колебаниями воздуха и твердых элементов строений. Существует и множество других попыток объяснений. Это и примитивная „чертовщина“ — нечистые силы, бесы и т. п., непроизвольный телекинез и парапсихология, а также различного рода предположения, основанные на любительских представлениях о физике. Я, со своей стороны, — говорит автор, — на основании опыта конкретных разбирательств склонен объяснять явление полтергейста действием вибраций, включая сюда и ультразвуковые эффекты в различных физических средах. Этому сопутствуют и психологические, эмоциональные факторы — самовнушение и самогипноз. Но!.. Смущает упоминание об оплавленном отверстии в оконном стекле в енакиевском происшествии. Это отверстие, „дырочка в стекле“, нарушает логическую связь между всеми физически допустимыми объяснениями. Поэтому точку в объяснениях я бы не ставил, а поставил бы многоточие».

Василий Аполлинарьевич вконец запутался. Придется, видимо, проработать и материал о гипнозе, раз уж на него ссылаются разные авторы. «Но только если вынудят обстоятельства дела», — решил он.

И тут раздался телефонный звонок. Следователя приглашало гарнизонное начальство. А с чем он пойдет? Единственным его козырем, этакой козырной «шестерочкой», была связь с академической наукой.

Глава 2

ОБИДА

Вряд ли будет правильным категорично утверждать, что случайность является основным двигательным фактором развития. Конечно, скажете вы, это форма, способ выражения, но уж никак не фактор. И будете правы. Однако же именно случайность однажды соединила две из бесконечного множества живых клеточек в одну. И эта объединенная клеточка стала расти, множиться, видоизменяться, пока через девять месяцев не заявила о себе воинственным воплем типа «У-a! У-a!» В связи с этим бывшее одноклеточное существо было зарегистрировано в одном из ЗАГСов в Невском районе Ленинграда и получило собственное имя Юра. Земля от этого не изменила своего вращения ни вокруг собственной оси, ни вокруг каких бы то ни было других осей. После такого знаменательного события она успела около тридцати пяти раз обернуться вокруг Солнца к тому моменту, когда бывшая клетка стала Юрием Борисовичем Александровым, невысоким худощавым блондином. Основным видом деятельности его после окончания университета стала биофизика. Прекрасное университетское базовое образование, природная сметка и увлекательная область знаний, где все это пришлось прикладывать, создавали великолепные предпосылки для раскрытия его способностей. Карьерных достижений у него не было. И, вероятно, потому, что выбирал он такие неизведанные закоулки познания, до которых еще не добрался человеческий интеллект. Так, он несколько лет занимался проблемой влияния электромагнитных полей на работу человеческого мозга. Нехватку специальных медицинских знаний Александров старался восполнить самостоятельными факультативными занятиями, выходящими за рамки обязательных по основной работе.

Однажды он наткнулся на статью в малотиражной газетке какой-то производственной фирмы. Речь шла об инфразвуке, к которому уже давно «принюхивался» изобретательский талант Юрия. В статье говорилось:

«В 1948 году голландский пароход „Оранг Меданг“ следовал через Малакский пролив в Сингапур при благоприятной для плавания погоде. Вдруг дежурный радиоцентра в Сингапуре принял торопливое сообщение: „Погибли капитан и все офицеры. В живых остался только я…“ Затем последовал набор бессвязных знаков, и последнее, что удалось разобрать: „Я умираю“. Когда спасатели из Сингапура, обнаружившие судно в пятидесяти милях от запеленгованной точки, поднялись на борт, они нашли на мостике и в ходовой рубке трупы капитана, рулевого и офицеров, а на палубе — тела матросов и судового пса. Эксперты тщательно осмотрели погибших, но не обнаружили ничего, что указывало бы на причину их смерти. Единственное, что можно сказать более-менее определенно, так это то, что причина смерти была у всех одна. На лицах всех без исключения моряков застыла гримаса ужаса и боли.

И такое сообщение — не единственное в своем роде. Время от времени подобные сообщения появляются на страницах газет различных стран мира. Характерно, что при этом, как правило, говорится о вроде бы благоприятных погодных условиях плавания, исправности судна и управлении судна опытным капитаном.

Следующую историю, которую, с точки зрения автора той статьи, было уместно привести, читатели, а они же в большинстве и внимательные телезрители, могли заметить и сами. Прошедшим летом по одному из каналов отечественного телевидения, а чуть раньше и подробнее — по радио „Свобода“, прошла передача о том, как некий авторитетный московский симфонический оркестр, клюнув на обещание высоких заработков, попал в сети печально известной секты „Аум Сенрике“. Один из участников оркестра рассказывал, что после приезда в Японию их поместили в загородной „резиденции“, которая представляла собой, по сути, барак, и подвергли странной и страшной психофизической обработке. Она заключалась в том, что оркестранты, лежа между некими пластинами, похожими, судя по его описанию, на своеобразный конденсатор, вынуждены были слушать проповедника секты, который вещал очень низким и даже сверхнизким голосом. При этом у наших музыкантов ухудшилось самочувствие, у многих нарушилась психика, они обессилили, а вырваться из этого плена и связаться с посольством у них не было возможности. К тому же юридически они были связаны контрактом. Наконец кому-то из пленников удалось улизнуть от охраны и дозвониться до посольства с просьбой о помощи. В итоге они вернулись в Москву, естественно, без обещанных денег и, главное, как сказал дававший интервью музыкант, многие лишились здоровья и стали инвалидами.

И, наконец, еще один широко известный и загадочный факт. Всем рыбакам известно, что в наших северных краях при ветрах северо-восточной четверти практически полностью прекращается клев рыбы. Более того, рыба реагирует резким ухудшением клева даже на предстоящее ухудшение погоды, чувствуя приближающееся ненастье за несколько часов, и даже за одни-двое суток. Почему?

Итак, общий ко всем описанным эпизодам вопрос: „Почему?“ Конечно, сюда может быть добавлено и множество других „Почему“. Например, почему кошки и многие другие животные чувствуют, судя по их поведению, приближение шторма или землетрясения, почему при сильном ветре у некоторых людей заметно ухудшается самочувствие вплоть до возникновения приступов стенокардии, почему приближение грозы часто вызывает неосознанное чувство тревоги, почему… и т. д.

Можно найти несколько объяснений этих явлений, но наиболее обстоятельно они описываются, если причиной их возникновения считать инфразвук. Так, еще в тридцатые годы академиком В. В. Шулейкиным была выдвинута гипотеза, а затем теория „голос моря“, обоснованная ученым математиком Н. Андреевым. Было строго доказано, что над поверхностью воды могут образовываться инфразвуковые колебания значительной силы, а американский физик Р. Вуд, французский ученый В. Гавро и ряд других ученых установили, что инфразвуковые колебания опасны для человека. Даже кратковременное воздействие на человека инфразвука с частотой около шести герц вызывают головную боль и чувство ужаса, а при более длительном воздействии инфразвука большой интенсивности наступает слепота, мозговые расстройства, смерть.

Интенсивность, или, другими словами, энергия звуковых колебаний резко падает с уменьшением частоты этих колебаний, поэтому породить инфразвук такой мощности могут только такие высокоэнергичные источники, как, например, сильные океанские штормы, землетрясения, грозовые разряды, ракетно-артиллерийские залпы, переходящие звуковой барьер самолеты и т. п.

Инфразвук затихает слабо и поэтому распространяется на большие расстояния. А поскольку скорость его распространения в воздухе в несколько раз меньше, чем в толще воды или земной коры, то становится понятным, почему инфразвуковые волны способны захватывать врасплох экипажи морских судов средь бела дня и при ясной погоде. По воздуху инфразвук еще не успел дойти до судна, и воздух остается невозмущенным, а по воде он уже пришел, и судно с экипажем его ощутило. В приведенном эпизоде с гибелью экипажа радист умер последним, по-видимому, оттого, что его уши хоть как-то были защищены наушниками.

В обычных условиях источником инфразвука может быть и сильный ветер, и, хотя его интенсивность относительно невелика, но все же она достаточна для того, чтобы создать дискомфорт в нашем самочувствии. А что касается феномена бесклевья при северных и восточных ветрах, то и в этом случае все можно объяснить инфразвуком. Неблагоприятные для рыб условия определяются в наших краях активизацией в холодных водах севера и северо-востока. Инфразвуковая информация об этом, распространяясь на большие расстояния по водной акватории с большей, чем сам природный катаклизм, скоростью, достигает „рыбьих ушей“ раньше, чем само ненастье, заставляя рыбу загодя искать укрытия и замирать.

Кстати, инфразвук является и каналом общения многих животных и рыб. Так, красивая продольная строчка, тянущаяся вдоль тела рыб, несет не только декоративную функцию, на ней расположены приемники звуковых волн…»

Александров отложил газету в сторону и задумался. Прочитанное неплохо согласовывалось с тем, что уже смутно витало в его голове. Результатом всего этого мыслительного процесса, сопряженного с проработкой научной литературы в патентной библиотеке своего учреждения, стала подготовленная к отправке в бюро патентной экспертизы заявка на изобретение. Обычно заявки подаются или от имени учреждения, где работает автор, или же лично от автора. Если изобретение связано с плановыми работами учреждения, то, как правило, последнее несет расходы по его оформлению, внедрению, и является совладельцем прав на это изобретение. Но в данном случае предприятие не выразило желания помогать автору, считая его идею технически неосуществимой, и Александров отослал заявку от своего имени лично. Центр патентной экспертизы долго мурыжил ее, и, наконец, прислал отказ, сославшись на отрицательное заключение независимой экспертизы. Отрицательный отзыв некоей организации, скрытой под пресловутым сочетанием символов «п/я» — почтовый ящик, за подписью начальника П. Миронова, прилагался. В нем утверждалось, что изобретение не может быть реализовано ни сейчас, ни в обозримом будущем, поскольку промышленно изготовляемых, а тем более, управляемых по частоте генераторов и приемников инфразвука не существует, и их разработка не предвидится. А создание управляющей программы потребовало бы такого объема памяти, которого не достичь, даже если сложить вместе все имеющиеся на планете в данный момент компьютеры.

Александров знал, что это неверно, и понимал, что это недальновидно. Он съездил пару раз в Москву к тому эксперту, который вел дело по рассмотрению его заявки, и пытался доказать, что компьютерная техника развивается такими быстрыми темпами, что любые, казалось бы несбыточные фантазии становятся реальностью уже через полгода-год. Эксперт, миловидная и толковая женщина, и начальник отдела, до которого добрался Юрий, в, общем-то, не возражали. Они понимающе улыбались в ответ на эмоциональные доказательства заявителя, но, соглашаясь с его доводами, вместе с тем обескураженно пожимали плечами, мол, а что мы можем? Ведь отзыв дала самая авторитетная в нашей стране по данному направлению организация. Они даже не вправе были замкнуть напрямую Александрова на эту организацию ввиду ее большой закрытости, но предложили автору официально и письменно изложить свое мотивированное несогласие с отзывом. Сами же выступали как бы в роли посредника.

— Зачем тогда вы нужны! — горячился Александров, сокрушаясь по поводу того, что миром по-прежнему правит глупость и бюрократия.

— Ну-ну! Всем ведь кушать хочется, — улыбались чиновники-патентоведы, — и потом, не мы этот порядок придумали. Раз он существует, значит, так нужно.

— Кому нужно? — с бессильным негодованием воскликнул в пустоту Юрий Борисович и отправился восвояси.

Конечно, он подготовил необходимые бумаги, отослал их, и, конечно, пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем пришел ответ. Еще одно заключение, уже от какого-то института из системы Академии наук. Прочитал — и ему все стало ясно. В новом отзыве повторялись целые абзацы из предыдущего отрицательного отзыва почтового ящика, повторялись, как говорится, в масштабе один к одному, даже с теми же грамматическими ошибками. Значит, в суть его изобретения, скорее всего, никто и не вникал. Просто передрали предыдущий отзыв, тем более что дан он был самой главной, претендующей на окончательную истину организацией. Круг замкнулся.

В результате заслуживающих отдельной книги индивидуальных контрразведывательных мероприятий, обладая широким кругом знакомств среди спецов, работающих в «секретных» конторах, Юрий вышел-таки на того, кто изначально стоял за всей этой историей. Это был старший научный сотрудник «семерки» — известного в научном мире НИИ № 7 — Сергей Ильич Гаврилов. В военной табели о рангах он занимал тогда позицию капитана второго ранга, но уже расчистил на погонах место для третьей звездочки — вот-вот должен был стать тем же капитаном, но первого ранга. А научный его ранг соответствовал степени доктора технических наук. Недавно он защитил докторскую диссертацию, но, судя по внешним проявлениям, не проникся важностью своей персоны, держался со всеми запросто и на «ты». Открытый взгляд и широкая улыбка располагали к нему любого собеседника, и Александров не стал исключением. Поначалу Юрий, правда, нахмурился в ответ на дружеское: «Здорово! Проходи, садись вот. Это тринадцатый, неучтенный стул из знаменитой коллекции, не узнаешь?» Но скоро понял, что подобные шутки — это не признак солдафонства ее автора, а стремление преуспевающего доктора наук простецким обращением установить дружеские отношения. Что ж, Александров был не против, он всегда за дружбу. Не забыть бы только — зачем пришел. А ведь пришел он для того, чтобы в научном диалоге доказать свою правоту, и то обстоятельство, что его оппонент выглядел толковым и располагающим к общению, обнадеживало.

— У меня еще целых пять минут, — сказал Гаврилов. — Как, успеем мы решить наши проблемы за пять минут?

Юрий неприятно поежился, вспомнив, какие препоны ему пришлось преодолеть и на какие хитрости пуститься, чтобы добиться пропуска в это сверхсекретное учреждение, со всеми его спецсеминарами и спецприборами. И вот теперь предлагалось за пять минут решить жизненно важную для него проблему. А ему казалось, что и целого дня не хватит, чтобы он смог убедительно изложить свои аргументы. Согласиться на эти пять минут разговора — значит, все скомкать и не добиться результата. «Да что он, смеется надо мной, что ли, — подумал Александров, — или специально уходит от разговора?»

Гаврилов заметил смятение на лице пришедшего и, словно прочитав его мысли, сказал:

— Хотя, одному из нас пяти минут может и не хватить, — намекая на то, что для него-то в этом вопросе все ясно, а вот убедить изобретателя будет действительно не просто. — Может, совместим наш разговор с участием в спецсеминаре?

Считайте, что я вас приглашаю. Надеюсь, это не повредит вашему здоровью, — загадочно закончил он, и, не дождавшись ответа Александрова, снял трубку, чтобы уведомить начальника о том, что он приведет на мероприятие гостя из «родственной», как он сказал, организации. Он некоторое время что-то выслушивал, изредка вставляя: «Хорошо, Леонид Викентьевич!», «Ну, конечно, Леонид Викентьевич!» и в конце коротко добавил: «Есть!» Видимо, разрешение было получено.

— Ну вот, Юрий Борисович! Командир сказал, что никакая важность темы нашего с вами общения и никакие заслуги перед военной наукой не будут служить нам оправданием, если мы хоть на минуту опоздаем на семинар. У нас с этим, брат, строго. А начало, — он еще раз взглянул на часы, — через полторы минуты. Нам надо еще спуститься на два этажа ниже.

Нельзя сказать, что Юрия, выросшего в центре Ленинграда и воспитанного Невским проспектом, легко было чем-то удивить. Но тут он был немало озадачен тем, как в дальнейшем развивались события. За длинным т-образным столом уже сидели, когда они с Гавриловым туда вошли, человек двенадцать сотрудников, частично гражданских, если судить по костюмам, и не совсем гражданских, если судить по форме обращения друг к другу. Александров толком-то никого и не разглядел, кроме одного, который взгромоздился во главе стола над верхней поперечиной, расположенной горизонтально буквы «т». На его темном форменном костюме поблескивали погоны, вернее, четыре звездочки на них, по две на каждом плече. Он выглядел не в меру полным для военного и не в меру лысым для своего возраста, который тянул лет на пятьдесят. Называли его все Леонид Викентьевич. Не вставая из-за своей поперечины над буквой «т», командир-начальник обратился к подчиненным:

— Уважаемые коллеги! Сегодня в нашем традиционном «семинаре по пятницам» небольшое изменение. Прежде чем приступить к смысловой части нашего мероприятия, слово для трехминутного доклада предоставляется нашему уважаемому доктору Гаврилову Сергею Ильичу. Прошу, — и толстяк постучал пальцем по циферблату командирских часов.

Вот дальнейшие три минуты в немалой степени и удивили Александрова.

— Коллеги! — начал Гаврилов. — Вы все, ну, если не все, то многие из вас знают, что я, — тут Гаврилов сделал многозначительную паузу и поправился: — вернее, мы, наш отдел, уже давно прорабатываем в постановочном плане варианты защиты водных и подводных акваторий с помощью инфразвука. Работа эта не афишировалась, сами понимаете — почему. Должен признаться без ложной скромности, что кое-чего мы достигли и стоим на пороге обнародования результатов, в рамках известных ведомственных ограничений, разумеется. Не стану распространяться здесь о сути моей, то есть нашей разработки. Все, кому положено, о ней и так знают. Так вот, вы, наверное, думаете, «тогда о чем разговор»? А разговора никакого и не будет. Просто эти три минуты я взял для того, чтобы представить вам нашего контрагента из родственной организации. Мой, то есть наш гость занимается аналогичной тематикой, прошу любить и жаловать, — и он жестом обратил внимание присутствующих на Александрова.

Юрий смущенно взглянул на Гаврилова, не зная, подниматься ему со своего места или нет. Никаким контрагентом он не был, и зачем было развешивать столько лапши на уши сослуживцев, сразу не сообразил. Скорее всего, Гаврилову нужно было оправдать то, что он привел сюда постороннего человека. Но зачем он его привел — Юрий понял далеко не сразу. Досадуя на своего нового непредсказуемого знакомого, он слегка приподнялся, кивнул головой и попытался отшутиться, сказав, что на самом деле он ни чей не агент, и тем более — не контра. На минутку, но не более, глаза всех собравшихся сверкнули интересом в его сторону, а затем все пошло по обычному, накатанному сценарию.

— Юнга Сизов, — сказал командирским голосом Леонид Викентьевич, — прошу доставить спецприбор в кают-компанию.

Полуседой юнга Сизов не стал ждать повтора команды и проворно переставил с широкого подоконника на стол два больших, накрытых чистыми салфетками подноса. На одном громоздились не блиставшие разнообразием этикеток стеклянные бутылки с водкой и пластиковые с газированной водой, а на другом — бутерброды. Тут разнообразия было больше: с колбасой, с сыром, с селедкой и еще с какой-то красноватой рыбой. Кроме того, стояла уже распечатанная баночка с маринованными грибами. Стаканы извлекли из тумбочки одного из столов командирского кабинета и быстро наполнили их примерно до половины.

Первая, по-видимому, традиционная и очень оригинальная команда «За общий успех!» была выполнена мгновенно. Чувствовалось, что тут собрались люди дела. Секунд двадцать-тридцать слышался нестройный шорох работы челюстей, затем бульканье наполняемых стаканов по команде «Заряжай!», очередной залп под лозунгом «Ну, будем все!», после чего тишина стала нарушаться отдельными фразами типа: «Костя, кинь-ка мне вот ту, с рыбкой». «Валентин Валентинович! Не трудно накапать мне полстакашка боржоми?» «Да конечно не трудно, если ты думаешь, что там действительно боржоми. А тебе не кажется, что это начерпано прямо из нашей Карповки?» В такой обстановке нарастающей всеобщей раскрепощенности проходила подготовка к третьему залпу, который и последовал через несколько минут под командой хмурого серьезного субъекта с совсем бритой в верхней части, и совсем не бритой в нижней своей части головой. «За Россию!» — сурово произнес он и опрокинул стакан в какую-то невидимую щель в сросшейся в одно целое волосяной структуре из усов и бороды.

Первый акт на этом заканчивался, и далее все повели себя как по команде «Вольно! Можно оправиться!» Кто-то ел, кто-то курил, кто-то, сбившись в небольшие группки, обсуждал насущные проблемы от футбольных до чисто научных, а кто-то собирался домой, виновато объясняя бегство из товарищеской среды тем, что «обещал жене железно сходить сегодня в театр». Несколько человек во главе с Сизовым притащили шахматы с часами и организовали блиц на вылет.

Наконец Александрову удалось уединиться с Гавриловым. Они сели на два свободных стула у стены, неподалеку от подоконника, на котором еще осталось достаточно много запасенного спиртного и съестного. Заметив скользнувший по этим залежам взгляд Александрова, Гаврилов успокоил его:

— Не пугайся, мы еще максимум с полчасика здесь порасслабляемся, и баста. Все останется до следующего раза. Мы иногда в конце недели так собираемся, чтобы разогнать стрессы. Начальство у нас мировое. Знает, как нужно спаивать коллектив. У нас склок действительно почти не бывает. Все гасится на корню, в такой вот обстановке.

Юрий воспользовался моментом, пока Гаврилов на полсекунды замолк, набирая в легкие воздух для очередной тирады, и заговорил:

— Сергей Ильич, вот вы сказали, что давно занимаетесь инфразвуком. И, наверное, вас интересовала не только физика этого явления, а и прикладные вопросы его применения. В военной-то практике уж наверняка. Так вот, если говорить о биологическом аспекте таких приложений, то…

— Дорогой мой! — покровительственным тоном перебил его Гаврилов. — Да я все аспекты, и биологические, и информационные, и чисто технические, исполосовал вдоль и поперек. Я так понял, ты мне в чем-то хочешь помочь. Так вот, голуба моя, даже не знаю, что тебе сказать. И дело не только в том, что все это закрыто и перезакрыто, и не в том, что принадлежит, как ты видел, не только мне одному. Главное в том, что я дошел до шлагбаума. До предела технических возможностей, понял?

Юрий был ошеломлен тем, что этот Гаврилов, оказывается, давно и плотно работает по инфразвуку, и появление у него Александрова воспринял лишь как попытку в чем-то помочь ему, доктору наук и капитану почти первого ранга, уже забившему за собой приоритетное право. Поэтому вместо возражений он лишь затравленно промолчал. А тонкий психолог Гаврилов, видя, что без боя добил своего так и не состоявшегося оппонента, великодушно предложил:

— Впрочем, уважаемый Юрий Борисович, у меня есть к вам деловое предложение. Давайте сотрудничать. На условиях соавторства. Только чур, уж, извините, моя фамилия в нашем дуэте будет стоять на первом месте. Хотя, конечно, по алфавиту вы — «А», а я — «Г». Но сотрудничество будет распространяться не на то, что уже сделано и опубликовано, а только на то, что мы сделаем в будущем. Ну, как, идет? Тогда предлагаю, не дожидаясь, пока все остальные вернутся к столу, выпить за это. Закрепим наш творческий союз!

Многие чувства Александрова были смяты кавалерийским наскоком маститого ученого. Многие, но не все. «Неужели этот нахрапистый военный так меня сразу и съел, без перца и соли — без всякой дискуссии?» — подсказал вдруг внутренний голос, и Юрий словно очнулся от гипнотической спячки.

— Извините, Сергей Ильич, но где вы публиковали ваши работы? Я вроде бы отслеживаю все, что выходит в открытой, да и закрытой печати по этому вопросу.

— Ах, даже так? Ну, я смотрю, вы — гигант мысли. — Невольно, почувствовав, что соперник держит дистанцию и не собирается ее сокращать, Гаврилов тоже обратился к собеседнику на «вы». — Но ведь вы же знаете, что есть такая форма публикаций закрытых материалов, как научно-технические отчеты. И многие материалы, особенно, если по ним поданы в Комитет заявки на изобретение, по другому публиковаться не могут. До принятия по ним решения.

— Значит, у вас поданы заявки по инфразвуку? И сколько, если не секрет?

— Разумеется, это секрет. Но вам, коллега, я скажу — более пяти!

— На способ или устройства? — последнее, что спросил Юрий, понимая, что нужного конкретного разговора по его собственной заявке не только не получилось, но вообще ему как собачке указали на его место в своей конуре, и чтобы не высовывался, пока не пригласят.

— Есть и способы, есть и устройства. — Этим очевидным и ни к чему не обязывающим ответом Сергей Ильич ушел от объяснения, а вместо этого предложил: — Ну, так что, выпьем за наш успех! — тем самым как бы ставя точку в их разговоре.

Они выпили и закусили за этот «общий успех», но что тут могло быть общего — Юрию не было ясно. О формах сотрудничества они не договорились, и при расставании, которое наступило незамедлительно, капитан Гаврилов не дал старшему лейтенанту запаса Александрову ни рабочего, ни домашнего телефона для связи.

«Ну-с, и какие мы сделаем выводы, „поллитрук“ Александров?» — спросил сам себя изобретатель, выйдя на улицу и вдыхая полный прохлады и влаги питерский воздух. Ответа не было. Было ощущение, что тебя обводят вокруг пальца. Как в цирке. Видишь, как из рукава фокусника один за другим вылетают голуби, понимаешь, что тебя дурят, пытаешься догадаться, в чем тут секрет, и в результате остаешься в приятном неведении. Но если в цирке от всего этого действия на душе остается веселье и легкость, то в данном случае на душе Александрова остались тоска и непомерная тяжесть. Почему?

Вместо поиска ответов Юрий направился в небольшую фотомастерскую в подвальном помещении в середине Невского, где часто по вечерам, а по пятницам — всегда, со времен прекрасной юности собирались его друзья детства посидеть, потрындеть за рюмкой о женщинах, литературе, искусстве и политике.

Нынче все было, как и раньше, только сейчас один из их компании был хозяином этой мастерской, а в предметном ряду обсуждаемых тем политика и женщины поменялись местами. Политика стала первой.

На следующее утро, виновато отводя глаза в сторону, Юрий попросил собирающуюся в магазин жену прихватить там пару бутылочек пива.

— Тебе темного или светлого? — участливо спросила все понимающая жена. — Может, рыбки вяленой или сыру?

— «Балтику», второй или третий номер, — благодарно посмотрев на жену, сделал заказ Юрий Борисович. — А больше пока ничего не надо.

Уже к вечеру в голове прояснилось, и Александров мог сделать осмысленные выводы из всего происшедшего. Итак, в его идее с инфразвуком наметился странный параллелизм. Нет, сам по себе тот факт, что кто-то еще мог додуматься до того же, что придумал и он, Юрий, еще ни о чем не говорил. Бывают такие маловероятные совпадения. Но странное поведение этого Гаврилова, как он ловко и вместе с тем внаглую ушел от объяснения, да еще и выставил его, Юрия, этаким мальчиком на побегушках, наталкивало на определенные мысли. А именно — напрашивался вывод, что инсценированное Гавриловым приглашение на военно-научный мальчишник имело целью убедить его, да и присутствующих там сотрудников тоже, в том, что Гаврилов не только причастен, но даже находится в авангарде разработки инфразвуковой идеи. Проанализировав еще раз поведение всех присутствующих, да и самого Гаврилова на той пирушке, он в этом своем выводе окончательно утвердился. А вот что теперь делать, пока не придумал.

Александрову было очень неприятно, но еще не смертельно. А вот смертельная обида пришла к нему позднее. Спустя несколько месяцев после бесполезной эпопеи с заявкой на изобретение, ему позвонил приятель, бывший сокурсник Игорь Галактионов. Сейчас он работал в морском ведомстве, занимался гидроакустикой, и был в курсе дел Александрова.

— Привет, Кулибин! Хау ду ю ду? — на английский манер приветствовал он Юрия.

— А как твои дела? — ответил на приветствие Александров.

— Работаем, — коротко проговорил Галактионов.

— А мы с колокольни, ну, этим машем, разгоняем облака, — в пику приятелю съязвил Юрий.

— Чувствуется медицинский уклон в твоих новых увлечениях, — хохотнул в трубку Игорь, — даже твой солдатский юмор стал с медицинским оттенком.

После непродолжительного обмена «любезностями» они, по предложению Галактионова, пообещавшего сообщить какую-то нетелефонную новость, договорились встретиться после работы в «Шхере». Вообще-то шхерами называют небольшие островки вблизи изрезанных всякими фиордами и извилинами берегов, но в данном случае такой островок имитировала баржа, прикрепленная ко дну Невы якорями и соединенная с берегом хлипкими качающимися мостками. Здесь можно было спокойно и недорого провести время за деловой беседой или в веселой компании. Сложилось так, что постоянной клиентурой заведения стали «морские волки», как бывшие, так и настоящие и даже будущие. То есть как действительные моряки или люди, имеющие к флоту самое непосредственное отношение, так и курсанты различных и многочисленных в Питере морских и речных учебных заведений.

За нехитро сервированным столом, где доминирующее положение занимали «Смирновская водка» и «Корабельный салат» из кальмаров, Игорь поведал приятелю вот о чем.

— Вчера я просматривал по своей служебной надобности закрытую, с грифом «Совершенно секретно», литературу, выпускаемую Морским ведомством. И вот в «Морском вестнике» серии «К», номер шестой, наткнулся на засевшее в подсознании ключевое слово «Инфразвук». Понимаешь, Юрка, глаз как-то сам зацепился за заголовок: «Новые функции инфразвука». Ну, я по твоим рассказам помню, что ты там что-то накопал. Вчитался. Очень похоже на то, о чем ты мне рассказывал про охранные применения. Как ты сам понимаешь, ничего записать в нашей спецчасти было нельзя, так я вот накропал тебе потом по памяти, но близко к тексту то, что мне показалось самым для тебя важным. — И он вырвал из блокнота мелко и аккуратно исписанную страничку.

Александров внимательно, даже не один раз перечитал текст и преувеличенно спокойным тоном произнес:

— Д-да-а! Вот это д-да-а! Я много слышал, что такое бывает, но когда это касается не тебя, воспринимается совсем по-другому. А вот теперь коснулось и меня. Понимаешь, Игорь, это же мой материал! Отвергнутый экспертами!

— Я так и догадался, помня рассказанную тобой историю. Значит, я не зря ухватился за эту статью? — спросил Игорь. — Все выходные данные и автор этой публикации у меня на промокашке, — добавил он, словно предвидел, что это обязательно понадобится. — И что ты намерен предпринять?

— Да уж предприму что-нибудь, — медленно, растягивая в несвойственной ему манере слова, сказал побледневший Александров. — Но если кто-нибудь когда-то и узнает, что я предпринял, то первым из них будешь ты, Игорек. А сейчас — прости. Давай по чуть-чуть на дорожку, и упрячь язык за зубами понадежнее.

Игорь понял, что его другу нанесена смертельная обида.

Глава 3

ЛЮБИМЫЕ ЖЕНЩИНЫ МЕХАНИКА ГАВРИЛОВА

Сережа Гаврилов приехал в Ленинград из Алма-Аты восемнадцатилетним юношей и поступил на учебу в Кораблестроительный институт. Особых талантов за ним не наблюдалось, но за счет хорошей самоорганизации учился он легко, без надрыва. Надо отдать ему должное, в борьбе за существование он был последователен и проявил достаточно воли, упорства и расчета. Уже к середине второго курса женился на сокурснице Оле Марщевской, внешне очень уж невыразительной и неинтересной, но умной и всесторонне развитой дочке одного из деканов. Переехав в профессорскую квартиру на Кировском проспекте, он отдалился от всех прежних не то чтобы друзей — таковых у него и не было, — а даже и от знакомых, с кем раньше поддерживал похожие на приятельские отношения.

После окончания института его неожиданно призвали на службу в армию, вернее — во флот, и отправился он в Североморск. Прослужил Сергей на подводной лодке ровно два месяца и четыре дня, так и не успев побывать в походе. Затем его отозвали в Ленинград и, по причине каких-то отклонений в составе крови, определили служить в некой «вэ че» — военном научно-исследовательском институте. Служил он в этой «вэ че», несмотря на ухудшенный состав крови, исправно и результативно, за десять лет защитив сначала кандидатскую, а затем и докторскую диссертации. Короткая служба на подводной лодке, хотя она и проходила на базе, в последующем позволяла ему изредка, в необходимых случаях, вставлять в свою речь фразы типа: «А вот, помню, у нас на лодке был случай…» Помогло ему это или нет, но по ступеням воинской лестницы он поднимался быстро и уверенно.

Надо сказать, что основной после вузовской специальностью Сергея Ильича Гаврилова была теплотехника, но близкое знакомство с атомными энергетическими установками в натуральных условиях, попортившее-таки ему состав крови, заставило его поменять ориентацию. Он переориентировался в своей научной специализации, и кандидатскую диссертацию уже защищал по механической специальности — прочность корабельных металлоконструкций. Поэтому сослуживцы иногда стали называть его «механик Гаврилов».

Был ли Сергей Ильич талантлив? Безусловно. Но талант его был своеобразным. Обычно о талантливых людях говорят, что если человек талантлив — то он талантлив во всем. К Гаврилову такое определение не подходило. Он обладал и цепкостью ума, и остротой, и хваткой. Но главное, что его отличало от остальных талантов — это изобретательность его таланта, выборочный характер его любознательности. Он никогда не тратил время и силы на занятия, которые другим людям просто интересны, то есть интересны сами по себе. Например, не любил никаких игр, ни спортивных, ни развлекательных: будь то шахматы, карты, или даже игра на музыкальном инструменте. О всяких там футболах, волейболах и прочих городках и речи не шло. Вряд ли он смог бы пробежать сто метров хоть за сколько-нибудь секунд. Вообще из спорта он признавал только плавание, и активно с его помощью поддерживал свою форму. Два раза по полтора часа еженедельно в бассейне спортивного клуба армии.

И второе, на что он не жалел потратить время — кроме своей карьеры, разумеется, — так это женщины. Даже выпивку он любил только лишь потому, что она у него заканчивалась связью с женщиной. Хотя, впрочем, была у него и особая любовь. Странно это или нет — но к живописи. Сам-то рисовать он не умел, но живопись любил и, кажется, понимал. Регулярно, раз в месяц-то уж точно, бывал у знакомых художников, снимавших студию на Литейном проспекте, и там удачно совмещал любовь к живописи, хорошему алкоголю и к пропахшим насквозь какими-то акварелями и олифами женщинам. Ну и, конечно, Русский музей посещал тоже не только ради приличного тамошнего буфета. Дома у него все стены были увешаны рисунками, подаренными подпитыми художниками и художницами во время разгульных вернисажей в студии на Литейном.

Все пока что сказанное делает естественным тот факт его биографии, что сразу после того, как Сергей получил степень кандидата наук, он развелся с женой. Нет, дело здесь ни в какой-то там любви, которая пришла — ушла и тому подобное. О любви как о чувстве говорить вообще не приходится, поскольку его никогда и не было, этого чувства. Была первая ступень многоступенчатого запуска. Когда эта ступень вырабатывает свой ресурс, она тут же отбрасывается, как ставший ненужным и тормозящим дальнейшее продвижение балласт. Так вот, профессор Марщевский стал Сергею Ильичу больше не нужен. Все необходимые связи с его помощью были завязаны, и дальнейший полет Гаврилов мог осуществлять самостоятельно, так сказать, в автономном режиме. К тому же Ольга Марщевская за это время тоже не похорошела. Такая мелочь как пятилетний сын, которого, надо ради справедливости отметить, Сергей по-своему очень любил, не имела того веса, который на чаше весов судьбы способен перевесить стремление Сергея «к свободе, свету». К расставанию с квартирой на Кировском проспекте молодой кандидат наук тоже предусмотрительно подготовился — купил себе загодя уютную однокомнатную квартирку в приличном районе недалеко от метро.

Большинство своих нужных для карьеры связей Сергей Ильич заводил с помощью женщин. Чем же и где он брал их? Умом, внешностью или еще чем? Трудно сказать. Раньше говаривали, что всех женщин можно разделить на две категории: на «дам» и «не дам». Так вот, Сергей Ильич проводил такое разделение в натуре. А потом уже из общества «дам» выбирал и оставлял для дальнейшего пользования нужных.

В мировой практике восхождения «наверх в мансарду» такая тактика далеко не новинка. Да и чего тут изобретать, справедливо полагал Гаврилов, надо пользоваться хорошо себя зарекомендовавшим вековым опытом предков. И в результате такой тактики отряд различных правителей в военных, научных, политических кругах и даже в рядах «жрецов Мельпомены», казалось, только тем и занимался, чтобы обеспечить тотальное продвижение Сергея Ильича Гаврилова к вершинам мировой славы по всем фронтам.

Итак, Гаврилову везло всегда и во всем. Как говорили его знакомые, его жизнь сопровождала сплошная «пруха». Однако, как веревочка ни вьется, а… и на старуху бывает проруха. А появилась она в судьбе Гаврилова вот каким образом. Однажды в конце лета он сидел в затрапезной кафешке на Пяти Углах с очередной девушкой. Они ели салат из крабов, кабачковую икру и чахохбили на косточках. Характер этого меню определял уровень знакомства, а наличие на их столе бутылки с красным столовым вином и маленького графинчика с коньяком предполагало однозначное развитие дальнейшего хода событий. На фоне затененных светильников отчетливый и, говоря по правде, породистый профиль Гаврилова невольно привлекал взгляды немногочисленных в этот ранний предвечерний час посетителей.

Сергей привык к таким посторонним взглядам и обычно реагировал на них вяло. Но тут его вдруг как будто обожгло. Он столкнулся с влажным и всепроникающим блеском темных глаз, стреляющих в него прямой наводкой из-за букета садовых ромашек, установленных в стеклянной вазочке на расположенном от них через один столике. Боже! С ним что-то случилось. Он чувствовал себя необстрелянным новичком, впервые попавшим под обстрел тяжелой артиллерии. Хуже! По нему били испепеляющим лазерным лучом. Блеск этих глаз затмил все кругом и помутил разум. Он даже не рассмотрел всего того, с чем эти глаза были в комплекте, он не видел и не представлял всего облика обладательницы этих глаз, а его рациональный ум не сделал даже попытки поставить перед хозяином вопрос, что могут делать эти глаза в таком дешевеньком заведении. Он ловил этот секундный кайф, благодарил судьбу за то, что она еще не окончательно лишила его способности реагировать на подобные мгновения.

Оправившись от первого шока и продолжая оптическую перестрелку с этими глазами-лазерами, Сергей на минуту отошел к угловому столику, за которым сидели свободные официанты, и, поговорив о чем-то с одним из них, черкнул несколько цифр на бумажной салфетке.

Столик со стреляющими глазами, а там кроме них еще были две пары женских и пара мужских глаз, вскоре освободился. Находящийся все еще во власти призрачного очарования, Гаврилов все-таки довел обед со своей спутницей до логического завершения в своей однокомнатной квартирке возле метро, иначе он не был бы самим собой. Но делал он все механически, без эмоций и, прощаясь с подругой на пороге своей квартиры уже в девять вечера, виновато развел руками. О дальнейших встречах разговора не заводил.

Телефонный звонок в его квартире каждый вечер звонил почти беспрерывно. Сегодня, как и обычно, звонков было много, мужских и женских, нужных и не нужных. Но самый нужный раздался после двадцати трех часов. Низкий, слегка поскрипывающий голос произнес:

— Здравствуйте! Это вы?

В обычных условиях Гаврилов бы посчитал этот тембр голоса неприятным, но сейчас он видел за этим голосом только глаза его обладательницы. Он безошибочно догадался, что это именно она. Он был уверен, что она воспользуется телефонным номером, который ей при выходе из кафе приватно передал официант.

— Да, это я. Зовут меня Сергей Ильич… Сергей, — поправился он. — Я очень рад вас слышать. А вы так и желаете остаться приятной незнакомкой?

— Ну, нет, отчего же. Познакомиться мы можем. Но только, вероятно, по телефону. Отзываюсь я на имя Зинаида Петровна.

«Банальная оригинальность», — отметил про себя Гаврилов, но посчитав, что женщине, да еще с такими глазами, это простительно, ответил:

— Очень приятно! Но кто вы и откуда, и почему считаете, что знакомство должно остаться только телефонным?

— Я звоню из гостиницы, это на Московском проспекте. Судя по номеру вашего телефона, на другом от вас конце города. И через час уезжаю домой, в Москву. Такси внизу уже, наверное, ждет. Я с трудом до вас дозвонилась — все время занято. Вы такой занятой и интересный молодой человек. Но Бог, видимо, есть, и в последний момент он все-таки соединил меня с вами. Я имею в виду — по телефону!

— Ну, почему я такой не везучий? — почти не притворяясь, заныл Сергей. — Только встретил женщину, которую видел лишь в мечтах, и на тебе…

— Да уж не скажите, — проворковала незнакомка, — а та красавица, что с вами в кафе пальцем на хлеб намазывала кабачковую икру? Не будете же утверждать, что это ваша жена?

Гаврилов утверждать этого не стал. Он посмотрел на часы. До отхода «Стрелы» оставалось ровно столько времени, сколько нужно, чтобы заказать такси и, если повезет, и заказ сразу примут, доехать до Московского вокзала.

— Какой у вас номер? — спросил он, уже переодевая брюки и натягивая ботинки.

— Номер чего? — спросила Зинаида Петровна.

— Да вагона, вашего вагона, поезд я знаю, часто на нем езжу.

— Кажется, десятый. Да, точно, десятый. Какой вы сумасше…

— Пока, до встречи!

С такси повезло, и уже через три-четыре минуты он сидел в машине. Назвав водителю время на пять минут меньшее времени отхода «Стрелы», Сергей спросил, доставит ли тот его к указанному времени на Московский вокзал. Таксист с сомнением покачал головой, мгновение колебался, затем назвал цену.

— Вперед! — скомандовал Сергей и попросил еще проехаться мимо чего-нибудь такого, где можно купить цветы.

Когда он, запыхавшись, добрался до десятого вагона, объект его страсти уже попрощалась с провожавшими ее все теми же двумя женщинами и мужчиной и вошла в вагон. Сергей успел вскочить в тамбур, оттеснив проводницу, и, протянув крайне удивленной Зинаиде Петровне цветы, неожиданно прикоснулся губами к ее щеке:

— Телефон! Ваш московский телефон?

До нее, наконец, дошло. Она сунула руку в сумочку и протянула, по-видимому, заранее приготовленную визитку. Он сжал ее руку, поднес ее к своим губам и, утонув на миг в этих бездонных блестящих глазах, спрыгнул на перрон. Поезд набирал ход. Так красиво начиналась одна из многочисленных, порой не менее красивых поначалу любовных историй.

Вернувшись уже последним поездом метро к себе домой, он только там, заварив чайку и отхлебывая его в одиночку на кухне с коньячком, позволил себе посмотреть на визитку. На белом прямоугольничке плотной бумаги стандартным красивым шрифтом вытиснено: «Торлин Клавдий Николаевич», и ниже телефоны, служебные и домашний. Ни места работы, ни должности, ни домашнего адреса. «Ну, и что? — подумал Сергей. — А ты что хотел увидеть, фотографию будуара Зинаиды Петровны?» — издевался он над собой. Но не успел выпитый глоток коньяка достичь конца пищевода, как Гаврилов догадался, что у него в руках визитка ее мужа. Значит, номер домашнего телефона — это ее номер. Теперь все понятно. Таким манером эта Зинаида Петровна сообщила и номер своего телефона, и то, что она замужем. Он стал вновь перебирать застрявшие в памяти детали образа этой женщины. Попытавшись откреститься от прекрасных темных глаз, представил ее рот с отчетливо вычерченными в его уголках возрастными складками, заметную паутину морщинок в устье век и выше переносицы. Ну, конечно, она как минимум лет на десять, а то и на все пятнадцать старше его. Хотя, что это доказывает? У него бывали варианты и похлеще — он вспомнил преподавательницу общественных наук в институте, с ее поздними, до полуночи, зачетами, и улыбнулся.

Гаврилов уже засыпал, когда мозг продырявила внезапная догадка. Торлин! Какая знакомая фамилия. Стоп! Да ведь это же начальник управления по кадрам их военного ведомства! Неужели такое совпадение? Как его инициалы-то? К. Н. Ты смотри, и это сходится! Вот повезло, так повезло! Кажется, привалило по-настоящему. Все-таки «пруха» ему действительно была. Воспаленное сознание рисовало ему картины прекрасного будущего, и сон не сразу одолел его.

А утром по пути на работу он спокойно обдумывал сложившуюся ситуацию и решал, самому ли ему позвонить первому в Москву, или дождаться, пока созреет для этого Зинаида Петровна. К этому времени на его погонах, которые он почему-то носил не всегда, и даже очень редко, было три маленьких звездочки старшего лейтенанта.

Гаврилов позвонил в середине дня, в обед, со служебного телефона. Московский номер долго отзывался длинными, часто повторяющимися междугородными гудками, пока, наконец, в трубке не раздался еще не забытый им за ночь низкий скрипучий со сна тембр ее голоса:

— Да, я слушаю. Кто это, говорите. Это же вы, Сергей Ильич! Я же вижу, что это вы!

— Конечно, это я, — взбодренный ее проницательностью, отозвался Сергей. — Как вы доехали?

— Ах, спасибо! Нормально доехала, только спала плохо. Вы не чувствуете в этом своей вины?

— Не чувствую, но виноват. Я со службы, Зинаида Петровна, — уловив в голосе собеседницы удовлетворение оттого, что он ей позвонил, Сергей справедливо решил до предела укоротить разговор. — Рад, что у вас все в порядке. Не забывайте нас. Ну, до звонка! — и положил трубку.

В этот день он был в приподнятом настроении, в обед в буфете много шутил, смеялся, рассказывал коллегам-сослуживцам всякие веселые истории и часто поглядывал на сновавшую за буфетной стойкой Аллу, которая отнесла повышенный тонус Гаврилова на свой счет. Однако с этим она сегодня ошиблась — старший лейтенант после рабочего дня ее не пригласил.

— Какой вы самоуверенный молодой человек, — сказала вечером телефонная трубка на письменном столе в однокомнатной квартире у метро. — Не начав разговор, кладете трубку. А вдруг я бы обиделась и не позвонила?

— Ну, что вы, что вы, Зинаида Петровна! — Сергей ликовал. Его тактика работала как эталонные атомные часы, точно и надежно. — Просто днем вынудили обстоятельства прервать разговор. Служба. А я человек подчиненный.

— И где вы, интересно, служите? Если не секрет, конечно.

— Конечно, секрет, прекрасная Зинаида Петровна, — решил подкинуть пороху в разгорающийся костер их отношений Сергей, — но если мы с вами когда-нибудь увидимся, то я вам смогу все доложить.

— Ну, увидимся мы или нет, зависит от вас. — Она была явно польщена эпитетом «прекрасная» и дала это понять, поощрив его дальнейшим: — Хотя было бы действительно интересно взглянуть на вас при нормальном освещении…

Так продолжалось в течение почти месяца, пока Гаврилов не выбрался вроде бы по служебным делам в Москву. Там, наконец, их отношения были закреплены теми действиями, которые принято называть занятиями любовью. Затем либо она приезжала в Петербург, и Сергей выкраивал для нее часы, отодвигая все запланированные встречи своего любовного ряда, либо наведывался в столицу. Все эти их встречи начинались и заканчивались одним — постелью. Она получала от этого утоление страсти и огромное физическое наслаждение, а он — очередные звания и звездочки. К ее глазам он уже присмотрелся, попривык и уже не тонул в них при взгляде в упор, а так, слегка купался. Но даже при таком неглубоком погружении добрел до звания капитана первого ранга и должности заместителя командира серьезного военно-научного подразделения. И при этом поразительно легко прошагал лестничный пролет научной лестницы от кандидата до доктора наук. В соответствующих высоких кругах о нем уже всерьез поговаривали как о реальном претенденте на вакансию члена-корреспондента Академии наук.

Остановка на достигнутых рубежах произошла из-за нелепой случайности. Однажды, во время его очередного наезда в Москву, они встречались у нее дома, а утром Сергей собирался уже уходить. Зинаида Петровна повернула ключ в входной двери, взялась за ручку, чтобы ее распахнуть, и вдруг… на пороге возник адмирал Торлин, неожиданно вернувшийся домой. Так «пруха» совершенно случайно превратилась в «проруху».

Стиль жизни Сергея Ильича допускал подобные казусы, и они в его практике походов по чужим женам бывали, и неоднократно. Бывал он и бит, и оплеван. Но это все дела минувших дней. А в этот раз немая сцена оказалась действительно немой. Правда, обошлось без мордобоя, адмирал только в немом бешенстве потряс рогами и ни разу даже не выстрелил. Зинаида Петровна лежала без чувств прямо на полу в прихожей, а Сергей Ильич рационально использовал предоставленные ему судьбой пару секунд замешательства, чтобы с достоинством застигнутого в чужом огороде козла удалиться.

Перевод его на адмиральскую должность руководителем другого подразделения, который практически во всех инстанциях уже был согласован, не состоялся. Но то, что он уже имел — пост заместителя по научной части и звание капитана первого ранга — осталось при нем. И это было совсем неплохо, в сложившейся ситуации…

У Сергея Ильича не имелось биологического счетчика его многочисленных половых контактов, и, между тем, его можно с полным правом считать однолюбом. Почему? А потому, что у него были десятки Тань, Наташ, Галин, Вероник… но только одна Люба. Да, Люба Яропольская. Их давние отношения протекали как бы в фоновом режиме: у нее были, как она выражалась, свои мужики, а у него — свои бабы. Ее мужики служили ей для заполнения длительных пауз в их отношениях, а ему женщины нужны были постоянно и каждый раз новые.

Гаврилов познакомился с ней у художников, о которых она делала телепередачу. После первой ночи они, как ни странно, стали встречаться регулярно. Редко, но регулярно. В какой-то момент Люба забеременела, но призналась в этом Сергею лишь тогда, когда прерывать беременность по медицинским меркам было поздно. Раздосадованный и обозленный Гаврилов настоял на аборте. В результате Любовь лишилась главного для женщины — возможности стать матерью. И хотя после этого они так же с редкой периодичностью продолжали встречаться, у Любы порой возникало к нему неосознанное чувство ненависти.

Поэтому, когда весть о гибели Гаврилова достигла ее ушей, она была стопроцентно уверена, что причину здесь следует искать в женщинах. «Шерше ля фам» — банально, но жизненно. Печальное известие Люба Яропольская получила как раз тогда, когда переживала период душевной депрессии из-за своей несостоявшейся женской судьбы и готова была мстить за это Сергею всеми доступными ей средствами. По этой причине Люба и пожелала открыть следователю все, что знала об отношениях Сергея с женским полом. Решив внести посильную лепту и «пнуть уже мертвого льва», она с журналистской расторопностью раскопала, кто конкретно занимается этим делом, и написала следователю письмо с жизнеописанием Сергея Ильича Гаврилова, начиная с известного ей момента — с приезда его на учебу в Ленинград из Алма-Аты. Подписи она не ставила, но особо и не скрывалась, указав в письме свой рабочий телефон — телефон редакции телерадиовещания на случай, если следователя вдруг заинтересует эта жизненная линия Гаврилова.

Потом, спустя несколько дней, настроение ее изменилось, и она уже очень сожалела о своей искрометной предательской озлобленности, но было поздно, птичка упорхнула, и письма назад не вернешь. Правда, знавшие ее историю близкие подруги успокаивали: «И правильно сделала, что написала. Будет знать!» А кто знать? Что знать? Следователь? Тот, возможно, и будет знать. А Сергей ничего не узнает. Он уже досыта доузнавался. И слезы градом полились из ее глаз.

Аналогичные чувства испытывали и многие другие женщины, которые нередко в сердцах, и с полным на то основанием, мысленно желали своему возлюбленному: «Чтоб ты сдох! Ты мне всю жизнь исковеркал!» А сейчас, узнав о постигшем их всех горе, они лили реки слез, которые впадали в водную акваторию Санкт-Петербурга и увеличивали круговорот воды в природе.

Глава 4

ГЛАВНОЕ — НЕ ПРОПУСТИТЬ

Когда-то Казик Слухотский и Валик Петляков учились в одной школе, в параллельных классах. Тесно общались на футбольном поле, выступали вместе за сборную команду школы. Казик был центральным нападающим и капитаном команды, а Валик — вратарем, поэтому в школе они были личностями известными и уважаемыми. Из этой пары Слухотского учителя считали более одаренным, но неупорядоченным. Он мог бы учиться на одни пятерки, но из-за несерьезного отношения к оценкам перебивался с двойки на пятерку, получая и то, и другое с одинаковой легкостью. Кроме того, Казик постоянно принимал участие в каких-то сварах, драках, что к его популярности футболиста добавляло и славу хулигана. В общем, амплуа футбольного нападающего подходило и ко всем другим его жизненным установкам.

Валик же в учебе и в игре руководствовался принципом — не пропустить. Не пропустить гол в защищаемые им ворота, запятую в предложении, урок или комсомольское собрание. Естественно, что он был членом комсомольского комитета школы и учился на круглые четверки. До пятерок не хватало даровитости, а тройку в своем табеле он просто не мог допустить, потому что по жизни был вратарем.

Последний раз их видели вместе на школьной дискотеке в выпускном классе. Но год этот оказался выпускным только для Валика Петлякова. У Казика Слухотского этот год стал «впускным», точнее «вступительным». Он попал под суд то ли за злостное хулиганство, то ли за попытку ограбления, и это стало блестяще сданным вступительным экзаменом в особый университет.

А у Валика дальше был институт, стройка, райком комсомола. Перестройку он встречал, уже будучи инструктором райкома партии. Затем вместе с товарищами по партии перестроился в хозяйственника — стал заведовать крупной универсальной базой, которую в результате и приватизировал, превратив практически в единоличную частную собственность. Здорово нагрев руки на черной торговле модным в недавнем прошлом заграничным спиртом «Ройял» и импортной электроникой, он, таким образом, остался верен себе и не пропустил ни одной возможности присвоить ничейное и обогатиться. Правда, Валерий Яковлевич иногда сильно расстраивался по поводу того, что другие его соратники достигли гораздо больших материальных высот в виде серьезной недвижимости и солидных счетов в иностранных банках. Но утешением ему служило то обстоятельство, что другая группа однопартийцев, в свою очередь, преуспели гораздо меньше Петлякова, ограничившись владением разнообразными ТОО и ООО — обществами с ограниченной ответственностью. Ограниченность, она и предназначена для ограниченных людей, думал он с тайным злорадством, никак не причисляя себя к этим ограниченным.

Однако в своих действиях Валерий Яковлевич был все же сильно ограничен и в глубине души это сознавал. Но привычка выполнять все приказы сверху, даже если ты с ними не согласен, позволяла ему не тяготиться теми рамками, в которые он был зажат. А зажат он был между двумя монолитными и нерушимыми стенами. С одной стороны, это были официальные службы охраны законности, опасаться которых у Петлякова имелись веские основания. С другой — совершенно противоположные по назначению службы, не имеющие на своих фуражках кокарды с гербом. У этих служб были свои гербы, но в других местах, нанесенные синей краской на всевозможных участках тела, не отвинчивающиеся и не смываемые.

Людей в фуражках с гербом было отчего побаиваться, и причиной этого страха служила вся хозяйственно-экономическая деятельность Петлякова и его огромной, с уже многочисленными филиалами, универсальной базы. Но к ним, фуражкам, Валерий Яковлевич пошел сам. И прямо в верхний эшелон. Там он нашел своих друзей по комсомольско-партийной работе и заручился у них взаимопониманием и поддержкой. Тоже взаимной. Они поддерживали его, он поддерживал их. А их он поддерживал не только за локоть после совместных возлияний где-нибудь в частной сауне.

Его взаимоотношения с людьми в татуировках были в чем-то похожими на только что описанные, только там, наоборот, инициатива исходила не от Петлякова. Не он к ним пришел с предложением взаимопомощи, а они к нему с тем же предложением.

Валерий Яковлевич знал законы общественного развития и не стал строить из себя невинного бедного ягненка, когда к нему в главный офис, о местонахождении которого, не говоря уже о возможности прорваться лично к Петлякову, дано было знать очень узкому кругу лиц, прибыли на двух джипах неразговорчивые молодые люди. Валерий так и не понял причину их неразговорчивости: то ли у них был запрет на лишние разговоры, то ли дело заключалось в отсутствии словарного запаса. Во всяком случае, когда один из этих «краснобаев» все-таки изрек: «На вас наложен налог» и стал протягивать какую-то бумажку, очевидно, с цифрой, Петляков, уняв внутреннюю дрожь, решительно ответил, что он не отказывается, но должен все обсудить с их хозяином.

Валерий Яковлевич еще со времен своей партийной деятельности усвоил основной закон социалистического общения — обращаться всегда на самый верх. Многие ошибочно полагают, что, если тебе нужно украсть гайку или болт, вернее, выточить их на казенном оборудовании за казенный же счет, то нужно обратиться к тому, кто их вытачивает, то есть к работяге. Да, это так, если тебе нужна одна гайка или болт. А если тебе нужен минимум один вагон этих гаек или болтов? Или они нужны ежедневно в течение, скажем, десяти лет? Вот то-то же, если и обращаться к работягам, то нужно задействовать несколько тысяч человек. Или — одного директора! Вот в чем этот ребус, который давно уже разгадан умными людьми. Поэтому ушлый преступник обращается сразу к самому главному прокурору, а опытный крупный хозяйственник решает свои дела только с самым главным руководителем.

Итак, в ответ на наезд рэкета Валерий Яковлевич потребовал встречи с главарем этой шпаны. Услышав такую неожиданную претензию лысого хозяина офиса, который начал качать права и потребовал разговора с боссом, ребята переглянулись, пожали плечами и удалились почти так же молча. Только самый разговорчивый из них кивнул головой и уронил: «Ждите!» Чего ждать и сколько, он не уточнил. Но обращались они к нему, и это с удовлетворением отметил для себя Петляков, на «вы».

Математика говорит, что параллельные прямые никогда не пересекаются. Но жизнь богаче всякой математики, да и жизненные пути не бывают прямыми. Ах, эта наша жизнь! Она порой как линза преломляет траектории наших судеб и фокусирует совсем, на первый взгляд, несовместимое в одной точке. Вот и сейчас, через двадцать с лишним лет, до сих пор параллельные и, казалось, никогда не могущие перехлестнуться дорожки вора в законе и партийного функционера, центрального нападающего и вратаря, сошлись в одном фокусе — в великолепно обставленной, соединенной из трех, квартире дома на Васильевском острове.

Следов постоянного, оседлого проживания в этой квартире не наблюдалось. Это был своеобразный штаб. Даже огромная карта России на стене, с пометками в виде оранжевых кружочков, обозначающих места расположения лагерных зон, пересылок и тому подобных географических объектов, ассоциировались в сознании если не со знаменитой по фильмам картой военных фронтов верховного главнокомандующего, то уж со штабной картой маршала Жукова — точно. И, конечно, тут же на специальных подставках стояли не запыленные бездействием современные высококлассные компьютеры.

«Да-а, ментовке далеко до этого», — глядя на них, подумал Петляков. Он перед приходом сюда побывал у своего знакомого начальника районного управления, занимающегося вопросами борьбы с организованной преступностью и, честно рассказав о притязаниях, как их называют, криминальных структур, попросил совета. Тот успокоил его тем, что высказал свои соображения насчет наезда:

— Да ты, Валерий Яковлевич, не волнуйся очень-то. Это никакие не тамбовские или там чеченские варяги. Насколько я понимаю, а я ведь тут кое-что понимаю, это наши, питерские. Можно сказать, земляки. Скорее всего, это ребята Кызи. Есть у нас тут один солидный авторитет, под ним четверть Питера ходит, а остальные три четверти с ним дружат.

— Как же так! Вы знаете и не можете ничего противопоставить? — возмутился, было, Валерий Яковлевич, но вовремя спохватился и смиренно добавил: — Хотя, конечно, понимаю.

— Вот именно! — подхватил его мысль милицейский руководитель. — Мы все о нем знаем, все мысли и дела. Ну, с мыслями-то я, может, и под-загнул, а вот дела — точно. Но лично против него у нас ничего нет, да и не будет. Он — «туз», а дела, в основном, делают «шестерки». А между тузом и шестеркой, посчитай, сколько карт этой преступной масти! Семерки, восьмерки и так далее. Потом еще дамы да короли. А у нас теперь правовое государство. Что ты сделаешь с этим Кызей, что ты ему предъявишь, если он лично давно уже ни одной мухи не пришиб, ни одного личного указания кого-нибудь обидеть не давал. Никто и никогда не подтвердит, что давал. Так что у нас с ними скорее холодный мир, чем холодная война.

Валерий Яковлевич молча слушал эти всем давно известные сентенции и согласно кивал, изображая удрученную смиренность.

— Кстати, если уж возникнет крайняя необходимость, я могу с ним поговорить. Но, сам понимаешь, просто так гусей дразнить… Они хоть и подчиняются своим законам, часто бывают непредсказуемы.

Петляков и не думал о том, чтобы получить от милиции какую-то защиту. Он был тертый в этих вопросах и знал, что платить придется. Весь вопрос в том, как соотнести эту плату с доходом. Если назначат плату рубль, значит, надо для себя украсть два. Потребуют миллион — укради два. Правда, потом вымогатели проведут корректировку на увеличение доходов и увеличат ставку своего налога, но это все в порядке вещей и объяснимо законами экономики. Государство тоже именно так и делает. Так вот, Валерий Яковлевич на всякий случай застраховался тем, что вроде бы обращался в органы милиции. В то же время он получил успокоительную устную справку о том, что ментовка в курсе его отношений с авторитетом, и, если возникнет такая крайняя необходимость, он эту заявку тому авторитету может предъявить. Удостоверившись, что связь между милицейским руководителем и воровским авторитетом существует, Петляков успокоился — значит, он пока в безопасности.

Вот с такой предысторией началась эта встреча двух бывших однокашников. Но то, что они бывшие однокашники, знал пока только один из них. Кызя собрал все необходимые сведения о приглашенном к себе госте через свои «разведывательные органы» сразу после того, как ему передали, что тот требует встречи с ним. А, узнав, не очень удивился. Чуть не четверть века тяжелой, поначалу звериной борьбы за выживание не только выбелили глаза и обтянули кожу до костей, но и напрочь лишили его сентиментальности. Он спокойно вошел в просторную комнату, где возле дивана, не садясь, ожидал его прихода плотный и солидный мужчина. Не знай он, что когда-то тот, надев вратарские перчатки, показывал образцовую подвижность и реакцию, не поверил бы, что перед ним стоит бывший его кореш.

Валерий Павлович повернулся к вошедшему, цепким быстрым взглядом партийного инструктора окинул его, как бы набрасывая портрет и составляя ему служебную характеристику, настороженно поздоровался, обескураженный блеклостью и бесцветностью авторитета. Что-то шевельнулось в его памяти, но он сразу не признал своего бывшего школьного дружка.

— Ну, здорово, Валя! — произнес вошедший, называя Петлякова так, как его давным-давно называли товарищи по футбольной команде. В школе его обычно звали Валик, в институте — Валера, а потом, в кабинетах — Валерий Яковлевич.

— Погодите-ка, постой! Неужели Казик! Елки зеленые! Вот так встреча! — Валера засуетился, радость и страх заговорили в нем одновременно. Внутренний голос подсказывал ему, что перед ним сейчас не его школьный друг и центр нападения его команды, а закоренелый вор, пахан, властитель темных сил Петербурга Кызя.

А тот стоял напротив, бесстрастно взирая на не знавшего, как себя вести, потерявшего чувство равновесия вратаря. Наконец, прекращая душевные муки забытого вместе с прошлой жизнью приятеля, Кызя протянул руку для пожатия:

— Узнал, говоришь? Ну, тогда еще раз здорово! Как жизнь?

Как Валя жил, что делал, Кызя и так знал, поэтому импульсивную попытку гостя действительно начать рассказывать, как у него жизнь и что где болит, он сразу же прервал следующим деловым вопросом:

— Говорят, ты хотел со мной побазарить. У тебя что-то есть предложить?

Они стояли друг против друга, такие в прошлом близкие и такие теперь далекие. Один — на переднем крае нападения, а другой — на последнем рубеже защиты.

— Слушай, Казимир Пырьевич. — Как Петляков вспомнил отчество Слухотского, для него и самого осталось загадкой. Он его и знать-то мог, скорее всего, только по протоколам да заявочным спискам на матчи. Столько воды утекло с тех пор, а, поди ж ты, память сохранила его в своих закромах и сейчас выдала. — Я понимаю, что законы, хоть светского мира, хоть ваши, надо выполнять. И платить вам я буду. Единственное — я надеюсь, что плата будет соразмерна моим скромным возможностям, а «крыша» будет надежной. А то я вот до сих пор платил одной вашей организации, — при слове «вашей» Кызя поморщился, — так у меня в Озерках целую партию югославских аккумуляторов увели. Концов и по сию пору не нашли, да и убытки на себя не взяли.

— Ну, концы мы поищем, хотя дело это прошлое, к тому же и не наше. Но ты давай ближе к делу, Петля. — Кызя первый раз назвал его так, хотя в детстве это естественное прозвище не раз фигурировало в обращении подростков. Но сейчас прозвучавшая кличка «Петля» как нельзя лучше укладывалась в тему разговора и в дальнейшем за ним закрепилась.

— Ну а по делу я хотел рассказать вот о чем. Понимаешь, по ходу моей работы приходится встречаться и заводить отношения с очень многими людьми. И вот среди таких знакомых есть один военный чин, морской, секретный. Нас познакомила одна моя, ну, сам понимаешь, женщина, в общем. Иногда он обращается ко мне по поводу того-сего, запчасти там, фигли-мигли. А я его держу про запас, думаю, может, когда и пригодится.

Так вот, встретились мы недавно по его инициативе, и он сказал, что у него есть какое-то интереснейшее изобретение. Можно на определенной территории установить какие-то там штуки, компьютеры и всякую муру, запустить программу, и все, кто там есть, или заболеют, или с ума сойдут, или даже сдохнут. Это как настроишь регулятор. Как я его понял, он хочет найти надежного и денежного покупателя на это «ноу-хау» — так эта штуковина по-ихнему называется. И еще желательно, чтобы рядом были какие-нибудь элементы крупных конструкций и трубопроводы. Причем трубы могут быть и под землей. Главное — чтобы по ним что-то текло. Ну а у нас в городе, да и в любом другом городе тоже, все коммуникации под землей. В любом месте, куда ни ткни, попадешь на какую-нибудь трубу. Сам-то я хоть и строитель, правда, бывший, но ни хрена в этом не могу разобраться. Так вот, я и подумал, может, вас заинтересует такое предложение?

В голове Кызи промелькнули огороженные колючкой участки лагерной зоны, с ее вышками, охранниками и прочими символами смертельных запретов. Несмотря на то, что он уже несколько лет жил вольной и вполне цивильной жизнью, его память все измеряла по въевшимся во все клеточки организма меркам лагерной жизни. Вот куда они могли бы применить свои научные изобретения. Никакой душегубки, газовой камеры не надо. Тут его все еще острый ум подсунул из памяти часто мелькающую в современных кино-теле-триллерах дешевую ситуацию. В финале таких фильмов герои оказываются в каком-нибудь огромном недостроенном здании или пустующем цехе со всякими там кран-балками, перилами, многоэтажными перекрытиями, лестницами и прочей искусственно-промышленной требухой. Начинаются примитивные погони, стрельба, кто-то куда-то падает, цепляется за вдруг появившиеся канаты, ужимки и прыжки и прочая галиматья.

Но такие места, и не только в кино, а иногда и в действительной жизни, выбираются для «стрелок» и всяческих разборок. И вот если противную сторону заманить в такое помещение, например, в подвал, можно из них сделать то самое, о чем сейчас трекает этот фармазон! Да и вообще — тут такое можно придумать! Это даже лучше карманной атомной бомбочки. А, главное, никто из соперников ни о чем таком вроде бы не только не знает, но и в своих бредовых фантазиях вообразить не может.

Кызя слушал Петлякова молча, смотрел на него почти не мигая и никак не показывая, какая буря чувств всколыхнулась в нем в результате сообщенных ему сведений. Когда Валерий Яковлевич умолк и вопросительно посмотрел на Кызю, что он думает обо всем этом, тот лениво пригасил сигарету и равнодушно скользнул бесцветными глазами по возбужденному лицу Петлякова:

— Ну, и что? Ты к чему это, Петля? Я тебе подобных сказок столько могу порассказать — всем твоим базам не хватит места, куда их складывать. Ты сам видел все это?

— Да нет, Казик, сам не видел. Но человек очень уж ответственный. Говорит, не хочется просто так, по дешевке, отдавать все государству. Все равно будут использовать против нас же самих. А у вас, я смотрю, все чин-чинарем, все по-современному: вон, и компьютеры, и всякая новая электронная техника. Короче, видно, что человек он с понятием, и хочет заработать.

— А раз сам не видел, так и не бери на себя ответственность за чужие слова. Слова хоть и чужие, но, если ты их произносишь, значит, ты за них и отвечать должен. — Кызя, как бы играя, жестким плотным кулаком слегка постукал несколько раз по челюсти Петлякова, но так, что голова бывшего вратаря дернулась. — А за слова, Валя, надо отвечать. Ты это учти, браток. — Он первый раз употребил такой термин, и, по мнению Петлякова, проявил этим признаки доверия к нему. Валерий Яковлевич понял, что к его рассказу отнеслись с вниманием, это его воодушевило и придало уверенности. — Ну, и как все это выглядит, ну, размеры, там, вес, транспортабельность, и сколько стоит? — уточнил Кызя.

— Насчет стоимости и всего прочего нужно еще говорить с ним. Если желаешь — я устрою встречу.

— Я буду иметь дело только с тобой, Петля, и только ты будешь за все отвечать. Твои комиссионные и прочая мура меня не интересуют. Ты называешь цену и отвечаешь за качество товара. Твоя ответственность вот здесь. — Кызя выпрямил указательный палец, направил его между бровями и чуть выше в лоб и выразительным ввинчивающим движением продемонстрировал степень ответственности посредника за предоставляемый товар. Петляков понял, что этот жест обозначал пулю, и жуткий холодок пронзил все его тело.

— Через неделю к тебе приедут мои ребята, будешь готов?

— Давай я лучше позвоню, скажи, куда. Тот чин высокий, и может куда-нибудь слинять, не сразу до него доберешься. А то слово дам, но не от меня зависит. А ты тут нагнал на меня страху.

— Вот тебе номер. — Кызя что-то крикнул в соседнюю комнату, и тот же парниша, что проводил Петлякова сюда, принес и протянул ему визитку какого-то общества, то ли массажного, то ли масонского — сразу не разглядеть, особенно, когда руки трясутся так, что хоть зажимай их в тиски. — Позвонишь, когда будет все точно определено.

И хорошо, что Валерий Яковлевич предусмотрительно не связал себя обязательством за неделю решить конкретные вопросы авторитета. Всю следующую неделю он не мог встретиться со своим военным — тот либо был в Москве, либо звонки к нему домой оставались безответными. А ровно через неделю ему самому позвонили в рабочий кабинет офиса. Секретарша по местной связи сообщила, что звонят из какого-то общества массового потребительского спроса, и спросила, соединять его или нет. Петляков вначале решил отмахнуться, не поняв, кто его добивается:

— Пусть оставят сообщение тебе, Верунчик. Я сейчас занят. — Он подумал, что опять какое-то общество «униженных и оскорбленных» просит в порядке благотворительности выделить материальную помощь в размере. Но Верунчик через минуту снова с ним соединилась по короткой связи:

— Валерий Яковлевич, эти массовики настойчиво и как-то уж очень нагло потребовали передать вам, чтобы вы им срочно перезвонили. Говорят — это в его личных интересах.

— А номер оставили, куда звонить?

— Я спросила. У него, говорят, все есть.

Тут до Петлякова, наконец, дошло, в чем дело. Он порылся в «визитнице» и нашел нужную карточку, на которой было выбито: «Общество изучения массового потребительского спроса» и номера телефонов, факса и электронной почты. По своему прямому телефону набрал первый по порядку номер из приведенного списка. После нескольких пиканий и щелчков, связанных, очевидно, с внутренними переключениями, ему ответили.

— Это Петляков вас беспокоит, — представился Валерий Яковлевич. — Меня просили позвонить…

— Секунду, — сказала трубка ему, а кому-то там, на другом конце провода, сообщила: — это ваша «Петля».

Затем отчетливый, хорошо поставленный голос поинтересовался, как идут изобретательские дела. Петля виноватым тоном ответил, что связи с нужным клиентом пока не было, тот в командировке. Трубка молчала.

— Алло! Вы слышите меня? — Молчок. — Вы слышите меня? Алло! — повторял Петляков, не повышая голоса. — Алло! Вы слы…

— Ага, — сказала трубка, и тут же раздались короткие гудки.

Этот эпизод поселил в душе Петлякова непонятное чувство одновременно и страха, и неуверенности в себе, и ожидания чего-то неприятного. Он теперь ежедневно до часу ночи звонил и звонил своему знакомому — гудки оставались пугающе длинными. Наконец ему пришла в голову простая мысль — съездить к нему на квартиру.

Сергей Ильич Гаврилов — а это оказался он, собственной персоной, в махровым халате, с торчащими из него голыми икрами ног, — не сразу открыл дверь, долго всматриваясь в глазок.

— Ты, Валера, что ли? — для достоверности спросил он, открывая обыкновенный французский замок.

— Да ты, никак, приболел? — Валерий бочком протиснулся мимо Гаврилова в тесную прихожую и, протягивая хозяину до поры покоившуюся у него под мышкой красочную продолговатую коробку с французским «Наполеоном», добавил: — А то я звоню, звоню, думал, ты исчез куда-то. Вначале сказали — в Москве, а потом — вообще тебя нет.

— Раздевайся, проходи. У меня тут, сам понимаешь, холостяцкий бардак. Да еще, видишь ли, телефон пришлось отключить. Конспирация, понимаешь. — И Гаврилов рассказал, что скрывается от притязаний одной дамочки, которая якобы обвиняет его в измене и терроризирует по телефону всякими угрозами. А на прошлой неделе его в собственном подъезде пытались избить какие-то юнцы, и, как он предполагает, это тоже связано с претворением угроз настырной дамочки. «Мне бы твои заботы», — подумал Петляков, прошел в комнату и передал по «мобильнику» водителю, ждущему внизу, в машине, что задержится минут на тридцать.

Гаврилов не скрывал, что коньяк «Наполеон» французского разлива пришелся ему по душе. Но, с другой стороны, такая штуковина является символом чего-то торжественного и очень важного. Придвинув журнальный столик к дивану и поставив на него маленькие массивные стопочки, он накромсал хлебным ножом залежавшийся в холодильнике лимон и стал ждать, что скажет гость. Спрашивать: «Ну, рассказывай, с чем пришел», вроде как-то и неудобно — ясно, с чем пришел, с коньяком, да не с простым. А вот зачем? — это другое дело. И гость не стал затягивать с прояснением ситуации.

— Видишь ли, Сергей Ильич, — начал Петляков, — ты мне недавно забрасывал удочку насчет покупателя на твою идею с изобретением. По контролю за территорией.

— Подожди-ка, ты о чем? — Гаврилов изобразил усилие, с которым он вспоминает об этом разговоре, хотя до мельчайших подробностей его помнил. Действительно, он предложил самому Петлякову быть заказчиком и профинансировать разработку идеи с инфразвуковой защитой территории. Для складов большой базы это, казалось, было самое то. Петляков тогда попросил поподробнее рассказать, как это все выглядит, как действует, сколько это может стоить, и добавил, что сможет, вероятно, еще кое-кого заинтересовать подобным предложением, даже вызвался быть посредником в поисках заказчиков. «На комиссионных началах, разумеется», — полушутливо, полусерьезно сказал тогда он.

— Идет! — согласился Гаврилов и популярно объяснил, как действует эта штуковина, что собой представляет. Единственное, от чего он ушел — это от оценки стоимости. Просто сказал, что цена, поскольку устройство оригинальное и еще не растиражировано, будет приличная. Он не договорил тогда, что идея еще не испытана, требует серьезных проверок на «натуре», поскольку не ожидал, что Петляков так быстро развернется.

Сейчас Гаврилов изображал, что вспоминает этот разговор.

— Да-да, вспоминаю. Так что, уже и покупатели нашлись?

— Нашлись, Сережа, и очень такие, как бы это сказать… из самых крутых. — Валерий Яковлевич даже понизил голос при воспоминании о встрече с Кызей. — И их интересуют условия сделки. Люди, скажу тебе, очень серьезные. Пожалуй, даже серьезнее ваших военных.

Сергей сразу догадался, какого сорта эти покупатели. Мелькнула неприятная мысль, что этими заказчиками могут быть воинственные представители Северного Кавказа. Поэтому вслух он произнес:

— Валерий Яковлевич! Во-первых, из заказчиков я знаю, и намерен знать в будущем, только одного — тебя. Дела я буду иметь только с тобой, а что там у тебя за спиной, меня не интересует. Вернее, интересует, раз ты мой партнер, но формально, так сказать, юридически, — я об этом не знаю и знать не хочу. Это первое условие. А, во-вторых, — я же тебе говорил и говорю, что система еще требует натурных испытаний и доводки. Вот на это-то и нужны еще средства и время.

«Интересное кино получается, — думал Петляков, — Кызя, потребитель товара, желает иметь дело только со мной, и вся ответственность за неудачу возлагается на меня. Гаврилов, предлагающий свою идею кому-нибудь за деньги, тоже не хочет знать прямого покупателя, и здесь ответственным снова становлюсь я. Стало быть, моя ответственность удваивается, следовательно, и гонорар должен быть удвоен». Эту очевидную и сугубо коммерческую мысль он попытался внушить и своему собеседнику.

— Так что, Сергей Ильич, вопрос о цене твоего товара приобретает первостепенное практическое значение. Ты уж, пожалуйста, сделай сейчас хотя бы грубую, самую первичную прикидку.

— Ну, хорошо, — согласился Гаврилов, — давай завтра подъезжай к пяти к бассейну на Лесной. Я подготовлю тебе смету, так сказать.

На следующий день Петляков уже бегал глазами по листку бумаги с выжженными на нем лазерным принтером буковками и циферками. Здесь учтены были авторский интеллектуальный труд — так оценивалась сама идея — стоимостью пятьдесят тысяч долларов, основное и вспомогательное оборудование, включающее все необходимое, от компьютера, с соответствующим программным обеспечением, до мерной линейки для измерений расстояний между генераторами инфразвука — это еще тридцать пять тысяч, работа операторов, накладные, вспомогательные и прочие расходы. Итого, набегало сто тысяч. На словах автор и продавец идеи требовал пятьдесят процентов аванса на проведение испытаний. Кроме того, просил предоставить испытательный полигон. Запрашиваемый срок проведения всех подготовительных и испытательных работ предполагался два месяца.

Наконец-то Валерий Яковлевич с облегчением мог позвонить по одному из телефонов «Общества изучения массового потребительского спроса» и, назвав себя, попросил соединить его с Казимиром Пырьевичем. На том конце провода вели себя так, как будто все эти несколько суток непрерывно дежурили у телефона в ожидании его звонка, потому что, как только он произнес последние слова, ему сразу же ответили: «К тебе приедут. Жди».

И он ждал. Но ни сегодня, ни на следующий день никого не дождался. В субботу в семь утра его разбудил звонок в дверь, который он спросонья не сразу и расслышал. Массируя руками сонное лицо, он подошел к двери, уверенный, что это почтальон с какой-нибудь депешей. Так рано к нему никто никогда не приходил. Жена с дочерью были на даче, и в это время они никак не могли заявиться.

— Кто там? В чем дело? — широко зевая, спросил хозяин квартиры.

— НКВД, — изящно пошутил знакомый голос с четкими дикторскими интонациями. — Просыпайся, Петля. На умывание и писсуар пять минут. Машина внизу, у подъезда.

«Ни фига себе, батоны», — подумал Валерий Яковлевич, просовывая ладони между коленками, чтобы они не стукали друг о дружку, так затряслись у него ноги. Мысли быстро прокрутили все случившееся с ним за последние дни — не сделал ли он какой-нибудь глупости? Да нет, вроде ему не в чем себя упрекнуть, оснований для страха перед братвой быть не должно. Это его немного приободрило и дало возможность в отведенный срок завершить туалет и сборы на дорогу. У него еще хватило самообладания пошутить над собой: «А не взять ли в дорогу сухариков, раз уж НКВД»? Сухарей он с собой не взял — их просто не было. А вот бумажку со сметой расходов с перепуга забыл, оставил в секретном ящичке письменного стола.

Пункт их поездки на зеленом БМВ, в котором кроме Петлякова ехали еще двое, включая водителя, причем оба сели на передние кресла, что окончательно его успокоило, находился в конце Садовой. В прошлый раз он встречался с Кызей в другом месте. Сейчас же его провели в какой-то офис, отделанный и оборудованный так, будто его готовили на выставку образцов офисной продукции двадцать первого века. Петляков с профессиональным интересом оглядывал все это совершенство, имея в виду использовать эти новинки в своей практике. Здесь все было скрыто, все вделано в стены. А сами стены в буквальном смысле радовали глаз качеством поверхности, сочетанием тонов окраски и неуловимо совершенной гармонией линий и пересечений. Непосредственно же краски меняли цвет, в зависимости от освещения, наличия в помещении тех или иных предметов, создавая полную иллюзию того, что они следуют за настроением посетителей. Однако эта гармония цвета и линий не только следовала за настроением находящихся здесь людей — задавала нужный ритм его изменения. Все это действовало как соответствующее музыкальное сопровождение.

Сейчас весь ход событий и окружающая обстановка создавал тон напряженности и тревожного ожидания. Валерия Яковлевича оставили одного в этой своеобразной камере психологической обработки. В распахнувшейся стенке появился экран монитора с настроенной ультрасовременной японской игровой установкой «Сони плэй стэйшн». «Вот это я понимаю — действительно общество изучения массового спроса!» — с восхищением подумал Петляков.

Что бы вы испытали, если бы в сверкающей стерильностью и музейной чистотой королевской опочивальне вдруг обнаружили… клопа или таракана? Вот такое же чувство испытал Валерий Яковлевич Петляков, когда в этом буквально райском помещении появился блеклый, очень даже земной и вульгарный профессиональный заключенный Казимир Пырьевич Слухотский.

— Ну, здравствуй! — одними губами прошелестел он, не протягивая руки.

Валерий напрягся, не понимая причин такой холодности. Он не знал, что в этом мире и на таком уровне, да, собственно, и в других мирах и на любых уровнях, существует неосознанный, но эффективный психологический прием — на собеседника сначала нагоняется как можно больше страху, подавляется воля, травмируется психика. Это всегда полезно для активной договаривающейся стороны — партнер становится более покладистым и сговорчивым, независимо от темы разговора. Сразу же устанавливается ранг договаривающихся сторон и демонстрируется право сильного. Повод для такой демонстрации может быть любым, если его нет — то он тут же и придумывается.

— Ты такую эстраду мне заворачиваешь? Шо ты мне рисуешь автобиографию без лицензии! — с наигранной издевкой заговорил Кызя. У Петли от неожиданно посыпавшегося на него потока непонятных и потому обидных претензий страх частично парализовал слух. Он слышал только отрывки угрожающих речей авторитета. — …да видел я всю эту твою команду на фотокарточках перед парашей, понял? И если это все я сейчас тебе высказываю лично, а не на похоронах по случаю безвременно погибшего бывшего любимца партии и народа, то только из быстро увядающих личных симпатий. — Тут Кызя, очевидно, заметив, что добился результата, и психологический пресс сработал, неожиданно повернулся к столу, взял поднос и протянул его Петлякову: — Держи! Да говорю же — держи, а не дрожи! — кивнул он на поднос с налитыми до краев бокалами.

Валерий Яковлевич Петляков судорожно схватился за один и дрожащей рукой быстро поднес ко рту. В мозгу мелькнула ядовитая мыслишка: «Вот сейчас отравят, как пить дать, отравят». Ну а что поделаешь? Он собрал остатки самообладания, чтобы выглядеть достойно:

— Так за что ты предлагаешь выпить, Казимир Пырьевич?

Казимир Пырьевич Слухотский, которого чуть ли не две трети из его сорокадвухлетнего периода жизни общающиеся с ним и разыскивающие его люди называют «Кызя», опустил тяжелые веки так, что на них отчетливо проступили синие татуированные буковки «они спят», и ответил:

— Что, перетрухал? Ну, извини меня за такую музыку, шо я тебе здесь напел. Но дело серьезное. За свое слово надо отвечать. Ты так ничего и не понял, Петля. Вот это и плохо. Я тебе объясню — но в первый и последний раз. Ты сам назначил себе срок — неделя, чтобы дать мне ответ по твоему же предложению: как выглядит, как транспортируется и сколько стоит.

Валерий Яковлевич чуть не подавился от такой наглости. Он же отлично помнил, что не брал на себя обязательство решить эти вопросы за неделю, и еще радовался, что не связал себя таким жестким обязательством. Но в этой компании, видимо, правила игры другие. Тут не важно, что ты сказал, важно только то, что сказал главный — авторитет.

Да-а, влип в историю, с невыразимой тоской подумал Петляков. И надо же было лезть со своей инициативой. Платил бы им положенный процент от своего кровно наворованного, и жил бы спокойно. Так нет, захотелось еще им и понравиться! А теперь не видно, как и выпутаться. Соединить бы их напрямую — так нет. Ни тот, ни другой не хотят иметь дело друг с другом — только с ним, Петляковым. Как ни крути, а везде он — крайний. Какой же выход, — мучительно думал Валерий Яковлевич, но ничего путного в голову не приходило. Шевелилась где-то на самой дальней орбите мысленного обзора идейка, что его из неприятной ситуации смогла бы вытащить гибель или исчезновение одного из них. Но это же нереально. Зато самому исчезнуть в случае срыва сделки — это вполне реально. Его в этом сегодня убедили.

Все эти соображения сверкнули в возбужденном мозгу Петлякова, пока он отпивал из предложенного Кызей бокала. А в бокале была обыкновенная водка, даже не лучшей очистки. Это Петляков воспринял как оценку его личности в том мире, куда он затесался. На большее, чем неочищенная водка, по этим оценкам, он не тянул.

И такая оценка подтвердилась тотчас же, когда Валерий Яковлевич полез в карман, чтобы достать бумажку со сметой расходов. Оказалось, что он забыл ее дома. На лице Кызи, молча наблюдавшего за своим гостем, мелькнуло выражение, похожее и на улыбку, и на гримасу брезгливости.

— О, черт! Оставил на столе. — Надо же, какая досадная оплошность, и в такой неподходящий момент. Валерий чуть не зарыдал. — Но я помню смету наизусть, могу воспроизвести по памяти. — И вдруг он увидел, что перед ним стоит не Кызя, а один из сопровождавших его сюда людей. Кызя исчез так же внезапно, как и появился. Заменивший его сотрудник назвал себя Денисом и сказал, что все вопросы теперь нужно будет решать с ним.

Петляков продиктовал ему цифры, которые действительно помнил отчетливо. Да и как ему было их не помнить, если он все показатели расходов скорректировал простым умножением на полтора, то есть попросту накинул свои пятьдесят процентов комиссионных. Денис все записал, отметил, что остается неопределенность со сроками, сказал, что эту неопределенность нужно устранить как можно быстрее, и в конце добавил: «Сейчас вас доставят обратно. Ждите!»

— Постой, Денис! — вдруг спохватился Валерий Яковлевич. — Чуть опять не забыл со сроками-то. Этот военный изобретатель просит на проведение испытаний, ну, на натуре, то есть в реальной обстановке, два месяца, и для покупки оборудования и аппаратуры нужен аванс. Пятьдесят процентов. — Названные цифры испугали самого Петлякова больше, чем удивили Дениса. Тот ничем не выказал своего впечатления, только, дернув головой, бросил: «Учтем!»

Последующие дни были для Валерия Яковлевича настоящим кошмаром. Гаврилов явно увиливал от прямого ответа на вопрос: «Когда он сможет продемонстрировать свою установку в действии». Его то не было на месте — выехал в местную командировку, то он у начальства на важном совещании, а то просто в открытую — слышно было в трубку, как он говорил секретарю: «Кто там еще? Петляков? Меня сегодня нет», — и все тут. Попытки дозвониться или застать его дома тоже были безрезультатны.

Что-то здесь явно не так. Да он, похоже, просто водит его за нос, к такому выводу пришел Петляков. Нужно что-то решать! Но что решать, как решать, у него не было плана. К тому же он не знал и не мог знать о такой маленькой тайне, как «ОСПА» — особый секретный параметр Александрова. Да и откуда ему было о нем знать, если об этом не знал и сам выдающий себя за автора разработки Сергей Ильич Гаврилов, доктор наук, научный руководитель одной серьезной военизированной организации.

Между тем, люди Кызи приехали недавно к нему на работу, в его засекреченный офис к самому началу рабочего дня. Это были другие ребята, не те, что приезжали в прошлый раз. В выражениях теневой лексики они изложили свои условия. Во-первых, финансирование испытаний они производят по факту, сколько и чего нужно — тут же покупают и оплачивают счета или наличкой. Размеры затрат значения не имеют. Во-вторых, они же обеспечивают и, так сказать, испытательный полигон. Это — облюбованный бомжами большой подвал полуразрушенного старого кирпичного здания на Пороховых. Там есть все необходимое: и сохранившиеся коммуникации, и элементы конструкции и строений. И, в третьих, готова даже натура, подопытные кролики — бомжи.

Увидев, как побледнел при этих словах Петляков, один из приехавших, которого, если бы он не открывал рот со своей сочной лексикой, можно было принять за дипломата, пояснил:

— Да сотри ты белила с рожи, начальник! Они добровольно, за хорошие бабки согласны на этот ваш эксперимент. Уже ждут — не дождутся, когда. И аванс получили. Каждый раз, как мы появляемся, на выпивку требуют, в счет будущего заработка. Так что, на худой конец, если он действительно будет для них худой, они свою вонючую жизнь уже пропили. — Так и не представившийся посланец Кызи, не спросив разрешения хозяина кабинета, закурил свой «Кэмел». — И последнее, все это нужно провести и закончить в этом месяце, до мая. И хотя сегодня первое апреля, все это, как ты понимаешь, начальник, далеко не шутки. — Посланец аккуратно постукал мизинцем по сигарете и стряхнул пепел на полированную поверхность письменного стола из карельской березы. — Ну, как, я могу передать, что вы согласны, начальник? — прищурившись, добавил он. — А, Петля? Так как, спрашиваю?

Тот попытался еще побарахтаться, мол, нельзя ли поговорить с Казимиром Пырьевичем. Ведь не все от него, Петлякова, зависит, главное тут — как управится со всем этим делом основной исполнитель и продавец, у военных ведь свои рамки и ограничители.

— Да перестань ты хныкать и сморкаться тут, — нарочито брезгливо оборвал его гость. — А с Кызей ты все разговоры уже переговорил.

И Валерий Яковлевич понял, что все это бесцеремонное и оскорбительное для него, человека, привыкшего с давних времен к почету и уважению, поведение санкционировано самим Кызей. Иначе бы эта, кто она по статусу, «семерка» или «десятка», не проявлял такую смелую самодеятельность. И Петляков затих.

— Ну, вот и ладненько! — потирая руки, сказал посланец. — Дело сделано, дуру замуж выдали! — И, удостоив Петлякова прощальным кивком головы, удалился.

Заглянувшая к шефу Верунчик, увидев его посеревшее лицо, без всяких указаний догадалась принести чашечку свежего ароматного кофе, достала из шкафчика и наполнила рюмочку коньяка, все это поставила на стол перед Петляковым и молча удалилась. Эта предусмотрительность верной и догадливой офисной спутницы чуть-чуть смягчила суровый и несправедливый удар судьбы, и Валерий Яковлевич, проделав все необходимые операции с кофе и коньяком, стал способен немножко думать.

Но как он ни разбрасывал свои мысли — карты, расклад выпадал всегда только один. Жуткий расклад. Либо бомжи в своем подвале, либо сам Валерий Яковлевич Петляков, либо заваривший всю кашу Сергей Ильич Гаврилов должны быть готовы проститься с жизнью. «Что же делать? — в который раз спрашивал себя Петляков, но реального ответа пока не находил. Отчаяние и досада душили его. — Чтоб ты сдох!» — со всей силой невысказанной страсти подумал о своем ученом приятеле Валерий Яковлевич, и ему слегка полегчало от этой мысли.

Глава 5

«ОСПА» — ОСОБЫЙ СЕКРЕТНЫЙ ПАРАМЕТР АЛЕКСАНДРОВА

Для того чтобы запретить вход в некоторую квартиру, ее дверь опечатывают. Приклеивают бумажку, одним концом к косяку, а другим — к самой двери. Лучше, для «понта», с какой-нибудь печатью. Это, так сказать, официальный запрет. Бумажка тут не является в буквальном смысле запором. Физически такую дверь, отомкнув замок, можно легко открыть. Но при этом наклеенная бумажка разорвется, что будет свидетельством нарушения официального запрета. И это видно всем, и нарушителю запрета, и тому, кто запрещает.

Если нарушитель захочет скрыть тот факт, что он вскрывал запечатанную дверь, он может, например, выйдя из этой квартиры, прилепить точно такую же, но целую, не порванную бумажку на старое место. Тогда вы не узнаете, заходил ли кто в эту дверь.

Но, допустим, вы хотите точно знать, открывали ли в ваше отсутствие дверь вашей квартиры, ящик письменного стола и тому подобное, но так, чтобы нарушитель не догадался, что вы об этом знаете. Проще всего использовать тот же принцип опечатывания, только вместо бумажки с печатью нужно взять что-нибудь невидимое, например, человеческий волос, и наклеить его в труднодоступном месте. Для верности, подобных ловушек можно расставить не одну, а несколько. И нарушитель обязательно выдаст себя. Такой способ защиты своих секретов применялся людьми многие столетия, применяется он и поныне как самый простой и надежный.

Нечто подобное проделывают и некоторые хитроумные ученые. У них тоже есть свои секреты, которые требуют защиты от недобросовестных посягательств. Например, придумал какой-нибудь Иванов или Смит что-то новенькое, скажем, способ очистки воздуха от вредных примесей и насыщения его кислородом. Не будет же он в одиночку и скрытно пользоваться им только у себя в квартире. Ему интересно внедрить применение своего изобретения как можно шире. Это не только материальные усилия, но также известность, слава и прочие моральные дивиденды. Он публикует свои результаты и идеи в широкой научной печати или оформляет их как изобретение, если таковым его признают соответствующие официальные органы. Таким вот способом закрепляются приоритет и авторство. А далее уже закон должен защищать авторские права.

Но ведь кто такие ученые? Это такие же люди, часть нашего общества, и этим самым ученым присущи все человеческие достоинства и недостатки. Среди ученых так же, как и в неученой среде, есть, ну, может, в других пропорциях, и мелкие воришки, и крупные хапуги, и существует множество способов прикарманить чужие идеи.

В общем, разнообразие «интеллектуальных отмычек» вынуждает искать и соответствующую защиту от них. Некоторые искушенные изобретатели пользуются таким нехитрым, но эффективным приемом. Описывают свое изобретенное устройство, приводят характерные параметры, но один из них или даже несколько умышленно искажают, а то и вовсе скрывают. Причем искажают так, что, если непосвященный конструктор попытается изготовить по этим параметрам прибор или установку, она работать ни за что не будет. Принцип действия вроде бы понятен, и воплощен он в устройство верно, ан — не работает. И чтобы докопаться до причины неудачи, нужно разобраться в работе изобретения не хуже самого автора. Некоторым иногда это удается, но многим не под силу. Особенно распространен такой способ защиты своих программных продуктов у компьютерщиков.

Вот таким-то приемом и воспользовался Юрий Борисович Александров для защиты своего детища. Причем не только для защиты, но и для наказания виновника.

Чисто техническая сторона дела заключалась в следующем. Для резонансного возбуждения инфразвуковой системы необходима значительная энергия. В природе источником такой энергии служат землетрясения, ураганы и тому подобные мощные энергетические резервуары. Но там и масштабы проявления инфразвуковых катаклизмов огромные. А если сосредоточить, сфокусировать это явление в небольших масштабах на территории площадью порядка нескольких сотен и даже десятков квадратных метров? Юрий прикинул, что длина инфразвуковой волны на частоте шесть герц, а это наиболее опасная для человеческого организма частота, составляет величину менее шестидесяти метров. А это сравнимо с масштабами, например, служебного здания.

То, что надо, подумал Александров. Но где взять энергию? Изобретательская мысль быстро подсказала выход. Во время отопительного сезона по трубам обогревательных систем циркулирует большая масса воды. Простенький расчет, произведенный Юрием, подтвердил правильность его догадки. Можно! Можно использовать эту кинетическую энергию движущихся по трубам масс воды для преобразования в энергию инфразвука. Для затравки, для раскачки этой энергии с нужной инфразвуковой частотой можно использовать в качестве зародыша обычные звуковые колонки мультимедийного компьютера и элементы конструкции самого здания. Да те же самые батареи отопления. Мысль в мозгу изобретателя вибрировала, как бы сканируя, просвечивая нужную идею, и двигалась дальше. Теперь осталось придумать, как получить стоячую волну и сконцентрировать эту энергию в нужном месте. Тут уже невозможен единообразный для всех помещений расчет. Необходим перебор огромного количества вариантов, в зависимости от конфигурации, загруженности, формы и размеров помещения. А кто это будет делать? Да известно кто. Компьютер! Нужна только «самая малость» — разработать для него программу этого поиска.

И Александров сделал такую программу, да не один, а целых три варианта. Каждый рассчитан на определенный класс компьютеров, смотря по какому пути пойдет совершенствование этих умнейших спутников человека. Отдельные фрагменты — логически законченные модули — подготовили для него за умеренное вознаграждение знакомые ребята-программисты. Конечно, никто из них не знал, как и где эти модули будут использованы. Да и сам Александров поначалу тоже собирал эту программу из кусочков, еще не имея четких представлений о ее будущем конкретном применении. Правда, одно из таких применений он уже сформулировал — наказание. Наказание преступника, виновного, он теперь в этом окончательно убедился, в наглом похищении его интеллектуальной собственности, частички его души, того, что не может быть измерено ни в долларах, ни в рублях, и к чему не применимо такое понятие, как хищение в крупных, особо крупных или каких-других размерах. Это преступление, по его понятиям, было безразмерно огромным. И наказание должно быть соответствующим, или, как теперь модно стало говорить, — адекватным.

Когда собранный вариант программы поиска оптимального возбуждения инфразвука в заданном помещении был запущен в работу, машина в качестве характерного соотношения стала выдавать любопытный параметр. Это было произведение абсолютной температуры воды в батареях на объем помещения в кубометрах, и все это — деленное на модуль упругости чугуна, материала, из которого изготовлена батарея. Почему так? Александров сожалел, что в общении с человеком машину пока не научили всегда объяснять свои решения, хотя во многих случаях она это и делает.

Поначалу постоянно выдаваемое компьютером соотношение вызывало недоумение, поскольку ни в каких учебниках, ни в справочниках на уровне инженерной науки такого параметра не было. Юрий потыкался туда-сюда, побывал у ученых и в университете, и в физтехе, и в отделении Академии наук — все смотрели на него как на пришельца из космоса и спрашивали, откуда это соотношение у него взялось, и зачем оно вообще ему нужно. А узнав, что Александров — изобретатель, снисходительно улыбались и бочком-бочком его выпроваживали. Ибо всем известно, что у этих изобретателей всегда мозги набекрень.

А, меж тем, компьютер упорно во всех вариантах расчетов выдавал этот параметр. Более того, он беспристрастно рассчитал и критическое значение этого параметра по вредному воздействию на среднестатистический человеческий организм. Оно оказывалось во всех случаях одинаковым и составляло величину, равную 0,067. Но почему?

Оставив эту загадку неразгаданной, Юрий так и сохранил во всех программах эту величину, убрав только все обозначения и цифры. Таким образом, он ввел, по сути, новую константу, назвав ее «ОСПА», что в несокращенном варианте означает «Особый секретный параметр Александрова». И этот параметр был действительно секретным, поскольку о нем знал только автор разработки, да где-то в недрах компьютерной памяти можно было в принципе разыскать толкование этой загадочной «ОСПЫ».

В чем же заключалось введение в действие этого параметра? Он фигурировал в изобретенном Александровым и присвоенном Гавриловым устройстве как ключевой регулирующий параметр. Если его специально не отключить, то при работе защитной инфразвуковой системы программа автоматически вводила его в действие и, многократно усиливая силу воздействия инфразвуковых волн на биологический, в частности, человеческий организм, превращала их в жуткую убойную силу.

Для его отключения требовалось простое нажатие определенного сочетания клавиш в определенном месте клавиатуры. Тюк — и программа становилась смертельно опасной. Еще тюк — становилась послушной в настройке, и эффект ее воздействия снижался до безопасного.

Чрезвычайно интересные и разнообразные возможности. Надо только знать — где и куда «тюкнуть», вот в чем закавыка! А знал об этой разгадке лишь один Александров, поскольку только он был истинным создателем всей этой системы и единственным хозяином всех заложенных в ней тонкостей и ловушек.

В секретный отдел Центра патентной экспертизы поступила заявка на регистрацию изобретения способа и устройства по этому способу. Речь шла о том, как запрограммировать систему охраны определенной территории с помощью инфразвуковых приспособлений. Автор в качестве прототипа ссылался на заявку такого-то номера от такого-то числа — а это было как раз зарегистрированное Гавриловым изобретение — и предлагал усовершенствовать конструкцию и увеличить эффективность всей системы путем введения новых элементов в программное обеспечение.

Ссылки автора на секретные документы были выполнены безграмотно, а сама заявка была составлена так, что чувствовалось: автор — типичный провинциальный «чайник», из того большого количества самодеятельных изобретателей, которые ежегодно и ежедневно осаждают и досаждают очень занятым важной государственной деятельностью чиновникам.

Разумеется, раз уж заявка подана и зарегистрирована, то ей должен быть дан законный ход. Совершенно естественно, что ее направили на экспертное заключение в головную по этому направлению организацию. Это тем более представляется обоснованным, что и базовое изобретение, на которое сослался и которое усовершенствовал автор, также проходило экспертизу в этой организации. В свою очередь, в этой головной организации главным специалистом по этой тематике являлся не кто иной, как Гаврилов Сергей Ильич. И он же, кстати, считался автором того самого базового изобретения.

Когда через положенное по бюрократическим нормам время, отведенное на вылеживание в казенных столах, материалы заявки поступили к Гаврилову, тот, к приятному своему удивлению, обнаружил следующее. Автор, некто Барабашкин Ю. А., какой-то инженеришка из уральского городка, видимо, хорошо ухватил его, Гаврилова, идею и удачно развил. Причем развил как раз в том направлении, которое никак не удавалось продвинуть самому Гаврилову. Он создал программу, позволяющую компьютеру управлять настройкой параметров инфразвука. Приводилась и сама программа, и результаты ее проверки на моделях.

Капитан первого ранга, главный научный руководитель военизированного подразделения Гаврилов Сергей Ильич вызвал к себе старшего инспектора первого отдела Копышеву Маргариту Николаевну и попросил ее сделать копию с секретного документа — описательной части пришедшей ему на отзыв заявки на изобретение. Маргарита Николаевна не имела права этого делать, но уступила просьбе Гаврилова, как она себя убедила — отнюдь не потому, что когда-то была с ним в отношениях, не предусмотренных служебными инструкциями. Он уговорил ее, мотивируя свою просьбу тем, что ему для работы нужна временная копия, и что после проверки работоспособности программы эту копию можно будет уничтожить по всем правилам секретного делопроизводства, как рабочий документ, сделанный якобы самим Гавриловым. А если так, то, собственно, никаких нарушений как будто и не было — ведь рабочие секретные бумаги пишутся, уничтожаются. Главное, чтобы все сделать по инструкции.

Сергей Ильич не был программистом. Ведь для того, чтобы руководить всеми, в том числе и программистами, самому вовсе не обязательно быть программистом. Так вот, создать свою программу Гаврилов не мог, образовательный ценз не дотягивал, но испортить чужую — на это квалификации доктора наук вполне хватало. Он попросту, где выкинул, а где заменил несколько операторов в приложенной к заявке авторской программе. И хорошую копию заменил испорченной, выдавая ее за оригинал. Затем ввел в бой своих, уже настоящих, программистов, дал им испорченную копию и попросил прокатать эту программу на предмет проверки ее правильности и выполнимости. Ребята из отдела информационного обеспечения добросовестно выполнили все указания шефа и дали вполне объективное заключение, что программа своих заявленных функций не выполняет и не может быть использована по назначению. Далее следовали протоколы испытаний, официальное экспертное заключение, подписи и так далее.

Опираясь на это заключение, научное подразделение в лице своего научного руководителя, а точнее, заместителя командира по научной части Гаврилова С. И. дало отрицательный отзыв на заявку. Временно составленные копии заявки уничтожились, согласно положенным правилам.

Итог. Автор изобретения получил из Центра патентной экспертизы отказ по своей заявке и остался с носом, а Сергей Ильич Гаврилов остался с так и недостающей ему программой. Единственный вопрос, который он в связи с этим еще для себя не решил, это — представлять ли полученную таким путем программу как свое изобретение, конечно, в слегка приглаженном виде, или же применить ее пока без официального оформления прямо сейчас. Тем более что заказчик нашелся и, судя по настырности Петлякова, жмет со сроками. Во всяком случае, теперь можно было уже не прятаться от бедняги Петлякова и предметно обсудить с ним детали проекта.

А бедняга Петляков был приперт к стенке. Находить Гаврилова и рассчитываться с ним зато, что тот спровоцировал приятеля на рискованную авантюру с поиском заказчика, а сам слинял, — это одна сторона дела. Это само по себе, если Петляков сумеет живым выбраться из той передряги, в которую вляпался по своей глупости.

Но для этого еще надо остаться в живых. Да, у него были свои люди, призванные защищать его в пиковых ситуациях. Как у всех серьезных бизнесменов — приличная команда «ломовиков». Но он отчетливо сознавал, что они могли защитить его только от мелкой бритоголовой шпаны ларькового пошиба, а противостоять преступному сообществу Кызи для них было совершенно не по силам. Именно поэтому он и не рыпался, когда посланцы Кызи увозили его к себе на «собеседования». Обращение к своим охранникам он откладывал на самый крайний случай, как последний и бесполезный шаг отчаяния. Это было бы равносильно конвульсии. В общем, он чувствовал себя как онкологический больной на последней стадии болезни.

И в такой вот ситуации однажды, на исходе первой декады апреля, Верунчик, его верная и преданная секретарша, вдруг к концу дня влетела в кабинет со словами:

— Валерий Яковлевич, на проводе Гаврилов, Сергей Ильич. Вы как, на месте или уехали по делам?

— Что? Что ты говоришь, Верунчик?! — Петляков на несколько секунд полностью лишился рассудка, а потом в порыве радости обнял секретаршу: — Подойди-ка сюда, Верунчик, золотце! Ангел ты мой! Срочно соедини его со мной!

— Конечно, Валерий Яковлевич! — пробормотала секретарша, растроганная таким всплеском эмоций шефа, и выбежала из кабинета.

Петляков поднял трубку и услышал веселый и бодрый голос Гаврилова:

— Валерий? Рад тебя слышать, дорогой! Как твои дела, как супруга?

— Ты что, яйцеголовый? — намекая на ученые степени Сергея, недоуменно ответил не склонный в данный момент к шуткам Петляков. — Я же холостяк во втором колене.

— Ах, да! — веселился в микрофон капитан первого ранга. — Я и забыл, что твоя будущая жена еще не замужем.

— Слушай, клоун! Мне нужно, чтобы ты свои репризы продемонстрировал при личной встрече. И срочно. Дело, Серега, очень серьезное. Я не спрашиваю, где ты пропадал. Прятался от меня у очередной своей балерины, или у тебя другие мотивы.

— Да ладно, Валера, не бухти. Ну, немножко виноват. Но я же сам кладу голову на плаху. Все объясню при встрече. Говори — где и когда. У меня есть чем откупиться.

— Откупиться и подкупить — это разные вещи, мой дорогой, — смягчаясь, сказал бизнесмен. — Давай сегодня через пару часов у меня.

— «Идет, сказал Финглей!» — согласился с предложением знакомый с творчеством Бернса военный ученый.

Через день, набрав нужный номер массовиков-потребителей, Петляков наткнулся на запрос автоответчика и, назвавшись, оставил для Дениса сообщение, что готов к конкретному разговору, и напомнил о предварительном финансировании.

Позавчера они с Гавриловым договорились, что подготовка к проведению работ на испытательном полигоне закончится в конце месяца. Осталось только еще раз проверить работу программы, подрегулировать некоторые параметры и все такое прочее, что называют одним словом — «причесать». Договорились также, что заказчики для этого выделяют предусмотренный аванс в размере пятидесяти пяти тысяч «баксов». Понятно, что пятьдесят — это по расчетам и ожиданиям Гаврилова, а по петляковскому прейскуранту этот аванс должен составить семьдесят пять «штук».

Кызины люди, выдерживая свой стиль, позвонили лишь спустя несколько дней. Но зато сразу по делу. Спросили, в какой форме предоставить аванс. Если наличными — то куда подвезти, это они готовы сделать немедленно. Если перевести на счета — пусть диктует реквизиты. Петляков непослушным от волнения голосом согласился на первый вариант и назначил встречу у себя в офисе.

Ну, в офисе, так в офисе. Денис и его молчаливые спутники появились буквально через час. Все было слишком уж буднично. Валерий Яковлевич подписал три какие-то бумажки, выслушал предупреждение об ответственности, которую он на себя берет, и семьдесят пять овальных портретов Франклина, каждый из которых красовался на стодолларовой купюре, улеглись стопочкой на его рабочий стол. За оборудование плата должна была идти отдельно, по факту его приобретения. Контрольные испытания на полигоне предполагалось подготовить ориентировочно к майским праздникам. На том заказчики удалились. Петляков разделил «франклинов» на две кучки, одну из которых, в количестве пятидесяти бумажек, положил в сейф для Гаврилова, а оставшуюся треть засунул в свой бумажник. Руки его тряслись, хотя ему приходилось пропускать через них и не такие суммы, а превышающие эту во много раз. Скорее всего, они вибрировали между двумя инстинктами — инстинктом самосохранения и жадности. И хотя деньги, несмотря на серьезность суммы, не были ему позарез нужны — человек он был далеко не бедный, — жадность брала верх.

В отличие от своего посредника, Сергей Ильич Гаврилов всегда нуждался в деньгах. Зарабатывал он на своих военных и научных постах совсем неплохо, да еще прихватывал, где только мог. Но, поскольку человек он был не скупой, да и вращаться ему приходилось в разных кругах, а ударять в грязь лицом тоже было не в характере Сергея — все, что к нему приходило, так же и уходило. Поэтому, когда реально замаячили пятьдесят тысяч «баксов», Гаврилов, со всей присущей ему целеустремленностью и энергией, взялся их отрабатывать.

Прежде всего, нужно было самому проверить действие программы, которая ему теперь досталась вместе с системой, описанной в его же заявке. Для этого программу нужно было ввести в компьютер. Набивку он поручил молодому технику-программисту совсем из другого отдела, не связанного с информационщиками. Эту развязку в исполнителях нужно было сделать, поскольку в этот раз запускалась в работу оригинальная авторская программа. Тут все прошло нормально. Программа, надежно защищенная двойным паролем, как особо секретная, была вскоре инсталлирована в недра компьютерной памяти.

Итак, неведомая до сих пор взрывчатка огромной разрушительной силы, которую он добыл подлым воровским способом и которую готовил для других, была им заложена под самого себя. И никто об этом не знал и не догадывался. Да и сам он, успокаивая себя, рассчитывал проверить установку в режиме слабого действия, только чтобы ощутить ее работоспособность. На себе, в одиночку.

Для этого Гаврилов решил остаться после окончания рабочего дня якобы для завершения отчета по одному из этапов научной разработки. Он мог бы и не усложнять все, а провести свой первичный эксперимент и в обычное время, услав всех из помещения под любым благовидным предлогом. Но Сергей Ильич решил подстраховаться — мало ли что могло произойти, дело ведь новое, незнакомое. Кроме того, он задержал после рабочего дня секретаршу, якобы помочь ему с документами, чтобы у дежурного офицера, отвечавшего за порядок в ночное время, не возникло никаких лишних посторонних мыслей, которыми бы он впоследствии мог поделиться со следователем. Более того, этот дежурный среди ночи в какой-то момент почувствовал страшную головную боль, возникшую без всяких причин, когда он сидел у своего столика. Боль сдавила голову одновременно с двух сторон, будто ее неожиданно сжали огромными тисками, и сопровождалась чувством безысходности и безосновательного ужаса. Это длилось около минуты, затем боль медленно стала рассасываться, а вскоре от нее не осталось и следа, только одно неприятное и незабываемое ощущение.

Сергей Ильич был при всем параде, в форменной одежде и при погонах. Ожидание предстоящего получения баснословной для него суммы денег располагало к шуткам, бодрому настроению и вообще повышало тонус. Аппаратура с помощью подчиненных была вся установлена и проверена еще несколько дней назад. Нужная ему программа также была в рабочем состоянии, вместе с маскирующими ее многими другими программами обработки данных. Оставалось только сделать несколько щелчков мышкой и протащить мышкой же изображенный на экране регулятор интенсивности.

Для снятия напряженности Гаврилов налил маленькую чашечку свежего кофе, капнул в него коньяка и, вдыхая аромат, нежно, как последний поцелуй, выпил. Потом нажал на нужную клавишу и включил нужную программу.

На экране монитора вспыхнула красно-черная жирная надпись: «Приготовиться! Внимание! Включите режим настройки инфразвука!» Привычно, но с легким трепетом, Сергей нажал на левую кнопку мышки и навел стрелку курсора на возникшее в окне «Windows» изображение регулятора интенсивности. Появилось ощущение как будто раздавшихся где-то далеко-далеко раскатов грома, которые быстро замерли. Но отчетливое чувство тревожного ожидания, как при страшной грозе, осталось. И оно все усиливалось.

«Все в порядке! Кажется, система работает! Так вот оно какое, чувство тревоги и ужаса», — подумал, было, Гаврилов, но появившееся ненадолго радостное ощущение от достигнутого желаемого результата было задавлено нарастающим предчувствием чего-то ужасного.

«Пора. Пора уменьшить интенсивность!» — решил Сергей и навел курсор на изображение регулятора интенсивности. Но компьютер не реагировал на его действия. В голове зашумело, возникла нарастающая боль, как будто невидимый жестокий мастер стал вкручивать туда огромные шурупы. «Так вот как приходилось бедняге Одиссею с этими сиренами» — еще успел со здравой иронией подумать Гаврилов и попытался выключить программу, нажав «Exit», но машина словно зависла и ни на что не реагировала.

«Боже! Неужели!..» Обрушившаяся нестерпимая боль задавила все, и сознание мгновенно, как перегоревшая лампочка, погасло.

Это потом, спустя запрограммированные двадцать минут, программа сама отключится и уступит место на экране динамичной заставке: на фоне могил и крестов в фиолетовом свете мерцающих на небе звезд мрачно возвышается средневековый замок со зловеще перемещающимися тенями. И эта заставка будет гореть до тех пор, пока ее утром не увидят следователь и группа экспертов.

Глава 6

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

У гарнизонного начальства, судя по расслабленной позе, по тому, как оно держало сигарету и каким тоном поприветствовало Паламарчука и предложило сесть, настроение было благодушное.

— Проходи, садись, Василий Аполлинарьевич. Вот сюда, поближе. Ну, как твои дела с бронежилетами?

Паламарчук, слегка удивленный столь поздним, на его взгляд, вниманием к этому делу, подробно рассказал обо всем, что успел проделать, и о том, что собирался предпринять в ближайшем будущем. Прокурор вроде бы проявил интерес к той чертовщине, которая сопровождала обстоятельства гибели капитана первого ранга.

— Да, дело, видать, интересное! Но официально в качестве причины смерти уже зафиксировано кровоизлияние в мозг. Вот так, Паламарчук. И у нас нет сейчас возможности тратить время и силы на дальнейший поиск этой черной кошки в этой черной комнате. Хотя то, что ее там нет, я бы, как, чувствую, и ты, категорически утверждать не стал. Но тут вот караульный сбежал с поста, и автомат прихватил с собой. Правда, его уже задержали. Все обошлось без стрельбы, да он и не сопротивлялся. Накрыли его у знакомой женщины. Спал без задних ног после любви с водкой. А автомат спрятал под матрацем. Но, в общем, надо бы разобраться с этим инцидентом и решить вопрос о наказании. Вот ты и разберись. Дело плевое, так что, если выкроишь себе денек-другой, можешь параллельно продолжить свою мистику и поискать этих чертей из Бронежилетного переулка.

Следователь был доволен таким поворотом событий. Быстро установив причины бегства солдата с поста, Паламарчук растянул выполнение формальных процедур на несколько дней, и таким образом выкроил время для того, чтобы подумать и поработать над делом о гибели Гаврилова.

Он вновь решил обратиться к тому, чем занимался капитан первого ранга перед своей гибелью, и копнул глубже. С разрешения вышестоящего начальства еще раз встретился с немногословным представителем того военного НИИ, и не только с ним одним. Повторно поговорил со многими компьютерщиками, с руководством части и с другими, знавшими погибшего, сотрудниками с целью уточнения того, чем, какими проблемами занимался в последнее время Гаврилов, что он собой представлял в чисто человеческом плане.

В результате следователь установил, что как человек Сергей Ильич был, в целом, симпатичной личностью, простым в обращении с коллегами и не высокомерен в отношении подчиненных. У него был очень широкий круг знакомых не только в Петербурге, но и в Москве, а также в других городах, потому что туда простирались его научные интересы. Правда, некоторые из опрашиваемых Паламарчуком людей смутно намекали на то, что он был карьеристом, мог брать подношения за научные отзывы и рецензии. Попадались и ревнивцы, напрямую обвинявшие Гаврилова в излишней любвеобильности. Но все эти высвеченные сослуживцами человеческие достоинства и недостатки имели чисто житейский характер и не проливали пока свет на возможные причины возможной насильственной смерти.

И все-таки в результате этих опросов и бесед следователь установил, что в научном плане Гаврилов изобрел какой-то способ защиты с помощью звука. Но когда он этим занимался, и в чем суть этого изобретения, никто толком сказать не мог. Паламарчук вспомнил, что в материалах, присланных ему в свое время академиком Жуй-Жевайло, была одна работа, то ли статья, то ли отчет, где речь вроде бы шла о таинственных особенностях какого-то звука. Тогда у него не дошли руки прочесть ее, зато сейчас он с ней внимательно ознакомился. Речь шла о случае таинственной гибели экипажа судна где-то в Индийском океане, в материале предлагалась научно обоснованная версия, объясняющая подобные явления. Описанный в статье случай очень уж походил на то, что случилось в Бронежилетном переулке. И Василию Аполлинарьевичу стало все это не просто очень-очень интересно, а он понял, что направление исследований, которые проводил Гаврилов, и само изобретение могли представлять интерес для очень многих.

Чтобы разобраться во всем этом, нужен был хотя бы минимум специальных знаний, которых у следователя, естественно, не было, и Василий Аполлинарьевич решил обратиться за помощью к академику Жуй-Жевайло. Дело в том, что авторское свидетельство на изобретение, содержание которого признано не подлежащим разглашению, выдается так, что там указан только номер заявки, по которой оно выдано, а само описание отсутствует. Его можно найти только в секретных архивах Центра патентной экспертизы.

Арсенид Иванович живо воспринял просьбу следователя, уточнил параметры интересующего вопроса: когда, кем, по какому научному направлению сделана заявка, и обещал помочь. Спустя несколько дней через своих подопечных по закрытым каналам Жуй-Жевайло раскопал секретную заявку и популярно объяснил ее содержание.

— Это чрезвычайно интересная идея, — не удержался он от комментария, — но так же и чрезвычайно опасная! Если бы ее удалось воплотить в жизнь, военный мир перевернулся бы в совершенно другую плоскость. По существу военная машина получила бы способ уничтожения или более мягкого обезвреживания всего живого, с сохранением при этом всего неживого. Ну, там, зданий, инфраструктуры, памятников старины, произведений искусства и тому подобного творческого человеческого наследия. Нечто похожее говорили в связи с изобретением нейтронной бомбы, помните? Колоссальная польза и вред в одном изобретении!

— М-да! — забарабанил пальцами по столу Василий Аполлинарьевич, околдованный страстной речью академика. — Значит, вы полагаете, этот, как его там, инфразвук, мог стать причиной гибели капитана? Но откуда он мог там взяться? Ни землетрясений, ни штормов, ни даже магнитных бурь в это время в этом и в прилегающих регионах не было! Я все тщательно проверил.

— Что вы говорите? — занятый своими глобальными мыслями, переспросил Арсенид Иванович. — Ах, каковы, так сказать, источники этой энергии? В той заявке предлагалось в качестве генератора энергии использовать энергию текущей по коммунальным трубам под давлением воды. Но это одна сторона дела. Важен и сам преобразователь этой энергии в тот вид волновой энергии, которая в данной ситуации требуется по биофизическим параметрам. — Академик увлекся идеей, забыл и про собеседника, и про все на свете. Говорят, в этом и сила истинных корифеев науки и искусства, что они могут на чем-то сосредоточиться в такой степени, что не замечают ничего вокруг. Поэтому рассеянность профессоров и стала предметом различных шуток и анекдотов. — Ах, да! — встрепенулся он, — я же вам не все успел сказать про эту заявку! Вот вы заговорили про то, что этот инфразвук необходимо откуда-то извлечь, как-то его сформировать. Оказывается, на этот вопрос тоже есть ответ. Вернее, пока только попытка ответа, к сожалению, неудачная.

Мои молодые коллеги, которые по моему заданию, а, стало быть, по вашей просьбе, занимались раскопками по этой заявке в московских архивах в бывшем ВНИИГПЭ — это Всесоюзный научно-исследовательский институт патентной экспертизы, — установили следующее. Еще до того, как было выдано свидетельство вашему Гаврилову, нечто похожее уже предлагалось неким, — Арсенид Иванович заглянул в блокнотик и, близоруко щурясь, прочитал: — неким Александровым Юрием Борисовичем. Заявка была наша, из Питера, — с оттенком гордости произнес академик. — Так вот, она не была признана изобретением на том основании, что изложенная в ней идея показалась экспертам неосуществимой. По-видимому, эксперты подметили в ней то, о чем мы с вами только что говорили. Нет таких преобразователей, которые бы позволяли перевоплощать другие виды энергии в звуковую.

— Позвольте, — не постеснявшись своих только лишь школьных знаний по физике, не выдержал следователь, — но природа же как-то осуществляет эти преобразования? Я так понял, когда прочел переданную вами статью о гибели экипажа на морском судне. Если что-то есть в природе, почему бы это не повторить искусственно?

— Ну, не все, что создает природа, может искусственно воплотить и человек. Взять хотя бы ту же живую клетку. Или еще проще — золото, например. Но не будем отвлекаться от темы на эту вечную и пока безрезультатную дискуссию, — вернул разговор в прежнее русло Жуй-Жевайло.

— Да, вы заговорили о том, что из Питера некто Александров подавал заявку на аналогичную тему, и она была отклонена по причине технической неосуществимости, — напомнил Паламарчук.

— Так вот, я не перестаю удивляться, насколько наша необъятная Россия полна талантами, и как все взаимосвязано, так сказать, взаимно обусловлено! Представляете, дорогой Василий Аполлинарьевич, из небольшого городка на Урале, Серовска, поступает заявка от частного лица, в которой развивается та же идея, но предлагается именно недостающее звено в этой интересной цепи. А конкретно — предлагается делать это преобразование, о котором мы сейчас с вами говорим, с помощью компьютера. Невероятно, как говорится, но факт! Компьютер в своих звуковых колонках создает первоначальный зародыш звука, сам же с помощью предлагаемой автором заявки программы преобразует его путем настройки в резонанс с окружающими элементами конструкции. Как корпус гитары служит резонатором для извлекаемого из струны звука, так и тут. Только здесь все масштабнее, и потому мощнее. Но меня больше всего потрясло не то, что какой-то самородок додумался до этого. Удивительно, что у нас аукнулось в одном месте, в Питере, а откликнулось в другом, за тысячи километров. А вы говорите — секреты. Вот вам и вся наша секретность!

— Так что же сталось с этой заявкой? — заинтересованно спросил Паламарчук. За свою следовательскую карьеру ему приходилось много раз сталкиваться с различными невероятными совпадениями, и всегда в результате за ними скрывались тщательно замаскированные преднамеренные действия. Иногда злонамеренные, а бывали и с добрыми намерениями. Поэтому, как только речь заходила о совпадениях, следователь вставал «в стойку» и в первую очередь выяснял, а нет ли тут случайного «рояля в кустах».

— Ну, заявка, как это бывает в подобных случаях, была составлена неграмотно, представленная автором программа оказалась неработоспособной. А потому заключение по ней отрицательное.

— А кто, интересно, давал заключение, и кто проводил апробацию программы, вам не удалось установить? — Паламарчук уже действовал автоматически как стрелок по летящим тарелочкам, мелькнуло что-то — стреляй навскидку, раздумывать некогда.

Раздумывать он начал потом, когда на следующий день академик попросил следователя заехать к нему, и там сообщил, какое учреждение давало отрицательный отзыв. Это был военный НИИ № 7. В/ч 755605. Вот те раз!

— Чрезмерно вам благодарен, дорогой Арсенид Иванович! — с трудом сдерживая свою крайнюю взволнованность, поблагодарил академика Паламарчук. — Надеюсь, ваши сведения мне пригодятся. Спасибо вам еще раз за все! И разрешите откланяться.

— Всегда рад! Всегда рад! И надеюсь, это не последняя наша встреча.

Теперь Паламарчуку предстояло официально запросить все эти сведения, оформить их в виде документов, справок, заключений и приобщить к делу. И он быстро и скрупулезно это проделал, предварительно подробно проинформировав свое начальство и получив добро на дальнейшие официальные действия. А далее он планировал разыскать в Питере Александрова. Проблем тут не предвиделось — все данные о нем содержались в архивных документах по отвергнутой заявке. После этого нужно было еще раз побывать в НИИ, проверить и разобраться в процедуре подготовки отзывов вообще, и на эту заявку — в частности. И последнее, что у него значилось в ряду первоочередных мероприятий — связаться с автором заявки из Серовска по указанному в архивных документах адресу. Дальнейшие шаги определятся по итогам выполнения этого плана.

Итак, вскоре в секретном отделе военной прокуратуры уже лежали все копии документов, связанных с прохождением заявок из Петербурга и Серовска через официальные инстанции. Тех, которые были отвергнуты. А заявка с авторством С. И. Гаврилова и так у него имелась.

Василий Аполлинарьевич мог теперь хоть что-то анализировать, сравнивать, сопоставлять не спеша. И первое, что ему пришло на ум — это сделать сравнительную экспертизу двух заявок, присланных из Серовска от автора Барабашкина Ю. А. и из Петербурга от Александрова Ю. Б. Эксперт-лингвист, сравнив копии двух заявок, сказал:

— И к бабке нечего ходить! Стилистика обеих заявок одинакова. Они составлены одним и тем же лицом. Вот, смотрите, — и он продемонстрировал Паламарчуку характерные обороты, словосочетания и даже погрешности в расстановке знаков препинания.

— Но ведь такие заявки пишутся, насколько я понимаю, казенным языком, по шаблону, поэтому сходство стилистики можно объяснить и этим, — попробовал возразить эксперту Паламарчук. Но тот подтвердил свое мнение характерными грамматическими ошибками, одинаково повторяющимися в обоих документах, и окончательно убедил следователя в справедливости своего вывода.

Итак, обе эти заявки составлены одним лицом, которое одновременно проживает в городе Санкт-Петербурге под фамилией Александров Ю. Б. и в уральском городке Серовске под фамилией Барабашкин Ю. А. «Что из этого следует?» — стал думать Василий Аполлинарьевич. И придумал: надо эти два лица соединить в одно. Воплощать в жизнь этот глубокомысленный замысел он решил со знакомства с Александровым Юрием Борисовичем.

Найти Александрова действительно оказалось легко. Если верить телефонному списку, то Александровых в Питере не больше трех-пяти тысяч. А уж по указанному в заявочных документах адресу и всего проживал один — единственный Александров. Причем именно Юрий Борисович. Все сошлось как в бухгалтерском балансе.

Паламарчук сначала раздумывал, как лучше ему организовать встречу с этим Юрием Борисовичем: прийти к нему домой, предварительно позвонив, или вызвать повесткой в прокуратуру. Остановился на самом, по его мнению, простом и действенном — пришел к Александрову прямо на работу. В середине рабочего дня, в обеденный перерыв, Юрия вызвали к инспектору по режиму, и там Паламарчук, представившись чиновником госнадзора за прохождением секретной документации, задал ему ряд вопросов. Протокола пока не велось, и Юрий не проявлял признаков нервозности.

— Александров Юрий Борисович, я правильно вас называю? — спросил «чиновник госнадзора».

— Да, правильно. Именно так меня зовут.

— Вы отправляли в Центр патентной экспертизы заявку на изобретение… — Паламарчук зачитал с бумажки название первой отвергнутой заявки Александрова на способ защиты территории с помощью инфразвука.

— Да, конечно, отправлял. И не только заявку, но и в последующем неоднократно возражения и апелляции по поводу необоснованного, на мой взгляд, отказа в выдаче авторского свидетельства.

— Какие еще действия, кроме официальной апелляции, вы предпринимали для доказательства своей правоты?

— О! Я не раз ездил в Центр патентной экспертизы в Москву, встречался с экспертами, пытался объяснить им мою позицию. Но они ссылались на заключение головной по этому научному направлению организации и не принимали в расчет мои доводы.

— Какие-нибудь еще меры вы предпринимали в свою защиту?

— Да. Я узнал, что головной организацией, поставившей заслон моему изобретению, был питерский НИИ № 7, и решил лично поговорить с подписавшим отрицательный отзыв доктором технических наук Гавриловым Сергеем Ильичом. Изложить свои аргументы и подискутировать с ним, поскольку приведенные в отзыве доводы, послужившие причиной отказа в регистрации изобретения, были, на мой взгляд, совершенно не убедительны. Я и сейчас так считаю и не скрываю этого ни от кого. — Александров заметно напрягся и спросил: — А что, в функции чиновника по гос-надзору за прохождением секретных документов разве входит разбирательство в сути и содержании этих документов? Я не первый год имею допуск соответствующей формы к секретным документам, но с таким контролем, как вы проводите, сталкиваюсь впервые. Может, объясните, в чем дело?

Василию Аполлинарьевичу даже понравилось, как огрызнулся этот зубастый, и, по всему видно, толковый старший инженер (всего-то!) аналитического отдела перспективных разработок. И он решил «не крутить» с Александровым, а, насколько возможно, говорить начистоту.

— Видите ли, Юрий Борисович, я действительно никакой не чиновник госнадзора. Прошу меня извинить за этот бал-маскарад, но я — следователь военной прокуратуры и занимаюсь расследованием причин смерти как раз того капитана первого ранга, доктора технических наук Гаврилова Сергея Ильича, о котором вы только что упомянули. И мнение по этому вопросу всех, кто с ним сталкивался, особенно в конфликтных, как у вас с ним, ситуациях, мы выясняем. Еще раз каюсь, прошу меня извинить и ответить на несколько вопросов.

— Маскарад был действительно ни к чему, а на ваши вопросы я и так бы ответил. По именно этому делу я знаю только то, что Гаврилов скончался скоропостижно в своем рабочем кабинете то ли от сердечного приступа, то ли от инсульта. И это все.

— Хорошо. Тогда расскажите вкратце, чем закончился ваш визит к Гаврилову.

Юрий рассказал, что визит, в общем, закончился ничем, если не считать того, что на следующее после этого визита утро пришлось отпаиваться пивом для снятия похмельного синдрома.

— Как же так, вас что, насильно напоили?

— Да нет, конечно, как говорится, за компанию. Но дело в том, что этот Гаврилов, мне показалось, нарочно подстроил так, чтобы уйти от прямого разговора со мной. Более того, он притащил меня на их «мальчишник», тоже не понятно для чего. Обещал поговорить там со мной по моему вопросу, а на деле все получилось так, что он прилюдно как бы заявил о своем приоритете в этой области. И этим все закончилось.

— А что значит, вы сказали: «О приоритете в этой области»? Он что, тоже заявил свои изобретения?

— Да в том то и дело, что он только намекнул на свои закрытые научные отчеты. И дал понять, что они мало кому известны именно по причине секретности.

— Может, я что-то не так понимаю в этой вашей секретной научной казуистике, — прикрываясь простотой как щитом, хитрил следователь, — но ведь у Гаврилова действительно есть зарегистрированное изобретение в этом направлении. Что вы на это скажете?

— Я скажу, что вы хорошо покопались в этом деле, и не такой уж простачок, каким пытаетесь казаться.

— Благодарю за комплимент! И все же…

— Да вы и без меня уже наверняка заметили, раз копнули и мои, и гавриловские заявочные бумаги. Гаврилов зарегистрировал свое изобретение чуть ли не годом позже того, как была подана моя заявка. Приоритет здесь считается со дня подачи заявки, поэтому, будь моя заявка одобрена, он принадлежал бы мне.

— А то, что его результаты зафиксированы в закрытых отчетах, не дает приоритета?

— Об этом можно было бы говорить, если бы такие отчеты существовали в природе. Но их нет! Нет — и все тут! Я тоже не первый год замужем за секретной наукой, и раз уж утверждаю, что их нет, значит, все тщательно проверил.

— Но это ваше утверждение равносильно утверждению о том, что Гаврилов воспользовался теми данными, которые содержались в вашей отвергнутой заявке, для подачи их в качестве своего изобретения! Короче, попросту украл вашу, как теперь говорят, интеллектуальную собственность. Вы это хотели сказать?

— Хотел, может, и я, а сказали вы. И думаю, что вы правы! Более того, когда мне удалось посмотреть описательную часть заявки Гаврилова (да-да, не удивляйтесь, у нас и такие возможности есть), я обнаружил там целые фрагменты текста с моей характерной стилистикой. Хотя кое-что перефразировано, переставлено, но шило из мешка торчит на все острие.

— А совпадения вы исключаете? Ведь они бывают, согласитесь.

— Вы сами не верите в то, что говорите. Есть признаки, в которых совпадения невозможны, иначе бы все ваши экспертизы по папиллярным узорам, графологические, иридодиагностика и прочие пришлось бы выбросить на свалку.

«Ну, про экспертизы и стилистику мы еще поговорим. Тут вы сами себе выкопали яму», — подумал следователь, а вслух продолжил:

— Итак, у вас есть основание полагать, что Гаврилов украл у вас идею изобретения, будем называть вещи своими именами, и выдал ее за свою.

— Думаю, что так и было, — без недомолвок согласился Юрий.

— И у вас, как у всякого нормального человека, должна была возникнуть мысль о восстановлении справедливости. Это, согласитесь, естественная реакция. И что же вы предприняли в такой ситуации?

Александров давно понял, куда клонит этот простоватый с виду следователь военной прокуратуры, и решил немного поиздеваться над ним:

— А что бы вы предприняли на моем месте? Вызвали бы его в коридор, отвели в сторонку и сказали: «Как вам не стыдно?» А он бы покраснел до корней волос и извинился, мол, «Ой! Я больше не буду». Или вызвали бы его на дуэль и получили заряд в собственный живот — мол, пусть теперь он всю жизнь корчится в муках совести? Нет, уважаемый гражданин следователь. Я сделал по-другому — нанял киллеров и шлепнул его. Вы ведь к этому клоните?

— А в вас есть изюминка. Колорит какой-то особый, — нисколько не обижаясь на Александрова, произнес Паламарчук. — И все же вы не ответили на мой вопрос.

— Если вы подметили во мне изюминку, то это заблуждение. Во мне целый мешок изюму, могу поделиться, А что касается ответа на ваш вопрос, то скажу так: мне казалось, его и убить мало, простите за откровенность. На земном шарике только немного чище бы стало. Но я его не убивал.

— Ну, ладно. Вернемся тогда к вопросу об экспертизах, которых, как я понял, вы не отвергаете, так?

— К чему вы это?

— К тому, что экспертиза установила авторство еще одной заявки, о которой мы пока не говорили. Ее прислал из Серовска некий гражданин Барабашкин Ю. А. Так вот, этот Барабашкин не только взял на вооружение вашу тактику, ваши результаты, ваш стиль и даже пунктуационные и грамматические ошибки. Экспертиза говорит, что у заявок, подписанных вами и Барабашкиным, один автор. И автор этот — вы!

— Что вы говорите! Это такая новость для меня! Может, вы поведаете и о том, каков результат рассмотрения заявки этого Барабашкина? — Юрий продолжал играть со следователем. Видимо, он чувствовал свою стопроцентную неуязвимость и мог себе позволить игру с огнем. — Может, вы мне скажете, что изобретение, подписанное Барабашкиным, так же как и предшествующее, подписанное мной, тоже отвергнуто? И тоже на основании отрицательного заключения, данного неким научным светилом С. И. Гавриловым? Впрочем, когда вы мне об этом сообщите, я не знаю, потому что сейчас мой обеденный перерыв закончился. Если я вам еще нужен, а думаю, что нужен, то вызывайте меня по всем правилам. Все равно без протокола нам не обойтись. Ведь так, гражданин следователь? Я правильно употребляю терминологию?

— Вы все употребляете правильно, — сделав ударение на слове «все», ответил Паламарчук. — И об отрицательном результате вашей же заявки, посланной якобы из Серовска, тоже намекаете правильно, и, думается, неспроста. А повестку я вам обязательно пришлю, по всем правилам.

За те три дня, которые поместились между этими разговорами и появлением Александрова в прокуратуре по повестке, следователь сделал все возможное, чтобы докопаться до истины и понять, где собака зарыта. Он уже нисколько не сомневался, что смерть Гаврилова как-то связана с тем, что тот похитил и воспользовался чужими изобретениями. Но как? Ему выделили в помощь трех лучших спецов — компьютерщиков, и они буквально файл за файлом перерыли содержимое компьютерной памяти. И молодой старлей, из тех, что консультировали Василия Аполлинарьевича при первом его знакомстве с обстоятельствами дела, нашел-таки какие-то фрагменты неизвестной программы. Он доложил об этом следователю, пояснив, что его внимание привлекли некоторые сохранившиеся комментарии, в которых фигурировали термины «infrazvuk» и, в русскоязычном написании, «ОСПА». Но что это была за программа и каков смысл и назначение этих терминов, установить невозможно. Про программу по некоторым признакам еще можно предположить, что это могла быть самонастраиваемая программа управления каким-то процессом оптимизации. Причем в ней задействованы и каналы управления звуком, да и колонки действительно были подключены. Но это все, что смогли установить спецы-компьютерщики, большего они были не в состоянии сделать.

Теперь у Паламарчука появилась хоть какая-то, пусть и микроскопическая зацепка, есть с чего начать разговор с Александровым. Тот пришел в назначенное время и с лицом, ничего не выражающим кроме скуки, уселся на предложенный стул напротив следователя. После обязательных протокольных вопросов, касающихся личности и паспортных данных свидетеля, следователь еще раз попросил повторить все, что Александров говорил при первом неофициальном разговоре, чтобы протокольно зафиксировать эти сведения. Затем спросил:

— Вы признаете, что вторую заявку, посланную из Серовска, написали вы и подписались вымышленным именем Барабашкин Ю. А.?

— Да, ее написал я и подписался вымышленным именем Барабашкин Ю. А.

— С какой целью вы скрыли свое подлинное?

— Дело в том, что доктор технических наук Гаврилов С. И., осуществляя экспертизу моей первой заявки и дав на нее отрицательный отзыв, в то же время воспользовался ее материалами. Через некоторое время в закрытом научном журнале он опубликовал статью, в основу которой и легли эти похищенные материалы.

— Постойте, но вы в первом нашем разговоре не упоминали об этой статье. Мы говорили о закрытых научно-технических отчетах, которых не было, и о появившемся изобретении якобы Гаврилова. Чем вы можете доказать, что эта статья после вашего разговора с ним действительно была?

— А что тут доказывать? Пожалуйста: «Морской вестник», серия «К», № 6. А то, что основа этой статьи содрана с моей заявки, легко установить, если положить рядом оба эти материала. Кстати, таким же образом можно установить и то, какой материал был опубликован первым. Мой был заявлен чуть ли не на год раньше.

— И после этого вы встретились с Гавриловым на предмет научной дискуссии по поводу вашей заявки?

— Нет. Мы с ним встретились после того, как по его заключению мое изобретение было отклонено, но до того, как появилась его статья в «Морском вестнике». Тогда, во время той встречи, он только вскользь упоминал о том, что у него есть закрытые научно-технические отчеты по этой теме. Но это была ложь, таких отчетов не существовало.

— О чем же тогда был у вас разговор с Гавриловым?

— Да, в общем, ни о чем. Он сказал как-то мимоходом, что моя идея не неосуществима, будто бы он этот вопрос уже досконально проработал. Но и это была ложь. Мои материалы, когда Гаврилов их увидел, его явно заинтересовали, и на нем печатными буквами было написано, что видит он их впервые. Вот тут он и предложил дать мне свою, по современной терминологии, «крышу». То есть защиту своим именем, своим ученым авторитетом. Предложил ставить под моими работами и его авторство. Но только чтобы его фамилия, несмотря на нарушение алфавитного порядка, стояла первой.

— И вы отказались? Почему? Насколько я знаю в научном мире это широко распространено.

— Ну, широко не широко, я в таких сараях с подобными крышами не нуждаюсь. Да и не в этом, в конце концов, дело. Главное — я разобрался, что за гусь этот Гаврилов.

— Ну, узнали. И дальше что? Какой смысл в этих ваших шаржах со второй заявкой? Зачем было ее писать и направлять под вымышленной фамилией, да еще из Серовска?

— Серовск — это случайно. Просто приятель отправлялся туда в командировку и по моей просьбе послал оттуда бандероль с документами. А именем я подписался другим для того, чтобы проверить, частный ли это для Гаврилова случай воровства чужих мыслей. Может, это эпизод, и он так поступил только в отношении меня, или у него это система — интеллектуально грабить беззащитных авторов. Ведь я специально подбросил ему приманку в виде такой программы, которой ему недоставало в его, в свою очередь, украденной у меня же заявке.

— Теперь понятно, — пробормотал следователь, дописывая в протоколе только что сказанную Александровым фразу. — Ну а дальше, если следовать логике развития событий, а вы, я вижу, человек логичный, напрашивается вывод о восстановлении справедливости или возмездии. Правильно я трактую ход ваших мыслей, Юрий Борисович?

— Почему же не правильно? Все правильно, все логично. По моим понятиям, Гаврилов совершил преступление. А за преступлением должно следовать наказание. И, как видите, справедливость, хоть в какой-то части да восторжествовала. Я, правда, в персонифицированного бога не верю, но наверное, что-то есть не случайное в карающем персте судьбы.

— Это вы о гибели Гаврилова? А вам не кажется, что кто-то мог быть помощником этого карающего перста судьбы?

— Если такой и нашелся, то честь ему и хвала, — смело глядя прямо в глаза следователю, произнес Юрий.

У Паламарчука оставался на руках еще один козырек, но как его использовать — следователь не знал и решил сделать ход вслепую:

— Юрий Борисович! Нам удалось расшифровать часть программы, обнаруженной в компьютере погибшего Гаврилова. Наши специалисты разобрались во всем. Так вот, не могли бы вы что-нибудь сказать относительно «ОСПЫ»?

— Как вы сказали? Как это будет в именительном падеже? — нисколько не удивившись, спокойно спросил Александров.

— «ОСПА». Такого специального термина в компьютерном деле специалисты не знают. Значит, это что-то авторское. А автор — вы. Вот вы и проясните мне смысл этого термина.

— Да я, право, тоже не представляю, что бы это могло значить. Да что угодно. Например, это может быть временно созданный самой машиной вспомогательный файл. А, может, аббревиатура какого-то сложного названия, скажем, такого: «Оперативный Самонастраивающийся Программный Алгоритм», или еще лучше: «Особый Секретный Параметр Александрова». А хотите, можно и так: «Ответ Следователю Паламарчуку Аткампьютера».

Это было уже открытое издевательство, но Паламарчук, на секунду внутренне вскипев, тут же отошел и улыбнулся.

— Но дело ведь даже не в том, господин следователь, как расшифровывается эта ваша «ОСПА», а в том, каков физический смысл, какая последовательность действий скрывается за этим набором символов. А вот уж этого, поверьте моему опыту, никто никогда не узнает, — самонадеянно закончил Александров.

— Какому опыту поверить — изобретателя или мстителя?

— Предположения — ваш основной рабочий инструмент, господин следователь, так что вы и решайте, какое из этих предположений вам больше по душе, — серьезно проговорил Юрий и добавил: — Кажется, на сегодня все? Я могу быть свободен?

— А вы что, не предполагали такого исхода? Конечно, свободны. Пока. Только прочтите протокол и подпишитесь в конце каждой странички.

Что означало это двусмысленное следовательское «пока», Александров так и не понял, но уточнять не стал. Однако больше встреч с Василием Аполлинарьевичем у него не было.

В то время как в результате продвижения следствия прояснилась неблаговидная роль Гаврилова в профессиональном смысле, выяснилась еще одна грань этой многогранной, судя по всему, личности, и еще одна возможная причина для того, чтобы свести с ним счеты.

В разгар этого расследования Паламарчук получил послание от одной обиженной дамочки с описанием его амурных дел. Автор письма высказывала убеждение, что в гибели Гаврилова замешана женщина, и называла некоторые адреса и имена любовниц погибшего, которые имели основания мстить ему за обман и измену. Но каких-либо конкретных указаний на то, что кем-нибудь из них было совершено или подстроено убийство из мести, в послании не приводилось — одни эмоции. Это письмо было без подписи, зато с указанием телефона для связи.

Паламарчук позвонил по этому номеру и попал именно на автора письма. Им оказалась Любовь Яропольская, он о ней слышал краем уха по телевидению, хотя смотрел телевизор редко. Что-то, кажется, было связано с творчеством русских художников. Его еще привлекла тогда интересно выстроенная параллель между художниками начала двадцатого века и современными представителями нетрадиционных направлений.

Яропольская не захотела разговаривать в присутствии коллег по редакции, поэтому следователю пришлось с ней встретиться в условленном месте на улице. Однако все это оказалось напрасной тратой усилий и времени. Люба расплакалась и призналась, что наговорила на Сережу гадостей только в порыве мимолетной обиды на него и не совсем отдавала себе отчет в своем некрасивом поступке. Она просила чисто по-человечески понять ее, простить и не предпринимать в отношении указанных в ее письме дам никаких действий. Они ни в чем перед ней не виноваты, и причинять им необоснованное беспокойство было бы для нее непростительно. Она и так казнит себя за проявленную несдержанность.

Паламарчук принял к сведению заявление Яропольской, но все же решил проверить и эту линию в расследовании. Но тут, как только он дошел до связи Сергея Ильича Гаврилова с гражданкой Торлиной Зинаидой Степановной, жительницей города Москвы, его вызвали к начальству.

— Слушай, Паламарчук, — сказал главный начальник, приветствуя его кивком головы и не поднимаясь из-за стола, — что ты там тянешь с этим бронежилетным делом? Ведь официально там вроде все оформлено? Есть и медицинское заключение о причине смерти.

— Так точно!

— Ну, вот видишь. А тут работы по горло. Да и на Кавказ надо бы кого-то направить, там вообще дел невпроворот.

Василий Аполлинарьевич хотел бы, конечно, до конца разобраться с этим необычным делом. Тем более что сомнений в причастности изобретателя Александрова Юрия Борисовича к гибели Гаврилова у него уже не было. Но не было и никаких доказательств. Более того, он был уверен, что их и не будет. Ясен только мотив. Но мотивы имелись у многих. Например, у тех же женщин. Но здесь, как понял Паламарчук, — табу. Ему это ясно дали понять. Остается еще непроверенной связь с неким коммерсантом Петляковым, с которым, как установил следователь, Гаврилов несколько раз встречался и разговаривал по телефону непосредственно перед смертью. Что за отношения у них были, он так и не успел выяснить. И все же, как хорошая ищейка, чувствовал, что идет по верному следу, и со многими вещами ему хотелось бы еще разобраться.

Но не хотелось и ехать в командировку на Кавказ. Поэтому, когда его непосредственный начальник попросил его отдать папку с делом, в котором содержалось официальное медицинское заключение о причине смерти — «Кровоизлияние в мозг», он с готовностью козырнул:

— Есть!

ЭПИЛОГ

В период наступления настоящего лета в Петербурге, когда в последнюю декаду июня асфальт тротуаров покрывается белой пеленой тополиного пуха, в своем кабинете, во время просмотра компьютерной информации по итогам за полугодие, погиб довольно крупный бизнесмен Петляков Валерий Яковлевич. Он принял смерть, сидя за компьютером.

Как погиб? Стремительно. Прибывшая на место оперативная группа установила, что его убили ударом лома по голове. Орудие убийства — окровавленный лом с четкими следами отпечатков пальцев убийцы — валялся тут же. Предполагаемый убийца был вскоре задержан, опознан и под тяжестью неопровержимых улик, в том числе — совпадения отпечатков пальцев на орудии убийства с его собственными, — полностью сознался в совершенном преступлении. Им оказался некий Сапогов В. В., бомж. Впоследствии на суде, однако, он отказался от своих показаний, данных на предварительном следствии, мотивируя свой отказ тем, что его вынудили к самооговору всяческими угрозами и соблазняли выпивкой. Нанятые кем-то самые лучшие и самые дорогие адвокаты, защищавшие этого бомжа, без труда убедили судей в том, что в нынешние времена крупных бизнесменов ломом не убивают. Суд согласился с такими доводами и за недоказанностью обвинения вынес оправдательный приговор по делу. Сапогов В. В. был освобожден из-под стражи и отбыл в неизвестном направлении в черном «мерседесе».

Старший инженер института биофизики Александров Ю. Б. изобрел способ раскрытия любого преступления с помощью специально разработанной компьютерной приставки и подал заявку на выдачу авторского свидетельства. Однако из Центра патентной экспертизы пришел отказ на выдачу искомого авторского свидетельства по причине технической нереализуемости предполагаемого изобретения.

Следователь военной прокуратуры все еще ждет квартиру, а в свободное от работы время, по ночам, пишет книгу о влиянии аномальных явлений на раскрытие стремительно вторгающихся в жизнь компьютерных преступлений. Сослуживцы считают, что он достиг значительного прогресса в этом направлении.

Content

Рудольф Вчерашний
Чисто компьютерное убийство

Глава 1 ОЗАБОЧЕННОСТЬ ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

Глава 2 ОБИДА

Глава 3 ЛЮБИМЫЕ ЖЕНЩИНЫ МЕХАНИКА ГАВРИЛОВА

Глава 4 ГЛАВНОЕ — НЕ ПРОПУСТИТЬ

Глава 5 «ОСПА» — ОСОБЫЙ СЕКРЕТНЫЙ ПАРАМЕТР АЛЕКСАНДРОВА

Глава 6 ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

ЭПИЛОГ